Пола Фокс

Отчаянные характеры

Paula Fox

Desperate Characters

* * *

Copyright © 1970 by Paula Fox

Introduction copyright © 1999 by Jonathan Franzen

© Евгения Макарова, перевод на русский язык, 2021

© Издательство «Лайвбук», оформление, 2021

* * *

Отзывы о книге Полы Фокс «ОТЧАЯННЫЕ ХАРАКТЕРЫ»

Захватывающе, элегантно… Свободная, но пронзительная проза Фокс, незаметно переходящая от настоящего к прошлому, от внешнего к внутреннему, раскрывающая затаенное отчаяние, абсурд и скрытое насилие, спрятанные в самых обыденных словах и рутине, делает эту зарисовку из жизни актуальной во все времена. Отлично.

Чарльз Вайнкофф, Entertainment Weekly

«Отчаянные характеры» продолжают значительную американскую литературную традицию короткого романа, примерами которой являются «Билли Бадд», «Великий Гэтсби», «Подруга скорбящих» и «Лови момент»… Беспощадная и блестящая книга.

Ирвинг Хау, The New Republic

Фокс – писательница – это чуткий, пристальный взгляд. Ее образы ранят плоть, разъедают сетчатку… Проза Фокс причиняет боль.

Уолтер Кирн, New York

Книга «Отчаянные характеры» с ее острыми оживленными диалогами и гулкими мрачными паузами – это мастерски созданное беспощадное напряжение. А картины нью-йоркской жизни, мелькающие на фоне всё более сужающейся зоны безопасности Бентвудов, нарисованы безошибочно и могли бы принадлежать перу Дон Пауэлл, если бы она дожила до конца шестидесятых… Для меня эта книга – сокровище.

Джонатан Летем

Одна из лучших вещей современной литературы – оригинальная, неувядающая, полная ума, точных жизненных деталей, напряженности современной борьбы за выживание: смелая, остроумная, пугающая и совершенно замечательная.

Ширли Хаззард

При всей своей краткости, «Отчаянные характеры» – это маленький шедевр, откровение… которое захватывает сознание читателя тонкой ясностью метафор и пугающей вязкостью кошмара… Это выдающийся образец страстной сдержанности и контроля.

Пёрл К. Белл, The New Leader

Безжалостным взглядом документалиста Пола Фокс… ставит перед читателем проблемы и не дает никаких рекомендаций… Искусная настойчивость, с которой мисс Фокс исследует жизнь своих персонажей, приковывает внимание.

Питер Роули, New York Times Book Review

Этот совершенный роман о боли так же понятен, так же правдоподобен и так же целителен, как горячечный бред.

Фредерик Буш

Пронзительный портрет современной пары, стоящей на грани… Беспредельно честный, блестяще написанный, страстный.

Джон Гэбри, New York Newsday

Блестящий спектакль, совершенно опустошающий в своем искусном изображении жестокой нью-йоркской жизни.

Альфред Казин

Почти совершенное произведение, завоевывающее доверие и уважение читателя с самого первого предложения… Тонкая, прекрасно написанная проза… Каждое предложение приносит удовольствие – удовольствие от знакомства с автором, который знает человеческое сердце… Роман «Отчаянные характеры» можно с наслаждением прочитать в один присест.

Дайан Коул, The Georgia Review

«Отчаянные характеры» – шедевр экономной прозы… Читая эту клаустрофобную поразительную книгу, можно только гадать, кто же заблуждается более фатально – отчаявшиеся персонажи эпохи Бентвудов или гиперуверенные герои нашего времени.

Эндрю О’Хехир, Salon Magazine

Предисловие

Этому нет конца:

перечитывая «Отчаянные характеры»

При первом прочтении «Отчаянные характеры» – это роман-саспенс. Софи Бентвуд, сорокалетнюю жительницу Бруклина, кусает бездомный кот, которому она дала молока, и следующие три дня она гадает, что принесет ей этот укус: смерть от бешенства? уколы в живот? вообще ничего? Движущей силой книги является холодящий душу ужас Софи. Как и в более традиционных саспенс-романах, на карту поставлены жизнь и смерть, а также, возможно, судьба свободного мира. Софи и ее муж Отто – представители передовой городской аристократии конца 1960-х годов, когда уклад жизни крупнейшего города свободного мира, кажется, рушится под завалами мусора, рвоты и экскрементов, вандализма, мошенничества и классовой ненависти. Давний друг и партнер Отто по юридической фирме Чарли Рассел увольняется и обрушивается на Отто с яростной критикой его консерватизма. Отто жалуется, что неряшливая деревенская кухня напоминает ему о смерти – и, похоже, именно это он видит повсюду в меняющемся мире. Софи мечется между своим ужасом и странным желанием, чтобы ей причинили вред. Она боится боли, но не уверена, что не заслуживает ее. Она цепляется за мир привилегий, даже когда он ее душит.

По ходу дела, страница за страницей, вы наслаждаетесь прозой Полы Фокс. Ее предложения – это маленькие чудеса емкости и конкретики, сами по себе крошечные романы. Вот, например, момент укуса:

Она улыбнулась, размышляя, как редко этому животному доводилось испытывать дружелюбное человеческое прикосновение – скорее всего, никогда. Она всё еще улыбалась, когда кот вдруг вскочил на задние лапы, выпустил когти и бросился на нее; она улыбалась вплоть до той секунды, пока он не вонзил свои зубы в тыльную сторону ее левой ладони и не вцепился так крепко, что Софи почти упала ничком, ошеломленная и испуганная; помня, что рядом Отто, она душила крик, рвущийся из ее горла, и пыталась выдернуть свою руку из этого клубка колючей проволоки.

Описывая этот драматический момент как серию телодвижений, словно под микроскопом, Фокс дает пространство каждому аспекту многогранной личности Софи: ее либеральности, ее привычке к самообману, ее уязвимости и прежде всего ее самосознанию замужней женщины. «Отчаянные характеры» – редкий пример романа, в котором в равной мере представлены обе стороны брака: и ненависть, и любовь; и она, и он. Отто – мужчина, который любит свою жену. Софи – женщина, которая в шесть утра понедельника выпивает рюмку виски и смывает грязную воду в кухонной раковине, «издавая громкие детские звуки отвращения». Отто достаточно жесток, чтобы сказать: «Желаю удачи, приятель», когда Чарли уходит из фирмы; Софи достаточно жестока, чтобы спросить его позже, почему он это сказал; Отто в ужасе от того, что она это спросила; Софи в ужасе от того, что привела его в ужас.

Когда я впервые прочитал книгу «Отчаянные характеры» в 1991 году, я влюбился в нее. Мне показалось, что она определенно превосходит все романы современников Фокс – Джона Апдайка, Филипа Рота и Сола Беллоу. Она казалась неоспоримо великой. Поскольку я узнал в браке Бентвудов собственный проблемный брак, и роман наводил на мысль, что страх перед болью более разрушителен, чем сама боль, а мне очень хотелось в это верить, я почти сразу же перечитал его. Я надеялся, что при втором прочтении книга действительно может подсказать мне, как жить.

Ничего подобного. Наоборот, книга стала еще более загадочной – в меньшей степени уроком, в большей степени переживанием. Стали проявляться ранее незаметные скопления метафор и тематических нюансов. Мое внимание привлекло, например, предложение, описывающее наступление рассвета в гостиной: «Предметы, очертания которых становились четче в зарождающемся свете, таили какую-то темную, тотемную угрозу». Также и при втором прочтении каждый предмет в книге начинает проступать, будто в свете восходящего солнца. Куриная печень, например, представлена в первом абзаце как деликатес и центральный элемент трапезы – как сущность цивилизации старого мира. («Вы берете сырой материал и преобразуете его, – замечает либерал Леон много позже в романе. – Это и есть цивилизация»). Через день после того, как кот укусил Софи, и они с Отто начали готовить ответный удар, остатки печени становятся приманкой для поимки и убийства дикого животного. Приготовленное мясо по-прежнему является сутью цивилизации, но насколько более жестокой видится цивилизация теперь! Или проследим за едой в другом направлении: мы видим, как потрясенная Софи субботним утром пытается поднять себе настроение, потратив деньги на посуду. Она отправляется в «Базар Провансаль», чтобы купить сковородку для омлета, предмет реквизита в ее «призрачной мечте о быте» по-французски – легком и облагороженном. Сцена заканчивается тем, что продавщица вскидывает руки, «словно отгоняя злые чары», а Софи ретируется с покупкой, почти комически символизирующей ее отчаяние, – песочными часами-таймером для яиц.

Хотя в этом эпизоде у Софи кровоточит рука, она упорно отрицает это. Когда я читал «Отчаянные характеры» в третий раз (задав роман студентам в рамках писательских курсов, которые тогда вел), я начал обращать больше внимания на эти отрицания. Софи выдает их почти безостановочно на протяжении всей книги: «Всё в порядке. О, ничего страшного. О, ну, это ничего. Не говори со мной об этом. КОТ НЕ БОЛЬНОЙ! Это укус, просто укус! Я не собираюсь бежать в больницу из-за такой ерунды. Ничего страшного. Уже гораздо лучше. Это не имеет никакого значения». Эти повторяющиеся отрицания отражают основную структуру романа: Софи мечется от одного потенциального убежища к другому, и ни одно из них не способно защитить ее. Она идет на вечеринку с Отто, она тайком уходит с Чарли, она покупает себе подарок, она ищет утешения у старых друзей, она обращается к жене Чарли, она пытается позвонить своему старому любовнику, она соглашается пойти в больницу, она ловит кота, она ложится в постель, она пытается читать французский роман, она бежит в свой любимый загородный дом, она думает о переезде в другой часовой пояс, она думает об усыновлении, она разрушает старую дружбу: ничто не приносит облегчения. Ее последняя надежда – написать матери об укусе кота и «задеть ту самую струну, которая отзовется в старухе презрением и весельем»; другими словами, превратить свое затруднительное положение в искусство. Но Отто швыряет ее чернильницу в стену.

От чего бежит Софи? В четвертый раз перечитывая «Отчаянные характеры», я надеялся получить ответ. Я хотел понять, наконец, счастье это или беда, что семейная жизнь Бентвудов с треском рушится на последней странице книги. Я хотел «понять» финальную сцену. Но я до сих пор ее не понял. Я утешал себя мыслью, что хорошую художественную литературу по большей части определяет то, что она не дает простых ответов на вопросы идеологии, не предлагает терапевтического лечения культурой и не идет на поводу приятных мечтаний для всеобщего развлечения. Возможно, «Отчаянные характеры» – не столько об ответах, сколько о настойчивости вопросов. Меня поразило сходство Софи с Гамлетом – еще одним болезненно рефлексирующим персонажем, который получает тревожное и двусмысленное послание, проходит через муки, пытаясь понять его значение, и в конце концов отдает себя в руки ниспосланного богом провидения и принимает свою судьбу. Софи Бентвуд получает двусмысленное послание не от призрака, а от зубов кота, и ее мучения связаны не столько с неопределенностью, сколько с нежеланием смотреть правде в глаза. В конце, когда она обращается к провидению и говорит: «Боже, если у меня бешенство, то я такая же, как все вокруг», это не откровение. Это облегчение.

Когда книгу даже на короткое время перестают издавать, это становится испытанием любви даже самого преданного читателя. Подобно тому, как мужа могут огорчать некоторые стыдливые привычки его жены, которые скрывают ее красоту, или женщина может хотеть, чтобы ее муж не так громко смеялся над собственными шутками, пусть шутки и очень хороши, я переживал из-за мелких недостатков, которые могли бы настроить потенциальных читателей против «Отчаянных характеров». Я имею в виду чопорность и безликость начального абзаца, сухость первого предложения, скрипучее слово «трапеза». Как поклонник этой книги, я теперь понимаю, что формальность и статичность этого абзаца настраивают на короткий и резкий последующий диалог («Кот вернулся»). Но что, если читатель так и не продвинется дальше «трапезы»? Я также размышлял, не покажется ли имя «Отто Бентвуд» сложным при первом прочтении.

В целом Фокс тщательно подбирает имена для своих персонажей – фамилия «Рассел», например, хорошо перекликается с беспокойной скрытой энергией Чарли (Отто подозревает его в «краже»[1] клиентов), и так же, как в характере Чарли явно чего-то недостает, в его фамилии не хватает второго «л». Я восхищаюсь тем, как старомодное, смахивающее на тевтонское имя «Отто» обременяет Отто, равно как и его собственная навязчивая склонность к порядку обременяет его самого; но фамилия «Бентвуд», даже после многих прочтений, остается для меня немного искусственной, как бонсай. А еще название книги. Оно, конечно, меткое, но всё же это не «День саранчи», не «Великий Гэтсби», не «Авессалом, Авессалом!» Это название, которое люди могут забыть или спутать с другими. Иногда, желая, чтобы название было сильнее, я чувствую то особенное одиночество, которое свойственно глубоко женатому человеку.

На протяжении многих лет я продолжал периодически пролистывать «Отчаянные характеры», ища успокоения или поддержки в красоте знакомых отрывков. Однако сейчас, вновь перечитывая книгу целиком, я поражен тем, как много в ней свежего и незнакомого для меня. Например, я никогда не обращал внимания на рассказанный Отто в конце книги анекдот о Синтии Корнфельд и ее муже, художнике-анархисте. Я никогда раньше не замечал, как салат из желе и пятицентовиков, который приготовила Синтия Корнфельд, высмеивает тождество Бентвудов «еда – привилегии – цивилизованность». Или как рассказ о печатных машинках, переделанных для изрыгания бессмыслицы, предваряет заключительный образ романа. Или что, как настаивает упомянутый анекдот, «Отчаянные характеры» нужно воспринимать в контексте современной арт-сцены, целью которой является разрушение порядка и смысла. А Чарли Рассел – видел ли я его до этого по-настоящему? В предыдущих прочтениях он оставался для меня чем-то вроде шаблонного злодея, перебежчика, пропащего человека. Теперь он кажется мне почти таким же важным для истории, как и кот. Он единственный друг Отто; его телефонный звонок эскалирует финальный кризис; он приводит цитату Торо, давшую книге название; и он выносит зловеще точный приговор Бентвудам: они «увязли в тоскливом самоанализе, в то время как сам фундамент их привилегий выбивают у них из-под ног».

Однако сейчас, по прошествии лет, я не уверен, что мне вообще нужны новые детали. Как Софи и Отто страдают от слишком тесного знакомства друг с другом, так и я теперь страдаю от того, что слишком много знаю об «Отчаянных характерах». Мои заметки и несущественные сноски выходят из-под контроля. При последнем прочтении я пометил как жизненно важные и ключевые огромное количество ранее пропущенных образов порядка и хаоса, детства и взрослости. Так как книга не длинная, а я прочел ее уже полдюжины раз, я уже близок к тому, чтобы назвать каждое предложение жизненно важным и ключевым. Такое необычайное богатство, конечно же, – свидетельство гения Полы Фокс. В книге нет ни одного лишнего или случайного слова. Строгость и плотность логики такого масштаба не бывают случайными, писатель не может достичь их, одновременно позволив себе расслабиться, а своим персонажам – ожить. Перед нами роман, воспаривший над всеми остальными произведениями американской реалистичной беллетристики со времен Второй мировой войны.

Однако ирония такой насыщенности романа заключается в том, что чем лучше я понимаю значение каждого отдельного предложения, тем меньше я могу сформулировать, какому большому, глобальному смыслу служат все эти локальные значения. В конечном счете перегрузка смыслами вызывает некий ужас. Это сродни полному отсутствию смысла, как предлагает Г. Мелвилл в главе «О белизне кита» «Моби Дика». Отслеживание, расшифровка и упорядочивание смыслов жизни может поглотить собственно ее проживание. В «Отчаянных характерах» читатель не единственный, кто оказывается поглощенным. Сами Бентвуды – исключительно образованные, вполне современные существа. Их проклятие в том, что они слишком хорошо умеют читать самих себя – как литературные тексты, наполненные пересекающимися смыслами. В один зимний уикенд их поглощает и в конце концов полностью одолевает то, как самые обычные слова и мельчайшие происшествия могут казаться «предзнаменованиями». Огромное напряжение атмосферы книги является не просто следствием ужаса Софи, или того, что Фокс поэтапно отметает все возможные пути к спасению, или того, как она отождествляет кризис в супружеских отношениях с кризисом в деловом партнерстве и кризисом американской городской жизни. Больше, чем что-либо другое, это напряжение – неспешно надвигающийся гребень сокрушительной волны литературного значения. Софи сознательно и открыто ссылается на бешенство как на метафору своего тяжелого эмоционального и политического положения, а когда Отто срывается и кричит о своем отчаянии, он не может избежать «цитирования» (в постмодернистском смысле) их с Софи предыдущего разговора о Торо, тем самым поднимая все остальные темы и диалоги, проходящие через те выходные, в частности, мучительный вопрос Чарли об «отчаянии». Как бы ни было плохо отчаяться, еще хуже быть в отчаянии и притом хорошо осознавать насущные вопросы общественного права и порядка, привилегий и их либертарианской интерпретации и чувствовать, будто сломавшись, ты подтвердишь правоту целой толпы Чарли Расселов. Когда Софи заявляет о своем желании заболеть бешенством, как и когда Отто разбивает чернильницу, они оба, кажется, восстают против невыносимого, почти убийственного ощущения важности своих слов и мыслей. Неудивительно, что последние действия книги лишены слов: Софи и Отто «перестают слушать» слова, звучащие из телефона, а когда медленно поворачиваются, чтобы прочитать, что написано чернилами на стене, они видят перед собой жестокую, бессловесную кляксу. Едва Фокс удается добиться потрясающего успеха в поиске порядка среди ничего не значащих событий одного зимнего уикенда, как она одним идеальным жестом отрекается от этого порядка.

«Отчаянные характеры» – это роман, восстающий против собственного совершенства. Вопросы, которые он поднимает, радикальны и неприятны. В чем суть смысла – особенно литературного смысла – в бешеном современном мире? Зачем создавать и сохранять порядок, если цивилизация так же убийственна, как и анархия, которой она противостоит? Почему бы не быть бешеным? Зачем мучить себя книгами? Перечитывая роман в шестой или седьмой раз, я чувствую всё нарастающую ярость и разочарование от его загадок, от парадоксов цивилизации, от недостатка собственных мозгов, а затем, словно из ниоткуда, до меня доходит концовка – я вдруг чувствую то, что чувствует Отто Бентвуд, когда швыряет чернильницу в стену, – и вот я уже снова по уши влюблен.

Джонатан Франзен

Январь 1999 года

Один

Мистер и миссис Бентвуд отодвинули стулья одновременно. Устраиваясь за столом, Отто внимательно разглядывал соломенную корзинку с ломтиками багета, глиняный горшочек с соте из куриной печени, очищенные и нарезанные ломтиками помидоры, выложенные на овальном блюде из китайского фарфора, которое Софи нашла в антикварной лавке в Бруклин-Хайтс, и ризотто миланезе в зеленой керамической миске. Яркий свет, несколько смягченный витражом цвета тиффани, освещал эту трапезу. На полу, в нескольких футах от обеденного стола, перед входом в кухню виднелся белый прямоугольник – отблеск флуоресцентной лампы, которая висела над кухонной раковиной из нержавеющей стали. Старые раздвижные двери, которые когда-то разделяли две комнаты первого этажа, давно были сняты, и, слегка обернувшись, Бентвуды могли окинуть взглядом гостиную, где в этот час всегда горела лампа под белым абажуром-полусферой, а при желании – и рассмотреть старинный кедровый паркет, увидеть отполированный угол викторианского секретера и заполненный книгами шкаф, где было и полное собрание сочинений Гёте, и две полки французской поэзии.

Отто задумчиво развернул большую льняную салфетку.

– Кот вернулся, – сказала Софи.

– Ты удивлена? – спросил Отто. – А чего ты ожидала?

Софи взглянула поверх плеча Отто на стеклянную дверь, которая выводила на маленькую деревянную веранду, нависавшую над задним двором, как воронье гнездо.

Кот с мягкой настойчивостью терся неряшливым тощим тельцем о дверь. Его шерстка была серой, как древесный гриб, и в тусклую полоску, а голова – огромной, целая тыква, с двойным подбородком, несуразная и нелепая.

– Перестань смотреть на него, – сказал Отто. – Не нужно было вообще его кормить.

– Наверное.

– Придется позвонить в Общество контроля животных.

– Бедняжка.

– Он прекрасно справляется. Все эти коты живут совсем неплохо.

– Возможно, их выживание зависит от таких людей, как я.

– Соте очень неплохое, – сказал он. – Кому какое дело, выживут они или нет.

Кот прыгнул на дверь.

– Не обращай на него внимания, – добавил Отто. – Ты хочешь, чтобы бродячие коты со всего Бруклина устроили паломничество к нашей двери? Представь, во что они превратят наш сад! На днях я видел, как один такой поймал птицу. Они не домашние котята, знаешь ли. Они разбойники.

– Как поздно теперь темнеет.

– День прибавляется. Надеюсь, местные не начнут опять тарабанить в свои проклятые бонго. Возможно, дожди зарядят как прошлой весной.

– Будешь кофе?

– Лучше чай. Дождь позапирает их по домам.

– Дождь не на твоей стороне, Отто!

– А вот и на моей, – улыбнулся он.

Она не улыбнулась в ответ. Когда она ушла на кухню, Отто быстро повернулся к двери. Кот таранил головой стекло. «Грязное отродье!» – буркнул Отто. Кот посмотрел на него и отвел взгляд. Дом казался Отто надежной крепостью; чувство надежности было похоже на руку, уверенно лежащую на его пояснице. На другом конце двора, за спиной суетящегося кота, виднелись окна трущоб. Некоторые были занавешены тряпками, другие – листами прозрачного пластика. С одного подоконника свисало голубое одеяло. В его середине зияла длинная прореха, сквозь которую Отто видел бледно-розовую кирпичную стену. Потрепанный край одеяла касался верхней рамы двери, которая, как только Отто собрался отвернуться, открылась. Толстая пожилая женщина в халате протиснулась из дома во двор и вывалила на землю содержимое большого бумажного пакета. На мгновение она задержала свой взгляд на этой куче мусора, потом зашаркала обратно. Вернулась Софи с чашками и блюдцами.

– Я тут столкнулся на улице с Булленом, – сказал Отто. – Говорит, еще два дома проданы. – Он махнул рукой в сторону трущоб. Краем глаза он увидел, как кот подскочил, будто ему что-то бросили.

– Что происходит с людьми, когда их дома продают? Куда они деваются? Всегда было любопытно.

– Не знаю. Людей много, не уследишь.

– И кто купил эти дома?

– Храбрый энтузиаст с Уолл-стрит. А другой, мне кажется, художник, которого выселили из лофта в Нижнем Бродвее.

– Храбрости для этого не нужно. Нужны деньги.

– Рис был прекрасен, Софи.

– Смотри! Свернулся калачиком на крошечном карнизе. Как он туда втиснулся?

– Они как змеи.

– Отто, я только молока ему немного налью. Знаю, я вообще не должна была его кормить. Но сейчас он здесь. Мы уедем во Флиндерс в июне. А когда вернемся, он уже к кому-нибудь другому прибьется.

– Почему ты упираешься? Это какая-то блажь. Тебе же всё равно, если ты не видишь, как кот голодает. Чертова соседка только что вывалила весь свой мусор во двор. Почему бы коту не поесть там?

– Неважно, почему я это делаю, – сказала Софи. – Я вижу, как он страдает.

– Во сколько нам нужно быть у Гольштейнов?

– Около девяти, – сказала Софи, направляясь к двери с блюдцем молока. Она потянулась за маленьким ключом, который лежал на раме, и вставила его в замок. Затем повернула латунную ручку.

Кот сразу же замяукал и принялся лакать молоко. Из соседних домов донеслось слабое дребезжание тарелок и кастрюль, бормотание телевизоров и радио, но за общей какофонией их нельзя было различить поодиночке.

Огромная голова кота нависала над блюдечком мейсенского фарфора. Софи наклонилась, протянула руку и погладила его по спине, вздрогнувшей под ее пальцами.

– Вернись и закрой дверь! – недовольно сказал Отто. – Холодно.

Страдальческий лай собаки разорвал монотонное гудение вечера.

– Боже! – воскликнул Отто. – Что они делают с этим животным?

– Католики верят, что у животных нет души, – сказала Софи.

– Эти люди не католики. О чем ты вообще говоришь! Они все ходят в пятидесятническую церковь в конце улицы.

Кот облизывал усы. Софи снова повела рукой по его спине, пока пальцы не уперлись в изгиб, где вздымался хвост. Кот судорожно изогнул спину, прижался к ее руке. Она улыбнулась, размышляя, как редко этому животному доводилось испытывать дружелюбное человеческое прикосновение – скорее всего, никогда. Она всё еще улыбалась, когда кот вдруг вскочил на задние лапы, выпустил когти и бросился на нее; она улыбалась вплоть до той секунды, пока он не вонзил свои зубы в тыльную сторону ее левой ладони и не вцепился так крепко, что Софи почти упала ничком, ошеломленная и испуганная; помня, что рядом Отто, она душила крик, рвущийся из ее горла, и пыталась выдернуть свою руку из этого клубка колючей проволоки. Она отбивалась другой рукой, по ее лбу струился пот, ее плоть расползалась и растягивалась, она говорила: «Нет, нет, прекрати!», как будто кот всего лишь попросил еще еды, и в вихре боли и ужаса она изумлялась, как спокойно звучит ее голос. Затем в одно мгновение клыки разжались, когти отцепились, сначала как будто для того, чтобы нанести еще один удар, но кот развернулся – прямо в воздухе, – спрыгнул с крыльца и растворился в сумерках.

– Софи? Что случилось?

– Ничего, – сказала она. – Пойду заварю чай.

Она прикрыла дверь на террасу и быстро прошла на кухню, держась к Отто спиной. Ее сердце колотилось. Она попыталась глубоко вдохнуть, чтобы усмирить этот стук, и слегка удивилась тому, что ей стыдно – как будто ее застукали за каким-то подлым поступком.

Стоя у раковины на кухне, стискивая руки, она говорила себе, что это ерунда. Длинная царапина в основании ее большого пальца медленно кровоточила, но из укуса кровь текла ручьем. Она включила воду. Кожа на руках выглядела сухой; маленькие пятна, похожие на веснушки, которые начали появляться зимой, побледнели. Она облокотилась на раковину, гадая, упадет ли сейчас в обморок. Помыла руки хозяйственным мылом. Лизнула кожу, ощущая вкус мыла и крови, и накрыла место укуса бумажным полотенцем.

Когда она вернулась с чаем, Отто листал рабочие бумаги в синих папках. Он мельком взглянул на нее, она посмотрела в ответ с нарочитым спокойствием и поставила перед ним чашку – правой рукой, держа другую за спиной. Отто выглядел слегка озадаченным, как будто услышал звук, который не смог опознать. Чтобы предотвратить вопросы, она спросила, не хочет ли он фруктов. Он сказал нет, и опасность миновала.

– Ты оставила дверь открытой. Ее нужно запирать, Софи, иначе она будет распахиваться.

Она снова прикрыла дверь и повернула ключ. Сквозь стекло она увидела блюдечко. На нем уже лежало несколько пятен сажи. Она бросила курить еще осенью, и, кажется, зря. «Я не могу сейчас снова открыть дверь», – сказала она сама себе.

– Конец, – сказал Отто и вздохнул. – Все-таки это конец.

– Какой конец?

– Глухая Софи. Ты и правда совсем меня больше не слушаешь. Чарли сегодня переехал в новый офис. И до сегодняшнего утра он даже словом не обмолвился, что нашел место. Сказал, хочет начать с чистого листа. «Если мне понадобятся какие-то файлы, мне можно будет к тебе обратиться?» Так и спросил. Видимо, предполагая, что я поведу себя неразумно.

Она сидела, держа левую руку на коленях.

– Ты мне ничего не рассказывал об этом, – сказала она.

– Да и нечего было рассказывать. Последний год мы ни о чем с ним не могли договориться, ни о чем. Если я говорил, что пойдет дождь, Чарли оттопыривал нижнюю губу и говорил, что нет, дождя не будет. Мол, он внимательно прочитал прогноз погоды и знает, что день предстоит ясный. Мне уже давно надо было понять, что характеры людей не меняются. Я сделал всё, что мог.

– Вы так долго вместе работали. Как же до этого дошло?

– Меня не волнует, что он привел этих новых людей, клиентов. Я-то знаю, что всегда творилось в офисе. Я делал всю утомительную работу, пока Чарли бил баклуши и всех ошеломлял своим обаянием. Всё, на что он способен, – низводить закон до шуточек, и многие на это покупаются.

– Будет тяжело общаться с ними теперь. Как думаешь? С Рут мы никогда не были близкими подругами, но ладили. Как можно просто перестать общаться с людьми? Что будет с лодкой?

– Ты просто перестаешь с ними общаться, и всё. Зима выдалась крайне неудачная. Ты бы видела всех этих людей у нас в приемной – армия нищих. Сегодня он заявил мне, что величественность нашего офиса подавляет некоторых его клиентов, и им будет гораздо комфортнее в его новой конторе. Потом он сказал, что я прогорю и закроюсь, если не настроюсь, как он выразился, на новую волну. Боже! Ты бы слышала его, прямо святой! Кто-то из его клиентов обвинил нашу секретаршу в расизме, потому что она попросила его тушить окурок в пепельнице, а не втыкать в ковер. А сегодня ему помогали паковать его чертовы коробки два мужика – на вид настоящие шпионы из комикса. Нет, мы не будем с ними общаться, и он может оставить себе эту лодку. Мне она никогда была не нужна. Одна морока с ней.

Софи поморщилась, почувствовав волну острой боли. Он нахмурился, и она поняла: он подумал, будто она с ним не согласна. Надо сказать ему сейчас, какая разница. Вся эта история с котом – какая-то глупость. Сейчас, по прошествии получаса, она уже удивлялась, вспоминая свой ужас и чувство стыда.

– Кот меня оцарапал, – сказала она.

Он тут же встал и обошел вокруг стола.

– Позволь, я взгляну.

Она подняла руку. Было больно. Он коснулся нежно и обеспокоенно. У нее мелькнула мысль, что Отто рад выказать сочувствие лишь потому, что кот подтвердил правоту мужа насчет бродячих животных.

– Ты ее промыла? Помазала чем-нибудь?

– Да, да, – нетерпеливо ответила она, глядя, как кровь просачивается сквозь салфетку, и думая, что, если бы кровотечение прекратилось, то и говорить было бы не о чем.

– Мне жаль, дорогая. Но кормить кота изначально была плохая идея.

– Нет, не была.

– Тебе больно?

– Немного. Как укус комара.

– Постарайся не трогать руку какое-то время. Почитай газету.

Он убрал со стола, поставил тарелки в посудомоечную машину, переложил остатки печени в контейнер и замочил горшочек. Прибираясь, он время от времени оглядывался на Софи, которая сидела очень прямо, газета на коленях. Он был странно тронут ее необычной неподвижностью. Она как будто к чему-то прислушивалась, чего-то ждала.

Софи сидела в гостиной и смотрела на первую полосу газеты. В руке начало пульсировать. Это всего лишь рука, говорила она себе, но чувствовала, что каким-то необъяснимым образом это повлияло на всё ее тело. Как будто она была смертельно ранена.

В гостиную зашел Отто.

– Что ты наденешь? – спросил он радостно.

– Платье Пуччи, – ответила она, – хотя мне кажется, я слишком поправилась, чтобы его носить. – Она встала. – Отто, почему он меня укусил? Я его гладила.

– Ты же сказала, что он тебя оцарапал.

– Это неважно… Почему он это сделал?

Они подошли к лестнице. Сквозь стеклянный с пузырьками викторианский шар, свисавший с потолка, струился мягкий маслянистый свет и сверкал на перилах из красного дерева. Они с Отто трудились целую неделю, снимая старую черную краску с перил. Это первое, что они сделали, когда купили этот дом.

– Потому что он зверь, – сказал он. – Потому что ему от тебя нужна была только еда.

Он поставил ногу на первую ступеньку и сказал, вроде как раздумывая вслух:

– Одному мне будет лучше.

– У тебя всегда были собственные клиенты, – раздраженно проговорила она, сжимая и разжимая свою пораненную руку. – Не понимаю, почему вы не можете продолжать работать вместе.

– Сплошная мелодрама… Я не могу так жить. А он без нее не может. Если я не с ним, то я против него. Я не отрицаю, многим сейчас непросто. И не утверждаю, что в мире есть хоть какая-то справедливость. Но я знаю Чарли. Он использует этих людей и их проблемы. Он просто не хочет остаться за бортом. А я хочу остаться за бортом. Ох… всему когда-то приходит конец. Мы сделали друг для друга всё, что могли. Правда в том, что он мне больше не нравится.

– Интересно, как он себя чувствует?

– Как Пол Муни[2], защитник сирых и убогих. Таких адвокатов не существует в природе. Помнишь? Все эти фильмы 30-х годов? Молодые врачи и адвокаты отправляются в захолустье и просвещают всю эту деревенщину?

– Пол Муни! Чарли прав, – сказала она, – ты из прошлого века.

– Так и есть.

– Но Чарли не плохой! – воскликнула она.

– Я не говорил, что он плохой. Он безответственный, тщеславный и истеричный. Это не значит, что он плохой.

– Безответственный! Что значит безответственный?

– Замолчи! – сказал Отто. И обнял ее.

– Осторожно! – сказала она. – Я тебя кровью испачкаю!

Два

Не дойдя до нижней ступеньки, Отто по привычке остановился и оглянулся на свой дом. Его тянуло обратно. Он жаждал открыть дверь, которую только что запер, чтобы застать дом пустым. Он подумал, что это чувство немного похоже на желание присутствовать на собственных похоронах.

В квартале Бентвудов каждый дом за редким исключением занимала одна семья. Здания последней трети девятнадцатого века были построены из кирпича или бурого песчаника. Кое-где проглядывал голый кирпич, и этот матово-розовый румянец на стенах привносил дух античной безмятежности. Окна гостиных выходили на улицу, в большинстве – белели жалюзи. В тех домах, где хозяева пока не могли их себе позволить, ткань скрывала от посторонних глаз жизнь за новыми стеклопакетами. Эти отрезы ткани, хотя и были временной мерой, имели определенный стиль, отражали своего рода заблаговременность и вкус и были совсем не похожи на те лохмотья, которые свисали из окон трущоб. Хозяева домов на этой улице жаждали признания своего превосходства – мол, они-то понимают, что важно в этом мире, и знают путь к желаемому – извилистый и требующий терпения.

Один многоквартирный дом еще оставался, но девять его арендаторов жили очень тихо, почти украдкой, как последние члены иностранного анклава, которые со дня на день ожидают депортации.

Бельмом на глазу для всех соседей был дом, облицованный желтой плиткой. Ответственной за такое безвкусие считалась итальянская семья, которая жила в этом квартале в его худшие времена и в конце концов съехала на следующий же день, как был разбит последний уличный фонарь.

На кленах, которые в прошлом году высадила ассоциация жильцов, набухали почки. Но полноценное освещение на улице еще не восстановили, и, несмотря на телефонные звонки, письма, петиции в мэрию и отделение полиции, полицейские сюда почти не заглядывали, разве что проезжали мимо на патрульной машине по дороге в трущобы. Ночью улица выглядела спокойной и серьезной, как будто пыталась стать лучше в темноте.

Везде валялся мусор – волна, которая накатила, но не совсем отступила. Пивные банки и бутылки из-под алкоголя, конфетные фантики, смятые сигаретные пачки, рваные упаковки от стирального порошка, тряпки, газеты, бигуди, веревки, пластиковые бутылки, по ботинку тут и там, собачьи экскременты. Однажды, с отвращением глядя на тротуар перед домом, Отто сказал, что никакая собака не могла оставить это.

– Как думаешь, они приходят сюда гадить по ночам? – спросил он Софи.

Она промолчала и только искоса, посмеиваясь, взглянула на него. Вот бы он обалдел, подумала Софи, расскажи она в ответ, что в детстве вместе с друзьями развлекалась опорожняя кишечник (так говорила ее мать) на свежем воздухе, пока всю компашку не застукали на корточках под кустом сирени. Софи на час заперли в ванной, чтобы, как выразилась ее мать, она внимательно изучила сосуд, предназначенный для отправления подобных нужд.

Гольштейны жили в Бруклин-Хайтс на Генри-стрит, в десяти кварталах от Бентвудов. Отто решил не брать машину, чтоб не потерять парковочное место у дома, и пусть Софи не очень хотелось идти пешком – ее подташнивало, – она не стала настаивать на автомобильной поездке. Отто подумает, что последствия кошачьего укуса гораздо серьезнее, чем на самом деле. Лучше не преувеличивать, себе дороже. И за свою глупость она заслуживает хотя бы маленького наказания.

– Почему они всё бросают на землю? – со злостью спросил Отто.

– Повсюду эта упаковка. Оберточное бешенство.

– Это просто провокация. Вчера я наблюдал, как один цветной пнул мусорный бак. Тот выкатился на улицу, а он уперся руки в боки и захохотал. А сегодня утром я видел, как мужик, у которого из окна вечно свисает одеяло, помочился из окна на двор, стоя на кровати.

Медленно проехала машина; стекло опустилось, из окна высунулась рука и мягко отпустила смятую бумажную салфетку. Софи рассмеялась.

– Американцы, – пробормотал Отто, – тихонько раскидывают свое дерьмо, где бы ни оказались.

Они пересекли Атлантик-авеню и направились на запад, проходя мимо арабских магазинов, витрины которых похвалялись кожаными диванами и кальянами, и арабских пекарен, пахнущих кунжутной пастой. Тонкий восточный вопль вырвался из магазина размером не больше шкафа. Внутри трое мужчин уставились на проигрыватель пластинок с ручным приводом. Софи остановилась у иорданского ресторана, где только на прошлой неделе Бентвуды ужинали с Чарли Расселом и его женой. Сквозь осыпающиеся золотые буквы на стекле она видела столик, за которым они сидели.

– Как же так? В тот вечер все казались такими дружелюбными, – тихо сказала она.

– Так и было. Когда мы решили прекратить партнерство, разговаривали дружелюбней некуда. Но на этой неделе…

– Конечно, вы никогда не были полностью во всем согласны, но всё ведь шло нормально.

– Да, согласия не было.

Внезапно она вскрикнула и взмахнула рукой.

– Что такое? – спросил он.

– Ты задел ее.

Они остановились под фонарем, Отто притянул ее руку, осматривая.

– Опухла, – сказал он. – Выглядит ужасно.

– Ничего страшного, просто чувствительная.

Кровотечение остановилось, но края раны набухли.

– Я думаю, тебе нужно сходить к врачу. Сделать хотя бы прививку от столбняка.

– В каком смысле «хотя бы»? – раздраженно воскликнула она.

– Да прекрати уже так себя вести.

Они свернули на Генри-стрит. Отто с удовольствием отметил, что здесь мусора было не меньше, чем у них в квартале. Он бы не стал покупать дом в Хайтс… чудовищно раздутые цены, улыбочки продажников в пыльных осыпающихся комнатах, «только представьте, во что вы сможете превратить эту деревянную отделку!» – все понимают, что это уловка, попытка распалить жадность, животную жадность, хватай, пока можешь, цена в изящном кружеве приятных слов, ипотека как прогрессирующая болезнь, «я живу в Хайтс». Само собой, квартал Бентвудов был того же уровня, но Отто отчаянно боялся, что спекулянты теперь рассматривают их собственность как второсортную. Отто ненавидел риелторов, ненавидел их грязные судебные тяжбы. Это было единственное, по поводу чего они с Чарли сходились во мнениях. Он вздохнул, вспоминая копа, который на прошлой неделе зашел проверить их регистрацию как избирателей и сказал Отто: «Этот район взял себя в руки, совсем не похож на то, что было здесь два года назад. Вы, ребята, молодцы!» И Отто испытал убийственное удовлетворение.

– О чем ты вздыхаешь? – спросила Софи.

– Не знаю.

Бентвуды зарабатывали много. У них не было детей, и, поскольку им обоим недавно перевалило за сорок (Софи была на два месяца старше Отто), они их и не ждали. Они могли купить практически всё, что хотели. У них был седан «Мерседес-Бенц» и дом на Лонг-Айленде – в долгосрочную ипотеку, которая совсем не обременяла. Он стоял на лугу недалеко от деревни Флиндерс. Как и их бруклинский дом, он был небольшим, но на век старше. За ремонт Отто заплатил наличными из накоплений. Через семь лет он будет полностью принадлежать им, и за всё это время тут выдалось лишь одно неприятное лето. Тогда трое геев арендовали амбар неподалеку и слушали записи Джуди Гарленд ночи напролет. Они ставили свой портативный проигрыватель в цементную купальню для птиц на старом коровьем пастбище. И при лунном свете в тумане над лугом разносился голос Джуди Гарленд, бухая по голове Отто, как кулак в доспехах. В том же сентябре он выкупил амбар. Когда-нибудь он превратит его в гостевой дом. Сейчас там живет парусная лодка, которой они владели на двоих с Чарли Расселом.

– Я думаю, что просто отдам лодку Чарли, – проговорил он, пока они поднимались по ступенькам к двери Гольштейнов. – Я даже не помню, сколько денег каждый из нас в нее вложил.

– Где он собирается на ней ходить? – спросила Софи. – В Бауэри[3]?

Это из-за чертова укуса она такая нервная, думал он, а когда она нервничает, ее самое ценное качество – уравновешенность – пропадает. Она вся как будто сжалась физически. Он нажал на звонок под солидной черной пластиной с надписью «ДОКТОР МАЙРОН ГОЛЬШТЕЙН». Он хоть и психоаналитик, но должен что-то знать об укусах животных, сказал ей Отто, но Софи ответила, мол, не хочет лишнего внимания. Уже стало получше.

– Пожалуйста, не поднимай эту тему. Просто скажи, что я хотела бы уйти пораньше…

Дверь открылась.

В бриллиантовом свете бра в гостиной Фло Гольштейн бродило множество народу, словно в разгар распродажи. С полувзгляда Софи вычислила среди этого множества тех, кто оказался в доме впервые. Эти немногие исподтишка разглядывали мебель и картины. Ни одной копии – настоящий Мис ван дер Роэ, настоящая королева Анна, настоящие Матисс и Готтлиб.

Фло спродюсировала два успешных мюзикла. Пациентами Майка Гольштейна были преимущественно писатели и художники. Софи он нравился. Отто говорил, что Майк страдает от культурного отчаяния. «Он ненавидит собственное ремесло, – говорил Отто. – Он как кинозвездулька, объявляющая, что изучает философию в Калифорнийском университете».

Софи почувствовала – ее лицо обняли сильные, похожие на лопаты, ладони доктора Гольштейна – как всё напряжение последних двух часов отпускает ее, будто ей дали легкое снотворное.

– Соф, дорогая! Привет, Отто. Софи, потрясающе выглядишь! Это платье Пуччи? Какое счастье, что ты не трогаешь свои волосы. С этим стилем ты похожа на грустную красавицу из 30-х годов. Ты ведь в курсе? – он поцеловал ее так, как целуют чужие мужья: в щеку, сухими губами и церемонно.

Он не знал о ней ровным счетом ничего, даже спустя десять лет, но ей нравилась атмосфера близкого знакомства; лесть, которая ни к чему не обязывала. Ей нравилось его несколько помятое лицо, облегающие английские костюмы, которые он покупал у лондонского продавца, приезжающего в город каждый год, чтобы принять заказы, и его итальянские туфли, которые, по его словам, были частью его образа соблазнителя. Он не был соблазнителем. Он был отстранен. Он был похож на человека, появление которого в комнате предваряется выступлением акробатов.

Несмотря на свое решение ничего не говорить, она вдруг осознала, что шепчет ему в шею.

– Случилось нечто ужасное… Я придаю этому слишком большое значение, я знаю, но это кошмар…

Пока он провожал ее на кухню, какой-то мужчина схватил Отто за руку, что-то прокричал и утащил его к компании у камина. На кухне Фло наспех ее чмокнула и отвернулась к огромному оранжевому горшку, стоящему в духовке на уровне глаз. Двое мужчин – один из них задумчиво всматривался в раковину, открывая и закрывая воду, – даже не подняли головы.

– Что случилось? Ты будешь джин со льдом? – спросил Майк.

– Меня укусил кот.

– Покажи.

Она подняла руку. Расслабленные пальцы выглядят как-то жалко, подумала она. С тех пор как они с Отто осматривали руку под уличным фонарем, она, похоже, опухла еще сильнее. И появился желтоватый оттенок.

– Слушай, это нужно показать врачу!

– Да ну, пустяки. Меня же не в первый раз кусают животные, – запротестовала она, хотя на самом деле это был первый раз. – Ужасно вышло, – добавила она, слегка споткнувшись о свою ложь, – потому что я кормила это проклятое чудовище, а оно набросилось на меня.

– За много лет не зафиксировано ни одного случая бешенства, но…

– Нет, – сказала она. – Кот был идеально здоров, точно говорю. Мне можно верить. Я ведь практически святая, приручающая диких существ.

– Майк! – воскликнула Фло. – Откроешь дверь, ладно? Так, что ты пьешь, Софи?

– Пока ничего, – ответила Софи. Майк вышел, похлопав ее по спине и кивнув, показывая, что скоро вернется. Один из парней начал расчесывать волосы. Софи пошла в вытянутую гостиную. Телекомик, которого она раньше встречала у Гольштейнов, разглагольствовал перед сидящими гостями, а те не обращали на него особого внимания. Он крайне самоуверенно вещал, что не может есть кашу с тех пор, как отрастил бороду, потому что иначе выглядит как свинья. Никто в ответ не засмеялся, он погладил растительность у себя на щеках и подбородке и воскликнул:

– Кроме шуток! Это потрясная тема, ребята. Волосы – стоящая штука! Я хочу жить, и любить, и быть собой. Вот и всё послание. Серьезно.

Он был низенький и пухлый, кожа лоснилась от жира.

– Очень гойская вечеринка, – сказал кто-то за плечом Софи. Она обернулась и увидела молодую пару лет двадцати. На девушке белый кожаный костюм; молодой человек – в военном кителе, с пуговицами в виде глазных яблок, которые глядели из ниоткуда в никуда. Его вьющиеся волосы торчали во все стороны кошмарным колесом святой Екатерины[4]. Девушка была красива – молодая и чистая. Янтарные волосы ниспадали до талии. На одной лодыжке – тяжелый браслет.

– Я видела по крайней мере троих евреев, – сказала Софи.

Они не улыбнулись.

– Ваши вечеринки поучительны, – сказала девушка.

– Это не моя вечеринка, – ответила Софи.

– Нет, ваша, – рассудительно произнес молодой человек. – Типичная для вашего поколения.

– О Боже! – улыбнулась Софи.

Они посмотрели друг на друга. Молодой человек коснулся волос девушки:

– Она злая, правда?

Девушка медленно кивнула.

– Вы, наверное, друзья юного Майка? – спросила Софи. Юный Майк с трудом продирался к диплому городского колледжа Нью-Йорка и в конце каждого семестра наполнял дом Гольштейнов ужасом. Получится ли у него восстановиться еще раз?

– Давай уйдем, – предложил молодой человек. – Нам еще нужно навестить Люка у Святого Луки.

– В больнице? – спросила Софи. – Сейчас уже слишком поздно для посещений.

Они посмотрели так, будто только что ее заметили, и мягко выплыли из гостиной, не оглядываясь.

– Красивый браслет! – крикнула Софи вслед. Девушка оглянулась из коридора. На секунду показалось, что она сейчас улыбнется.

– Мне больно носить его, – прокричала она в ответ. – Стоит пошевелиться – сразу больно.

Отто был прижат к стене и вынужденно разглядывал нависающий над ним подбородок мощной женщины в пиджаке и брюках. Она была английским драматургом, подругой Фло, писала исключительно в стихах. Пробираясь к ним, Софи заметила, что Отто держит одну руку за спиной, прижимая ее к деревянной обшивке.

– Мы все умираем от скуки, – говорила женщина. – Вот почему война, почему убийства, почему «почему». Скука.

– Молодые умирают от свободы, – сказал Отто деревянным голосом. Софи поймала его взгляд. Он едва заметно покачал головой.

– Молодежь спасет нас, – сказала женщина. – Нас спасет, слава мертвому Богу, молодежь.

– Они умирают от того, чем пытаются излечиться, – сказал Отто.

– Да ты ретроград! – сказала женщина, склоняясь, чтобы посмотреть ему в лицо.

– Привет, Сьюзен, – сказала Софи. – Я сейчас слышала, кто-то сказал: «Я навалилась». Что бы это значило? – Она подозревала, что на ее лице читается фальшивое лукавство. В ее словах было скрыто оскорбление, и она надеялась, что Сьюзен почувствует это.

– Сегодня, – великодушно объяснила Сьюзен, – это означает, что либо ты завалилась к кому-то переночевать на диване, либо тебя очень сильно накурили. – Она кивнула Отто и отошла. Сьюзен редко разговаривала с мужчинами, когда рядом были другие женщины.

– Боже мой! – воскликнул Отто. – Остановить ее словесный поток – всё равно что попытаться подсунуть газету под собаку, которая собралась погадить.

– Я ненавижу, когда ты так говоришь! И с годами становится только хуже. Я не выношу это злобное, примитивное…

– Где твой бокал?

– Я не пью, – ответила она раздраженно. Он растерянно стоял прямо перед ней, закрывая обзор. Он услышал ее, услышавшую его, и в нем зашевелилась совесть. Она это видела – и тоже раскаивалась, что нагрубила. Мгновение они пристально вглядывались друг другу в глаза. «Пуговица болтается», – дотронулась она до его пиджака. «Я принесу тебе что-нибудь…» – ответил он, но не сдвинулся с места. Они предотвратили то, что происходило обычно; ненадолго они почувствовали между собой какую-то новую, неизвестную силу. Она пыталась придумать ей название, но ощущение уже ускользало, и как только она забыла, что вообще пыталась вспомнить, он неожиданно оставил ее. Она прижала ладонь к стене. Похоже на укус тарантула. Кожу покалывало. Бешенство… никто никогда не заражается бешенством, кроме какого-нибудь деревенского мальчика с юга.

– Софи, иди сюда, – позвал Майк и повел ее наверх в большую спальню. Кровать была накрыта пледом с греческим орнаментом, у камина стояла мексиканская керамическая лошадь. На одном из прикроватных столиков лежала гора детективов в дешевых ярких, как конфетные обертки, суперобложках.

– Кто это читает? Ты или Фло?

– Я, – ответил он, вздыхая. Выглядел он очаровательно. – Это в моем вкусе. Сильные мужчины. Трепещущие женщины… ум убийцы выставлен на всеобщее обозрение, как содержимое детского пенала с карандашами.

– Ты читаешь что-то не то.

– Всё новое – хорошо забытое старое. А эта фальшивая сложность – всего лишь другой вид пенала.

– Что же будет? – вырвалось у нее. – Всё катится в тартарары…

– Сядь на минутку и помолчи! Я хочу позвонить парочке врачей, посмотрим, смогу ли я кого-нибудь поднять. Правда ночь не лучшее время для этого.

Он сидел на краешке кровати и набирал номер, другой рукой придерживал адресную книгу, телефонная трубка пристроилась между плечом и шеей. Он с кем-то разговаривал, но она не вслушивалась в слова. Она расхаживала по комнате. Зеленое шелковое платье-халат брошено поперек оттоманки. На каминной полке несколько маленьких доколумбовых статуэток свирепо уставились с пустой злобой в противоположную стену, и кажется, будто они стоят на пороге комнаты, собираясь войти и разграбить ее.

– Везде автоответчики, – сказал Майк, кладя трубку. – Нет смысла оставлять наш номер. Послушай, я хочу, чтобы ты пошла в больницу. Это в шести кварталах отсюда, и там неплохой травмпункт. Они тебе всё сделают, и ты хотя бы спокойно поспишь ночью.

– Ты знал, – спросила она, – что Сервантес хотел поехать в Новый Свет, в Новую Испанию, а король написал на его прошении: «Нет, передайте ему, пусть найдет работу здесь». Забавная история, да?

Он смотрел на нее, не шевелясь, руки сложены, плечи сгорблены – должно быть, именно так он слушает своих пациентов, подумала она, – как будто ожидает удара в спину.

– Это просто история… – добавила она.

– Как ты?

– Я хотела бы быть еврейкой, – сказала она. – Тогда бы я умерла как еврейка.

– Ты умрешь как протестантка.

– Их осталось не так много.

– Ну, тогда как иноверка. Я спросил, как ты? Работаешь сейчас над чем-нибудь?

– Я не хочу работать; это бессмысленно. Множество людей справятся лучше, чем я. Мне прислали роман для перевода, но я его не поняла, даже на французском. Он просто раздражал меня. И потом, мне не нужно работать.

– Прочитай мне что-нибудь из Бодлера, – попросил он.

– Je suis comme le roi d’un pays pluvieux, riche, mais impuissant, jeune et pourtant très vieux…[5]

Она прервалась и рассмеялась.

– О, да тебе нравится! Ты бы видел себя! Подожди! Вот! – она схватила ручное зеркальце с письменного стола и поднесла к его лицу. Он посмотрел на нее поверх зеркала.

– Я сейчас тебя шлепну, – проговорил он.

– Нет, нет… ты не понимаешь. Мне нравится, что я могу просто процитировать несколько строчек и твое лицо вот так изменится!

– Беспомощное блаженство, – сказал он, вставая.

– Ты в курсе, что Чарли и Отто больше не партнеры?

– Отто мне ничего не рассказывает.

– Они больше не могут найти общий язык, – сказала она, возвращая зеркальце на место и поворачиваясь к Майку. – Это полностью изменит нашу жизнь, и в то же время кажется, будто ничего не случилось.

– Это не изменит твою жизнь, – сказал он с некоторым нетерпением. – Возможно, твои планы, но не жизнь. Чарли, насколько я его припоминаю – раненое сердце, жаждущее любви. Это ведь у него лицо красивого ребенка, да? Или я путаю его с одним своим пациентом? А Отто – сама сдержанность. Потому машина и не работает больше, – он пожал плечами.

– Правда в том… – начала она и замолчала. Он ждал. – Это была не машина, – быстро добавила она. – Какое ужасное определение того, что происходит между людьми.

– Что ты начала говорить?

– Ты хочешь сказать, что всё, что между ними было, – это механическое единство противоположностей, Майк?

– Ну, хорошо, всё не так. Слова не имеют значения. Не похоже, что Отто расстроен.

– Нам лучше вернуться вниз, – сказала она.

Но он отошел к окну и замер, уставившись на пол. Когда он поднял голову, она увидела, что он разглядывал. Она приблизилась. Они вместе смотрели на камень, лежащий на полу. Вокруг были рассыпаны осколки стекла. Майк их собрал. Получилась целая пригоршня.

– Должно быть, занавески приглушили звук, – сказал он. Они выглянули на улицу; в оконном стекле на уровне бровей Майка зияла дыра. – Похоже, совсем недавно бросили. Я поднимался час назад за аспирином для кого-то из гостей и задержался на этом самом месте, не помню почему, но точно знаю, что камня тогда здесь не было.

Внизу по улице шел человек, рядом с ним волочился щенок сенбернара. Во всех окнах домов напротив сияли огни. В припаркованной машине вспыхнул свет. Майк и Софи молча наблюдали, как водитель исследует содержимое бардачка. Прогромыхал грузовик с газетами.

– Не говори об этом Фло. Я всё уберу. Кто же это натворил? И что теперь делать мне? – Он тряхнул головой. – Ладно, ничего страшного, – он улыбнулся и мягко погладил ее по руке. – Софи, хочешь я позвоню своему другу? Другу, которого я очень уважаю? Первоклассному специалисту? Сотруднику Института? – он поднял камень, снова выглянул в окно.

– Спасибо, Майк, но нет.

– Сходи хотя бы в больницу, – сказал он, не глядя на нее. На мгновение она задержала на нем взгляд и вышла из комнаты. Отто ждал ее внизу лестницы с бокалом в руке. Он протянул его ей навстречу.

– Имбирный эль, – сказал он.

Три

– Я устал от вечеринок, – сказал Отто в такси. – Так скучно. Скучно говорить про кино. Мне плевать на Фреда Астера, и ему плевать на меня. Еще меньше меня волнует Феллини. Фло важничает только потому, что дружит с актерами.

– Почему ты сказал, что не смотрел «Смерть берет выходной»? Я знаю, ты видел его, мы же вместе ходили. И ты был без ума от Эвелин Венейбл. Ты говорил о ней неделями… эти скулы, этот голос, ты сказал, что она выглядит так, как должна была бы выглядеть Эмили Дикинсон… неужели ты не помнишь?

– Боже мой!

– И еще ты сказал, что Фредрик Марч – это идеальное воплощение американской идеи смерти, рассеянный франт в черном плаще.

– Твоя память забита вот этим всем? – удивился он.

– Ты заснул, и все догадались, что ты спишь. Майк толкнул меня и сказал отвезти тебя домой.

– Вы все там соревновались, кто больше вспомнит. Всё это только доказывает, что мы очень старые.

– Ну постарался бы.

– Что ты делала наверху с Майком?

– Он звонил знакомым врачам насчет моей укушенной руки.

– Он считает, тебе нужно сходить на прием? – взволнованно спросил он.

Она подняла руку.

– Смотри, как опухла! – Она согнула пальцы и охнула. – Может, сделать компресс и опухоль сойдет?

– Что сказал доктор?

– Ни одного врача не было на месте. Теперь, знаешь ли, нельзя просто взять и вызвать доктора. Ты не знал, что эта страна разваливается?

– Если ты не можешь дозвониться до врача в пятницу вечером, это не значит, что страна разваливается.

– Именно это и значит. У них в спальне лежал камень. Кто-то бросил его им в окно. Видимо, прямо перед нашим приездом. Поднял камень и швырнул его в окно! – пока Софи говорила, она взяла мужа за руку, и теперь, когда замолчала, с силой стиснула ее, как будто только так могла передать всю тяжесть своих мыслей.

– Это ужасно, – сказал он. Такси притормозило. Отто убедился, что они у дома. Расплатился с водителем. Софи, внезапно взбудораженная смутным, но стойким осознанием, будто она понимает, что не так с этим миром, взбежала по ступенькам. Но ей пришлось ждать Отто: у нее не было ключей. Он поднимался медленно, разглядывая сдачу у себя в руке. Волна энергии, накрывшая Софи и пронзившая почти до боли всё ее существо, мгновенно сошла на нет. Как только они вошли в темную прихожую, зазвонил телефон.

– Кто?.. – начал он.

– В такой поздний час, – проговорила она, пока Отто шел к телефону. Но он к нему не притронулся. Раздалось еще три звонка, и тогда Софи бросилась вперед и схватила трубку. Отто пошел на кухню и открыл холодильник. – Да? – услышал он ее голос. – Алло, алло, алло?

Никто не ответил, но в трубке слышался слабый пульс, будто бы у темноты был голос, глухо стучащий в проводах. Потом она расслышала выдох.

– Какой-то дегенерат, – громко сказала она.

Отто, с куском сыра в одной руке, махнул ей другой:

– Повесь трубку! Бога ради, повесь!

– Дегенерат, – повторила она в телефон. – Американский идиот.

Отто сунул сыр в рот, а потом выхватил у нее трубку и с грохотом повесил на место.

– Не понимаю, что с тобой происходит! – воскликнул он.

– Так спроси, – сказала она и заплакала. – Этот кот меня отравил.

Они, не сговариваясь, обернулись к задней двери.

– Господи, он вернулся! – ахнула она.

Серая тень сжалась в комок у двери, а Отто бежал к ней, размахивая руками и крича: «Убирайся!» Кот медленно поднял голову и моргнул. Софи вздрогнула.

– Завтра же позвоню в Общество контроля животных, – сказал Отто. Кот поднялся и потянулся. Они смотрели, как он раскрывает пасть, с надеждой взирая на них. – Это всё недопустимо, – пробурчал Отто укоризненно.

– Если я не буду его кормить, он уйдет, – мягко сказала она.

– Если ты позволишь ему… – он выключил лампу в гостиной.

– Почему ты не ответил на звонок? – обронила она, когда они поднимались по лестнице. – Ты становишься эксцентричным, как Таня.

– Таня! Я думал, Таня всю свою жизнь проводит на телефоне.

– Она отвечает на звонки, только если у нее не задался очередной роман.

– Роман, – фыркнул он, следуя за Софи по коридору в спальню. – Таня и любовь!

– Хотя сама она людям звонит.

– Я ненавижу Таню.

Они стояли около кровати лицом друг к другу.

– Ты никогда мне этого не говорил, – сказала она. – Я никогда не слышала, чтобы ты говорил о своей ненависти к кому-то.

– Я только сейчас это понял.

– Как насчет Клэр?

– С Клэр всё в порядке. Какое тебе дело до того, что я думаю о Тане? Она тебе самой не нравится. Ты ее почти не видишь.

– Я почти никого не вижу.

– Ты так говоришь, будто я в этом виноват.

– Ты не объяснил, почему не отвечаешь на звонки, – с осуждением сказала она.

– Потому что я больше не слышу по телефону ничего, что мне хотелось бы услышать.

Они оба стояли неподвижно, полуосознанно собирая друг против друга улики, обвинения, которые уравновесили бы раздражение, не понятное ни одному из них. Тогда он прямо спросил ее, почему она злится. Она ответила, что вовсе не злится, просто было очень неприятно, как он повел себя с телефоном, просто тупо стоял там, пока он звонил, вынудил ее брать трубку.

– Давай в кровать, – устало проговорил он.

Она бросила на него ироничный взгляд, который он проигнорировал. Интересно, что бы случилось, если бы она сказала ему, что этот телефонный звонок, это зловещее дыхание напугали ее. Он бы, наверное, ответил: «Не глупи!» – решила она. «Хватит называть меня глупой!» – хотелось ей заорать.

Он развешивал свой костюм. Она смотрела, как он разглаживает брюки.

– Тебе нужно выбросить это нижнее белье, – сказала она. – Оно прямо на тебе рассыпается.

– Когда долго носишь, оно такое нежное становится, мне нравится.

Это прозвучало почти жалобно. Она смягчилась. Было что-то очень забавное в маленьких личных предпочтениях людей, их секретных привычках, детских и глупых. Она посмеивалась над ним и его нежным старым бельем. Снимая шорты, он окинул взглядом себя, потом ее, с очень самодовольным видом. Ну и пусть себе нравится, подумала она. По крайней мере они избежали бессмысленной ссоры. Интересно, пыталась ли Таня когда-нибудь соблазнить Отто? Затем она вспомнила единственный визит Тани во Флиндерс. Отто был в шоке, возмущен до глубины души, когда случайно обнаружил, что Таня заняла абсолютно все ящики огромного комода теми немногими вещами, которые привезла с собой на выходные. «Боже мой! У нее шарф в одном ящике, пара чулок – в другом, пояс – в третьем. Сколько ящиков ей ни дай – она по всем распихает пожитки, что это за женщина такая?» – жаловался он Софи.

– Таня действительно довольно ужасная, – сказала Софи, пока Отто устраивался в кровати рядом с ней. – Наверняка с ней и любовью заниматься ужасно. Наверняка она не может отвлечься от себя любимой ни на секунду, чтобы заметить, с кем она в постели.

– Спи, – попросил он. – Ты меня будишь.

Она замолчала без возражений. Он ее больше не раздражал, и было уже не важно, почему она злилась до этого. Она осмотрела свою руку и решила сделать ванночку. Рана определенно болела.

Софи проснулась в три часа ночи. Рука, на которой она лежала, напоминала чужеродный предмет, который каким-то образом прикрепился к ее телу. Она немного полежала, думая о коте и о том, как удивилась, увидев его снова, когда они с Отто вернулись домой. Он выглядел таким обычным, заурядный городской бродяга. Чего она ожидала? Что он сойдет с ума после нападения на нее? Что он теперь вломится в дом и сожрет их с мужем? Она встала и пошла в ванную. Опухоль, которая немного уменьшилась после горячей ванночки, опять выросла. Софи наполнила раковину водой и опустила в нее руку. Затем, глядя на свое лицо в зеркале над раковиной – она не хотела смотреть на то, что делает, – она начала давить пальцами здоровой руки на распухший участок кожи. Она посмотрела вниз, вода была мутной. Она расслабила пальцы, потом сжала их в кулак.

Она вернулась в постель и почти бросилась к спине Отто. Он тяжело вздохнул.

– Руке хуже, – прошептала она. Он тут же сел.

– Утром первым делом позвоним Ноэлю, – сказал он. – Если понадобится, поедем в Пелхэм[6] и сами привезем его в офис. Твою руку нужно осмотреть.

– Если не станет лучше.

– В любом случае, – Отто лег обратно на подушки. – Который час?

Временами ему казалось, что он не спал без помех ни единой ночи с тех пор, как они поженились. Ночные разговоры доставляли Софи особенное удовольствие.

– Три. Ты обратил внимание на поведение юного Майка? Как он выглядел? На эту венгерскую ленту у него на лбу, это что-то фольклорное или что это вообще было?

– Не надо об этом, – резко сказал он. – Просто не поднимай эту тему. Не зли меня. То ли будет, когда он начнет искать работу.

– Он никогда не будет работать. Его будет содержать Майк. А волосы? Он теребил их всё время, пока мы разговаривали. Собирал их, накручивал, разглаживал, оттягивал.

– О чем вы с ним говорили?

– О бестолковых вещах, глупости всякие.

– Ну не все они настолько никчемные, – сказал Отто.

– Дети воды[7]. Они появляются из водопроводных кранов, а не из людей.

– Они хотят быть Неграми, – сказал Отто, зевая.

– Любопытно, на что они все-таки способны, – сказала она, внезапно вспоминая, как сказала Майку, что хочет быть еврейкой.

– Они выбрали остаться детьми, – сказал он сонно, – не зная, что этого не может никто.

Что такое ребенок? Откуда ей знать? Где тот ребенок, которым была она? Кто ей расскажет, какой она была в детстве? У нее была одна фотография себя-четырехлетки: она сидит в плетеной качалке, в детском кресле, ноги торчат из белых хлопковых шортиков, на голове чья-то огромная панама ей не по размеру. Кто собрал в одном кадре все эти вещи? Панаму, плетеное кресло, белые хлопковые шортики? Кто сделал эту фотографию? Она уже пожелтела. Какое отношение имеет юный Майк – грязный, непонятный, ко всему безразличный, разговаривающий на своем иератическом жаргоне, оскорбительном и отталкивающем одновременно, – к ее детству? К детству вообще?

– Отто? – Но он уже заснул. Проехала машина. Легкий ветерок залетел в открытое окно, принеся с собой собачий лай. Потом она услышала стук, кулак по дереву. Она подошла к окну и посмотрела вниз – из-за выступа не было видно крыльца и человека, который мог там стоять.

Раздалось какое-то ворчание, потом несколько резких ударов, потом шепот. Неужели у нее и правда сейчас зашевелились волосы? Она оглянулась на кровать. Затем вышла в холл и спустилась по лестнице, крепко прижимая руку к мягким складкам ночной рубашки.

Остановившись у входной двери за занавесками, скрывающими стеклянное окошко, она прислушалась и пригляделась. По другую сторону двери качнулось большое тело, большая голова повернулась к ней, затем отвернулась.

– Отто… – печально вздохнул голос.

Софи отперла дверь. Там стоял Чарли Рассел, воротник пиджака загнулся внутрь.

– Чарли!

– Шшш!

Он шагнул в прихожую, и она закрыла дверь. Они оказались друг к другу так близко, будто собирались обняться. Она чувствовала, что всё его лицо наблюдает за ней, как один огромный глаз.

– Мне нужно поговорить с Отто, – прошептал он с нажимом.

– Он спит.

– Я в ужасном состоянии. Я должен его увидеть.

– Сейчас? Ты с ума сошел.

– Я не мог прийти раньше. Мы виделись с ним сегодня с утра, и всё это время я доходил до вот этого состояния, в котором заявился сейчас. Мне всё равно, сколько времени, – он потянулся и сжал ее руки.

– Я не буду его будить, – сердито сказала она.

– Я разбужу.

– Пусти, мне больно. Меня кот укусил.

– Это просто убивает меня, – сказал Чарли, тут же отпуская ее и прислоняясь к стене. – Послушай. Пойдем выпьем кофе. Если подумать, не хочу я видеть эту сволочь.

– Рут знает, где ты?

– Какая Рут?

– Не смешно, – сказала она. – Ненавижу шуточки про жен. Они выводят меня из себя. Со мной про жену не шути.

Он наклонился и заглянул ей в лицо:

– Ты, кажется, злишься.

– Злюсь, – сказала она.

– Будешь? Кофе?

– Да.

– Давай сбежим, – хлопнул он в ладоши.

– Мне нужно одеться. Не шуми. Я сейчас спущусь. Вон стул. Не шевелись.

Она одевалась молча; даже рукава блузки бесшумно скользнули по рукам. Казалось, все ее мысли были только о том, чтобы одеться.

Отто лежал на кровати по диагонали, одно колено торчало из-под одеяла. Она быстро расчесала и заколола волосы, потянулась за сумочкой на комоде, потом решила ее оставить, положила ключи от дома в карман. Она достала из шкафа туфли, на цыпочках вышла из комнаты и на одно головокружительное мгновение ощутила какое-то запретное возбуждение.

Четыре

Они шли вниз по улице, быстро и тихо, как заговорщики, молчание нарушили, только когда свернули за угол и направились в сторону даунтауна Бруклина.

– Куда мы идем? – спросил он. – Что в такое время открыто?

– Я не знаю. Никогда не была здесь в этот час. Ты приехал на метро?

– Нет, взял такси. Он высадил меня не на том углу, но я был слишком уставший, чтобы спорить. Дошел пешком до вашего дома.

– Ты сказал Рут, куда едешь?

– Нет. Я был в кино. Человек в соседнем кресле сказал, что я разговариваю сам с собой. Я ответил ему, чтобы он не перебивал, а он – что я порчу ему единственный выходной. Поэтому я ушел, взял такси и поехал в Бикфордс[8], там полно людей, которые разговаривают сами с собой. Господи! Посмотри на все эти бумажки на тротуарах.

– Пожалуйста. Не говори со мной про мусор.

Они дошли до перекрестка. С запада, надвигаясь на них с гулким стуком и механическим скрежетом, несся автобус. Он проехал на красный. Водитель сидел, сгорбившись и обхватив руль руками, его кисти свисали вниз, как бумажные. В салоне была только одна пассажирка, пожилая женщина с ослепительно белыми волосами. Она выглядела одновременно величественно и бессмысленно.

– О чем она думает? – спросила Софи.

– Ни о чем. Она спит.

Загорелся зеленый, потом опять красный. Вокруг шуршала мятая упаковочная бумага и газеты. В конце квартала у окон забегаловки стояли несколько вялых фигур. Приблизившись, Софи увидела внутри двух мужчин, которые двигались довольно бодро, ополаскивая грубые белые чашки и начищая гриль. Люди снаружи просто стояли и смотрели. На другой стороне улицы, возле выхода из метро, толстый смуглый коротыш в маленькой черной шляпе уставился вниз на ливневку. Из-за неподвижности он походил на беженца, который доехал, докуда смог, а теперь не знает, что делать.

– Они сейчас закроются, – сказал Чарли.

Первоначальное воодушевление покинуло Софи. Охватила тревога. Вся левая рука болела. Возбуждение от контраста между ее прежней спокойной дружбой с Чарли как жены его делового партнера – ни вопросов, ни ответов – и нынешней ситуацией; от мысли о том, что Отто спит и знать ничего не знает, мысли, которая и вытолкнула ее из дома, – исчезло. Теперь всё это напоминало тягостный разговор гостей в тот поздний час, когда больше нечего сказать и ничего не осталось, кроме пепла в камине, посуды в раковине, сквозняка в комнате, возращения к обычной отчужденности.

– Может, нам лучше вернуться, – сказала она.

– Нет! Какой-нибудь отель наверняка открыт. Пойдем… посмотрим в Хайтс.

– У тебя воротник загнулся, – сказала она, поворачиваясь к нему и надеясь направить его обратно этим будничным бытовым замечанием. Он, казалось, ее не услышал. Выглядел он взволнованным. Схватив ее за руку, он бубнил:

– Пойдем, сейчас…

Чарли был крупным мужчиной, ширококостным и основательным, но в то же время гибким и подвижным, как будто в центр его тела был встроен гироскоп. Ей всегда нравилась его походка – красивая, размашистая, одна нога легко ступает за другой. У него был приятный запах. Но сейчас она видела, чувствовала (он шел так близко), как он шаркает ногами. И пахнет какой-то несвежестью, как будто перегаром или застарелым потом.

– После Бикфордса я пошел в бар, – сказал он. – И ввязался в спор.

Софи споткнулась, и он тут же отпустил ее руку, как будто, споткнувшись, она потеряла право на его поддержку. Они пересекли Ливингстон и пошли в направлении Адамс-стрит.

– Рядом со мной у стойки нарисовался мужик, – продолжал он. – Перед ним на барном стуле сидела шлюха, а он отирался вокруг нее и вещал про яхту. Она улыбалась как истинная леди, но спину держала слишком прямо, чтобы грудь вперед. Он рассказывал, мол, только что купил семнадцатифутовую лодку и собирается окрестить ее «Негром». Собирается написать название черными готическими буквами, а затем приплыть на ней в Оук-Блафс и пришвартоваться прямо в той гавани, куда все эти богатенькие цветные приезжают на лето. С другой стороны, сказал он, можно назвать лодку «Черномазый пидорас» и отправиться в Грейт-Саус-Бей, поближе к Огненному острову[9]. Я представился ему и даме – она пила имбирно-ржаное пиво через соломинку – и сказал, что у меня есть предложение получше. Отвали, сказал он. А я предложил ему назвать лодку «Американский мудак». Она нашла это имечко чудесным и так расхохоталась, что прямо рухнула на барную стойку, а он бросился убивать меня. Я выкрутил его жирную руку за спину, и тут охранники попросили меня покинуть помещение.

Они вышли на Адамс-стрит. Далеко впереди Софи видела арку моста через Ист-Ривер. Вокруг возвышались офисные здания – грозные, похожие на огромных плотоядных зверей, погруженных в сон.

– Там суд по семейным делам, – сказал Чарли, указывая вверх по улице. – Твой муж даже порог его не переступит. Слишком низкий уровень. А половина моих клиенток не вылезают из этих пропахших мочой кабинетов, сидят на сломанных стульях, пытаясь выбить лишние семь баксов в неделю из какого-нибудь нищего цветного пройдохи, чтобы прокормить десятерых детей, которых он бросил, потому что если будет на них тратиться, ему не хватит денег на выпивку, а без выпивки он завалит тесаком своих не менее жалких соседей. Вот и дождетесь!

– Ты это о чем?

– Да не ты. Я не про тебя, Софи. Не знаю, что я вообще несу.

Но ей показалось, что он всё прекрасно осознавал. Он притворялся – в своей обычной манере.

– Мы с Отто вместе учились в Колумбийском университете, ты знаешь. И даже в армии вместе служили. Мы почти всю жизнь вместе. Знаешь, что он сказал мне сегодня утром, когда я уходил? Он сказал: «Желаю удачи, приятель». А потом изрыгнул из себя эту отвратительную малюсенькую усмешку, которую довел до совершенства за последние десять лет. Я развернулся, он нажал на кнопку и приготовился диктовать поручения вошедшему секретарю. И вот стою я там и чувствую себя, как будто мне восемь, это мой первый день в лагере, и я описался в штаны, потому что какой-то мелкий живодер намотал королевскую змею вокруг моей шеи.

Он замолчал и посмотрел на нее сверху вниз:

– Ты сказала, тебя кот укусил?

– Нам лучше перейти здесь. Да. Так я и сказала.

– Не знал, что у тебя есть кот. Что за порода? Один из этих азиатских генетических уродцев за 700 баксов?

– Эй, полегче на поворотах, – сказала она.

– Что это там за штука?

– Новый кооператив строят.

– Так что с котом?

– Это был бродячий кот, которого я решила накормить. И он укусил меня, встал на задние лапы и набросился. У меня мурашки по коже при мысли об этом.

– Ты была у врача?

– Нет.

– Ты с ума сошла, Софи. Когда ты в последний раз делала прививку от столбняка?

– Недавно. Заноза попала в ступню прошлым летом, и мне сделали укол.

– Это ерунда. А тут совсем другое дело…

– Не надо об этом. Кот не больной.

– У бешенства инкубационный период до пяти лет.

– КОТ НЕ БОЛЬНОЙ! – закричала она. – Вот, – она подняла руку, – это укус, просто укус!

– Отто нужно поймать его и отнести ветеринару. Он точно скажет, – сказал он примиряющим тоном. – А теперь успокойся.

– Боль пугает меня больше, чем смерть, – сказала Софи. – Я даже не хочу, чтобы мне давали болеутоляющее, потому что боюсь, что боль его победит. И тогда ничего не останется – кроме боли.

Он рассмеялся, и она подумала, что он бесчеловечен. Потом тоже засмеялась. Из темных дверей почты вышел полицейский и медленно направился в их сторону. Чарли приобнял ее, они пересекли широкую улицу и свернули в переулок.

– Почему я чувствую себя жуликом? – пробормотал он.

– Какой смысл встречаться с Отто? – спросила она внезапно. – Ведь совершенно же незачем, правда?

– Я хочу, чтобы он признал: произошло кое-что важное. Ты знала, что когда люди меняются медленно и бесповоротно и всё уже отмерло, единственный способ излечить их – это бомба в окно? Я не могу жить так, будто в мире ничего не поменялось.

– Это ведь ты ушел, – сказала она. – Он даже не знает, что ты так себя чувствуешь.

– Нет, не знает. И это его нравственный провал.

У него действительно лицо красивого ребенка, подумала она, как и сказал Майк Гольштейн. Однажды, всего на мгновение, она увидела его таким, какой он есть – это было на лодке прошлым летом, в яркий замечательный день: голубые глаза широко распахнуты, он смотрит вверх на мачту с индикатором ветра, волосы выбелены летним солнцем, рот пухлый, крупный нос, – и подумала о путто[10] эпохи Ренессанса.

– Смотри, вон что-то открытое, – сказала она. – В каком смысле нравственный провал? Он такой же, как и большинство людей.

– Меня не волнует большинство.

– Я думала, именно большинство тебя и волнует.

– Не придирайся, – сказал он, открывая перед ней дверь и поторапливая зайти внутрь. – Боже, как я замерз.

Тусклые лампочки лили оранжевый свет на обои «под кирпичную кладку». Где-то во мраке негромко играло радио, изредка потрескивая. Бармен – одна рука на барной стойке, другая – на полке напротив, ноги расставлены на всю ширину, – задрав голову, смотрел в безмолвный экран небольшого телевизора, подвешенного к потолку.

– Это не Элис Фэй[11]? – спросила Софи.

Бармен повернулся, чтобы взглянуть на нее. Улыбнулся:

– Старая добрая Элис.

Они заняли кабинку, но никто не подошел принять заказ. Чарли сказал, что больше всего ему сейчас хотелось бы трехминутное яйцо всмятку с кусочком масла внутри и чашку крепкого черного кофе. Это пожелание на утро, подумала Софи. Он сходил к бару и принес две бутылки датского пива.

Когда он сел, мужчина за соседним диванчиком шумно откашлялся.

– Честность – мой Бог, – сказал Чарли. – Откровенно говоря, я бы не стал лгать даже Гитлеру.

В знак согласия раздалось некое подобие женского стона. Софи заглянула в соседнюю кабинку и увидела женщину, голова которой покоилась на одной руке так, будто оторвалась от шеи.

– Откуда ты знаешь, что чувствует Отто? И что ты хочешь, чтобы он сделал? Вы же ссорились с ним годами, разве нет? Как люди в бассейне, которые улыбаются друг другу на поверхности, а сами в это время пинаются под водой.

– В конечном счете не важно, кто что думает, – сказал он удрученно. – Привязанность ведет к… преданности. Я всегда любил Отто. Сегодня он вел себя со мной так, словно я мальчишка-посыльный с сэндвичами и кофе, – он яростно потер глаза и моргнул, глядя на нее. – Он заперт в клетке, – сказал он. – Сквайр Бентвуд… вынужден похоронить свою жену… мертва, знаешь ли.

– Я его жена, – сказала она, – и меня не надо хоронить.

– Когда его давний друг заводит клиентов среди черных арендаторов и других нежелательных личностей, он отказывается это замечать. И когда его давний друг покидает его, он не может поддаться неподобающим эмоциям. Неподобающие эмоции – это вообще не про него.

– До чего же ты примитивный, – сказала она, поражаясь собственным словам. Она не думала; просто слушала и вдруг произнесла это. – Примитивный, – повторила она. Он отпрянул; его рот остался открытым. У нее к Отто были те же самые претензии, что и у Чарли, но почему же в его устах это звучало какой-то неправдой, подло прикидывающейся добродетелью и свидетельствующей лишь о тщеславии самого говорящего? Она хотела, чтобы он сказал, что Отто холоден, замкнут; ее желание услышать это было подобно разыгравшемуся ненасытному аппетиту. И всё же она назвала его примитивным.

– Да вы не понимаете, что происходит, – сказал он наконец. – Вы оторваны от реального мира, с головой ушли в личную жизнь. Вам не пережить всё это… то, что сейчас происходит. Таким, как вы… упрямым и глупым, увязшим в тоскливом самоанализе, в то время как у вас из-под ног выбивают сам фундамент ваших привилегий. – Он выглядел спокойным. Они были в расчете.

– Мне казалось, это ты постоянно говоришь о личной жизни.

– Да, я говорил. Но имел в виду совершенно другое, нежели ты.

– Но я-то об этом вообще не говорила, – запротестовала она. – Ты не знаешь моих мыслей вообще ни о чем. – На самом деле он знает, подумала она. Она задела его этим словом. Он пытался – она видела это по его лицу, – он пытался выглядеть суровым, думая о «примитивности».

– Ну, возможно, ты просто наивен, – предположила она.

– Наивен! – воскликнул он. Она вдруг рассмеялась, несколько преувеличенно. Он вздохнул с облегчением.

– Это правда. Я не знал о Ланселоте и Гвиневре до двадцати трех лет.

– Я не это имела в виду, – сказала она. Софи сжала холодную бутылку пива в левой руке. Вспыхнула боль. Он заметил, как она напряглась.

– Я отвезу тебя в больницу. На той стороне моста есть хорошая.

– Не сейчас, – твердо ответила она.

– Почему нет, Софи? Это легко.

– Я не хочу, – сказала она. – Я не собираюсь бежать в больницу из-за такой ерунды.

– Ну и глупо. Ты ведь просто боишься этих уколов, да? Просто признайся себе в этом.

– Когда я говорила о наивности, я не имела в виду секс, – резко сказала она. – Есть и другие виды наивности.

– Рут не согласилась бы с тобой, – сказал он. – Она только и говорит, что о «новом освобождении». Занялась йогой и обкромсала себе волосы. Хочет достать гашиша. Я сказал ей подождать немного, и она сможет купить его в галантерее Блумингдейла. Прошлым летом у нее было откровение… она рассказала мне, как стояла на пляже рядом с незнакомым мужчиной. Солнце было в зените, жара оглушала, и над океаном стояла голубая дымка. Она смотрела на его спину – его «обнаженную спину», как она выразилась, – и хотела обнять его. Она говорит о приемах и позах в сексе, она говорит об «остроумии» порнографии. Она сходит с ума, бедняжка, и сводит с ума меня. Но знаешь, что самое странное? Мы перестали заниматься любовью. Всю зиму, холодную зиму.

Софи почувствовала, как ее бросило в дрожь от страха. Она не хотела всего этого слышать, она думала о Рут, о том, что та всегда казалась сексуально раскованной, как заставляла ее стесняться и тушеваться.

– Я давно не общалась с ней, – сказала она, смутившись.

– О да. Это я знаю, – сказал он многозначительно.

– Я позвоню ей.

– Не надо. Она не в курсе, что происходит. Я ей почти ничего не рассказываю. Она как сбрендивший Шерлок Холмс, который пытается отыскать главную улику. «Секс лежит в основе всего» – это так ужасно и так банально. И поговорить не с кем.

– Ты говоришь со мной.

– Говорю.

Пара из-за соседнего столика прошла мимо них, женщина тихонько всхлипывала. Он был толстым белым. Она Негритянкой. Ее веки были прикрыты, уголки рта опущены. Внезапно она распахнула глаза и посмотрела прямо на Софи.

– Я приехала из Дейтона проверить, умею ли я жить, – сказала она.

– Заткнись, – бросил мужчина непринужденно. Они прошли мимо и скрылись за дверью.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что вашему браку конец?

– Нет! – сказал он сердито. – Нет… у нее никого, кроме меня, и она боится старости. Она сейчас просто сама не своя. Но она станет прежней, дурочка.

– А дети?

– О, они в порядке. Линда знает, что между мной и Рут всё плохо. Но она слишком озабочена своими подростковыми проблемами, чтобы беспокоиться о чем-то еще. У нее появилась какая-то противная манера говорить «ндааа», от которой я лезу на стену. Хочешь еще пива? О чем ты думаешь? Забавно, что мы здесь, да? Ты и я? Пьем пиво и предаем своих любимых.

– Я никого не предаю.

– Мы всегда были друзьями, правда? – спросил он, игнорируя ее ответ. – Между нами ведь всегда что-то было? Не пугайся так. О, Боже… Отто, Рут, эта страна с ее лучами смерти и замороженным горошком… Я не так уж отличаюсь от Отто. Я тоже хочу в прошлое. Я ненавижу самолеты, машины и космические ракеты. Но я не смею… Не смею. Неужели ты не видишь? Эта война! Бобби уже шестнадцать. Его могут призвать через пару лет. Посмотри на весь этот бардак!

– Иногда я рада, что у нас нет ребенка, – сказала она.

Он, похоже, ее не услышал. Он выскользнул из-за стола и направился к бару, вернулся с еще двумя бутылками пива.

– У меня было два выкидыша, – сказала она.

– Я знаю, – ответил он раздраженно.

– Моя матка, судя по всему, как пинбольный автомат.

– Почему вы не усыновили ребенка?

– Всё откладывали и откладывали, а теперь мы просто устоявшаяся бездетная пара.

– Неважно, – сказал он. – Дети – вот кто заложники судьбы. Я люблю их и задыхаюсь из-за них. И это бизнес, как всё в наши дни: бизнес по воспитанию детей, радикальный бизнес, культурный бизнес, крах-старых-ценностей-бизнес, военный бизнес… каждое отклонение от нормы становится стилем, бизнесом. Есть даже бизнес провалов.

– А еще есть целеустремленный, самоотверженный адвокатский бизнес, – продолжила она.

– Я всего лишь хотел быть похож на мистера Джарндиса, правда. Вот каким адвокатом я хотел быть, – сказал Чарли, яростно расчесывая кожу головы, будто изнутри кто-то скребся. – Ну, знаешь… из «Холодного дома»[12]. Там есть сцена, где Эстер Саммерсон плачет в карете, а старый Джарндис вытаскивает из-под плаща сливовый кекс и паштет и предлагает ей, а когда она отказывается – Боже! – он просто выбрасывает и то и другое в окно и говорит: «Опять сел в лужу!» Вот это стиль! – и он заливисто расхохотался – «И выбрасывает их в окно!», – и согнулся пополам в углу кабинки, слегка задыхаясь и махая бармену, который обеспокоенно уставился на них.

– Мне кажется, я заразилась бешенством, – сказала она.

– Съешь сливовый кекс, – хмыкнул он.

– Ты из тех, кого ничто не волнует, – сказала она. – О, ну прекрати уже глупо хихикать!

– Меня всё волнует, – сказал он. – По-своему, в собственной отчаянной манере. Именно отчаяние и помогает мне держаться. Пойдем разбудим Отто. Я хочу рассказать ему про Джарндиса, – и он снова рассмеялся. Затем провел по лицу тыльной стороной ладони и пристально посмотрел на нее: – Ты в отчаянии?

– Я не знаю. Мне кажется, мне нужно чем-то заняться. Я веду слишком праздный образ жизни. Мне прислали роман для перевода, и я его возненавидела. А несколько дней назад кто-то позвонил и захотел поговорить о марсельском портовом грузчике, который написал несколько стихотворений. Я сказала, что подумаю об этом, но не стала. Ты знал, что мой отец был наполовину француз? И наполовину алкоголик.

– А твоя мать?

– Истинная калифорнийка. Она живет в Сан-Франциско и время от времени консультирует астрологов. Это ее единственное отклонение от нормы.

– Больше у тебя никого?

– Это всё. Один или два троюродных брата в Окленде, родственники моей матери, но ни одного человека, которого бы я узнала на улице. После смерти отца я как-то потеряла интерес. Теперь я на грани, в точке затухания. Закончусь я – и отец исчезнет. Это грустная мысль. Мы просто прекратимся, наша семья…

– Во Франции тоже никого нет?

– Не думаю. Может быть. Он никогда ни о ком не рассказывал. Я не знаю даже, кем были его родители, чем занимался его отец. Папа был как сирота.

Она улыбнулась Чарли и замолчала – ее охватила тоска, небывалое желание увидеть мать. О боже, подумала она, ей почти семьдесят – замаринованная на солнце, она живет своей калифорнийской жизнью. Она не писала ей уже несколько месяцев, но писать было так трудно. Наткнувшись на лист бумаги, она могла заполнить его только банальностями. Стоило сесть за письмо к матери – и появлялось ощущение, что она, Софи, вовсе не живет. Но мать уже стара. Несомненно, она должна уважать хотя бы ее возраст.

– Тебе нравился твой отец? – спросил Чарли.

– Я любила его. Когда мне было лет десять, я поняла, что он почти постоянно пьян. Моя мать выстроила свою социальную жизнь вокруг идеи, что у него небольшой дефект речи, и он из-за этого стесняется. Когда он пьяным падал в гостиной, она просто уезжала на несколько дней в Саусалито, чтобы навестить кого-нибудь из друзей. Их агентство недвижимости было оформлено на него, но управляла им она. Однажды он сказал мне, что единственное, чего он когда-либо хотел, это играть на флейте под началом хорошего дирижера и сидеть в оркестровой яме с другими музыкантами.

– Почему же он этого не делал?

– Да он не особо и жалел об этом. Он ленив по жизни, как он выражался. Я тогда не поняла, что он имеет в виду. Кажется, я подумала, что он говорит о занятиях музыкой. Моя мать не ленива. Она – образец бессмысленной энергичности. У нее есть ужасный маленький сад, полный растений, которые она выманила из земли, и карликовых фруктовых деревьев на шпалерах, а недавно она писала мне, что теперь занимается фигурной стрижкой. Она, наверное, по-прежнему много курит, и, когда я разговаривала с ней по телефону, ее голос был еще бодрым, а когда я видела ее в последний раз, она была веснушчатой и загорелой; полагаю, она всё так же переставляет мебель, как и раньше, выбивая из нее всю душу, отец обычно наблюдал за этим, стоя в дверях, – она улыбнулась. – Она всегда что-нибудь контролировала, – продолжила она. – Только с одним она никогда не могла справиться. Ей было очень тяжело здороваться. Я помню, когда приходили гости, она возвращалась в комнату, нервно попыхивая сигаретой, и выглядела, как загнанная в угол крыса до тех пор, пока не заканчивались приветствия. Она никогда не говорила со мной об отце. Никогда.

– Как он умер?

– Застрелился из итальянского пистолета, который купил в Риме прямо перед тем, как жениться на ней.

– Ты с ней видишься?

– Последние десять лет – нет. Наверное, однажды придется. У моего отца были маленькие красивые ступни, и он очень гордился ими. После его смерти я нашла около десяти пар обуви, которые пылились в углу шкафа. На коже был виден отпечаток его подъема – он был очень высоким. Это были английские туфли, которые ему шили на заказ, как Майку Гольштейну шьют итальянские.

– Как Майк? Он мне понравился, хотя я плохо его знаю.

– Это у них мы были сегодня вечером, – сказала она. – Вчера вечером.

На нее накатила волна слабости, и она слегка покачала головой. Он протянул к ней руку.

– Ты в порядке?

– Устала, – сказала она. – Вот сейчас накрыло. Что подумает Рут, если проснется и обнаружит, что тебя нет?

– Что я с какой-нибудь бледной молодой красавицей, как и положено в моем возрасте.

– Ну нет. Она совсем не это почувствует, если действительно так подумает.

– В последнее время она вообще ничего не чувствует.

Бармен настраивал телевизор.

– Попробуйте яркость подкрутить, – сказал мужчина за стойкой. – Нет, вверх потяните.

– Мне нравятся старые песни, – сказал бармен. – Представьте, увидеть Элис Фэй спустя столько лет.

– Ты хочешь пойти домой, да? – Чарли склонился к ней. – Еще пару минут, хорошо?

– Поскорей бы. Я волнуюсь. Если Отто проснется…

– Его это взбодрит, – сказал Чарли. – Хочешь позвонить ему?

– Он не любит отвечать на звонки, даже днем. У нас, кстати, был странный звонок, когда мы вернулись от Гольштейнов, – она смотрела на него, почти не сомневаясь, что звонил именно Чарли; должно быть, он пытался дозвониться несколько часов, а когда она наконец сняла трубку, испугался. Не странно ли, что, так страстно желая высказаться, он, возможно, потерял дар речи в тот самый момент, когда ему ответили.

Он всё еще сидел, склонившись к ней, но шея и плечи были напряжены, будто ему приходилось держать сочувственную позу, хотя первоначальный порыв давно угас.

– Расскажи что-нибудь, – попросил он. – Мне всё еще не охота домой.

– Ты хотел встретиться с Отто, – сказала она. Утверждала или спрашивала? Кабинка – маленькая промозглая комнатка. От пластиковой обивки сиденья пахло сыростью. Где-то в пространстве витал слабый запах соленых огурцов. Она пошевелилась и почувствовала, что бедра прилипли к пластику. Бармен возился с телевизором. За стойкой сидели всего двое – пожилые мужчины, ни пьяные, ни трезвые. Чарли продолжал склоняться к ней; она почувствовала, что ей не хватает воздуха, что она загнана в угол. Она представила, как поднимается по лестнице, снимает одежду, утыкается лицом между лопаток Отто, погружаясь в сладкий домашний сон, как в теплую воду.

– Чарли, это не ты звонил сегодня?

Он вздохнул и отодвинулся. На вопрос не ответил.

– Я хотел встретиться с Отто. Мне нужно с ним увидеться. Он так просто не отделается… Пять минут, и идем. Хорошо? Расскажи мне что-нибудь о себе.

– У меня был роман, хочешь расскажу?

– Да, – кивнул он. – Про это я послушал бы. – Он великодушно улыбнулся. – Недавно? – спросил он негромко.

– Несколько лет назад, – сказала она и тут же ужаснулась тому, что сделала. Он выглядел потрясенным. Она совершила ошибку. Она вообразила, что их импульсивный побег из дома, от Отто, освободил их от оков предосторожностей и условностей, этих привычек дневной жизни, знакомо бесцветных и бездонных. Она доверилась обстоятельствам и упустила из виду, с кем она сейчас. Он наблюдал за ней. Ей хотелось взять свои слова обратно. – Я выдумываю, чтобы тебя развлечь, – сказала она.

Он потянулся через стол и взял ее за руку.

– Это больная рука! – воскликнула она, и он тут же отпустил. – Да что ты так испугался!

– Вовсе нет. Обычное дело, – сказал он. – Со всеми бывает, не велика важность.

– Я же говорю, это выдумка, – сказала она.

Он засмеялся.

– Ладно-ладно. Но вот сейчас я тебе не верю. Я видел, какое у тебя было лицо, особенно когда ты произнесла «меня». Ты разволновалась.

– О Боже! – сказала она и прикрыла глаза рукой. – Ну, рассказывать нечего. Обычное дело, как ты сказал. – Она опустила руку и накинула пальто. – В то время мы с Отто думали расстаться.

– Правда?

– Иначе бы этого не случилось.

– Ну не знаю, – сказал он как бы невзначай.

– Я пойду уже. Ужасно болит рука. Проводи меня до такси.

– Я провожу тебя до самого дома, – сказал он.

В такси они не разговаривали. Но он часто оборачивался к ней; она чувствовала на себе его наблюдающий взгляд и молча, как наказание, терпела сокрушающую силу своего желания объяснить, смягчить, сгладить случившееся.

Она вставляла ключ в дверной замок, когда услышала сквозь шум двигателя, как Чарли негромко зовет ее из такси, она обернулась, он высунулся из окна.

– Это я звонил, – сказал он, – если тебе от этого легче.

Он поднял стекло, и такси тронулось.

Софи неподвижно стояла в холле. Гостиная выглядела смазанной, плоской. Предметы, очертания которых становились четче в зарождающемся свете, таили какую-то темную, тотемную угрозу. Стулья, столы и лампы, казалось, только притворяются, что стоят на своих привычных местах. В воздухе витало эхо, особая пульсация, которая остается от внезапно прерванного движения. Конечно, это всё поздний час, свет, ее усталость. Только живые могут навредить. Неожиданно она присела на скамейку. Четырнадцать уколов в живот. Четырнадцать дней. И даже тогда – никакой гарантии; вы умерли от бешенства, вы задохнулись. На какую жалость она рассчитывала? Кто мог пожалеть ее, охваченную детским ужасом, со всеми ее отговорками и притворством, будто ничего страшного не произошло? Жизнь так долго была нежной, бескрайней и мягкой, и вот, во всей своей показной обыденности и глубоко скрытом ужасе, это идиотское событие – созданное ее же руками – это недостойное столкновение со смертностью. Она подумала об Отто и взбежала по ступенькам. В спальне лежал спящий Отто, одеяла и простыни перекручены вокруг пояса, ступня свисает с кровати.

Пять

Софи сделала ванночку. Горячая вода усилила боль, потом успокоила. Когда она вытирала руку, пальцы расслабились, будто яд от укуса перетек и сосредоточился в самой ране. Она тихонько рыгнула и привычно смутилась при мысли, что кто-то мог услышать ее тайные, несдержанные телесные проявления, быстро глянула через открытую дверь ванной в коридор.

Живот раздуло; должно быть, из-за пива. Ее тело больше ей не принадлежало, жило какой-то своей жизнью. За последний год она обнаружила, что стоит выяснить причину какого-то неприятного ощущения, как придется отказаться от очередного удовольствия или резко его ограничить. Теперь уже нельзя есть и пить так, как раньше. В ее жизнь неумолимо что-то вторгалось: подавляющее и смехотворное одновременно. Только недавно она поняла, что конкретно это неудобство было с ней уже давно.

Она стянула сорочку и бросила в соломенную корзину, куда складывала только свою одежду. Шершавая солома оставляла зацепки на чулках, но она не меняла корзину, то ли по инерции, то ли бунтуя против практичности. Она сняла остальную одежду. Духи «Герлен» уже превратились в спирт, но она всё же капнула немного на свой живот, полный пива. Она прошла по коридору в спальню и нашла свою ночную рубашку – на полу, где и оставила ее.

Чарли, должно быть, подъезжает к дому, к этой многолюдной мрачной каменной громадине 1920 года, в которой живет. Хорошо, значит, это звонил он. Но зачем? И потом молчал? Или он солгал? Пытался ее успокоить, обменивая грех на грех. Это Чарли дышал в трубку? Так ведут себя только помешанные. Сегодня будет неприятный серый день; пепельный свет в комнате уже вызывает раздражение, как слишком протяжная музыкальная нота. Она посмотрела на Отто сверху вниз.

Даже во сне он выглядел благоразумным, хотя неимоверно перекрученное постельное белье наводило на мысль, что разумность во сне достигалась высокой ценой. Ей хотелось разбудить его, сказать, что он правильно избавился от Чарли, человека, одержимо стремящегося самоутвердиться, доказать, что он человечнее. Ему не нужно было, чтобы Отто скорбел из-за разрыва их партнерства, – он хотел, чтобы Отто признал: он, Чарли – стоящий человек, золотое сердце, вот он кто! И теперь ее ужасала мысль о том, что она выболтала ему свой секрет – беспечно, как протянула бы ребенку игрушку.

Еще хуже, еще унизительнее было то, что своего любовника, Фрэнсиса Эрли, она считала примерно таким же человеком, каким Чарли считал себя.

Забраться под одеяло, не разбудив Отто, не было никакой возможности. Она взяла из шкафа теплое пальто и укрылась им. Потом она начала рассказывать себе о Фрэнсисе. Она часто вспоминала эту историю, убаюкивая себя, погружая в сон, собирая воедино призрачные воспоминания о человеке, в чье реальное существование уже почти не верила.

Шесть

Иногда интерес Отто к клиенту простирался дальше причины, которая свела их вместе. Софи не знала, какие именно качества его привлекают в людях, а он не был склонен анализировать чувства – ни свои, ни других людей. Он не часто задавался вопросом, почему ему кто-то понравился и что это за человек. Если Софи высказывала предположение – всё более раздраженным тоном, – что такой-то и тот-то забавляет его, потому что он непредсказуем, наивен или является экспертом в непонятной области знаний (эволюция парков развлечений; черная магия в Новом Орлеане), Отто кивал и соглашался, не отрывая пальца от абзаца в книге или газете, которые в тот момент читал. Они приглашали клиента на небольшой званый ужин, иногда Отто обедал или выпивал с ним – вот и всё. Некоторые задерживались – не близкие друзья, но и чуть больше, чем клиенты. Таким был Фрэнсис Эрли, которого отрекомендовало Отто издательство. Фрэнсис и сам был в некотором роде издателем. Цель его прихода к адвокату оставалась неясной. Если бы это было иначе, Отто, который с отвращением относился ко всем бракоразводным процессам, вероятно, отклонил бы его «дело». Попытки Фрэнсиса разрешить свои супружеские проблемы не отличались энтузиазмом. Казалось, что в основном он хотел поговорить о них. Миссис Эрли с тремя детьми оставалась в Локуст Вэлли, Лонг-Айленд, и отказывалась отвечать на любые юридические письма. Когда Фрэнсис позвонил ей с просьбой пойти навстречу – хотя бы в формальностях, необходимых для законного развода, – она пожаловалась, что не может справиться с угольной печью; он не оставил ей толковой инструкции, как топить ее по ночам, и когда он собирается наконец установить масляное отопление, как обещал несколько лет назад? Когда ей позвонил Отто, она буркнула: «И ты иди к черту!» – и повесила трубку.

Фрэнсис раньше оставлял ее уже дважды. В первый раз еще могло получиться, говорил он Отто, тогда был только один ребенок. В конце концов Отто перестал притворяться, что он в силах помочь хотя бы одной из сторон. Поскольку у Фрэнсиса была небольшая квартира рядом с офисом Отто, они время от времени обедали вместе.

Фрэнсис снимал офис на втором этаже опустевшего таунхауса на Шестьдесят первой Ист-стрит, где, сидя под потолком из резной штукатурки, похожей на захватанное безе, он издавал книги по садоводству и дикоросам, об уходе за розами и решетках для вьющихся растений, а также серию в мягких обложках о том, как начать коллекционировать бабочек или марки, морские раковины или старинные автомобили – эти последние, по его словам, были едва ли не единственным источником финансов, они давали ему возможность издавать первые.

Софи познакомилась с ним, когда они с Отто отправились во Французский национальный театр на постановку «Андромахи». В тот вечер она испытывала особое воодушевление, которое Отто, во многом правдиво, объяснил тем, что ему придется надеть наушники с переводом на английский, а она сможет сидеть там с превосходством билингвы. Но более великодушная правда заключалась в том, что она любила Расина, любила Жана-Луи Барро и алмазный блеск профессионализма в спектаклях французского классического театра. Она знала, что этот вечер окажет на нее благотворное влияние, по крайней мере на день или два; вся эта сконцентрированная энергия, пронзающая ее мечтательность, ее туманную тревожность – качества, которые Отто, когда она его раздражала, называл сомнамбулическими.

Поднявшись на три лестничных пролета после роскошного ужина во французском ресторане, они обнаружили Фрэнсиса, ожидающего их у своей двери. Он улыбался.

Он угощал их коньяком, удобно расставляя бокалы, пододвигая столы и стулья и всё это время рассказывая, учтиво и с юмором, о других жильцах своего дома и своих холостяцких попытках вести домашнее хозяйство, а перед тем, как сесть самому, с легкой фамильярностью положил Софи на колени небольшую книжку с силуэтами диких цветов Новой Англии. Голос у него был легкий, довольно высокий, время от времени почти комично разбиваемый кашлем курильщика, сквозь который он продолжал говорить, пока не кончалось дыхание. Его заботливость была похожа на нежность; в ней был любопытный оттенок преждевременности, как у слишком старательного ребенка.

Софи обратила внимание на обугленные краешки стола, за которым он ел.

Должно быть, он клал туда сигареты, пока поджаривал себе отбивную на трехконфорочной плите. Невымытая сковорода балансировала на краю сушилки для посуды. На столах громоздились книги – он говорил, что повесит полки, когда у него будет на это желание и время; на двух окнах, выходящих на улицу, висели пыльные венецианские жалюзи; в гостиной стояла кушетка, несколько тростниковых стульев, на одной стене – гравюра Эдварда Мунка. Дверь в коробку ванной комнаты, выложенной кафелем, была приоткрыта, и Софи могла разглядеть бритвенные принадлежности, аккуратно разложенные на крышке сливного бачка.

В тот вечер Отто показался ей почти легкомысленным, когда начал мягко подтрунивать над Фрэнсисом. Было что-то загадочное в их явной симпатии друг к другу. Но тайна не обязательно должна быть сложной, думала она. Возможно, это было что-то простое, помогавшее им чувствовать себя комфортно, не обременяя друг друга близостью. У Отто не было закадычных друзей. Долгие взаимоотношения с Чарли Расселом уже тогда начали разрушаться, будто между ними нависла туча. Отто начал задумываться насчет Чарли, и в том, что он сказал Софи, выражалось растущее презрение, о котором, как ей казалось, он вряд ли догадывался сам. Те самые качества, которыми он когда-то восхищался в Расселе, стали поводом для неодобрения. То, что раньше он считал теплотой и щедростью Чарли, теперь он называл импульсивностью и тщеславием. В каком-то смысле, предполагала Софи, Отто определял собственный характер, противопоставляя его характеру старого друга. Он всегда считал, что они здорово дополняют друг друга. Там, где он сам склонялся к жесткости, Чарли был гибким; там, где он был буквальным, Чарли был образным. «Господи, он всегда роняет еду на одежду, – пожаловался он Софи однажды вечером. – Так же, как это было в колледже. А я еще хотел быть похожим на него! Я ненавидел себя за свою чертову аккуратность. Я думал, что это свидетельство духовной ограниченности… быть таким щепетильным». Это стало началом конца.

В Калифорнии был один человек, врач, с которым Отто поддерживал оживленную переписку, хотя видел его редко, только на медицинской конференции в Нью-Йорке. Встретившись с ним единственный раз, Софи решила, что это черствый человек, распираемый провинциальными теориями аристократизма и соответствующими политическими взглядами. Однако Отто отзывался о нем с уважением, даже с любовью.

Возможно, Фрэнсис понравился Отто, потому что был так непритворно дружелюбен. Он был мил. Приятен.

– Я ничего не знаю о природе, – сказала Софи, листая книгу, которую он ей дал. – Не знаю названий ни одной букашки, ни одного дерева или цветка.

Фрэнсис тут же сделался обеспокоенным, задумчивым. «Джин, моя жена, – сказал он, – равнодушна к вещам, но знает все их названия. У нее такой ум… особый. Хотя он ее и доконает. Она читает только для того, чтобы составить мнение, а потом не может вспомнить, что читала, только мнение. Я бы предположил, что ты совсем другая». Софи была слегка польщена, хотя что он имел в виду под словом «другая», она не знала. В то же время ей стало немного не по себе; комплимент был не только неясным, но и бестактным. Но она и сама лицемерила. Она знала названия многих растений, насекомых и цветов. Зачем она изобразила перед ним ложное невежество? Чтобы польстить ему? Или он, с легкомысленной дружелюбностью положив свою книгу ей на колени, вызвал у нее раздражение? И ее заявление было сделано не для того, чтобы показать незнание, а чтобы продемонстрировать безразличие к его интересам? Они оба кривлялись.

Они пили бренди и слушали, как Фрэнсис рассказывает о своей работе. Он пользовался, по его словам, всеми преимуществами анонимности; такой маленький неаппетитный кусочек, что ни одно крупное издательство не трудилось его съесть; он мог публиковать практически всё, что хотел, а поскольку держался подальше от художественной литературы, ему удавалось избегать ужасных модных крайностей. Он занимался своими маленькими жуками и растениями; мир природы был в тысячу раз причудливее и интереснее, чем общество людей. С очаровательной улыбкой он описывал, как некая личинка проникает в мозг певчей птички, чтобы завершить свое превращение.

– Он тебе понравился? – спросил Отто позже, когда они протискивались сквозь переполненное фойе театра.

– Да, – ответила она. – Он хороший, очень хороший.

– Не знаю, хороший ли он. Я бы сказал, что он бессердечен. Это так странно. Ты видела, какой он… учтивый, почти старомодный. Он очень терпимо относится к миру, он остается бесстрастным, он держится подальше. Я думаю, никто не может на самом деле быть таким – ты либо встревожен и обескуражен, либо сводишь всё к эстетике, политике, социологии секса, к чему угодно. Но у Фрэнсиса – и под бессердечием я не имею в виду жестокость – абсолютно непроницаемая оболочка, хотя кажется, что ее нет вообще. Он не впускает меня, но он мне нравится. Он поднимает мне настроение.

Для Отто это был очень длинный трактат. Софи удивленно посмотрела на на него. Он протянул ей программку, только что выданную ему капельдинером, который теперь нетерпеливо жестикулировал, указывая на их места. Они пробрались мимо двух мужчин в расшитых шелковых жилетах и опустились в кресла.

– Я никогда не слышала, чтобы ты о ком-то так распространялся, – сказала она.

– Вот именно, – ответил он. – Потому что он мне нравится, и я не понимаю чем.

– Они действительно собираются разойтись или развестись?

– Я так не думаю. Он к ней постоянно ездит. Говорит, что она реалистка. Я думаю, он это воспринимает как недостаток. Наверное, всё дело в том, как он это произносит – с этой своей откровенной ухмылкой.

– Может быть, он любит ее.

– Любит? Не думаю. На самом деле, именно здесь проявляется его бессердечие. Он хочет победить. Что бы он ни говорил, я думаю, это она его выгнала. О, он так зависим от нее… Полагаю, она одна из тех женщин-организаторок, по телефону мне показалось, что она сильная, очень сильная. Между ними много чего происходит. Он сидит наверху в своем старом обшарпанном офисе, а она управляет миром.

– Интересно, почему она его выгнала?

– Могу только гадать. Я практически уверен, что он собирается как-нибудь вернуться. Он сказал мне, что переживает из-за соседских детей, которые приходят в гости к его детям – они могут сломать какую-нибудь вещь, которую она любит, или воспользоваться ее личным мылом.

– Ее мылом!

– Английским мылом. Грушевым, сказал он. У него полно таких необычных деталей.

Она протянула ему наушники для синхронного перевода.

– Хочешь надеть?

– Зачем делать вид, будто у меня есть выбор? – проворчал он и взял их.

Хотя Софи сосредоточилась на спектакле, первый акт для нее был несколько испорчен. Кто-то на соседнем ряду в явном разочаровании бросил наушники и ушел, а тонкий ровный голос переводчика продолжал пронзительно дрожать в воздухе. Уборщики обнаружили наушники только к середине спектакля. В антракте Отто, выглядевший сонным, вышел покурить сигару. Софи продолжила сидеть, чувствуя, как с коленей соскальзывает программка, и оставаясь удивительно бездвижной, как будто с прекращением действия на сцене ей не о чем было думать и нечего делать. Но как только Отто стал спускаться к их ряду, она села прямо, ухватив программку за глянцевый край, и так сосредоточенно стала думать о Фрэнсисе Эрли, что пропустила весь остаток спектакля до самого финала.

Несколько недель спустя Софи договорилась встретиться с Отто и Эрли в библиотеке Моргана, чтобы посмотреть выставку рисунков растений и цветов. В последний момент Отто позвонил домой и сказал, что не сможет.

Позже, уже когда Фрэнсис вернулся в Локуст-Вэлли – гравюра Мунка зажата под мышкой, коробка с книгами перевязана шнуром от стиральной машины – Софи задалась вопросом, что бы произошло, если бы Отто не оставил их тогда вдвоем. Ответ зависел от ее настроения. Но она не могла обманывать себя: побуждения, которые привели их обоих на диван в студии Фрэнсиса, отличались. Для него она была одной из многих. Но для нее он мог быть только самим собой.

Ей было тридцать пять, слишком стара для романтики, говорила она себе, когда они садились в такси на углу Тридцать девятой улицы и Мэдисон. Он назвал свой адрес. Они смотрели вперед, довольно скованные. Она прочитала текст лицензии таксиста и запомнила его имя – Карл Шунк. Они не разговаривали. Один раз Фрэнсис взял ее руку в перчатке в свою, и ее охватила дрожь, а во рту пересохло.

Ее накрыло мучительное предчувствие, что она будет долго скучать по нему. Но мгновение спустя она забыла об этом; интенсивность ее чувства к нему уничтожила всё, кроме самого чувства. Она вспомнила, как в другой жизни он сказал, что его жена знает «названия всего». Была ли в его голосе горечь? Она недостаточно внимательно слушала, чтобы понять, хотя сейчас это было бы кстати. Что, если бы там была горечь? Что, если в его тоне прозвучала неизменная привязанность? Какое ей дело до Джин, до дома в Локуст-Вэлли, троих детей, истории, Отто, ее собственного прошлого, до того, что вот-вот должно было случиться?

Они рассматривали стеклянный куб, он довольно педантично рассказывал о фотогравировке, как вдруг посмотрел на нее и улыбнулся. Потом он заметил ее ошеломленный взгляд, устремленный на него; он покраснел. Она видела, как кровь поднимается вверх, окрашивая его шею и лицо. Он взял ее руку в свою и сказал: «Ох!»

То, что она тогда почувствовала, несомненно, было экстазом. Он сразу же осознал всю сокрушающую силу эмоций, овладевших ею, и ее благодарность за это осознание на некоторое время заслонила собой тот факт, что кроме этого осознания у него в запасе ничего не было. Она высвободила свою руку, ее пальцы потянулись вверх и поймали манжету его рубашки, а затем коснулись его кожи. Когда годы спустя она пыталась вспомнить точный звук его голоса, то могла довести себя до отчаяния, с болезненным удовольствием вспоминая: именно она заставила его покраснеть и вызвала это непроизвольное «Ох!» Голос не вспоминался; у нее не получалось услышать его.

Вскоре после завершения лекции о стеклянном кубе Софи лежала рядом с Фрэнсисом на диване и, свесив голову с края, сонно созерцала свою одежду на плетеном кресле. Приподняв на дюйм голову, она могла увидеть его лицо, такое бледное теперь, такое загадочное.

Она думала о нем, не переставая, с того самого вечера в театре. То, что произошло между ними на бугристом матрасе, было неразрывно связано и с ее первым взглядом на него, и с тем напряжением, которое сжимало ее горло, как удавка, пока наконец не прорвалось в звенящую тишину их обнажения, а затем сгинуло в поспешном неистовстве объятий. Его тонкая нога соскользнула с ее бедер. В комнате царила атмосфера мимолетности и запустения, пахло пылью и лимоном – возможно, это был лосьон, которым он пользовался, или, собственно, два лимона на столе. Свет, казалось, был одновременно повсюду. Страстные признания скапливались на ее губах, но она их не произносила. Не робость заставляла ее молчать. Она пыталась вытеснить из своего сознания болезненное ощущение, что комната, за исключением ее самой, пуста. «Фрэнсис?» – прошептала она. Он кашлянул, одна рука потянулась через ее грудь к маленькому столику, где пальцы нащупали сигареты, коробок спичек. Потом рука вернулась обратно, мимолетное тепло его кожи усилило ощущение холода, который распространялся по ее телу. «Всё хорошо», – пробормотал он. Казалось, он даже не с ней разговаривал.

Он погладил ее руку. На его губах постепенно проявлялась знакомая ей победная доброжелательная улыбка.

Иногда они говорили о любви по телефону. Однажды она услышала необыкновенное волнение в его голосе; ей показалось, что он у нее в руках, и, внезапно освободившись от бесформенного и ужасного груза – отсутствия любви в их ласках и близости, – она без стыда заговорила о своих чувствах к нему. Но когда они встретились снова, ничего, похоже, не изменилось.

Она хранила и лелеяла свой секрет; смотреть на него, когда он ищет ее в баре, куда она, как обычно, пришла пораньше; наблюдать, как он готовит кофе на плите, с наслаждением рассматривать его длинную худую спину, слегка ссутуленные плечи, его резко очерченный профиль, когда он поворачивается что-то сказать ей.

Позже, когда в ее мыслях уже не оставалось места ни для чего, кроме безжалостных навязчивых воспоминаний, извращенное желание приуменьшить нежность, которую она к нему испытывала, заставляло ее настойчиво повторять, что это была всего лишь похоть утомленной женщины среднего возраста. Как же она возненавидела эту дружелюбность, которая когда-то доставляла ей такое удовольствие! Его неизменная отстраненность была кольчугой. За ней скрывалась пустота его жизни, разочарование в себе, неудачи в браке, подлинная обида за жалкий бизнес и презрение к себе за попытку найти в ограничении преимущество. И всё же он ничего не мог с собой поделать – даже его горечь каким-то образом оборачивалась личной выгодой. Всё это делало его еще более загадочным – придавало его улыбке неуловимую грусть и дополняло его умение всегда распознавать истинный смысл, скрывающийся за словами людей, как будто его душа стоит за кулисами театра, готовая взлететь и вовлечь каждого во всеобщее осознание.

Однажды она купила ему радиоприемник. Она подарила его в картонной коробке, и пока он терзал упаковку, счастливо улыбалась, потому что он недавно сказал, что когда-нибудь купит себе радио, а она опередила его и дарит ему то, что он хотел. Он принял его с достоинством; в голосе слышалось восхищение – он восхищался предусмотрительностью – и сожаление, всего лишь легкое сожаление, что, как правило, никто не дарит ему подарков, никто не задумывается об этом, хотя он бы не возражал. Просто он один из тех людей, которым ничего не дарят.

Неделю спустя, когда Софи пришла к нему в комнату, у него был другой радиоприемник. Просто поразительно, сказал он, одна из писательниц, которую он издавал, добрейшая дама-натуралист, прислала ему радио. В нем было FM, полицейские частоты, бог знает что еще. Аппарат был шикарный и мощный и обтянут кожей. «Я могу заполучить весь мир», – сказал он. Софи протянула руку к радиоприемнику, но не дотронулась до него. Что он сделал с ее подарком? Выбросил в окно?

Ей хотелось разбить новый радиоприемник о пыльный паркет. Но вместо этого она улыбнулась. Она не знала, как превозмочь эту взаимную улыбку. Она была заразной. Она оставалась на ее лице, пока она раздевалась. Она не исчезала, и ей пришлось забрать ее домой в виде обезображивающей гримасы.

Всего через несколько недель после начала их романа ее начали накрывать волны презрения, во время которых она видела себя дурой, настоящей дурой. Ее изменчивые суждения о себе открыли ей, как связь с Фрэнсисом подтолкнула ее обратно к себе. Позволяя себе быть любимым ею, он показал ей ее человеческое одиночество. И всё же она никогда не выглядела лучше; глаза ее были ясны, как у ребенка, темные волосы как-то особенно блестели, и, хотя она почти не ела, казалось, что одежда трещит на ней, но не из-за прибавившегося веса, а из-за возросшей энергии. Напряжение стало ее сутью, подтянуло ее лицо, которое было слишком осунувшимся, подсветило ее желтовато-оливковую кожу. У нее не было ни минуты покоя, она думала, думала, думала о нем. Она вытянулась как стрела. «Ты похожа на стрелу», – сказал он. Она бросилась ему навстречу, коснулась его руки, почувствовала – сквозь рукава пиджака и рубашки, даже, казалось, сквозь его плоть, – как он отдаляется от нее. Ее сердце сжалось и упало. Он поцеловал ее бровь. Она просунула руку между его брюками и кожей, нащупала маленькую подтянутую ягодицу. Он засмеялся и рассказал ей историю о стекловидном черве, как его можно разделить на части, и эти части выживут. Они выпили по бокалу белого вина. Он рассеянно коснулся мочки ее уха. Она встала. Он прижал ее спиной к стене, задрал юбку. Она попыталась опередить его. Он прильнул к ней, внезапно отвернулся, показал ей новую книгу о папоротниках. Она услышала звон монетки, которая выкатилась из его кармана и упала на пол. На диване он встал рядом с ней на колени и с бесстрастным любопытством рассматривал ее тело. Он не смог сдержать приступ кашля; его кашель отозвался у нее внутри, в животе, желудке, груди. Она была возмущена тем, что он рассмешил ее в такой момент. Но не могла перестать смеяться. Они упали с кровати. Ее кости были уже не такими молодыми, было больно. «Мне нужно бросить или курить, или трахаться», – сказал он. Ей предстояла бесцветная дорога домой. Оставить его было немыслимо. Иногда она брала такси. Она ехала домой, ничего не видя вокруг, губы слегка опухли, щеки порозовели.

Было понятно, что с него хватит, что он уже получил больше, чем когда-либо хотел. Он спросил, представляла ли она когда-нибудь себя на сцене? Почему он спросил об этом? О, он не знал, но иногда то, как она говорила, как держала голову, как выразительно жестикулировала… «Ты имеешь в виду, я выгляжу наиграно?» «Ну… не совсем».

Потом, одним поздним вечером, он сказал ей, что должен вернуться в Локуст-Вэлли. Он должен разобраться, что же на самом деле произошло в этом браке. Если он этого не сделает, как он сможет завязать новые отношения?

– Отношения?

– Я не смогу жениться на ком-то другом, пока не пойму, что произошло между мной и Джин, – сказал он.

«На ком-то другом!» – кричал ее внутренний голос.

Он перестал небрежно отзываться о своей жене. Когда он говорил о ней, его лицо морщилось, он отводил взгляд от Софи на какой-нибудь предмет в комнате, баре, ресторане. Он стал чаще навещать своих детей. Он звонил Софи за час или два до того, как она готова была выйти из дома, чтобы пойти к нему, и говорил, что не складывается. Он не сможет встретиться с ней сегодня. Возможно, на следующей неделе.

Когда она в последний раз поднималась с его дивана, на одно ошеломляющее мгновение ей показалось, что она вся в крови и что эта кровь – очертания его тела на ее коже.

Какой была бы ее жизнь, если бы они остались вместе? Если бы она стала теми «отношениями», о которых он говорил? Не имело значения. Они бы устали друг от друга, скатились по изношенной колее сексуальной скуки и привычки – всё это не имело значения. Она выбрала его в тот поздний момент своей жизни, когда выбор почти всегда гипотетический. Это был выбор вне времени.

– Он вернулся в Локуст-Вэлли, – сказал Отто однажды вечером.

– Кто? – глупо спросила она, и ее пронзила острая тоска.

– Фрэнсис вернулся домой. Думаю, на этот раз он останется.

И добавил:

– Какой-то пустослов.

– Я думала, он тебе нравится.

– Да. Он очень привлекательный парень. Но я думаю, что он пустослов. И ничего не может с собой поделать.

Неужели она окончательно задушила Фрэнсиса? Может быть, он вернулся в Локуст-Вэлли, потому что спертый воздух лучше, чем совсем никакого? Да что она знала о воздухе в Локуст-Вэлли? И была ли любовь удушьем? И всё же она не могла перечеркнуть то, что теперь знала. Это было его обязательство, даже не выбор, просто обязательство, и об эту скалу разбивалось всё: решения и желания, слова и предположения. Никакие ее усилия не смогли бы освободить его от этого обязательства. Вообще не имело значения, какой была его жена. Не имело значения, подумала она, даже если бы он любил ее, Софи.

– О чем ты думаешь? – спросил Отто. Это был необычный вопрос с его стороны. Софи покраснела.

– О семейной жизни, – ответила она.

Он улыбнулся простой, безо всякого подтекста улыбкой.

То, что они продолжали сидеть друг напротив друга так же, как сидели долгие годы, и то, что привычная близость между ними могла быть столь жестоко нарушена без каких-либо последствий, пугало ее. Если все эти месяцы она могла вести такую пылкую жизнь отдельно от Отто, а он ничего не замечал, это означало, что их брак распался задолго до того, как она встретила Фрэнсиса; или так, или еще хуже – как только она переступила черту правил и установлений, брак перестал существовать. В конструкциях не было настоящей жизни. Внутри панциря повседневности и поверхностных условностей царила анархия.

Она знала, где была она. А где был Отто? О чем он думал? Неужели он ничего не знал? Она долго смотрела на него через стол. Казалось, он не замечает ее взгляда. Он ел яблочное пюре, которое она приготовила тем вечером. Тихо звенела ложечка. В воздухе висел лимоноподобный аромат яблок. Левой рукой Отто завернул край мятой салфетки. Когда он взглянул на нее, в его глазах ничего не отражалось. Его лоб был слегка нахмурен, плечи согнуты.

Он заговорил о войне – сын клиента позвонил ему, чтобы выяснить, каковы его законные права, если он объявит себя негодным к службе по соображениям совести. Отто отказался продолжать разговор, когда мальчишка предложил заскочить к нему и перетереть.

– Ты же знаешь, что такое терки? – спросила она.

– Приблизительно. Что, если бы я заговорил с ним по-немецки, сделав дурацкое предположение, что он должен меня понять?

– Но ему нужна была помощь! Какая разница, как он попросил о ней?

– Я сказал ему говорить прямо. Он ответил: «Вау». Какое скользкое слово! Вау, вау, вау… так собаки воют на луну. Потом он заявил, что он от меня тащится, но будет делать то, что хочет, так, как получается, а я спросил, где это, вашу мать, написано, что люди могут делать, что захотят?

– Ох, Отто!

– Ох, заткнись! – воскликнул он, резко встал из-за стола и вышел из столовой. Спустя всего одно мгновение ей пришлось приложить усилие, чтобы вспомнить его выражение лица, когда он сидел там. В гневе он накричал на нее и вышел из комнаты. Но на его лице она увидела не гнев, а недоумение; так выглядит человек, который не знает причину своей печали.

Софи не видела Фрэнсиса уже шесть месяцев, когда он однажды позвонил ей в обед. Они договорились встретиться выпить. Он стоял у бара, читал книгу и поправлял очки.

– Привет, – сказала она. Она потянулась, чтобы коснуться его, но отдернула руку.

– Софи, – проговорил он.

Они сидели за маленьким круглым столиком, их колени соприкасались, пока он не отодвинул свой стул. Они говорили о книге, которую он читал, – о раскопках сэра Леонарда Уолли в турецком Хатайе близ Антиохии. Это его новое хобби – доклассическая история, сказал он. А как она? И какое у нее хобби? Хорошо выглядишь, сказал он, похудела, и она улыбнулась, да, да, она сейчас стройнее, чем когда-либо. Она отметила, что он теперь носит очки. Для чтения, уточнил он. Молчание между ними напоминало сон; ее глаза слипались, когда она не слышала его голос. Он немного обрюзг, подумала она, но спросила лишь, не прибавил ли он в весе.

Возможно, его лицо всегда останется таким – со светлым взором, незамутненностью, какой-то прозрачностью выражения. Это всего лишь отмирающая безмятежность, говорила она себе, которая приспособилась к жизни, но немного истрепалась в процессе.

Она поделилась с ним, что чувствует себя не очень хорошо. Она не сказала, что пережила невосполнимую утрату. Вместо этого она начала, несколько нерешительно, перечислять свои недомогания, усталость, анемию, и ее ошеломило ироничное выражение его лица, когда он слушал ее. Она не могла сказать, в чем оно заключалось – в слабой улыбке, в прищуренных глазах, в едва заметной перемене позы. Он посадил ее в такси. Она оглянулась на него в заднее стекло. Он не смотрел ей вслед, а изучал витрину магазина.

Семь

Отто стоял у окна. Небо было пепельным. Софи не могла разглядеть его лица, но видела, что его внимание приковано к чему-то на улице. Он держал свою пижаму в руке. Голый, рядом с выпирающим краем комода, он выглядел уязвимым, съежившимся, и словно умолял о чем-то. Когда она поднялась с теплой постели – притупилось только самое острие ее усталости – и подошла к нему, она увидела на его лице выражение унылого отвращения.

– Который час? – спросила она.

– Не знаю… около семи, наверное, – ответил он, не глядя на нее.

Она проследила за направлением его взгляда. По противоположной стороне улицы молча шел Негр, его шатало между тротуаром и газоном. В одной руке он нес скомканные штаны. В другой держал зеленый пластиковый аэроплан. Его голые ягодицы, нависавшие над дико раскачивающимися ногами, сохраняли подобие равновесия. Внезапно его бросило на черные металлические перила. Он рухнул, его колени согнулись в неистовом преклонении, шляпа отлетела, голый зад приземлился на пятки. Он вскинул одну руку в воздух, другой ухватился за перила, зеленый аэроплан врезался в металл. Его начало рвать.

Мимо прогрохотала черная машина. Водитель увидел Негра, его откинутую назад голову, закрытые глаза. В эту секунда шляпа наконец приземлилась в канаву. Бешеным рывком вперед его снова вырвало.

– Не смотри… – взмолилась Софи, потянув Отто за руку.

– Шш…

– Отойди. Пойдем в постель.

– Подожди!

– Не нужно смотреть. Это неправильно…

– Он свалился в нее.

Где-то позади дома завыла собака, затем последовала серия мучительных воплей, разбегающихся и скользящих в неподвижном густом сером воздухе. Софи положила руку на талию Отто. Кожа была холодной и липкой.

– Хотела бы я жить там, где не мучают собак, – сказала она.

– Версаль, – пробурчал он и воинственно посмотрел на нее. – Почему ты так рано встала?

Не дожидаясь ответа, он пошел в ванную. Она опять посмотрела на улицу. Негр распластался перед металлическим мусорным баком, прикованным к перилам, за которые он всё еще держался. Его рука отцепилась и упала на тротуар, зеленый аэроплан лежал в нескольких футах. Она вдруг осознала, как ей самой нехорошо; во рту неприятный привкус, тело измучено, разум развращен воспоминаниями. Она снова усыпила себя, лелея воспоминания о Фрэнсисе Эрли, как старая карга лелеет одеяльце младенца. Ее руки тяжело свисали по бокам. Комната казалась затхлой. Она услышала шум воды в туалете, потом открылся кран, потом послышался топот ног: Отто возвращался в спальню. Ей хотелось снова заснуть, но она так и осталась стоять перед окном, держась за шторы, ощущая их тяжесть. Она подумала, что надо отдать их в чистку. Негр слегка пошевелился.

– Боже! Он встает, – сказала она.

Отто вздохнул и свалился в постель, укрывшись одеялом.

– Как укус?

– Лучше, мне кажется, – сказала она, зажигая маленькую настольную лампу и осматривая свою руку. Припухлость всё еще была заметна, но краснота уменьшилась. – Болит. Вся рука болит. Но выглядит получше.

– Тебе нужно сделать прививку от столбняка сегодня. Ее можно сделать где угодно, – похоже вся эта ситуация его утомила.

– О, всё будет в порядке, – сказала она. Ей и самой это надоело.

Он пристально посмотрел на нее сквозь полузакрытые веки.

– Ты увиливаешь, Софи, – сказал он. – Есть вещи, которые нужно просто сделать, без лишних разговоров.

– Может, он не пьян. Может, он болен, – сказала она.

– Он пьян, – сказал Отто. – Иди в кровать.

– Откуда ты знаешь!

– Не кричи.

– Почему ты не оставляешь места для сомнений? Может, у него эпилептический припадок? Сердечный приступ! Ты такой ловкий, любого можешь подловить… американская форма мудрости! И даже если он действительно пьян? Он уже достаточно страдает!

Отто медленно натянул одеяло на голову. С другой стороны вылезли его ноги.

Ее челюсти сжались в тиски, Софи подбежала к кровати и сдернула с него одеяло. Он протянул руки, схватил ее за бедра, и она упала на него.

– Ты слишком много говоришь, – сказал он, – и стала использовать слово «американский» в уничижительном смысле. Ты ненавидишь свою страну?

– Я ненавижу тебя, – ответила она.

– Сильно?

– Нет.

Ее внезапно оставило то нервное возбуждение, которое заставило на мгновение забыть об усталости и бесцветной скуке раннего утра, и она уткнулась лицом в край кровати. Отто, несколько апатично, начал гладить ее спину под ночной рубашкой. Она была благодарна, что они не поссорились – у нее не было сил, – но за этой благодарностью скрывалось гнетущее разочарование. Отто собирался заняться с ней любовью, пока Негр на улице спит в собственной блевотине?

Она вызвала призрак своего бывшего любовника. Он сидел в кресле, не касаясь его прямой спинки, одетый в коричневый пиджак из замши. Он не смотрел на нее. На спинке кресла висел бюстгальтер – там, где она его оставила, – и Фрэнсис слегка наклонялся вперед, будто для того, чтобы избежать контакта с ним. Она повелела ему сесть поглубже. Он начал растворяться. Там, в Локуст-Вэлли, он, должно быть, спит, лежа лицом к лицу с Джин, которая знает названия всего. Слеза скатилась по ее щеке. Она никогда не избавится от него. Рука Отто лежала неподвижно. Она прислушалась к его дыханию. Он спал.

Позже утром, когда они проснулись, небо было ясным, розовым, обнадеживающим.

– Чем ты собираешься сегодня заняться? – спросил он ее за завтраком.

– Пообедаю с Клэр.

– Я бы хотел, чтобы ты сходила к врачу.

– Я позвоню Ноэлю сегодня днем.

– Точно позвонишь?

– Его не будет на месте в субботу.

– Тогда дежурный оператор заставит его перезвонить.

– Операторы существуют для того, чтобы заглушать крики умирающих, – сказала она.

– Как мне не хочется идти сегодня в офис, – сказал он. – Но там небольшая буря из-за ухода Чарли.

Она резко встала и понесла посуду на кухню. Когда она вернулась в гостиную, он перебирал свой портфель. Она увидела торчащий уголок книги, и, недолго думая, потянула за него, чтобы увидеть название. Потом она раскрыла ее в том месте, где лежала закладка из клочка бумаги.

– Ты это читаешь? – спросила она.

Он взглянул на книгу и кивнул. Это была «Смерть Ивана Ильича».

Она проводила его до входной двери.

– Он исчез, – сказала она, выглядывая в стеклянное окошко двери.

– Кто?

– Тот Негр. Просто исчез.

– Его унес ангел, – проговорил он. – Кот же не возвращался, правда?

– Я не видела.

Он помолчал, потянулся к дверной ручке, затем коснулся ее волос.

– Прошлой ночью ты спускалась вниз почитать? Я просыпался, и тебя не было в постели.

Она рассмеялась, против воли и пытаясь сдержаться.

– Софи?

– Меня даже в доме не было, – сказала она. – Чарли приходил.

– Чарли!

– Чарли пришел сюда посреди ночи и хотел поговорить. Уверял, что пришел увидеться с тобой. Он был выпивши. Мы пошли в бар на Кларк-стрит, – она всё еще смеялась. Fou rire [13], – сказала она себе строго.

Он потянул ее обратно в холл.

– Почему ты не разбудила меня? Почему ни слова не сказала, пока я не собрался уходить?

– Поэтому я и смеюсь. Потому что я забыла. Просто забыла.

Он уронил портфель на пол.

– Ты выводишь меня из себя, – проговорил он тихо.

– Почему ты сказал ему: «Желаю удачи, приятель»? – спросила она лукаво и тут же пожалела об этом. Она почувствовала укол нетерпения; ее собственный смех расстроил ее, она не хотела его обижать – и обидела, не оскорблением, которое она могла бы взять обратно, а указав на его глупость.

– Прости меня, – воскликнула она. – О… Прости меня за это.

Его голос был почти не слышен.

– Не трудись рассказывать мне что-либо еще…

– Он был зол, – беспомощно продолжила она. – Он пытался добраться до тебя через меня. Он страдает, ему кажется, что ты не осознаешь всей тяжести вашего расставания… что ты равнодушен. Я не знаю…

Он безучастно посмотрел на наручные часы. «Я годами выполнял огромную часть работы», – сказал он. Его тон был размеренным, но он так пристально смотрел на ее плечо, что оно немного напряглось, как будто он опирался на него. «Чарли само обаяние. Есть определенная разновидность лести, понимаешь, в которой он искусен». Он умолк. Она чувствовала, что он говорит, не особо обдумывая свои слова, и она знала, что он не очень-то верит в силу слов, которые в конце концов существуют только для тех вещей, которые можно выразить словами. Правда о людях имела мало общего с тем, что они говорили о себе или что другие говорили о них. Она ощутила волну сочувствия к нему. Он не смог бы объяснить, что имел в виду.

– Я знаю, – быстро сказала она. – Я точно знаю, о чем ты.

Ее глубоко трогало, что этого не знал никто из них. Он выглядел очень усталым.

– Тебе обязательно надо в офис? – спросила она.

– Документы… – ответил он. – Столько всего нужно сделать. Он забирает с собой много дел. И я даже не знаю, сколько клиентов.

– Он тебе небезразличен.

– Да. И я ему тоже дорог.

– У тебя есть клиенты, которые предпочтут остаться с тобой.

– Правда? – слабо улыбнулся он. Она почувствовала порыв рассказать ему о телефонном звонке и о признании Чарли. То, что она провела с Чарли несколько часов, вяло защищая Отто, – это одно. Но то, что он звонил и дышал в трубку как человек, ментально нездоровый, – это казалось ей опасной новостью. Она не знала, почему.

– Он хочет начать новую жизнь, – сказал Отто, поднимая свой портфель. – Даже Чарли захотел.

И он ушел, совершенно неожиданно захлопнув дверь вместо прощания.

Она была поражена его словами. Новая жизнь. Это было одно из тех меланхоличных изречений, которые свойственны людям определенного возраста.

Но не Отто.

Она задумалась, не попытается ли Чарли увидеться сегодня с Отто, и решила, что нет. Не совсем понимая, как она пришла к такому выводу, она теперь была уверена, что Чарли на самом деле не собирался ничего высказывать Отто; он как тот персонаж в пьесе, который кричит: «Я ему покажу!», а сам при этом держится подальше от противника. Ей вдруг пришло в голову, что она не упомянула о телефонном звонке Чарли потому, что сама раскрылась перед ним. И зачем только, ради всего святого, она ему рассказала!

Восемь

По субботам улица оживала постепенно. Владельцы домов надевали рабочую одежду; парни и девчата всех возрастов в выцветших джинсах и забрызганных краской рубашках рыхлили землю вокруг хрупких молодых деревьев на тротуарах или стояли и смотрели с озабоченным видом на свои дома. Один нес ведро, шланг или кисть, другой – скребок для удаления капель краски с новых окон, третий – лестницу, чтобы прислонить ее к стене, забраться к окнам и починить растрепавшийся на ветру утеплитель. По обеим сторонам улицы стояли автомобили, много маленьких и иностранных, на некоторых красовалась яркая этикетка, сообщавшая, что машину купили в Германии, Франции или Англии.

Выглядывая из-за занавесок гостиной, Софи заметила мужчину, который поливал из шланга газон возле своего крыльца. Твердыми руками он держал распылитель близко к земле, выражение его лица было суровым. Вдруг он опустил шланг и достал из-под своего клена зеленый аэроплан. Сунул его в мусорное ведро, уже переполненное, и вернулся к поливке.

Позади домов носились кругами собаки, запертые на маленьких задних дворах. Телефонные кабели, электрические провода и бельевые веревки пересекались и перекрещивались, придавая зданиям, фонарным столбам и голым деревьям сходство с контурным рисунком, сделанным одной непрерывной линией. Двор Бентвудов был покрыт гравием, узкая мощеная дорожка вела к железной скамейке, выкрашенной в белый, к каменному херувиму, несущему едва заметный рог изобилия, и к небольшому цементному бассейну. Тут и там росли несколько тисовых деревьев в кадках и кусты горного лавра, который Бентвуды выкрали, выкапывая один за другим, на Девятом шоссе в Джерси, вдоль побережья Гудзона. Ямки на ровной поверхности двора, покрытого гравием, свидетельствовали о кошачьих подкопах.

У задней двери Софи на мгновение замерла. На деревянной изгороди восседала серо-белая кошка и наблюдала за воробьем, неподвижно сидящим на ветке китайского ясеня. Она не знала, о чем думала, прижавшись лбом к стеклу, но неожиданно почувствовала беспокойство, как будто кто-то вошел в комнату у нее за спиной. В субботу в доме царила особенная тишина; она переходила от окна к окну, желая одеться и выйти, но продолжала пассивно смотреть на улицу, словно ожидая знака.

Она лениво поднялась по лестнице. Вяло оделась. Но как только она вышла на тротуар, настроение ее резко изменилось; и когда она шла по Корт-стрит к станции метро «Боро-холл», ощутила прилив сил. На самом деле она ничего такого не сказала Чарли. Фрэнсис, вероятно, был прав: у нее действительно есть склонность к мелодраме, и ночной визит Чарли ее подстегнул. Кот был здоров. Ей всё сойдет с рук!

Одетая в пальто из французского твида, обутая флорентинцем, она ожидала на платформе, и ее реальная жизнь была так же тщательно скрыта от посторонних глаз, как и у тех людей, которые проходили мимо нее или прислонялись к изрезанным черными шрамами колоннам, поддерживающим потолок.

Тут, к ужасу Софи, из глаз у нее хлынули слезы. Она нашла в сумке платок и укрылась за автоматом с прохладительными напитками. Там она нашла два послания: одно, написанное мелом, взывало: Поцелуйте меня кто-нибудь, а другое, нацарапанное ключом или ножом, гласило: К черту всех кроме Линды.

В вагоне она открыла книгу, которую прихватила с ночного столика. Это оказалось английское издание «Рене Моперин». Всю дорогу до Фултон-стрит она смотрела на портрет братьев Гонкур. Когда она перелистывала страницы, ее взгляд упал на строчку: «Болезни вершат свои дела тайно, их разрушения часто скрыты». На французском, подумала она, это звучало бы универсальнее, не так по-медицински. Она закрыла книгу и попыталась натянуть перчатку на левую руку; боль захлестнула ее сразу же. Всё это время она была там, внутри руки, поджидая. Поезд был переполнен, стоял затхлый, теплый, липкий запах толпы. Она могла взять такси до города, но это стало бы потаканием собственным слабостям, которое выглядело еще более отвратительным из-за того, что она спокойно могла себе это позволить. Софи мучило видение, как она без усилий скатывается к болезненной зависимости от телесного комфорта. Она решительно вдохнула отвратительный запах и накрыла пульсирующую руку другой рукой. Чем меньше обращать на нее внимание, тем лучше.

Прежде чем отправиться к Клэр, где ее ждали только к полудню, Софи зашла в «Базар Провансаль», небольшой магазин кухонной утвари на Пятьдесят восьмой Ист-стрит. Ей нужна была сковородка для омлета – как декорация; сковорода должна быть основательная, как металл, из которого она сделана, и воплощать туманные мечты Софи о быте: пара средних лет сидит над своим omelette aux fines herbes[14], с двумя бокалами белого вина, канапе из сыра с виноградом, двумя грушами в чаше из матового стекла…

– Эта сделана получше, – сказала пожилая женщина, чей подбородок, похожий на свисающий мешок, был покрыт щетиной жестких седых волос. – Размер вам подходит?

– А какой это размер? – спросила Софи.

– Нужно померить. Любую сковородку сначала нужно промаслить. Вы это знали?

Вместо сковородки Софи купила песочные часы-таймер для яиц. Бесполезная вещь. В магазине пахло древесной стружкой и промасленным металлом, витал слабый солоноватый аромат валлорисской керамики. Она протянула женщине деньги.

– Ваша рука кровоточит, – холодно заметила женщина.

– Нет, ничего подобного.

– Да. Видите? Вы, должно быть, обо что-то ударились.

Из раны сочилась кровь.

– О. Возможно, так и есть.

Женщина открыла огромную черную сумку, достала «Клинекс» и протянула Софи.

– У нас тут тесновато, – сказала она. – Вчера прибыли все эти новые заказы.

– Это случилось не здесь. Я уверена, – сказала Софи.

– Нужно повнимательнее смотреть, куда идешь.

Женщина вложила в руку Софи несколько монет. Волосы на ее подбородке были похожи на маленькие металлические стружки; казалось, что они шевелятся, как щупальца в поисках добычи.

– Я вас ни в чем не обвиняю, – неожиданно воскликнула Софи.

– Что? Что? – возопила пожилая женщина и вскинула руки, словно отгоняя злые чары. Софи сунула неупакованные песочные часы в сумку и сбежала.

Клэр Фишер жила в квартире-студии недалеко от Сентрал-парк Вест. Внешняя фактура здания наводила на мысль о том, что это не рукотворный, а природный материал. Весь фасад был покрыт какими-то разводами, похожими на застывший птичий помет. Из-под черных балок низкого потолка в коридоре сквозь грязные витражные окна просачивалась струйка света. Все квартиры были двухуровневыми, а арендная плата – чудовищной. Софи поднялась по черной лестнице на второй этаж и обнаружила дверь Клэр приоткрытой. Она вошла и, как обычно, испытала тревожное замешательство при взгляде на ее двусветную гостиную, дубовую лестницу, которая вела в спальни на втором уровне, мраморный камин с викторианской решеткой, массивную потертую мебель. Клэр называла всё это «глупыми тридцатыми». Софи чувствовала, что это глубокое безразличие к планированию, к декору, плохо совместимо с ее собственным чувством порядка – и по этой причине ее ко всему этому тянуло. Каждую свободную поверхность Клэр загромоздила своими коллекциями ракушек и камней, сушеных водорослей, листьев, кусочков потертого стекла и засушенных растений. Всё это напоминало навязчивые попытки воссоздать мир природы в миниатюре, но без замысла. Это было накопление, а не экспозиция.

– Клэр? – позвала Софи.

– Сюда! – раздался ответный крик.

Софи прошла в кухню, которая располагалась под балконом второго этажа. Здесь квартира сужалась до убогости. Кухня была ужасна; караваны тараканов тянулись по столешницам и стенам, а бытовая техника могла в таком же виде находиться на городской свалке. Клэр склонилась над раковиной у плиты.

– Что ты делаешь? Что у тебя там?

– Посмотри на это, – сказала Клэр, не меняя позы и не поднимая глаз. Софи встала рядом с ней и посмотрела в раковину.

– Сверху лежит кукурузная мука, – объяснила Клэр. – Моллюски тянутся за ней снизу и сами раскрывают свои раковины. Разве это не гениально? Я, а не моллюски. Ты поздоровалась с Леоном?

– Я не знала, что он здесь, – ответила Софи.

Клэр выпрямилась и подняла к Софи свое тяжелое лицо с глубокими морщинами. Ее глаза были ярко-голубыми, белки слегка воспалились. Сетка тонких красных капилляров расходилась от центра ее куцего носа. Когда она улыбалась, как сейчас, касаясь плеча Софи одним пальцем, Софи видела тускло-розовое нёбо у нее во рту и маленькие золотистые коронки на зубах. Ее коротко остриженные седеющие волосы стояли торчком по всей голове. Она часто проводила рукой по этим зарослям, словно проверяя, что они всё еще там. Она была крупной женщиной, но не выглядела полной, скорее крепкой. Она стояла, по привычке широко расставив ноги и часто поглядывая на пол, словно сомневаясь в его устойчивости. Одета она была в мужскую рубашку, юбку из индийского хлопка, белые носки и джутовые сандалии, у подошвы одной из которых частично расползся веревочный шов. Вокруг талии у нее был обмотан шарф.

– Он, наверное, прилег наверху, – говорила она. – Он ужасно устал. Мне кажется, жена сведет его в могилу.

– Не знала, что он снова женился, – сказала Софи.

– Он женился на своей прошлогодней аспирантке – скучной, унылой девице, которая убедила себя, что она существо необузданной похоти. Во всяком случае, так он говорит. Ты будешь джин или виски?

– Джин.

– Он рассказывает об этом гораздо больше, чем я хочу слышать. Ты будешь вермут, тоник или что? Обращается со мной как со своей горничной, а не как с невестой. Впрочем, он, как и большинство мужчин, – страстная самоотверженность до тех пор, пока не запрыгнет на тебя, как старая макака.

– Тоник. Почему бы тебе не сказать ему, чтобы он держал это при себе?

– Это заденет его чувства. Он говорит, она одурачила его, написав очень хорошую диссертацию о Генри Джеймсе… с какого-то особого угла раскрыла его отношения с братом… я не знаю. Он был щедр на похвалы – в этом ему не откажешь, он великодушен – а в следующую секунду она уже клялась ему, что между ними нечто большее, чем просто глупая старая диссертация о глупом старом Генри. Он всегда был любителем мозгов; клянется, что не прикоснется к женщине, если у нее нет стильного интеллекта. Ну а она абсолютно чокнутая. Он ненавидит возвращаться домой по вечерам, прячется в библиотеке университета. Она всегда ждет его у двери, обнаженная, сбросившая оковы интеллектуальных сомнений, его животное, как она себя называет. Однажды я встретила их в фойе театра, и она потом дулась несколько дней, рассказал мне Леон. Дулась из-за меня! – она фыркнула. – Иногда мне кажется, что на этой кухне четвертовали козу. Пойдем отсюда.

В гостиной Клэр упала в чудовищное кресло, покрытое какой-то бурой шкурой вроде медвежьей. Ее юбка задралась. В отличие от остальной Клэр ее ноги были тонкими, и сквозь белую кожу проступали синие вены.

– Ты выглядишь элегантно, Софи. Как ты?

– Прекрасно… нет, не так уж прекрасно.

– Посмотри на эти туфли! Сшиты каким-нибудь европейским рабом за лиру, так ведь? За что мы все цепляемся? Я думала, к пятидесяти годам мое тщеславие утихнет, но стало еще хуже. Вот почему я так одеваюсь. Я предпочту выглядеть как постаревшая гоу-гоу-танцовщица, чем как старая вешалка из среднего класса. В Африке было племя, которое сбрасывало женщин старше пятидесяти со скалы. Но полагаю, они уже стали более просвещенными. Как Отто?

– В офисе бардак. Чарли Рассел уходит из компании. Отто по этому поводу почти ничего не говорит. Чарли очень тяжело переживает.

– Это ведь не Отто его выгнал, правда?

Софи задумалась.

– Нет, там дело не в этом. Они не ладили друг с другом.

– Ну, тогда это к лучшему, правда?

– Я не знаю. Это были долгие отношения. Чарли, кажется, очень горько. Он говорит обо всем этом так, будто Отто каким-то образом предал его.

– Я в это не верю. Я бы не поверила ни одному слову Чарли.

– Ты ничего о нем не знаешь.

– Тех выходных, что я провела во Флиндерсе со всеми вами, было достаточно.

– Ты говоришь как Отто, – резко перебила Софи. – Он думает о человеке не дольше двух минут подряд, и пребывает в уверенности, что каким-то благословением свыше полностью постиг его.

– Полностью постиг! – повторила Клэр, смеясь. – Звучит как станция в Северной Дакоте. Послушай, я ничего подобного не утверждаю. На самом деле я вообще не поняла Чарли – просто то, как он себя подал… как тарелку с закусками… а потом наблюдал со стороны, как кто-то их поглощает. Он мне не понравился. Его взгляды были безупречны, все эти хорошие либеральные идеи, разложенные перед тобой по полочкам, такие обнадеживающие, такие привлекательные, такие лестные. Мне не нравятся безупречные взгляды.

– Юродивые в рай не попадут, – раздался голос с потолка. Софи подняла голову и увидела Леона Фишера, облокотившегося на перила балкона и угрюмо смотрящего на Клэр. Он был толстым, в тесном пиджаке, кожа отдавала желтизной.

– Спускайся, Леон, – сказала Клэр. – Иди пообщайся с Софи.

– Я и отсюда могу с ней общаться, – сказал Леон сварливо. – Клэр, я смахнул коробку с твоего комода. Что за новое безумие тобой овладело?

– Какую коробку?

– Полную ужасных маленьких инструментов, похожих на жуков. Они все закатились под кровать и стулья. Я начал было собирать их, но меня просто поглотила пыль. Неужели ты никогда не делаешь тут уборку?

– Нет, Леон, не делаю.

– Зачем тебе все эти бесформенные маленькие рожки, и трубочки, и палочки?

– Я играю с ними, – самодовольно сказала Клэр. – Поскольку я не могу позволить себе большие, у меня есть маленькие.

Леон начал очень медленно спускаться по лестнице, держась за перила, рука его выглядела неестественно мягкой, как перчатка, наполненная водой.

– Кто тут юродивый? – спросила Клэр, с таким беспокойством наблюдая за его продвижением вниз, словно то был ребенок и его первая прогулка по лестнице.

– Я думал о своем сыне. Я не знаю, кого имел в виду Блейк.

– Хочешь выпить?

– Нет. А что вы сделали с «Шато Марго»?

– Мы о нем позаботились.

– Что вы с ним сделали? – он подошел к дивану, осторожно, как восстанавливающийся после операции, опустился рядом с Софи и издал чудовищный кряхтящий вздох.

– Ты над чем-нибудь работаешь? – спросила Клэр у Софи.

– Сейчас нет. Возможно, займусь позже.

– Как, должно быть, приятно ни над чем не работать, – сказал Леон. – Как приятно читать, не будучи скомпрометированным целью. Ты, должно быть, богата.

– Я больше не отношусь к работе серьезно, – холодно сказала Софи. – И дело не в деньгах.

Леон закашлялся скрипучим смехом.

– Если бы у тебя не было денег, ты бы отнеслась серьезно, – сказал он.

– Я работала над русским фильмом, – сказала Клэр. – Слава богу, они по-прежнему застряли в реализме, в Золя-помешательстве. Делать субтитры для них – это всё равно что подписывать картинки в детской книжке.

– Я помешан на Золя, – сказал Леон. – Я без ума от всего, что случилось вплоть до первого января 1900 года. Что ты сделала с вином, Клэр?

– Почему бы тебе не попытаться переводить? – спросила Софи.

– Переводы занимают слишком много времени. У меня не хватает терпения ни на что, кроме готовки. И гонорары просто оскорбительны.

– Это потому, что ты богата. Богатые всегда оскорбляются деньгами… Почему у тебя на голове такое афро, Клэр? Почему, черт возьми, ты не возьмешь себя в руки?

– Возвращайся к своей идиотке-жене, старикан, – сказала Клэр с раздражением. – Софи, ты голодна? Я приготовила прекрасный обед.

– Я должен быть дома, – объявил Леон, ни к кому в особенности не обращаясь. – Я должен читать отвратительную магистерскую диссертацию. Это мучение. Вы не можете представить себе, какое это мучение… Эта женщина – учительница, она хочет повысить квалификацию, но ненавидит предмет, который сама же и выбрала, и ненавидит меня. Это всё – надувательство.

– Когда мы с Леоном были женаты, столетия назад, – начала Клэр, – мы ходили на разные встречи, которые иногда превращались в вечеринки, и я сидела у ног Леона и слушала разговоры мужчин. О… как они говорили! Я думаю, это называется цивилизованной болтовней. Это было так не похоже на всё, что мне доводилось слышать в Конкорде, где я выросла; но запомнила я, как ни странно, не то, о чем они говорили, а их жен, особенно тех, что постарше, которые, как пенсионерки, ждали возможности вымолвить словечко или два. И это всё, что я запомнила.

– Чепуха! – нетерпеливо перебил Леон. – Ты слишком сентиментальна. Ты всегда ненавидела интеллектуалов, потому что чувствовала себя на их фоне нееврейской какашкой!

– Интеллектуалы! – вскричала она. – Эти дилетанты! Эти напыщенные хлыщи!

– О, Клэр! – запротестовал он. – О, не говори так! – Он выглядел искренне обиженным.

– Не кричи на меня, – сказала она.

– Ты меня расстраиваешь. Это были серьезные люди…

– Ладно, ладно, прости меня, – сказала она. Он покачал головой. Они долго смотрели друг на друга, затем Леон очень тихо спросил:

– Ты поставила вино в морозилку? Ничему-то ты не учишься. Я уверен, что ты засунула его в ящик со льдом.

Клэр нахмурилась и сдвинулась в своем кресле ровно настолько, чтобы создать впечатление, будто она отвернулась от Леона.

– Ты собираешься во Флиндерс летом? – спросила она Софи.

– Думаю, да.

– Твой муж – адвокат, не так ли? – сказал Леон. – У вас есть дети? Нет? Тем лучше. У меня есть сын от второй жены. Уверен, ты помнишь ее, Клэр, – он слабо хихикнул. – Ему двадцать, но мозги как у новорожденного. Вчера я получил от него письмо – должно быть, он нашел марку в сточной канаве, – и совершил ошибку, прочитав его перед своей первой лекцией – американская литература девятнадцатого века, – и это оказалась… поэма. О великом единстве всего – кстати, обязательно прочитайте письмо Фрейда к Ромену Роллану по этому поводу, – об отце главного героя, который отрицает единство всего, о его молитве об освобождении отца от буржуазных уз. Он считает, что история началась в 1948 году, когда он родился. Я пытался избавить его от этого заблуждения, но мои знания – ничто против его невежества. При малейшем намеке на идею с моей стороны он мягко улыбается, как будто я навечно проклят. Он носит резиновую повязку на волосах, чтобы они не лезли в глаза, пока он изучает стену перед собой, на которой и возникают его видения, а живет он в ужасных трущобах в Ист-Ориндже. Если бы только он хотел что-то спасти – мир, например. Но он глуп, глуп. Единственный фундамент его привилегий – я – навечно обречен читать лекции об Уильяме Дине Хауэллсе, который наводит на меня тоску. Разве это справедливость?

– У тебя нет памяти, – печально сказала Клэр.

– Это всё, что у меня есть.

– В 1939-м ты раздавал листовки на Шестой авеню. Тогда у тебя были готовые ответы на любые вопросы.

– И мы с тобой жили вместе, – сказал Леон.

– Мы никогда не говорили о любви.

– В этом не было необходимости.

– Мы все были одного пола, – сказала она, расхохотавшись.

– Да, да… – возбужденно воскликнул Леон. – Никто не платил за нас! По пятницам я ездил в Бронкс и зажигал свечи для матери, читал в метро, счастливый, ненасытный. Я работал у Поджерских, и, хотя они почти ничего мне не платили, иногда они спрашивали моего совета, потому что я был студентом! Целыми днями они пили чай, оставляя свои жирные отпечатки на стаканах, и знали всех своих работников по именам; иногда играли в карты со стариком – ох, как же его звали? – который управлял револьверным станком. По пятницам они закрывались рано, чтобы мы все могли вернуться домой до захода солнца. Однажды на их глазах я отрезал ломтик салями ножом, который только что использовал для сыра, и они вскричали от ужаса; они бы уволили меня на месте, если бы я не ходил в вечернюю школу.

– Мне нужно разогреть Potage Fontange [15], – объявила Клэр. Она поправила на талии шарф, который развязался, пока она курила и слушала, со слабым интересом переводя взгляд то на Леона, то на Софи, как человек, который не особо увлекается рыбами, но неожиданно оказался заперт с ними в одном аквариуме.

– И почему тебе непременно нужно так одеваться?! – раздраженно воскликнул Леон. – Матерь отбросов! Неужели ты думаешь, что образ – это оправдание для чего угодно? О, видела бы ты ее в старые времена, Маргарет…

– Софи.

– Софи. Какая она была голубоглазая красавица! Мелькала как молния, чинила протекающие бачки унитазов, могла наладить электрические пробки, красила стены, как профессионал…

– Это был «Кемтоун»[16], – крикнула Клэр из кухни. – Мы тогда переехали в ужасную конуру с выбитыми окнами и драным линолеумом, с потолками цвета гнилых персиков… Я покрасила всё этой краской. Помнишь?

– Тогда она не готовила, – сказал он. – Мы жили на консервированных макаронах и беконе, и всём, что я мог украсть у матери – например, салями, которую раньше брал с собой на обед. Что стало со всеми нами?

– Возраст, – сказала Клэр, стоя в дверях кухни.

– И многие уже умерли.

Софи почувствовала, будто сидит под дождем из пепла. Она наклонилась вперед, опустив голову, полузакрыв глаза, чувствуя, как мягкая волна приливает к ее коленям. Лед в ее бокале растаял. Леон тяжело опустился на диван рядом с ней. Внезапно она почувствовала его тяжелую руку на своем плече. Пальцы шевелились с беспокойством, присущим пожилым людям. Она повернулась к нему. Он смотрел на нее с мольбой.

– Она говорит, всё дело в возрасте. Никто ведь не хочет говорить об этом, да? Унижения кишечника. Мое собственное тело обратилось против меня. Ты слышала, как она произнесла это слово? С каким женским уютом? Пытаясь его уравновесить? – его рука упала с плеча Софи.

– Ничего с этим не поделаешь, – сказала Софи, но он ее не услышал, потому что в этот момент начал кричать:

– Ты никогда не обращала на меня внимания!

– Я всегда обращала на тебя внимание, Леон, – сказала Клэр, возвращаясь в гостиную и медленно вытирая руки полотенцем. – Я просто не слушаю. Мы больше не женаты.

– Черт тебя побери! Почему ты не вышла замуж снова?

– Не захотелось, – сказала она, улыбаясь.

– А, наконец-то правда! – воскликнул он. – За всей этой бешеной энергией, которую я считал такой восхитительной, скрывается лишь чудовищная лень. Чтобы жить с кем-то другим, нужна энергия.

– Мы всё время вот так пререкаемся, – сказала Клэр Софи. – Не обращай внимания, если можешь. Мы хорошо ладим, когда готовим вместе, – она улыбнулась и вернулась на кухню.

– Это всё, что осталось, – сказал Леон внезапно ослабевшим голосом. – Всё, что осталось от цивилизации. Вы берете сырой материал и преобразуете его. Это и есть цивилизация. Физическая любовь – это сырое мясо. Вот почему все так озабочены ею сейчас. Мой коллега, который на десять лет старше меня – как будто возможно, чтобы кто-то был на десять лет старше меня, – сказал, что спасение лежит в разглядывании лобковой области незнакомцев, а свобода – в том ощущении, которое вызывается химическими веществами и напоминает экстатическое помешательство, в котором я провел большую часть своего подросткового возраста, состояние, которое я приписываю исключительно крепости моего тела в то время и тогдашнему же убеждению, что при жизни увижу социализм в Соединенных Штатах. Теперь, когда мои кости слабы, мой мозг стал сильнее. Я не ожидаю… ничего. Но я не выношу это гротескное, лживое благочестие моих психически неуравновешенных сверстников. Один человек, звезда литературы, – и тут он прервался, рассмеялся, поперхнулся и покачал головой, – о да, звезда, сказал мне, что он жалеет только о том, что противозачаточные еще не были изобретены в его молодости. Все эти девушки, которые могли бы быть его! В наш век усредненного члена неужели это и есть то откровение, к которому я стремился всю свою жизнь? В любом случае я бы предпочел созерцать орган жеребца. Он красивее, больше и комичнее, чем всё, что мог бы продемонстрировать любой из моих знакомых мужчин. Наступил век детского дерьма, дорогая. Не стоит обманываться. Неприкосновенность моей личной жизни нарушена – всё, чем я восхищался и о чем думал всю свою жизнь, унижено. Бедные тела… бедная злобно ухмыляющаяся грубая плоть. Вероятно, мы катимся по наклонной, все мы, – он протянул руку и сжал плечо Софи. – Ты понимаешь меня? – спросил он.

– Немного, – сказала она, глядя на его измученное лицо, жалея его за резкость, которая могла быть лишь старой словесной привычкой. Понимаешь ли ты мои страдания? – вот о чем он в действительности спросил ее. Она чуть склонилась к нему. Он похлопал ее по плечу – как будто с нежностью – возможно, это и была нежность, ставшая неуклюжей от нечастого использования.

– Идите есть мой прекрасный суп, – сказала Клэр. Леон завладел рукой Софи, и она подстроила свой шаг под его нерешительное шарканье. Свет, проникавший через окна столовой, был таким мутным, что казалось, имел текстуру. На голом столе стояли суповые миски с крышками в форме артишоков и лежали огромные выцветшие льняные салфетки бледно-абрикосового цвета. Леон, остановившийся во главе стола, улыбался. Это бессознательная улыбка, подумала Софи, она касается лица, как падающий на него свет.

Они съели суп, и Леон спросил – таким вежливым тоном, что Клэр бросила на него подозрительный взгляд, – где она нашла свежий щавель? Когда они закончили, Клэр принесла яйца-пашот в черном масле и бутылку белого бордо. Когда на середину стола поставили миску с фруктами и налили эспрессо, Леон, казалось, задремал.

– Он сама невинность, – шепнула Клэр. Леон сонно усмехнулся. Напряжение вокруг его глаз на мгновение исчезло, и Софи увидела, каким он был много лет назад, когда раздавал листовки на Шестой авеню. Она потянулась за горстью винограда. Клэр нагнулась посмотреть, что Софи взяла из миски, коснулась тыльной стороны ее руки огрубевшим кончиком пальца.

– Что это?

– Меня укусил кот.

– Надеюсь, знакомый.

– Это был бродячий кот.

– Тебя осмотрели?

Софи отложила гроздь винограда и убрала руку.

– Это ерунда, – сказала она.

– Однажды меня укусила лама, – мечтательно произнес Леон. – Однажды, когда Бенни был маленьким, я нехотя повел его в зоопарк – предполагалось, что это подходящее для него занятие, – и грязная чокнутая лама потянулась через ограду и сомкнула свои челюсти вокруг моей руки. Ощущение, будто тебя укусила куча грязного белья.

– Кошачьи укусы всегда небезопасны, – сказала Клэр.

– Сейчас уже гораздо лучше, – сказала Софи.

– Виноград кислый, – пожаловался Леон.

– Дай посмотреть, – потребовала Клэр. – Когда это случилось?

Софи покачала головой и решительно сказала:

– Никаких последствий не будет.

– Ты же заглядываешь в супермаркеты, правда, Клэр? Боже! Если бы у меня было столько свободного времени, я бы предпочел тащить пакет с продуктами через весь город, но не согласился бы на кислый виноград.

– О, Леон, заткнись.

Он поднялся из-за стола с поразительной энергией, учитывая, что до этого, казалось, был на грани удара. Он начал собирать тарелки. Софи отодвинула свой стул, готовая помочь.

– Нет, – сказала Клэр. – Не трогай. Он всегда это делает. Это часть договоренности.

Обе женщины на мгновение замерли у окна. Мимо проехал грузовик, легковая машина, прошел мужчина с пустым ведром; две низенькие женщины в высоких шляпах крепко держали друг друга за руки и деловито пробирались сквозь невидимую толпу.

– Тебе не бывает здесь страшно?

– Нет, – ответила Клэр. – Я не боюсь ничего такого.

– Совсем ничего?

– В данный момент ничего. Во всяком случае, не на этой неделе.

Из кухни раздавался стук тарелок.

– Пойдем, присядем, – сказала Клэр.

Они вернулись в гостиную.

– Дело вот в чем, – сказала Клэр. – Если кто-то пристрелит меня на улице, это будет быстро – бам! И я предпочла бы именно это, чем ждать в операционной, пока кто-то спустится по коридору из лаборатории с хреновыми новостями на куске стекла.

– Твоя кухонная губка похожа на испортившуюся печенку, – крикнул Леон из кухни.

– Воспользуйся своей рубашкой, – сказала Клэр. Она рассматривала Софи, а та неловко пошевелилась, не понимая, почему так себя чувствует. Она знала, что Клэр временами предрасположена примерять на себя роль пророка – как какой-нибудь мошенник, да ведь? Тем не менее Софи заволновалась.

– Ты так долго не звонила, – наконец сказала Клэр. – Интересно, что тебя дернуло. А меня ты знаешь, я никогда никому не звоню.

– Не знаю. Мне захотелось тебя увидеть.

– О, я рада тебе. У меня всё довольно мрачно, а в тебе есть что-то роскошное, это напоминает мне о приятных вещах. Но ты такая отстраненная. Я всё время это чувствовала, пока мы тут с Леоном исполняли наше безумное шоу. Мы знаем друг друга уже очень давно. Ты снова сошлась с тем мужчиной? Не могу вспомнить его имя. Может быть, ты никогда и не говорила мне. Ты тогда так рассердилась, когда я сказала, что он кажется мне недостойным.

– Потому что ты думала, что я плохая, раз так поступаю…

– Плохая, плохая, плохая, – сказала Клэр, улыбаясь. – Да, так я и думала. Но мне легко было говорить, я никогда… – она смешалась и обернулась в сторону кухни, где Леон продолжал уборку с целеустремленностью свирепого медведя.

– У меня никогда не было ничего подобного, – продолжала Клэр. – Думаю, ближе всего я подошла к этому с ним, – она жестом через плечо показала на кухню. – И не тогда, когда мы были женаты. Не тогда. Но сейчас. Ты, наверное, думаешь, что это смешно… но он задевает меня за живое, понимаешь. Я не думаю, что у меня осталось время на что-то еще кроме правды… о себе. Мне кажется, на самом деле мне никогда не нравился секс. Сейчас расскажу тебе кое-что забавное. Иногда он спит здесь, со мной. Всю ночь напролет мы лежим, обнявшись, и, просыпаясь ночью, я чувствую себя счастливой. Это ведь своего рода любовь, правда, Софи? Друг с другом мы можем быть просто собой. Если бы он не приходил ко мне, я бы, наверное, зачахла. Иногда, в поздние послеполуденные часы, я сижу и жду, пока наступит вечер. Когда стемнеет – хотя в городе не бывает по-настоящему темно, – я встаю и готовлю себе скромный ужин: отбивную, замороженную лимскую фасоль. А если тут он, я, конечно, должна быть изысканной. Дни похожи на бумажные оковы. Всё, что у меня есть, – это пожилой мужчина, которого я бросила двадцать лет назад, когда он обрюхатил троцкистскую женщину-вамп по имени Карла.

Неожиданно она резко наклонилась вперед.

– Он напуган, – мягко сказала она. – Ему кажется, что один из учеников пытается накачать его наркотиками. Говорит, что они постоянно разглагольствуют при нем о наркотиках. И теперь он боится выпить кофе в университетском буфете. Думает, что даже столовая факультета опасна. Прямо перед твоим приездом он заявил мне, что теперь понимает, как сильно старушки боятся изнасилования. Он говорит, это именно то, как он себя чувствует…

Она оглянулась на кухню. Уголки ее рта опустились.

– Хотя, видит Бог, он под кайфом с тех пор, как женился на этом своем синем чулке, помешанном на сексе, – сказала она с отвращением. – О… вот видишь, что получается. Начала говорить о тебе, а закончила собой.

Клэр ждала, что она что-то ответит, но Софи озадаченно молчала.

– Софи?

– Нет, нет. Это всё давно закончилось, – сказала Софи. – Мы еще лишь однажды встретились. Он был вежлив. И всё. Я правда хотела тебя увидеть и очень благодарна, что ты пригласила меня прийти. Наверное, я подавлена своим бездельем.

– Ни у кого из нас нет детей, – проговорила Клэр с ноткой удивления в голосе.

Софи рассмеялась.

– Да брось ты! – грубо выпалила она, словно мстя Клэр за что-то – возможно, за то, что та просыпалась счастливой посреди ночи.

– Ну… как Отто?

– Ты уже спрашивала, – ответила Софи. – Он в порядке, учитывая обстоятельства. Думаю, он чувствует себя получше, чем некоторые, возможно, потому что не очень-то склонен к самоанализу. Он слишком озабочен борьбой с таинственными миазмами, которые, по его мнению, тянут его ко дну. Он воспринимает мусор на улицах как личное оскорбление и по-прежнему пытается начать мыть посуду до того, как мы закончили есть.

– Какая стервозность! – воскликнул Леон, который стоял в дверях кухни, протирая стакан. – Неудивительно, что мужчины рыдают.

– Что-то я не видела никаких рыдающих мужчин, – ответила Клэр.

Но Софи охватила дрожь, которая, казалось, достигла сердца. Она знала, что ее лицо покраснело, а дыхание стало прерывистым. Она не хотела выглядеть такой… злобной. Вчера вечером ей хотелось, чтобы Чарли продолжал говорить, какой Отто бесчеловечный, слишком закрытый.

– Простите, – сказала она. – Леон прав. Когда я открываю рот, из него вываливаются жабы. Простите.

Леон удивился, затем смутился. Он поднял стакан.

– Клэр, вот как нужно вытирать стаканы! – но в его голосе не было грубости.

Клэр, пробормотав что-то про курицу, встала со стула и пошла на кухню, а Софи, не желая оставаться наедине с эхом собственных слов, последовала за ней.

– Я лучше пойду, – с сомнением сказала она, глядя, как Леон протирает стол, а Клэр смотрит на большую курицу, жарящуюся на сковороде.

– Тебе не обязательно уходить, – сказала Клэр через плечо.

– Что ты собираешься делать с этой птицей? – спросил Леон.

– Эстрагон и сливки, – ответила она.

– Кто придет?

– Эдгар и его новый дружок, какой-то парикмахер.

– Можно мне остаться?

– Нет.

– Паршивая у тебя компания. Полагаю, ты собираешься угостить их этими моллюсками, которых ты мучаешь, и моим вином!

Клэр, с сигаретой, прилипшей к губе, сбрызгивала курицу; несколько хлопьев пепла слетели вниз и присоединились к эстрагону.

– Этих гомиков! – воскликнул Леон, промывая губку.

– Давай выпьем чаю в Плазе на следующей неделе, – сказала Клэр Софи. – Я наряжусь, мы будем сидеть в пальмовом дворике и разговаривать о войне и фильмах.

– Женщины, которые тусуются с геями, – паучихи, – сказал Леон, осторожно трогая куриную грудку одним пальцем.

– Спасибо за обед, Клэр. Приятно было повидаться, Леон, – сказала Софи.

Леон засмеялся.

– Меня никогда не приятно видеть, – сказал он.

Прядь седых волос упала на его прищуренный глаз. Быстрым движением Клэр откинула ее ему на лоб. Он хмыкнул и нахмурился.

В дверях Клэр сказала:

– Займись своей кошачьей проблемой.

Она протянула Софи пальто.

– Какое красивое! Откуда оно? Ирландия? Франция? Ты носишь весь мир на спине, Софи. Не забывай звонить мне и не беспокойся о Чарли и Отто. Отто будет лучше одному. Я кое-что вспомнила… подожди, – она резко развернулась и метнулась вверх по лестнице, перешагивая через ступеньку, юбка обвилась вокруг белых ног. Когда она вернулась, в руках у нее была книга.

– Отто одолжил мне ее год назад. Не говори ему, но я ее не закончила. Он был так рад, когда я сказала, что мне интересно ее прочитать. И тогда мне вправду было интересно. Я начала, – она протянула ей книгу. Это был «Общий закон» Оливера Уэнделла Холмса – младшего.

Держа том в руках, Софи чувствовала, будто потеряла Отто, а книга осталась единственным вещественным доказательством того, что где-то в этом мире он еще продолжает существовать. Ее охватили дурное предчувствие и грусть, и ее прощание Клэр практически не услышала.

Дверь закрылась.

Девять

Софи сбежала вниз по лестнице, промчалась через вестибюль, и остановилась перевести дух у входа в здание. Заколка с расшатанной застежкой скользнула сзади по платью и упала на тротуар. Она посмотрела на часы. Было четыре. Вряд ли эти двое, там, на втором этаже, будут говорить о ней. Ее визит лишь слегка отвлек их и, возможно, раздосадовал. Она вдруг ощутила, что кто-то за ней наблюдает, подняла голову и увидела пожилого мужчину, который безучастно смотрел на нее. У его ног сидел серый пудель. Как знакомо он выглядел! Актер? Одно из тех привычных безымянных лиц, которые она видела десятки раз: «Милорд, герцог в руках французов». Она улыбнулась ему, и он поклонился.

В вестибюле отеля на Сентрал-парк Вест она нашла телефонную будку. Набрала номер офиса Фрэнсиса. Конечно же, сегодня там никого не было. Давно она не предавалась своему маленькому пороку. И вот она снова, с помощью телефонной связи, прохаживается между потрепанных шкафов, стопок книг, под потолком из безе. Она долго держала трубку. Затем набрала номер Чарли Рассела. Ответил ребенок. Внезапно всплыло тоскливое воспоминание о детях Рассела, маленьких, невежественных и загорелых, какими она видела их много лет назад во Флиндерсе.

– Это Стюарт? – спросила она. – Это Софи.

– Окей, – сказал мальчик. – Тебе нужна моя мама?

– Да.

Она услышала его крик:

– Ма!

Он дышал в трубку.

– Подождите минутку.

– Да, – сказала Рут.

– Это Софи.

– Ага.

– Как ты, Рут?

– Чрезвычайно хорошо.

– Я звоню из-за всех этих неприятностей. Мне очень жаль.

– Каких неприятностей? Чего тебе жаль?

– Чарли и Отто… конец всего этого.

– Я бы не назвала это неприятностью.

Софи крепко сжала трубку.

– Как дети?

– Дети замечательно.

– У Стюарта такой взрослый голос.

– Он и есть взрослый. Фантастика. Летом он опять собирается в теннисный лагерь. Это невероятно, как повысилась его самооценка. Это очень серьезный лагерь. Я имею в виду, директор понимает, что такое теннис. Три часа на корте, затем час конструктивной критики.

– А Бобби? Линда?

– У Бобби фаза клептомании. Это, конечно, пройдет.

– Линда? – прошептала Софи.

– Чудесно! Она определенно знает, кто она такая.

– Рут? Я чувствую себя ужасно из-за этого разрыва.

Повисло долгое молчание.

– Им будет лучше порознь, – сказала наконец Рут. – Мне всегда казалось, есть что-то странное в их созависимости. Они уже большие мальчики, Софи… нельзя позволять им быть младенцами. Это кастрирует мужчин.

– А ты? Тебе на самом деле чрезвычайно хорошо? – спросила Софи.

Раздался щелчок; оператор попросил еще десять центов.

– Может быть, пообедаем? – спросила Софи.

– Я на диете. Я больше не обедаю, – ответила Рут.

И потом она сказала – или не говорила? – Софи сомневалась, что расслышала верно, но это звучало как «уходи, Софи». Как бы то ни было, телефон замолчал, а других десяти центов у нее не нашлось.

Придя домой, Софи сразу же подошла к телефону и позвонила своему врачу. Он будет в офисе только во вторник в десять тридцать. Автоответчик больше ничего не предложил. Конечно, она могла оставить свой номер, и, если это срочно… Софи достала «Желтые страницы» и позвонила шести врачам в своем районе. Ни с одним не удалось поговорить. Какая-то женщина посоветовала ей вызвать полицейского.

Она налила себе большую порцию виски и выпила ее до дна. Затем подошла к задней двери. Серый кот свернулся на краешке каменного порога, голова на углу, спит.

Когда Отто вернулся домой, он обнаружил Софи в углу гостиной, сидящей в кресле, в котором никто никогда не сидел, выгравированной светом и тенью. Ее молчание и накрытый к ужину стол, который он мельком увидел сквозь двери гостиной, выглядели как декорации, расставленные с какой-то целью, которая впоследствии была забыта. У него создалось впечатление, что она беззвучно плачет, а вся эта унылая сцена, возможно, придумана ради него – этакий урок, который должен был заставить его извиниться. Он заговорил резко.

– Что ты сидишь здесь, как сирота?

Она взяла в руки книгу.

– Тут на полях есть маленькая заметка, оставленная твоей рукой. Должно быть, ты написал это давным-давно. Чернила выцвели, и почерк выглядит несколько иначе. Но я узнала. Это напомнило мне о том, какой ты серьезный. Здесь написано «ограничение ответственности по закону». Вот. Это Клэр вернула.

Она встала и направилась к нему, на ходу включая лампы, вложила книгу ему в руку. Она не плакала, обеденный стол был накрыт на двоих, и был не частью постановки, а лишь деталью их ежедневной рутины. Он размышлял о том, что ему привиделось – об их образе жизни глазами постороннего, – возможно, этот сторонний взгляд был неверным, но на какую-то секунду он вдруг почувствовал себя не вовлеченным во всё, не был во всё это втянут.

– Давай поедим в гостиной, – сказал он.

– Если хочешь, – безразлично ответила она.

– Как Клэр?

– Как всегда. Там был Леон Фишер – помнишь его? Ее давний муж?

– Я помню его, этого желтокожего человека, который никогда не слушает.

– Отто? Кот снова тут… у двери.

– Кот!

Он бросился через гостиную в столовую, к задней двери.

– Не открывай ее, – попросила она. – Пожалуйста, не надо.

При оглушительном приближении Отто кот потянулся и жадно прижался мордой к стеклу.

– Мне придется ее открыть, – крикнул он, проклиная сложную последовательность действий, необходимых для того, чтобы отпереть дверь – крючок, ключ, вставить, потянуть, снова повернуть. Кот зевал и рассматривал его, пока Отто не занес ногу, чтобы пнуть его. Тогда он вихрем бросился прочь, вниз по ступенькам, и беззвучно исчез в темноте.

– Отто, после ужина мы поедем в больницу.

Он быстро повернулся к ней.

– Мы поедем сейчас, – сказал он сердито, с тревогой.

– Нет. После того, как поедим.

– Значит, стало хуже?

– Не хуже. Но и не лучше. Утром я думала, стало лучше.

Она выглядела спокойной, смирившейся, но голос у нее был тонкий, хрупкий, словно она из последних сил старалась скрыть внутренний надлом. Он накрыл ее руку своей. Она отпрянула.

– Это всего лишь укус, – сказала она.

– Ты очень переживаешь.

Они ели с подносов в гостиной. Отто боялся пролить еду на иранский ковер, и ему приходилось слишком сильно нагибаться, чтобы дотянуться до своей тарелки. Комната была враждебна, словно ей не нравилось, что ее используют не по назначению. Отто почувствовал скрытый гнев на неумолимую силу обычая. Почему, черт возьми, он не может есть с пола, если хочет? И всё же он знал, что раздражение у него вызывает то, что он нарушил собственное представление о порядке.

– Это была глупая идея, – неохотно признал он.

– Наверное…

– О чем я только думал?

Она коротко рассмеялась, две резкие ноты, как зубцы вилки.

– Что смешного?

– Ничего. Ты видел Чарли?

– Я видел его следы. Он пролил стаканчик кофе на ковер в своем кабинете, пока собирал книги.

Он пристально посмотрел на нее, как будто пытаясь оценить, насколько она готова услышать то, что он собирается сказать, и поставил свой поднос.

– Интересно, о чем вы на самом деле с ним говорили.

Тон его был мягким, снисходительным – словно он и не ждал ответа.

– Он был пьян, нес глупости, в основном о себе самом. Жаловался абсолютно на всё. На Рут, на детей…

– Как мы до этого дошли! – с отчаянием сказал он, и на одну пугающую секунду Софи подумала, что он имеет в виду их ужин, недоумевает, какое помрачение рассудка подтолкнуло их есть в гостиной. Но потом он грохнул свой поднос на кофейный столик и яростно продолжил, кидая беспокойные взгляды на нее, на дверь, на книги. Его руки были крепко сцеплены на коленях.

– Мы с ним согласились, – говорил он. – Мы согласились, что нам будет лучше расторгнуть партнерство. Оба взвесили всё трезво и здраво. Даже Чарли… мы провели встречу… обсудили регламент. На следующий день, на следующее же утро, полезла эта злоба, эти обвинения против меня. Словно он мне мстит, наказывает меня. Это была не моя идея – завершить партнерство. Это Чарли был настроен радикально. Я знал, что у нас есть трудности. Ты в курсе, что я это знал! Они всегда есть. И я знаю, во мне чего-то не хватает, я не могу до конца прочувствовать то, что волнует Чарли. Но я думаю об этом. Меня волнует справедливость… Мне не всё равно. Но Чарли злился на меня. Он сказал, что по одному моему взгляду понятно, что я презираю его клиентов. Боже мой! Кого я презирал, так это Чарли.

– Почему?

– Потому что он притворяется, – страстно воскликнул он. – Потому что он хочет быть увлечен чем-то, поглощен полностью, чтобы ни о чем не думать. И то, что он пытается сделать со мной, – это предательство!

– Что же он вытворяет? – воскликнула она.

– То, как он информирует клиентов о нашем разрыве… то, как он ведет себя со мной в присутствии подчиненных. На прошлой неделе мне позвонил один человек, которого я представлял в течение многих лет. Я передал Чарли пару запросов от этого заказчика, несложных, но утомительных, шаблонных. Я тогда был перегружен делами. Чарли взял его, как мне показалось, охотно. И вот этот человек говорит мне, что Чарли намекнул ему – как бы между прочим, – что я сосредоточился на богатых клиентах с высокими гонорарами и что, мол, кажется у меня какие-то личные трудности – ведь я совсем запустил повседневные офисные дела, всё пытаюсь скинуть на секретарей, а раньше такого за мной не водилось, уж он-то точно знает, и вообще по мнению Чарли я последний год не в себе – так что он даже опасается, уж не болен ли я.

– Ты должен был пойти к Чарли и прямо ему всё высказать!

– Ты не понимаешь. Он говорил намеками, а клиент в результате разнервничался, и я только позже, когда раздумывал, почему меня так озадачил этот разговор, догадался что именно задумал Чарли. Этот клиент хочет остаться со мной. Но Чарли вогнал его в сомнения. Это очень эффективно – заставить людей сомневаться. Они чувствуют, раз что-то идет не так, значит, пришло время перемен, даже если им этого и не хочется. Я думаю, он проворачивает это со всеми, но так аккуратно, чтобы я не смог его уличить.

– Но ведь он сказал, что ты болен.

– В том-то и дело, что нет. Он обронил эту мысль посреди необязательной, несерьезной светской болтовни о чем придется… ну, ты понимаешь. Например, он сказал кому-то, что пытается похудеть, а потом заметил, что я заметно скинул вес безо всяких диет. Мол, я действительно, исхудал, вот бы и ему так. Что касается денег, он просто заводит речь о налогах и добавляет, что мы с ним оба переживаем насчет бухгалтера, услугами которого пользуемся уже много лет.

О, почему же? Ну, говорит Чарли, компания в последние два года берет клиентов особого сорта. Видишь? Смутные предположения, но их достаточно, чтобы заставить людей задуматься. Этот бедняга, который позвонил мне на прошлой неделе, даже не понимал, что именно Чарли ему скормил. Мне потребовалось полчаса, в течение которых мой чертов телефон разрывался от скопившихся параллельных звонков, чтобы вытянуть из него всё это. Оказалось, дело в моей изможденности – так случайно и так убедительно упомянутой. Он превзошел сам себя. Чарли проницателен, гордится этим, а потом вдруг превращается в глупца, который слишком увлекся предположениями.

– Тебе нужно было пойти и вырубить его, – зло сказала она. – А ты ему всё спустил с рук.

– Я не могу этого сделать, – сказал он.

– Почему не можешь?

– Я слишком стар, чтобы притворяться, будто это что-то изменит.

– Но ты ведь злишься? Не можешь не злиться?

– Я не злюсь, – сказал он и вздохнул. – Не злюсь. Но я не могу так жить… подозревая всех.

– Ты намекаешь на меня.

– Я хочу, чтобы он исчез из офиса. Он изгадил нашу дружбу, нашу тяжелую работу, нашу общую историю.

– Ты имел в виду, что подозреваешь меня?

– Нет, нет… Мне просто интересно, о чем вы с ним говорили.

Она пристально на него посмотрела.

– Он сказал, что ты холоден и свысока смотришь на его клиентов, его «черных батраков», как он их назвал. Он сказал, что любит тебя, а ты обращаешься с ним, как с мальчишкой на побегушках. Я не встала на твою защиту, как следовало бы. Сама не знаю почему. Может быть, потому что знаю его слишком долго, и всё это напоминает какую-то домашнюю историю, когда один брат жалуется на другого.

– И это всё? – спросил он, глядя ей прямо в глаза. Она быстро отвернулась. В этот момент раздался звонок в дверь. Для Свидетелей Иеговы было уже слишком поздно. Они оба поднялись, когда звонок зазвенел снова, продолжительно, требовательно. Она подумала, что оба они напряжены, как люди, ожидающие плохих вестей.

– Я схожу, – сказал он.

В открытую дверь ворвался бурлящий словесный поток. Мужской голос взвивался и срывался в истерике. Ей было видно Отто, а за ним молодого Негра, размахивающего руками. Его голова была наклонена под таким экстремальным углом, что изумляло, как на ней держится и не падает леопардовая шляпа-таблетка. Яркий красный платок, продетый под хлястик на плече его армейской рубашки, волочился за ним по земле.

В двух коротких сценах перед ней предстали ограбление и убийство, сменившие друг друга на экране как слайды.

– …просто хочу воспользоваться твоим телефоном, чувак. Все здесь типа думают, что чернокожие парни – убийцы! Боже! Они спустили меня с крыльца. Я получил телеграмму – я пытался объяснить этим людям – у нас с соседом нет телефона, – что у моей мамы случился инсульт. Она живет на севере штата Нью-Йорк, и я должен ехать туда. Мне нужно позвонить на станцию, узнать, когда отправляется поезд. Я еще никогда не видел таких негостеприимных котанов, понимаешь? Мужик, я в беде, и никто не хочет помочь человеку в беде, понимаешь? Я живу в нескольких кварталах отсюда и не могу найти телефон! Миссис Виллела сегодня рано закрыла свой винный погребок, а она всегда разрешает мне звонить от нее. Вы знаете миссис Виллелу? Так что, пожалуйста…

– Да, да, – сказал Отто. – Воспользуйся телефоном. Спокойно. Он здесь.

Мужчины исчезли. Спустя минуту или около того Софи услышала, как на тех же повышенных тонах на грани паники Негр требует расписание поездов и стоимость проезда. После короткого молчания она услышала шепот. Внезапно Негр появился в холле, в дверях гостиной. Искусным жестом он снял шляпу, во весь рот улыбнулся ей и быстро закивал головой.

– У вас достойный мужчина, мэм. Достойный мужчина. О, я благодарю вас обоих. Есть на свете люди, которые не сошли с ума, и я благодарю за это вас и вашего доброго мужа.

Он исчез, как танцор, исполнивший свой номер. Отто поспешно взглянул на нее и последовал за мужчиной к двери.

– Достойный! – снова услышала она его возглас. – Достойный человек…

Отто выглядел взволнованным, когда вернулся в гостиную с обрывком коричневой бумаги в руке.

– Я дал ему 11 долларов, – произнес он. – Не нужно было этого делать. Он сказал, что ему нужно на проезд, а он временно на мели. Он действительно звонил на Центральный вокзал. Я даже слышал голос диспетчера. Он сказал, что отдаст, как только вернется и придет в себя. Смотри. Он написал свой адрес.

Они оба уставились на клочок бумаги, оторванный от продуктового пакета.

– Я не могу прочитать, – сказал Отто.

– Здесь написано Артур Вайнштейн, – сказала она. – Но я не могу разобрать название улицы. Он сказал, что это его имя?

– Его соседа, – ответил Отто. – Думаю, он не хотел писать свое.

– Может, он решил, что оно не считается, – сказала она.

– Я бы так не сказал, – сказал он со злой усмешкой. – Я бы сказал, что он чрезвычайно изобретателен.

– Но его история может быть правдой.

– Я в это не верю.

– Но это не такая уж странная история, Отто. Обычная. И что, даже если это неправда? Что такое 11 долларов?

– Ты имеешь в виду, что их не нужно привлекать к ответственности?

– Я не это имела в виду. Я имела в виду, что, когда ты кому-то что-то даешь, просто дай.

– У него не вышло бы лучше, даже если бы у него в руках был пистолет.

– У него могло бы выйти гораздо лучше. Ой, да какая разница!

– Я был смущен за нас обоих, за него и за себя. Но это была хорошая выдумка… такая обычная. Он заранее подумал даже о конкретном месте в вагоне, чтобы спросить о нем у диспетчера.

– Почему ты думаешь, что он лгал?

– Полагаю, из-за своих предрассудков, – сказал Отто.

Она поднялась наверх, чтобы взять сумочку и переобуться. Сейчас она не думала ни о чем, кроме больницы.

Десять

В регистратуре больницы пожилая напудренная медсестра сказала им вернуться на улицу и обойти здание, чтобы попасть в отделение скорой помощи. Отсюда, сказала она, нет доступа. Ее улыбка и напускная услужливость стюардессы не скрыли от Софи истинного отношения: экстренные случаи находятся на низшей ступени иерархии болезней. Они быстро вышли из приемного покоя, оба ощутив то неприятное спертое тепло, которое, похоже, является естественным спутником болезни.

Ночь была туманной и сырой; они шли сквозь дымку, похожую на пот, выступивший на невидимой поверхности. У дверей травмпункта стоял полицейский – на одной ноге, другая прижата к кирпичной стене, лицо совершенно пустое. Они толкнули двери с резиновой окантовкой и оказались в длинном коридоре, в конце которого стоял высокий стол, похожий на расчетную стойку в ресторане. За ним сидел человек и с важным видом просматривал бумаги в папке. Позади него был вход в комнату ожидания. Хотя он и не поднял глаз при их приближении, было ясно, что он их заметил. Его голова начала слабое неохотное движение вбок, пока он наконец с покорным вздохом не встретился с ними взглядом. У него были тоненькие усики-карандаш и отталкивающе неровная линия волос – в одном месте залысины, в другом – густые пучки волос.

– Да? – произнес он. – Имя?

Прежде чем Софи или Отто успели ответить, зазвонил телефон. Мужчина поднял трубку и завел долгий неторопливый разговор бог знает с кем, периодически разражаясь смехом, отчего его верхняя губа исчезала, а черная полоска усов ложилась прямо на мелкие зубы. Бентвуды стояли, уткнувшись подбородками в край стола, и, когда Софи повернулась, чтобы бросить беспомощный взгляд на Отто, она задалась вопросом, не уменьшилась ли она в размерах.

Наконец он положил трубку.

– Имя! – потребовал он раздраженно, как будто они должны были ответить уже несколько часов назад. Отто назвал имя, адрес и номер телефона холодным тоном аристократа, но, когда мужчина спросил, есть ли у них медицинская страховка, Отто начал так рьяно рыться в карманах, будто грабил самого себя. В конце концов он достал маленькую карточку с цифрами и категориями.

– Итак, – сказал мужчина, подняв глаза от бланка, в который он заносил данные Бентвуда. – В чем проблема?

– Меня укусил кот, – ответила Софи.

– Ага! – рявкнул мужчина. – И куда этот кот укусил вас?

– В руку.

– Какую руку? – преувеличенно терпеливо спросил он.

– Левую руку.

– Когда?

– В пятницу.

– В пятницу! Вы хотите сказать, что он укусил вас в пятницу?

– Да.

– Зря вы ждали так долго. Посидите в комнате ожидания. Вас вызовут.

Он снова снял трубку, а Отто и Софи вяло направились в комнату ожидания.

Она была похожа на автобусную станцию, заброшенную автостоянку, на проходы в вагонах старых поездов, на платформы метро, на полицейские участки. В ней сочеталась атмосфера быстротечности, беспорядочности общественного терминала и ужас от мгновенного нахлынувшего предчувствия, что платформа вот-вот обрушится.

Это была глухая дыра, пропахшая искусственной кожей и дезинфицирующим средством, причем казалось, что оба запаха исходят от разодранных исцарапанных сидений, выстроившихся вдоль трех стен. Пахло табачным пеплом, им были заполнены две напольные металлические пепельницы. На хромированной кромке одной из них поблескивал влажный окурок сигары, похожий на жеваный кусок говядины. Пахло арахисовой скорлупой и разорванными конфетными обертками, устилавшими пол; витал запах старых газет – сухой, въедливый, удушливый; и еле уловимый, как из писсуара, запах пота из подмышек, и паха, и спины, и лица, стекающий и засыхающий в безжизненном воздухе; запах одежды с душком стирального порошка, который въелся в ткань и отвратительно расцвел в теплом сладковатом воздухе, и колол ноздри, как шипы – все эти выделения человеческого тела, букет животных испарений, текущих, засыхающих, наполняющих комнату особым и неистребимым запахом отчаяния, как будто химия вознеслась и трансформировалась в дух.

У четвертой стены стоял длинный шаткий стол, где лежали несколько рваных журналов. Страницы одного из них трепетали в потоках жаркого воздуха от металлического короба вентиляции, свисавшего с потолка. Свет, исходивший от ламп на потолке, был слепящим и безрадостным, как дыхание больного.

Эта комната вызывала путаницу в работе органов чувств. Запах стал цветом, цвет стал запахом. Молчащий смотрел на молчащего так пристально, что, вероятно, они могли услышать друг друга глазами, а слух обострился до предела, но при этом оставался восприимчив лишь к знакомым слогам фамилий. Вкус умер, рты раскрылись в дремотном ожидании.

Двое детей спали, вытянувшись на сиденьях. Их отец – голова откинута назад, рот обвис – стонал через равные промежутки времени. К нему прижималась жена, ее маленькая голова была повязана платком, а ноги, покрытые черными волосками, не доставали до пола. Она была маленькая смуглая и узловатая и выглядела так беспокойно, что казалось, была единственным человеком, который нашел в этой комнате убежище, – как будто она пришла сюда из еще более унылого места. Рядом с ней сидели, прижавшись друг к другу, трое мужчин, все в короткополых черных шляпах. У среднего была кое-как перевязана рука, и он не отрывал взгляда от настенных часов, упорно следя за секундной стрелкой. Напротив этих троих сидела пожилая хорошо одетая женщина с туго забинтованной ногой. Она рассеянно поигрывала изогнутой рукояткой черной трости и неожиданно стукнула ею об одну из пепельниц. Стонущий мужчина уронил голову вперед, схватился за живот и сердито уставился на нее. Старуха плотно сжала свой морщинистый рот и очень осторожно, но нарочно снова ударила по пепельнице.

– Пойдем, – поспешно прошептала Софи. – Я запишусь к Ноэлю на вторник. Сейчас уже ничего не поменяется. Нам нет никакой необходимости сидеть здесь.

Отто схватил ее за руку и сильно сжал.

– Потерпи! – потребовал он сквозь стиснутые зубы. – Потерпи, – повторил он. – Все остальные терпят.

Час, может быть, два спустя дети проснулись, когда их мать попыталась встать, чтобы сопроводить мужа в процедурный кабинет. Муж, отпустив на минуту свой живот, толкнул ее обратно на скамейку. Старший ребенок захихикал и стукнул брата по шее. Тот начал шумно плакать, а женщина схватилась за челюсть, как будто у нее заболел зуб. Затем она снова встала. Мужчина быстро заговорил с ней по-испански, а подошедшая за ним медсестра пережидала эту сцену с убийственным терпением. Одна Софи смотрела на этого плачущего ребенка, на мужчину, который уже начал кричать, на упрямую фигуру маленькой женщины. Остальные пациенты отводили глаза от этой сцены; их внимание по-прежнему было приковано к секундной стрелке часов, к черной трости, к страницам журнала, трепетавшим под горячим воздухом вентилятора.

В конце концов женщина опустилась обратно на скамейку. Мальчик положил голову ей на колени, вытирая нос об мамину юбку. Вскоре мужчина вернулся, с издевательски веселым выражением лица размахивая листком бумаги. Вызвали женщину с тростью, и через некоторое время она вернулась в комнату ожидания с новой повязкой на ноге и, прихрамывая, направилась к выходу. Остались трое мужчин, молчаливые, невыразительные, похожие на статистов на съемочной площадке, которых наняли, а потом забыли о них.

– А если бы кто-то истекал кровью? – прошептала Софи. Отто не ответил. Он заснул, его подбородок утонул в воротнике.

– Миссис Бентвуд! – позвала медсестра от дверей. Отто вскочил на ноги. Возможно, он не спал, подумала Софи, а притворялся, потому что не мог больше ее выносить, не мог больше слышать ни слова от нее.

– Тебе не обязательно идти, – сказала она.

– Пойдем! – сказал он и схватил ее за руку.

Процедурный кабинет был разделен на отсеки белыми ширмами на колесиках. В центре – большой стол в форме буквы П, на котором лежали амбулаторные карты, стояли бутылки, реторты, несколько телефонов и маленький помятый кофейник. В комнате было несколько пациентов, которые, по всей видимости, находились здесь уже давно. Пожилая женщина отмачивала руку в тазу с мыльной пеной и смотрела прямо перед собой, кусая нижнюю губу. Ее тонкие белые волосы по бокам лба вздымались и опускались каждый раз, когда две медсестры быстро проходили туда-сюда мимо нее. Мужчина рассматривал свою окровавленную рану на ноге, а темнокожий молодой врач, возможно, из Западной Индии, занимался тем же. Прислонившись к радиатору, расстегнув пиджак, беззубый больничный охранник с дразнящей улыбкой что-то рассказывал медсестре, пока она готовила шприцы с инъекциями. Медсестра, которая привела Бентвудов, оставила их и скрылась за ширмой. Вокруг них безразлично сновали санитары. Но после отчаяния комнаты ожидания, процедурная казалась наполненной мощной атмосферой доброжелательности. Здесь были разговоры, работа, решения.

Фельдшер-Негр, коренастый мужчина с квадратной головой, темно-янтарной кожей и маленькими живыми глазами, сверкающими из-под сетки красных капилляров, подошел к Софи и задумчиво посмотрел на нее.

– Хорошо, милая, – сказал он. – Так. Это тебя укусил кот, верно? Покажи мне, милая.

Когда она протянула руку, мужчина с раной на ноге издал короткий хриплый всхлип, как будто только в эту минуту понял, что ему позволено плакать.

– Нет, нет… – мягко сказал доктор. – Я не собираюсь отнимать у вас руку, – уговаривал Негр. Она почувствовала в нем ту исконную уверенность, которую когда-то считала естественным свойством чернокожих людей – что они лучше всех могут позаботиться о хрупких белых. Ее рука замерла на полпути, и она пристально посмотрела на него, на секунду осознав существование целого мира неизвестных мнений о себе, своей одежде, коже, запахе. Она протянула ему руку.

– О да, – сказал он задумчиво. – Вижу.

Медсестра с лицом, которое будто бы ребенок нарисовал розовым карандашом, взглянула через плечо Негра на руку Софи и что-то сказала санитару, стоявшему рядом со столом. Тот потянулся к телефону и набрал номер.

– Мы должны сообщить об этом, понимаете, – объяснила медсестра.

– Сообщить? – повторил Отто.

Тревога в его голосе заставила Софи переживать еще сильнее, и она беспокойно отодвинулась от него.

– Что вы имеете в виду? – резко спросила она медсестру.

– В полицию. Конечно, мы должны сообщить об этом. Нужно сообщать обо всех укусах животных.

Она сурово покачала головой и повторила:

– Мы должны сообщить.

– Как ее зовут? – нетерпеливо спросил санитар. Медсестра взяла лист бумаги.

– Миссис Софи Бентвуд, – ответила она, диктуя ее имя и адрес по буквам. Затем она повернулась обратно к Софи.

– Итак, когда это произошло?

– Вчера.

– Вчера? Почему же вы не пришли? Вчера!

– Я не думала, что это необходимо.

– О, это была ошибка! – сказала медсестра.

– Закатай рукав, дорогая, – сказал Негр.

– Зачем? – спросила Софи, по-детски, умирая от страха, стыдясь.

– Укольчик от столбняка, милая. Просто закатай рукав, дорогая, и медсестра всё сделает.

Он терпеливо ждал, пока она сделает, что он сказал, а затем подошел к пожилой женщине, чье лицо озарилось надеждой при его приближении. Другая медсестра, веселая, брызжущая слюной, посмотрела на руку Софи, которая теперь лежала на столе, как экспонат в музее.

– Наверное, сейчас не лучшее время спрашивать, но вы не хотели бы завести котенка? Милого персидского котенка? У моей подруги кошка родила троих, и остался один.

Охранник рассмеялся.

– Она не захочет сейчас никаких котов, – сказал он.

В этот момент санитар провез мимо них каталку; на ней лежал маленький черный человек, скрюченный пополам, щека покоится на руке, стеклянные глаза широко открыты. Другой санитар бросился к дверям, толкнул их, и кровать вылетела в коридор.

– Расслабьтесь! – сказала медсестра на ухо Софи. Укол был быстрым, и она ничего не почувствовала. Глубоко вдохнула и покраснела. Всё закончилось, она может идти домой.

– Вам придется делать еще уколы, – сказала медсестра. Она положила шприц на стойку и наклонилась к Софи, которая уловила запах глаженой ткани и дезодоранта, и еще один, интимный запах, который, казалось, исходил от ее туго завитых рыжих волос.

Кошмар ожиданий сжался в суровую реальность. Она взглянула на Отто; жалость на его лице появилась еще до того, как она услышала новость. И теперь была бесполезна.

– Вам сделают их в Комитете по здравоохранению, – сказала медсестра. – Вам нужно будет просто пойти туда, и они позаботятся обо всем.

Все в открытую наблюдали за ней. Ей казалось, будто все они склонились над ней – как группа людей склоняется над человеком, попавшим в аварию. Потом медсестра улыбнулась и легонько коснулась ее плеча. Остальные присутствующие, охранник, санитары, вернулись к своим делам.

– Я тоже делала такие уколы, – сказала медсестра. – Не переживайте. Они не такие уж страшные.

– Не страшные? – громко сказала Софи. – Да перестаньте! Не страшные? Уколы прямо в живот?

– О, сейчас их делают по-другому, – сказала медсестра. – Вам сделают уколы в руку. Я не шучу. Они действительно не страшные.

– Это была кошка? – рассеянно спросила Софи. Она была уверена, что медсестра солгала насчет уколов.

– Теперь можете опустить рукав. Нет, это была не кошка. Однажды вечером я возвращалась домой и наткнулась на стаю собак. Одна из них меня укусила. Укус был не сильный, но порвал кожу. Было довольно темно, поэтому я не разглядела, какая из собак это сделала. И у меня не было настроения гоняться за ними.

– Но тот кот не болен. Я знаю это.

– По внешнему виду кота этого не скажешь, – сказала медсестра, и тон у нее изменился. Нотка сочувствия пропала. Она восприняла непокорность Софи как личную причуду, с которой она не обязана иметь дело.

– Мы сможем поймать кота, – сказал Отто.

– О, хорошо! – сказала медсестра. – Это уже совсем другая история. Если вы его поймаете, вам нужно будет всего лишь отнести его в Общество контроля животных. Они его осмотрят и передадут результаты в полицию. Вам не придется ничего делать, даже звонить.

Темнокожий доктор стоял у стола и смотрел на нее. Он еле заметно покачал головой.

– Вам лучше пропить антибиотики, – сказал он и начал выписывать рецепт.

– Значит, они действительно не страшные? – подобострастно спросила Софи у медсестры и подумала про себя: «У меня нет ни гордости, ни находчивости, ни религии, ничего – почему бы мне не заткнуться? Почему бы мне не заткнуться!»

– Это скучно, – сказала медсестра. – Нужно ходить туда каждый день в течение двух недель. Но оно того стоит. В смысле, эта болезнь такая ужасная! Я никогда не видела кого-то, кто болел бы ею, но много прочитала после того, что случилось со мной. Естественно, мне было интересно.

Она отвернулась и погрузилась в чтение амбулаторной карты. Бентвудам разрешили идти. На другом конце кабинета фельдшер-Негр склонился над пожилой женщиной.

– Давайте взглянем на вашу руку, дорогая. Просто посмотрим. Я не собираюсь отнимать ее у вас. Ах, вот, хорошая девочка. О, лучше. Намного лучше!

Раздалось громкое жужжание, потом внезапно прекратилось, и одна из трех лампочек, прикрепленных к стене, вспыхнула желтым светом.

– Желтая тревога! – сказал охранник, наблюдая за лампочкой.

– Что это? – спросила Софи у фельдшера, который собирался открыть ей дверь.

– Кто-то скончался, – сказал он.

– Умер, – проговорила Софи.

– Возможно, – отозвался он. – Здесь это называется остановкой сердца. У них есть команда, «реанимационная», как они говорят. И когда они слышат это жужжание, они бегут к пациенту, бросают его на пол и колотят его, убеждаются, что он мертв, а если нет, у них есть свои способы запустить всё снова.

Казалось, он собирается рассмеяться, но потом оглянулся через плечо на пожилую женщину и снова устремился к ней. Она сидела неподвижно, держа руку на коленях. Он взял ее, мыльную и безжизненную, в свою черную руку. Отто пошел к двери, но Софи остановилась, оглядываясь.

– Не будем валять дурака, дорогая, – сказал фельдшер женщине и погрузил ее руку в мыльную воду.

– Мы поймаем кота, – сказал Отто, когда они садились в машину. – Не волнуйся. Я рад, что тебе сделали укол. Это всё, больше ничего не будет.

– Ты это знал? Что когда кто-то умирает, эта штука начинает жужжать, как будильник?

– Я никогда не думал об этом.

– Отец рассказывал мне, что во Франции, в деревнях, когда кто-то умирает, звонят в церковный колокол.

– Это добрее, – сказал он, а затем добавил несколько иронично: – Это придает смерти немного романтики.

– Ох, Отто! – воскликнула она. – Мне придется делать эти уколы!

– Нет, не придется.

– Медсестра их делала. Почему бы и мне не сделать? Мне так стыдно, что я устроила всю эту суету, эту суматоху.

– Всё в порядке. Устраивай сколько хочешь. Лишь бы помогло. Но нужно уметь остановиться. Это всего лишь медицинская процедура. Ты не в опасности… это лишь неприятный эпизод. Не смерть. Ты не знаешь, когда остановиться.

– Почему я такая? – спросила она печально.

– Я не знаю… возможно, тебе было бы лучше в деревне, где звонит колокол.

– Как мы поймаем это животное?

– Оно вернется за едой.

– Получается, хорошо, что я его кормила. Иначе мы бы не смогли заманить его обратно едой.

Ей удалось выдавить бледную улыбку, тут же потерявшуюся где-то в обивке машины. Он, должно быть, почувствовал ее улыбку. И с облегчением рассмеялся.

– Подо всё-то можно подвести логику, – сказал он. – Пусть даже безумную.

Они нашли открытую аптеку на Атлантик-авеню. Хмурые люди ждали в очереди, а два фармацевта двигались за стеклянной перегородкой. Безжалостный верхний свет падал на привычный ассортимент аптечных богатств.

– Где ваш медицинский полис? – грубо спросил фармацевт среднего возраста у мужчины, который привалился к прилавку, словно в полусне. Мужчина уставился на него. Он выглядел озадаченным, как будто его только что разбудили по какой-то бесчеловечной причине.

– Вы знаете, что я не могу вам отпустить, – сказал фармацевт, протягивая ему листок бумаги обратно через прилавок. – Вы должны предоставить мне ваш медицинский полис. В чем дело? У вас его нет?

Мужчина не двигался. Казалось, он не мог подобрать слов, объяснений, справиться с возражениями, но в его взгляде читалась смутная решимость противостоять причудам официальных требований, хотя бы своим присутствием. Фармацевт издал нетерпеливый звук и взглянул через его плечо на Бентвудов.

– Да?

Отто протянул рецепт.

Человек без медицинского полиса не шелохнулся. Затем, как раз в тот момент, когда фармацевт передавал Софи таблетки, мужчина решительно направился к двери. Свой рецепт он бросил на пол.

– Черт, черт, черт… – сказал он без выражения и даже, казалось, без злости.

– Им ведь придется убить кота, да? – спросила Софи Отто, когда они подъехали к дому.

– Думаю, да, – ответил Отто. – Но я мало что об этом знаю. Они должны взглянуть на его мозг.

– Я убила кота, – сказала она.

– Мы его еще не поймали, – сказал он.

Одиннадцать

– Завтра я отвезу тебя во Флиндерс, – пообещал Отто. – Будет хороший день. Я думаю, сейчас – это всего лишь весенний туман. Мы выедем пораньше и сможем пообедать в гостинице в Квоге. Немного погуляем, подумаем о всяком разном. Это пойдет тебе на пользу.

Софи включила лампу.

– Если он вернется…

– Вернется.

– Возможно, я навсегда отпугнула его, – сказала она, направляясь к задней двери.

– Тем, что он напал на тебя?

– Ну, он знал, что-то случилось.

– День этих диких тварей проходит в попытках что-то стянуть. Они не знают ничего – только где найти еду.

Она выглянула за дверь. Двор был погружен во тьму, за исключением полоски света из окна напротив, которая блестела на мокрой поверхности забора. Отто вышел из кухни с миской в руках.

– Смотри. Куриная печень. Если уж она его не вернет… У нас есть где-нибудь коробка? Хорошая крепкая коробка?

– Должна быть. Ты всегда всё хранишь.

– Поищи наверху, ладно? Я поставлю миску снаружи.

– Не делай этого, Отто. Придет какой-нибудь другой кот и стащит всю печень.

Она смотрела, как он стоял перед ней с миской, держа ее в руках, как подношение. Он был полностью поглощен намерением, которое она считала абсурдным. Возможно, сама природа этого намерения заставляла ее думать, что они оба глупцы. Как быстро шелуха взрослой жизни, ее важность, разбилась вдребезги под напором того, что было одновременно реально, необходимо и абсурдно.

– Ни за что, – сказал он, – потому что я собираюсь стоять здесь и следить.

Он открыл дверь и поставил миску прямо у порога, затем принес стул и свой портфель из гостиной. Захваченный своим планом, он уверенно улыбнулся ей и достал сигару. Возможно, он был прав, прав в том, что он такой, какой есть.

– Я готов, – сказал он. – Принеси коробку, Софи. Давай, сейчас…

К одиннадцати кот так и не появился. Отто занес миску с печенью в дом и поставил ее рядом с картонной коробкой, которую Софи нашла в кладовке. Он двигался уверенно, словно желая показать ей, что всё идет по плану.

– Он вернется утром, – сказал он.

– Ради Бога, ты можешь выказать хотя бы небольшое сомнение!

Он проигнорировал ее. Пошел вытряхнуть сигарный пепел на кухню, вернул кресло в гостиную, проверил входную дверь.

– Мы должны выехать в девять. Тогда будем во Флиндерсе к полудню.

– Я буду ждать здесь. Я должна, – сказала она.

Он взглянул на нее.

– У тебя глаза красные. Лучше не читай сегодня.

– Я всё равно не смогу.

– Пойду выключу свет на кухне.

Пока его не было, появился серый кот.

– Отто!

Он бросился обратно в столовую.

– Не открывай пока дверь. Подожди… Я положу печень в коробку. Подожди минутку.

– Одну нужно положить снаружи, чтобы он почувствовал запах.

– Осторожно! Я открываю дверь.

– Положи ее на порог…

– Я знаю, что делать. Готова?

– Еще нет.

Она побежала в гардеробную и принесла две пары перчаток Отто. Немного неловко она протянула ему новую пару из овчины, а сама засунула руки в старые замшевые.

– Он укусил меня, – сказала она.

Кот спокойно наблюдал за ними, только хвост слегка подрагивал.

– Сейчас! – сказала она.

Отто открыл дверь. Кот деликатно мяукнул. Отто бросил куриную печень на крыльцо. Она упала на спину кота и соскользнула на землю. Животное съело ее быстро, с неистовством, похрюкивая от удовольствия, потом подняло голову за добавкой.

– На порог, на порог… – торопливо прошептала она.

Он бросил еще кусок мяса. Кот подцепил его одним когтем, рванул его другой лапой, проглотил и стал беспокойно кружить прямо у двери.

– Миска!

– Да ты заткнешься! – прошипел он.

Он держал миску в футе от пола. Кот переступил порог; две передние лапы стояли на полу столовой, голова покачивалась взад-вперед, как будто бы он нюхал воздух. Софи передернуло. Отто держал миску на расстоянии вытянутой руки от животного. Серое тело кота вытянулось. Отто медленно опустил миску в коробку, приговаривая: «Смотри, смотри, вот она, иди сюда, вот она…» С пустым взглядом и крысиной скоростью кот проделал оставшийся путь внутрь комнаты.

Бентвуды ждали. Кот терся своим тельцем о коробку, злобно царапал ее когтями, жалобно мяукал. Затем принялся за нее всерьез – сначала вытягиваясь во весь рост, потом прижимаясь к полу, он набрасывался на картонную поверхность. Его голова беспокойно и нервно моталась в разные стороны. Казалось, он не замечает Бентвудов, которые неподвижно замерли в нескольких футах от него. Довольно внезапно, как раз в тот момент, когда Софи задумалась о том, как же теперь им удастся выгнать его на улицу, когда он уже так свободно чувствует себя внутри дома, кот прыгнул в коробку.

– Быстро! – крикнул Отто.

Они захлопнули коробку.

– Держи его, держи, – кричала Софи. – О, Боже! Я не могу… он пытается открыть…

Коробка сильно затряслась. Свободной рукой Отто начал обматывать вокруг нее веревку для сушки белья, позволяя ей падать с грохотом после каждого оборота. Кот орал.

В ноздри ударил запах, едкий, отвратительный, тошнотворный.

– Страх, – прошептал Отто. Они оба сидели на корточках перед дверью и смотрели друг на друга поверх коробки. Отто завязал узел на толстой веревке. Всё получилось.

Животное затихло. Только запах его ужаса всё еще висел в воздухе. Софи часто дышала.

– Оставь дверь открытой, – сказал Отто.

Он отнес коробку к входной двери, надел пальто. Софи взяла свое.

– Нет, – сказал он. – Ты не поедешь. Это недалеко. Ради всего святого, ложись спать, ни о чем не думай.

Она смотрела в окно, как Отто идет к машине с коробкой в руках. Он поставил ее на тротуар, открыл багажник и засунул внутрь. Даже с того места, где она стояла, коробка выглядела мокрой. Возможно, это был просто туман.

Но она знала, что дело не в тумане. Тело кота разверзлось, как будто его раздавили, и само себя изгадило. Она взглянула на свою левую руку. Опухоль спала.

На обеденном столе она нашла упаковку со своими лекарствами. Она проглотила одну капсулу, запив ее виски.

Когда через час Отто вернулся, он обнаружил ее сидящей на постели в подобии страусиного гнезда. Она соорудила его из подушек, журналов, книг. Он рассмеялся.

– К чему ты готовишься?

– Развлекаюсь, – сказала она. – И это не работает.

– Ночной дежурный в обществе контроля животных сказал, что у них не зарегистрировано ни одного случая бешенства за последние тридцать лет.

– А что они сделают с котом? Они его убьют?

– Я не знаю. Он забрал у меня коробку. Кот еще рычал, но дежурный не показался мне обеспокоенным. Он просто смеялся.

– Когда я узнаю?

– В понедельник.

– Не раньше?

– Доктор, который проводит обследование, будет только в понедельник. И тебе не придется звонить им, как и сказала медсестра. Если что-то случится – а ничего не случится, – они позвонят сами до полудня в понедельник. Теперь всё на самом деле закончилось.

– Но ты ничего не сказал мне о коте.

– Им больше не нужно их убивать, – сказал он и призадумался. Поднял упавший на пол журнал и бросил его на кровать. – Всё, что им сейчас нужно, чтобы определить, здорово ли животное, – это образец его слюны. Но когда он спросил меня, хочу ли я получить кота обратно, я ответил нет. Он сказал, что тогда они его утилизируют.

– Утилизируют?

– Хватит, Софи.

– Хорошо.

– Это было ужасно, правда? Заманивать его в коробку?

– Это было ужасно.

– Я отнесу пальто вниз.

– О, Отто, оставь его на стуле.

– Я устал.

– Он орал по дороге?

– Нет. Не издал ни звука, пока я не передал его дежурному.

Он нерешительно посмотрел на свое пальто.

– О, я отнесу его.

– Ничего не случится, если ты один раз оставишь его на стуле, – раздраженно сказала она.

Он бросил пальто на стул:

– Нам повезло.

– Нам во всем везет, – ответила она.

Отто всегда отключал радиатор в спальне при первых слабых признаках весны, и в комнате было прохладно. Раздеваясь, он дрожал. Потом он стоял голый, в растерянности глядя на кровать.

– В чем дело? – спросила она.

– Я голоден и не знаю, чего хочу.

Она предложила несколько вариантов. Он всё еще выглядел потерянным.

Затем она сказала: «Иди уже в постель», и он тяжело упал рядом с ней, будто сраженный ударом. Она позволила журналам соскользнуть на пол, взяла роман Бальзака с прикроватной тумбочки. Но тщеславие мадам де Баржетон и ее мучительные глупые выходки не могли удержать ее внимания. Ум соскальзывал со страниц. Отто спал рядом. Она долго сидела, откинувшись на подушки, и задавалась вопросом, о чем же она думает, когда прикрывается фальшивым вниманием к случайным темам, которые проплывают у нее в голове.

Она намеренно представила себе гостиную их фермерского дома во Флиндерсе, потом, размывая картинку этого светлого знакомого места, в ее уме начала проявляться другая комната: строгий кабинет из ее детства, отец и его друг заговорились допоздна, а она лежит в полудреме на викторианском диване, прислушиваясь к низкому гулу мужских голосов, ощущая на щеке покалывание конского волоска, пробившегося сквозь черную обивку, чувствуя себя в безопасности и мечтая о блеске своей будущей взрослой жизни.

Она провела рукой по щеке и коснулась того места, куда уколол конский волосок, и задохнулась от силы воспоминания, способного за один вдох и выдох преодолеть расстояние между спящим ребенком и измученным взрослым, как если бы все эти годы потребовались на то, подумала она, чтобы подняться по лестнице в кровать.

Двенадцать

В последний момент они решили взять с собой еды для пикника. Можно будет развести огонь в гостиной во Флиндерсе и поесть у собственного очага.

Утро не обещало ничего хорошего; небо было хмурым и влажным. И всё же в заворачивании сэндвичей в вощеную бумагу, в ополаскивании термоса было какое-то ощущение праздника. Несколько песчинок высыпалось из соломенной корзинки для пикника на кухонный стол.

Софи проснулась, полная надежды и возросшей тревоги. Маловероятность того, что кот болен бешенством, таинственным образом усилила ее ужас от вероятности того, что он все-таки может оказаться заразным. Она быстро заворачивала еду, складывала стопкой пальто из овчины и перчатки, покрывало в дорогу, томик «Африканской фермы»[17], который она будет читать Отто по пути. Во Флиндерсе наверняка холоднее, чем в городе. Там погода не шутит.

– Тебе лучше, – с явным облегчением объявил Отто.

– Да. Болеть перестало. Но меня накрывает, когда я думаю об этом телефонном звонке…

– Не нужно беспокоиться об этом!

– Но ведь есть вероятность.

– Это формальность, а не вероятность.

– Я нашла твои ключи на диване. Ты, должно быть, уронил их прошлой ночью.

– Прими лекарство.

Долгие мили они ехали сквозь Квинс, где фабрики, склады и бензоколонки теснились рядом с двухэтажными, двухквартирными домами, такими убогими и обшарпанными, что на контрасте с ними ряды однообразных и ухоженных надгробий, высившихся на островках кладбищ, которые мелькали среди жилищ, казалось, обещали более гуманное будущее. Тротуары, грубые куски потрескавшегося цемента, тянулись один-два квартала, а затем необъяснимым образом исчезали, а в центре асфальтированных улиц среди выбоин иногда поблескивали короткие отрезки старых трамвайных рельсов. То тут, то там возвышался остов огромного нового жилого комплекса, стоящего на арендованной земле; корни деревьев, камни и земля валялись вокруг фундамента. Стены заводов были расцарапаны выкриками ярости и скуки, и среди этих угроз и ругательств, признаний и уроков анатомии лицо кандидата в президенты от Алабамы глядело мертвыми от копоти глазами с агитационных плакатов, заявляя свои права на эту территорию. Его страна, предупреждал плакат, голосуй за него – патология, нежно взывающая к патологии.

Тут сохранилось несколько церквей, в основном маленьких, красного кирпича и потрескавшейся штукатурки. Но среди них возвышался один большой испанский собор в стиле барокко, вход в который преграждали железные ворота. Он стоял посреди этого расползающегося, гноящегося городского разложения, как великое холодное высокопреосвященство, полумертвое от собственного высокомерия.

– Я была бы рада, если бы во Флиндерс можно было попасть другой дорогой, – пробормотала Софи.

– Почитай мне, – попросил Отто. – Скоро мы отсюда выберемся.

– Это так безнадежно уродливо.

– Не смотри, – ответил он быстро.

Она раскрыла книгу на коленях.

– Скоро мне понадобятся очки, – сказала она, глядя на страницу. – Ты еще можешь без проблем читать телефонный справочник?

Он ее не слушал. Он пристально смотрел сквозь лобовое стекло на пустынную дорогу впереди.

– Отто?

– Я думал о том, что бы сказал Чарли, если бы услышал, как я предложил тебе не смотреть. Как бы он набросился на меня за это! Какой пример отсутствия у меня социальной ответственности!

– Неужели ты каждую свою мысль рассматриваешь в свете того, что мог бы сказать Чарли?

– Помнишь, много лет назад, всем нравилось цитировать Торо, ту строчку о тихом отчаянии большинства человеческих жизней? Однажды утром, месяц или около того назад, я зашел к Чарли в офис и застал его ссутулившимся над письменным столом, он уставился на лист бумаги с фразой, которую написал печатными буквами. Это была та самая цитата. Я спросил его, кажется, вполне непринужденно – хотя, как ты знаешь, я не очень хорошо разбираюсь в таких вещах – мол, и он живет в тихом отчаянии? Не знаю… стояло солнечное утро, на ковре солнечный свет, а на улице холодно, и мне хотелось, чтобы всё было хорошо… Он посмотрел на меня с абсолютной ненавистью. Он сказал, что эта цитата – ярчайший пример самолюбования среднего класса. А когда я заметил, что Торо этого не подразумевал, он закричал, что намерение ничего не значит, что вся суть заключается в том, для чего используется то или иное. В приемной сидели клиенты, и линии были забиты входящими звонками. Чарли был похож на ирландскую гориллу, нависая над своим столом, собираясь едва ли не убить меня. Я сказал ему, что он придурок. Я был ошеломлен его ненавистью ко мне. Затем он заявил, что гнету среднего класса труднее всего противостоять, потому что у него тысяча лиц, даже лицо революции, и что его ненасытное нутро может питаться ядом, которым враги пытаются его уничтожить. Я спросил его, какую альтернативу он видит, а он нажал кнопку вызова секретаря и попросил пригласить к нему первого клиента.

– Но жизнь – это и есть отчаяние, – почти неслышно проговорила Софи.

– Ты сказала, что жизнь – отчаяние? – переспросил Отто, наклоняясь к к ней. Затем он вдруг рассмеялся.

– Почитай мне, – сказал он снова. – Давай.

И когда мерседес влился в сгущающийся поток машин, движущихся по шоссе на восток, Софи уже читала Отто о зеленых холмах Африки.

В середине утра они остановились, чтобы выпить кофе, и мирно сидели молча в перегретом кафе до тех пор, пока Отто, пытаясь открыть пластиковый контейнер со сливками, не вылил их на себя. Он ругался, сыпал проклятьями и твердил, что все перемены к худшему.

Теперь он казался Софи более знакомым, чем в течение последних двух дней, и она вдруг поняла, что он сдерживал себя с пятницы, сдерживал свой характер ради нее, словно засунул в чулан какого-то неблаговидного родственника, чье присутствие могло расстроить ее. Ей хотелось успокоить его – она размышляла о том, как это сделать, – когда он вдруг спросил ее, что именно Чарли сказал ей в пятницу вечером.

Он снова и снова будет расспрашивать, подумала она, а она опять не будет отвечать. Она больше не помнила, что Чарли сказал ей в пятницу вечером.

– О тебе ничего особенного, кроме того, что я тебе уже рассказала.

– Не важно, что он сказал обо мне. Он что-то задумал, просто потому что это с тобой он разговаривал.

Небо прояснялось. В окно она увидела, как луч солнца осветил крышу их машины и грязно-красный кадиллак, припаркованный рядом. Она рассеянно оглядела кафе в поисках хозяина. За стойкой сидела пара, средних лет, пухлые, разряженные.

– Что он может замышлять против меня?

– Беспорядок. Устроить хаос.

– Знаешь, на кого ты похож? На человека, который только что получил развод и говорит себе, что вся его супружеская жизнь была сплошным мучением.

Отто вздохнул.

– Да, наверное.

Они встали, и Отто отправился заплатить сонному кассиру, гревшемуся в лучах солнца. Проходя мимо пары средних лет, Софи услышала, как мужчина яростно пробормотал: «Айкью, да пошла ты! Если он не работает, какая разница, насколько он умный!» Черная шляпа горшочком на голове у женщины, казалось, слегка приподнялась над ее головой. Рот захлопнулся, как будто она перекусила провод.

Когда они проходили мимо кадиллака, Софи заглянула внутрь и увидела, что на переднем сиденье лежит большая коробка салфеток и спящий пекинес.

– Я хочу, чтобы Чарли исчез, – сказал Отто, отходя от кофейни. – Молча, растворился.

– Люди всегда создают много шума, когда уходят, – сказала Софи. За исключением таких, как я, подумала она про себя, вспоминая, как покорно и безмолвно ускользнула от Фрэнсиса. Но тогда она ничего не могла с этим поделать. И всё же на один горький миг ее захватил старый мучительный вопрос: что, если бы Фрэнсис был доступен? Если бы дверь распахнулась, вошла бы она в нее? Она взглянула на Отто. Фрэнсис не только лишил ее себя. Он подорвал ее уверенность в Отто.

– Зачем он меня уничтожает?

– А он это делает?

Он крякнул.

– Нет. Но ранит… люди, которых я знаю годами, спрашивают секретаря о моем здоровье. Противно.

– Клиенты, которые останутся с тобой, довольно скоро забудут об этом. Люди не так уж много думают о других.

– Если ты адвокат, они думают. Если они в беде, то думают. Лучше бы я был похож на своего отца. Он строил свою жизнь на предположении, что ничего никогда не получится. И надежда ломала его так же, как разочарование ломает жизни других людей. Он ненавидел надежду. Она не давала ему покоя. Предполагай худшее, сынок, и ты никогда не будешь разочарован… Я был с ним в больничной палате, когда он умер. Он не мог ни говорить, ни двигаться, одна сторона лица была парализована. Но на мгновение он сумел вырваться из комы для того, чтобы успеть одарить меня кривой улыбкой. Я знаю, что он имел в виду. «Видишь? Видишь, чем всё это заканчивается?»

– Мы поворачиваем на следующем съезде.

– Я знаю…

Они проехали развязку и выехали на аллею.

– Уже недалеко, – бодро сказал Отто. – У нас всё будет хорошо. С деньгами может быть немного туговато. Два клиента, на которых я рассчитывал, ушли к Чарли. Хотя у нас произошел своеобразный обмен.

Он засмеялся и продолжил:

– Ты бы видела, что я получил взамен. Я хотел предложить ей обратиться к кому-нибудь другому, потому что я не занимаюсь такими проблемами. Но она была так чертовски растеряна. Чарли пренебрегал ею, полагаю, от скуки – Чарли быстро впадает в скуку, – и я решил взять ее себе, наверное, просто чтобы доказать, что я могу.

– Кого?

– Миссис Синтию Корнфельд. Она пришла на встречу со сломанным указательным пальцем и восемнадцатью швами на черепе.

Он ускорился. Для Отто это было драматичное начало истории. Софи видела, как его волнует идея сделать что-то, что идет вразрез c его обычными действиями. Он взглянул на нее, улыбаясь, возможно, оценивая эффект от своих слов. Она рассмеялась в ответ и попросила его продолжать.

– Ее муж – крыса… я не должен так говорить, это неправильный подход… по имени Эйб Корнфельд. Два года назад он разбогател. Вот что он сделал: купил дюжину подержанных пишущих машинок в одном из магазинов на Канал-стрит. Затем разобрал их и пересобрал заново, поменяв расположение клавиш так, чтобы они печатали бессмысленные мистические слова. Одна галерея устроила ему выставку. Он смог продать стационарную машинку за две тысячи долларов и портативную за тысячу долларов. Это была его первая выставка. Он разработал различные модели, и это позволило ему значительно повысить цены: например, стационарный «Рояль» был намного дороже, чем стационарный «Смит-Корона», но портативный с японскими иероглифами стоил больше, чем два первых вместе взятые. Они жили в квартире, занимающей этаж дома на Хадсон-стрит, пятнадцать лет. Одну комнату он превратил в фабрику, обучил жену – до этого она обеспечивала семью, пока он был художником, – и они стали клепать эти машинки с необычайной скоростью; это легко, сказала она, она может мне показать, если я захочу себе такую сделать, – и всё равно они не успевали выполнять все заказы. Она была ошеломлена деньгами, которые полились на нее… И напугана. Ей казалось, говорила она, что дело просто в новизне, а как только появится что-то другое, их забудут. Но он сказал, что это прорыв, что уничтожение пишущей машинки и ее воссоздание, ее очеловечивание, превращение ее в своего рода оракула – это прямой удар по американскому филистерству. Он разбил свой старый мольберт и выбросил его на улицу, порвал на кусочки все свои прежние работы. Он начал покупать вещи. Например, часы «Пьяже». Снял у них обе стрелки и сказал, что богатство не испортит его, если он будет потакать своему вкусу к роскоши, но при этом всегда деформировать вещи настолько, чтобы разрушать их функцию. В тот вечер, когда он избил ее, он пришел домой поздно, она уже уложила ребенка спать. К тому времени она уже выполняла большую часть работы с пишущими машинками, и не знала, где он пропадает днем. Тем вечером у него был с собой экземпляр «Майн Кампф». Когда она пожаловалась, что устала и нужно заказать китайскую еду или пиццу на ужин, он швырнул в нее книгу, а потом заявил, что у Гитлера было чувство стиля, этого она не может отрицать. Тут он добавил, что у них сегодня к ужину гости. И что он уже заказал сенегальскую еду и пригласил всех, у кого когда-либо одалживал деньги. «Приготовить кофе и десерт?» – спросила она. Ему не важно, что она приготовит, главное – что-нибудь не мещанское. Ей показалось, что нужно сделать что-нибудь особенное, но в доме ничего не было, кроме нескольких коробок с полуфабрикатом клубничного желе. Она приготовила их в самой большой миске, которая у нее была. Потом вместо кусочков фруктов положила сверху пятаки и десятицентовики. То ли праздновала свое новое богатство, то ли это была ирония, я не знаю. Подозреваю, что первое, поскольку она не из тех женщин, которые способны на иронию. Когда она внесла десерт, гости зааплодировали, но Эйб набросился на нее, и двум художникам пришлось удерживать его, чтобы он не избил ее. Полагаю, он обиделся, что она влезла с собственной шуткой.

– Это всё? Из-за этого она хочет с ним развестись?

– Она говорит, что он снова будет ее бить. Да и с ребенком ведет себя отвратительно. Всё изменилось – и так, что уже невозможно поправить обратно. Она говорит очень медленно, и ровно, и с абсолютной убежденностью.

– А что говорит он?

– Ничего. Он исчез.

– Никто не знает куда? Галерея? Друзья?

– Никто.

– Она напугана? Похоже, он сумасшедший. Может, с ним что-то случилось.

– Она из породы удивительно терпеливых людей, но существует черта, которую они никогда не перейдут. Она сказала, что никогда не спорила с тем, что он делает, и никогда не сомневалась в нем. А теперь она ведет себя так, будто ей всё равно, если он умрет.

– Она красива?

Он не сразу ответил. Потом сказал:

– Даже не знаю. В следующий раз посмотрю.

– Ты что, не смотришь на женщин? – спросила она лукаво.

Он не ответил, и она не стала повторять вопрос. Она почувствовала легкую отчужденность между ними, короткий миг напряжения. Она думала эту мысль, вертела ее в уме, как вертела бы в руках предмет, пытаясь понять свое намерение, зная, что оно разрушительно. Зачем прерывать приятную скуку поездки? Небо теперь было чистым, мягким, ясно-голубым, и редкие дома, видневшиеся в стороне от дороги, выглядели свежеокрашенными, процветающими и вечными; Софи подумала о сером море грязи, сквозь которое они ехали всего час назад.

– О чем ты думаешь? – спросила она его.

– Опять об отце. Когда он был в комнате, мы все следили за языком. Он бы тебе не понравился. Ему было всё равно, о чем люди говорят, лишь бы они говорили по существу. И предыдущая тема должна быть завершена, прежде чем начата новая. Мысли должны быть упорядочены, как товарные вагоны на рельсах. Ты не можешь, описывая лето в Париже, начать говорить про Стамбул.

– А если начнешь?

– У него были очень выдающиеся костяшки пальцев, и они белели. Смена темы, пока он не решил, что она закрыта, оскорбляла его внутреннее чувство последовательности. Он приходил в ярость. Также, если ты химик, то не мог рассуждать об атональности. Ты мог сказать, что она тебе нравится. Но никаких суждений.

– Ты прав. Мне бы это не понравилось.

– Наш поворот.

В деревне Флиндерс, от которой они теперь находились всего в двух милях, зимой жило меньше ста семей, заработок которых полностью зависел от летних отдыхающих. В разгар лета, в июле и августе, население разрасталось по меньшей мере до двух тысяч человек, а в прошлом году это число увеличилось еще больше – за счет компании нью-йоркских рекламщиков, которые купили старое поместье, снесли тридцатидвухкомнатный дом и хозяйственные постройки, поделили землю на участки и начали строить группу домов, чтобы в конечном счете воссоздать подобие французской фермерской общины. Когда Отто подъехал к ней, небольшая табличка, прибитая к стволу вяза, сообщила им название: «Роща надежды». Софи увидела серую лошадь с прогнутой спиной, стоявшую посреди недостроенных зданий.

– Архитектор здесь, – сказала она.

Флиндерс стоял вдали от побережья, поэтому арендная плата за старые фермерские дома, еще остававшиеся свободными, была ниже, чем за те, что находились дальше, на острове в Хэмптоне. Тут не было банка; работал антикварный магазин, которым управлял пожилой и угрюмый гомосексуал, проводивший зимы на Сицилии, супермаркет I.G.A., три бензоколонки, отделение почты в большом сарае, где также располагалась прачечная, хозяйственный магазин (скобяные изделия, канцтовары, теннисные туфли больших размеров), две общественные телефонные будки и темный тесный ресторан, открытый круглый год. Летние старожилы каждый сезон делали здесь ритуальную остановку, чтобы убедиться, что с витрины не убрали постоянный экспонат – пластиковый кусок яблочного пирога, сверху которого из года в год разлагался желтый шарик из пенопласта.

Когда-то Флиндерс был городом, центром соседних ферм. Большая часть фермерских угодий, заброшенных и запущенных, вновь превратилась в топи, которые когда-то они были местом привала для множества птиц. В каждом летнем домике в комоде, корзине или книжном шкафу до сих пор хранилась потрепанная копия «Полевого справочника птиц» Роджера Тори Петерсона. Потом деревенские жители вызвали специалистов по борьбе с москитами. Птиц стало мало, а ядовитый плющ и дикий виноград питались отравленной землей. Древесные паразиты уничтожили вязы, которые не успели пострадать от частых засух. Но в центре деревни уцелели три медных бука, черные под полуденным солнцем, пурпурные в сумерках. Даже деревенские высоко ценили их, хотя и не так восторженно, как дачники. Одна усадьба оставалась незанятой и непроданной. Она стояла на небольшом возвышении, грозный уродливый дом, курган, заброшенный каким-то миллионером 1920-х годов и сохранившийся как свидетельство силы денег создавать нерушимую и беспощадную непривлекательность.

Немногочисленная молодежь Флиндерса ездила на работу за много миль в отдаленные города. Они жили в домах, которые купили сами, вдалеке от шоссе, с венецианскими ставнями на окнах, в зеленых, голубых и розовых коробках, сложенных в комнаты над гаражами на две машины. Арендой и продажами во Флиндерсе занимался агент по недвижимости из Риверхеда.

Небольшой викторианский фермерский дом Бентвудов, аккуратно стоящий посреди луга, находился в миле к северу от деревни. Отто поставил вокруг него низкий частокол – не из-за близости соседей, а потому, что его чувство порядка требовало отделить то, что принадлежит дому, от чистого поля. С крыльца был виден купленный Отто амбар, стоящий через два луга к востоку. Маленький заборчик не давал Софи покоя, и два лета назад она начала сажать за ним цветы. Она была хорошим садовником, но не страстным. У нее не хватало терпения, которое необходимо для создания ландшафта. Если какое-то растение не смогло пережить лето, она теряла к нему интерес и не пыталась повторить.

Отто свернул на грунтовую дорогу. Почтовый ящик покосился на своем деревянном столбе. Впереди виднелся дом с закрытыми ставнями; плетеный стул, который они забыли убрать в дом, валялся вверх ножками на крыльце. Земля была бугристая, голая, серая. Летом траву косил местный житель, который продавал сено на конюшню в Саутгемптоне. На одном из безлистых кленов возле дома висело гнездо в форме улья, оставшееся с прошлого лета, похожее на перекати-поле. Они шли по кирпичной дорожке к дому, и Софи краем глаза заметила пару зеленых хлопчатобумажных перчаток, выглядывающих из твердой земли рядом с бергамотом.

– Я забыл еду, – сказал Отто и протянул ей ключ от задней двери. Сначала она заглянула в окно кухни. На полу лежал солнечный свет, касаясь кленовых ножек кресла-качалки. Ее окатила волна чистого счастья.

Прохлада пустующего много месяцев дома казалась непривычно мягкой и напоминала анестезию. Софи медленно подошла к кухонному столу, с удовольствием отметив ассортимент кухонных игрушек, большинство из которых повторяли те, что были у нее в Бруклине. Она взяла круглую жестяную коробку и потрясла ее, чтобы послушать, как гремят осколки печенья, затем неожиданно у нее в голове всплыло лицо их летнего друга, художника, который часто навещал их в августе. Она вспомнила, как он брал в руки каждый предмет на их кухне и держал его близко к лицу, изучая его форму пальцами, и как он мыл руки в кухонной раковине желтым хозяйственным мылом. Он ей очень нравился, нравилось его важное, красивое лицо, нравилось, как кожа его рук блестит под струей воды из крана, как он прикасается к вещам с неосознанным и чистым любопытством ребенка или очень бдительного животного. Она вспомнила свою мысль о том, что его себялюбие особого рода и происходит, возможно, от бедности, когда больше нечего любить. У него не было ничего за исключением нескольких бывших жен и множества теорий о том, как управлять жизнью, которые он рассказывал со спокойным фанатизмом того, кто получил истинное знание от солнца. Он не курил и не пил – время от времени употреблял немного мескалина – и когда садился ужинать у Софи, стонал в притворном ужасе от того, какому разврату он сейчас будет предаваться. Он почти не готовит, говорил он, и ему почти удалось отказаться от мяса и рыбы. Тогда она смущенно заявила, что хотела бы бросить курить, и считает, что ее неспособность это сделать – это «слабость характера», и была потрясена, когда он стал насмехаться над ней, пародируя ее голос, изображая его высоким и дурацким: «Слабость характера, слабость характера», – верещал он и смеялся над ней. Когда осенью она бросила курить, то отправила ему записку – он уезжал зимовать в какой-то вермонтский сарай, – сообщая, что ее характер крепнет, но он так ей и не ответил. Внезапно она поняла, что думает о нем, потому что смотрит на то, что осталось от предмета, который нравился ему больше всего, – на бутылку в форме виноградной грозди, в которой хранился винный уксус, и осколки которой теперь были рассыпаны по столу и вокруг, а на дереве столешницы виднелись пятна уксуса. Она нахмурилась и быстро отвернулась. Дверь в кладовку была открыта, и на полу валялась большая коробка с просыпавшейся крупной солью, консервы, общипанная метла с оторванной ручкой.

Она бросила сумочку и книгу в кресло-качалку и побежала сквозь гостиную к входной двери, которую распахнула как раз в тот момент, как Отто сделал первый шаг на крыльцо.

– Кто-то был в доме.

Он поставил соломенную корзину на землю.

– Здесь?

И когда изумление уступило место беспомощному гневу, он повторил: «Здесь», – без выражения и без удивления, как будто за полминуты узнал всё, что ему нужно было знать.

Кто бы это ни был, он проник внутрь через спальню на первом этаже. Окно было разбито, ставни сорваны с петель. Из поролонового матраса, который стащили на пол, всё еще торчала рукоятка французского разделочного ножа. Сиденья стульев в столовой был изрезаны, морские ракушки растоптаны в пыль, лампы разбиты, диванное покрывало с узором пейсли[18] разорвано на полоски, подушки выпотрошены, и на каждой картине и фотографии амбарной краской нарисован огромный крест. Наверху в ванне лежал разложившийся дрозд, а содержимое бутылочек с тальком, аспирином, дезинфицирующим средством и ополаскивателем для рта высыпано и вылито на пол. Одежду повытаскивали из шкафов и изрезали ножницами, будто в припадке. Книги валялись разорванные пополам. В столовой Софи обнаружила пустую бутылку из-под бурбона под столом.

Вскоре они перестали восклицать; поднимали вещи, рассматривали их и опускали без слов. Отто протянул растоптанный корешок книги, чтобы Софи могла его рассмотреть; Софи показала ему осколок Беннингтонского кувшина. Он начал поправлять мебель, подметать битое стекло картонной подложкой картины. Софи сложила консервированные супы в кладовку, принесла ручку и головку метлы в гостиную. Остается только сжечь ее. Они встретились у камина, где посреди нагромождения детективных романов в мягких обложках и журналов, как гниющая жаба, красовался холмик засохших экскрементов.

– Их было несколько, – сказала Софи.

– Батальон, – сказал Отто. – Пойдем отсюда.

– Мы не можем всё так оставить…

– Нет, нет… мы пойдем за мистером Хейнсом. За этим ублюдком. Он должен был знать об этом.

Они даже не подумали запереть двери.

Хейнс жил в нескольких милях. Он был смотрителем Флиндерса. Когда-то он держал небольшую картофельную ферму, но она потерпела крах в 1953 году, и с того момента как Флиндерс начал пробуждаться от своего тридцатилетнего сна, в течение которого он незаметно превратился из города в деревню и стал дачным поселком, Хейнс подвизался помогать городским жителям. Он открывал их дома в День поминовения[19] и закрывал в сентябре, иногда включал отопление и воду на время зимних каникул. Он также выступал в роли своего рода неофициального подрядчика, нанимая людей для выполнения разных периодических работ.

Владение Хейнса выглядело так, как будто его собирали в центрифуге. Дом, гномий конгломерат, сложенный из кусочков различных материалов, практически оторвался от земли своим северо-восточным углом, и, хотя если пригнуться, можно было увидеть бревна и доски, забитые под пол, иллюзия неминуемого обвала была мощной.

Три автомобиля разной степени изношенности стояли – на трех колесах, на двух, ни на одном – в линию, более или менее направленную в сторону крытого сарая, будто удар на них обрушился прямо перед тем, как они достигли цели. Только грузовик-форд выглядел так, словно был еще на ходу. Ко всему вокруг были прислонены резиновые шины разной степени изношенности. Консервные банки, инструменты, ведра, куски шланга, ржавые грили и садовая мебель были разбросаны перед домом, являя собой сцену обезьяньего безумия – как будто каждый предмет похитили, а потом бросили, в секунду забыв о первичном намерении. Через крыльцо была натянута бельевая веревка, на которой висело несколько мятых тряпок. Велосипед с вывернутым рулем лежал поперек ступенек. А из маленькой трубы валил черный дым, как будто жители дома торопливо сжигали еще более отвратительный мусор, пока он не поглотил их.

Когда Бентвуды вышли из машины, из-за дома к ним поскакала огромная собака, будто окостеневшая, упала на землю к их ногам и покатилась, болтая лапами. Когда Отто отошел в сторону, пробормотав «Боже мой!», собака радостно заскулила и вскочила на ноги. Дверь открылась, и мистер Хейнс высунул свое узкое небритое лицо на крыльцо.

– Ну-ка отойди, Мамба! – крикнул он собаке. – Во дела, привет, мистер Бентвуд и миссис… Что вы, ребята, тут делаете в глуши в это время года? Только не говорите мне, что лето выбралось и прокралось сюда, а я об этом даже не знаю!

– Здравствуйте, мистер Хейнс, – холодно ответил Отто.

Когда они неуверенно ступили на шаткие доски крыльца, мистер Хейнс высунул голову чуть дальше и нахмурился.

– Не пускайте эту собаку внутрь, – сказал он. – У нее течка. Слишком большая, чтобы пускать в дом. Иди, присядь, Мамба. Ей не страшна сырость с ее шубой.

Он открыл дверь, чтобы пропустить их внутрь.

– Еще один подарочек от вас, летних людей, – сказал он, по-волчьи улыбаясь. – Нашел ее у залива, таскала по пляжу мертвую морскую чайку. Вы и ваши животные! Господи! Если бы я взял всех, кого вы тут понаоставляли, у меня уже был бы зоопарк.

Ни Софи, ни Отто никогда прежде не переступали порог дома Хейнсов. Первое, что они увидели – на стене возле двери – огромное кольцо с ключами и прикрепленный рядом длинный список имен и телефонных номеров на листе желтой бумаги.

В темной сырой гостиной толпилось необычайное количество маленьких книжных шкафов, нагроможденных, как на складе. Каков бы ни был доход мистера Хейнса, он, очевидно, пополнял его за счет того, что оставляли после себя летние люди.

– Хорошая маленькая гостиная, – сказал он, – но давайте пройдем на кухню. В холодную погоду мы там проводим время. Там дружелюбно и тепло, деревенские любят свои кухни.

Вокруг кухонного стола, как повалившиеся мешки с зерном, сидели миссис Хейнс и трое детей Хейнса, два мальчика возрастом около двадцати и девочка на несколько лет младше. Девочка была неимоверно толстой. Из-под спутанной копны выгоревших светло-русых волос она таращилась с открытым ртом в журнал «Лайф».

– Так, это Дуэйн и Уоррен, – радостно воскликнул мистер Хейнс. – Полагаю, вы уже встречались, когда мы чинили ваше крыльцо. А это Конни, гламурная девушка, вон там. И, конечно, вы знаете миссис Хейнс. Тодди, это Бентвуды, если ты забыла. У них старый дом Клингера.

– Садитесь, – сурово сказала миссис Хейнс. – Не стойте там. Мы рады, что вы зашли.

Поскольку дополнительных стульев не было, Софи и Отто продолжали стоять в дверном проеме, но мгновение спустя мешанина запахов псины и жареного мяса, волос и кожи, сигаретного и древесного дыма, так оглушила их, что они отступили назад в гостиную. Мистер Хейнс, видимо, приписав их отступление изысканности манер, воскликнул: «Не стесняйтесь, ребята! Мы тут все как на ладони!» – и, взяв каждого из Бентвудов за руку, насильно втащил их обратно в кухню. Никто во время выступления мистера Хейнса не шелохнулся. Затем, по какому-то сигналу отца, Дуэйн поднялся, потянулся, протиснулся мимо Отто и Софи и вскоре вернулся с двумя стульями с прямыми спинками. С оскорбленным терпением он ждал, пока они отойдут в сторону, чтобы он мог шмякнуть стулья на пол.

Озабоченность Бентвудов совершенным над ними насилием на время стихла, когда они стали свидетелями этой сцены неряшливой близости, представшей перед ними.

Жар огромной черной печи, поперек которой было написано «Айрон Дюк»[20], мог бы согреть всю улицу. Остатки воскресной трапезы расползлись по клеенке, которой был покрыт стол. Оба мальчика курили и продолжали курить всё время, пока Софи и Отто были там, как будто в нешуточном соревновании, кто возьмет последнюю сигарету из пачки «Пол Мэл», лежавшей на столе рядом с солеными огурцами.

Конни объявила:

– Я буду смотреть телевизор.

– Подожди, пока мы не закончим разговор с Бентвудами, – сказал мистер Хейнс, нахмурившись на нее, а затем широко улыбнувшись Отто, как будто угрюмое заявление его дочери было примером ее шарма. Но Конни проигнорировала отца. Она потянулась через мать к телевизору, который стоял посреди кипы белья на вершине новенькой стиральной машины. Миссис Хейнс шлепнула ее по вытянутой руке.

– Они никогда не делают того, что ты говоришь, – самодовольно заявила миссис Хейнс. – Все одинаковые, это новое поколение.

– Да ладно, Тодди, мы были такими же, – сказал мистер Хейнс, глядя на Софи. – И мы знаем, чего они хотят, потому что сами когда-то были молодыми. Верно?

– Кто-то забрался в наш дом и всё разгромил, – громко произнес Отто.

Дуэйн и Уоррен выпрямились и посмотрели на Бентвудов с неподдельным интересом, будто наконец увидели какой-то смысл в их существовании. Даже Конни перестала пыхтеть и уставилась своими слегка выпученными глазами на их лица. Рот мистера Хейнса дернулся, а нос покраснел.

– О Боже! – сказала миссис Хейнс.

– Нет, ну только представьте! – воскликнул ее муж. – Ни за что бы не поверил. У нас здесь не происходило ничего подобного. Другое дело там у вас на берегу, в городе, где ошивается вся эта шваль. Но здесь… Во дела, Том должен был еженедельно проверять летние домики. Да, Тодди? Вы же знаете Тома, солдата-танкиста, да, мистер Бентвуд? Мы видели его только на прошлой неделе, и он говорил, как спокойно во Флиндерсе и какое облегчение было переехать в нашу маленькую деревню. Здесь не бывает преступлений. Верно, мальчики? Я сказал, верно?

Дуэйн хохотнул и затушил сигарету в тарелке, тут же прикурив новую.

– Верно, папочка, – сказал Уоррен.

– Пойду позвоню Тому, – сказал Хейнс. – Он сегодня выходной. Но всё равно пусть тащит свою задницу к вам домой. Мы разберемся с этой ситуацией.

– Они украли что-нибудь ценное? – спросила миссис Хейнс, пристально глядя на Софи.

– Кажется, ничего не пропало, – ответила она. – Они просто разгромили то, что там было.

– Может, это дети залезли, – предложил мистер Хейнс несколько траурным тоном, – ну, знаете, за выпивкой. Вы сами, летние, оставляете тут везде спиртное. Это просто, блин, слишком для некоторых молодых людей. Вы, ребята, приезжаете и уезжаете. А они остаются. Понимаете, о чем я? Верно, мальчики? – Он улыбнулся и согнулся, упершись руками в колени; злоба поблескивала на дне его улыбки, как камень под водой. Миссис Хейнс рассеянно оторвала кусок мяса от жаркого, остывшего в собственном жиру, и затолкала его в рот. Конни вернулась к своему журналу.

– Ладно, ребята. Пойдемте взглянем на ущерб, – сказал Хейнс. – Уоррен, когда ты уже снесешь на кладбище эту чертову тележку для гольфа? Я не могу выгнать из сарая шевроле, пока эта штуковина лежит поперек дороги.

– Ты можешь объехать вокруг, как обычно, – огрызнулся Уоррен. – Эта повозка мне еще нужна. Ты сам сказал сегодня утром, что она нам пригодится.

Мистер Хейнс беспомощно пожал плечами.

– Не делают ничего, что говорит отец, – сказал он Отто. – Никакого уважения.

И улыбнулся.

– Мы отвезем вас обратно, – предложил Отто. – Хотелось бы разобраться.

– Дайте я позвоню Тому, – сказал Хейнс.

Он встал и снял короткую кожаную куртку с крючка на стене.

– Я сегодня не выходил. Похоже, там не холодно. Да?

Отто покачал головой, затем сдавленным голосом произнес: «Нет». Хейнс вышел из комнаты. Миссис Хейнс уставилась на грязную посуду. Дуэйн начал постукивать ложкой по стакану.

– Прекрати этот грохот, – сердито крикнула миссис Хейнс.

Он бросил на нее свирепый взгляд и направился к задней двери, выругался, когда замок заклинило, потом рывком открыл дверь и с размаху захлопнул ее за собой.

– Мы подождем в машине, – сказал Отто в сторону миссис Хейнс.

Она равнодушно кивнула, а затем тяжело вздохнула.

– Помоги мне убрать, Конни, – сказала она.

Конни покачала головой, но мать рывком подняла ее на ноги. Когда Софи оглянулась, она увидела, как мать и дочь старательно убирают грязные тарелки со стола.

– Том будет через полчаса, – объявил мистер Хейнс, отбиваясь от неистовых объятий Мамбы, пока садился на заднее сиденье мерседеса. Он многословно извинился за собаку, стряхивая ее с себя на землю, а потом за свои грязные ботинки. Кажется, он предположил, что Бентвуды предпочли бы, чтобы он бежал за машиной. Отто прервал его извинения перечислением ущерба, нанесенного дому. Когда они въехали во двор, Софи ужасно не хотелось заходить в дом, а когда она все-таки вошла, ее охватила апатия.

Том, солдат, приехал через полчаса, как и обещал. Он был опрятно одет в гражданскую одежду, чисто выбрит, волосы прилизаны, на лице безразличие, голос безличный.

– Это мог быть кто угодно, – сказал он, осмотревшись. – В последние несколько лет подобное часто случается. Обычно дети. Часто они ничего не берут, может быть, только радио или что-то маленькое, что могут унести. У вас есть радио? Нет? И вы не видите, пропало ли что-нибудь? Ну, не думаю, что им пригодилось бы то, что у вас здесь есть.

Он махнул рукой в сторону гостиной так, будто, по его оценке, там не могло быть ничего ценного.

– Они теперь как с цепи сорвались, – сказал он. – У нас полно наркоманов и хиппи из города, которые отсиживаются тут зимой. Одна парочка – вы не поверите – жила в чьем-то старом сарае два месяца, прежде чем мы их заметили. Они не такие тупые, как кажутся, знаете ли. Эти двое знали наш распорядок, и когда мы приходили проверить участок, там не было ни малейшего признака жизни.

– Нет! – воскликнул мистер Хейнс. – Хотите сказать, мальчик и девочка?

– Именно, – ответил Том. – Мы бы никогда их не обнаружили, если бы они не приютили бродячую собаку, которая начала завывать, когда мы припарковались у сарая.

Затем он позаботился о том, чтобы снять с себя ответственность, сообщив Бентвудам, что он заходил проверить дом неделю назад.

– Всё выглядело нормально, – сказал он. – Мы не видели ни разбитых окон, ничего такого.

Софи подумала про дрозда. Птица была мертва уже очень давно, и в любом случае она не стала бы летать по дому лютой зимой. Она взглянула на бесстрастное лицо Тома. Возможно, он даже не знал, что солгал; возможно, он распознает ложь только тогда, когда ее опровергают.

– Но в ванне лежит мертвая птица, – сказала она низким, нетвердым голосом, – и она мертва уже довольно долгое время.

Том повернулся к Софи и молча уставился на нее своими немигающим взглядом. Потом повторил без выражения:

– Мы были здесь на прошлой неделе.

– Пойду померяю окно, – сказал мистер Хейнс, – а завтра утром первым делом заеду сюда, чтобы починить. Думаю, у меня в сарае есть кусок стекла, который должен подойти.

Он достал из кармана пиджака круглую рулетку.

– Смотрите! – радостно воскликнул он. – Даже не знал, что она там, когда полез за ней.

– Что нам делать? – спросил Отто. – Поставить решетки на окна?

– Сомневаюсь, что они залезут снова, – сказал Том, отвернувшись от Софи. – Я имею в виду, что вас они уже обработали. Мне жаль, что это случилось. По крайней мере, не сожгли дом. У нас было два пожара в Маскуте.

– Они сожгли целый дом? – прокричал Хейнс из спальни. Он вернулся в гостиную, пытаясь засунуть ленту рулетки обратно в катушку. – Чертова штука сломалась, – пробормотал он.

– Они сожгли дотла оба дома. Один из владельцев в Европе, и мы даже не можем с ним связаться.

Софи подумала – или вообразила – что ей послышалась нотка удовлетворения в голосе Тома. Трудно сказать; он являл посторонним лишь свою телесную оболочку. Бог знает, что творилось внутри.

Том отбыл, воинствующе переключая передачи, потом Отто и Хейнс сели в Мерседес и уехали.

Софи съела половину сэндвича с ветчиной и яйцо вкрутую на кухне, где ущерб был меньше, чем в других комнатах.

Позже, наполняя обломками бумажные мешки, она почувствовала, как к ней начинает возвращаться самообладание. Пока она работала, сквозь кухонное окно краем глаза она видела луговой пейзаж. Разрушающиеся останки старой каменной стены ловили солнечные лучи в свои засыпанные землей трещины. Она подхватила мертвую птицу бумажными полотенцами и, как смогла, вытерла пол в ванной. Воды, чтобы помыть его, не было. Затем она отыскала совок в маленьком подвале, отнесла кучку экскрементов за дом и зашвырнула так далеко, как только смогла.

Когда вернулся Отто, она сказала ему, что не взяли ничего, кроме фонарика, который хранился в спальне. И она была уверена, что бутылка из-под бурбона, которую она нашла под столом, была уже почти пуста, когда они оставили ее. Он подошел к кухонному окну и уставился на улицу.

– После смерти, – сказал он, – мне будет больше всего не хватать предзакатного света.

– Они могли сжечь дом, Отто, – сказала она. – Всё могло быть гораздо хуже.

– Я вынесу птицу и дерьмо, – сказал он.

– Я уже вынесла.

– Будто спускаешь воду в туалете прямо перед тем, как «Титаник» пойдет ко дну, – сказал он.

– Мы не тонули, – сказала она. – Нас просто потрепало.

– Рассказал бы мне кто-нибудь, как жить, – он бросил на нее короткий взгляд. Этот полувопрос ее неприятно задел, и она сразу отвернулась, чтобы он не видел ее лица. Она чувствовала несправедливость своей реакции – что, если его слова были всего лишь ребячеством? Просьбы за ними не стояло. Но она не могла никому рассказать, как жить! Может, всё было бы хорошо, если бы он не смотрел на нее, если бы он закричал – забывшись, забыв, как его слова могут прозвучать, – если бы он крикнул: «Я не знаю, как жить!»

– Никто не расскажет, – ровно произнесла она.

– Может, нам стоит переехать?

– Куда?

– Я даже не могу переехать. В своем возрасте я не осилю заново начать практику в Чикаго, да и нигде вообще.

– Мне не нравится Чикаго.

– Как насчет Галифакса?

– Это просто мебель…

– Нет такого места, которое подошло бы к моему нынешнему состоянию.

– Послушай, Отто. Это была просто мебель.

– Но разве ты не видишь, какая это дикость? И пусто… Я бы не возражал, чтобы в революцию меня расстреляли или мой дом сожгли…

Она расхохоталась.

– Ты бы не возражал, чтобы тебя расстреляли, – воскликнула она.

– В этом была бы какая-то цель, – упрямо проговорил он, хватая изувеченный рисунок их дома, который кто-то набросал для них, и размахивая перед ней. – Это бессмысленно. В этом нет идеи. Это примитив, пустота…

– Может быть, это язык, которого ты не знаешь…

– Ты защищаешь свиней, которые гадят в твой камин? – в гневе вопрошал он.

– Отто, – она положила голову на руки.

– Интересно, кретины Хейнсы имеют к этому отношение? Как они нас ненавидят! Ты видела, как они обрадовались нашей беде? Всё в этой кухне было в точности так, как они хотели, Конни и телевизор на стиральной машине, и Дуэйн, раскачивающийся на стуле, и этот календарь 1953 года – всё это говорило мне об одном. Оно говорило: Умри.

Она ушла в гостиную и оглядела голые стены. Все ее милые, красивые вещи исчезли, вещи, которые она нашла на барахолке, или подобрала с земли, или купила в антикварном магазине. Отто занимался машинами и страховыми полисами, недвижимостью и бронированием отелей, и всем подобным. Он не был коллекционером.

– Наверное, наша страховка покроет всё это, – позвала она его.

– Какая это категория, – спросил он с горечью, подходя к кухонной двери, всё еще держа в руках рисунок. – Назови.

– О Господи! – воскликнула она. – Это называется вандализм, вот как это называется…

Они проехали деревню, не комментируя знакомые достопримечательности; медные буки смотрелись мертвыми, как сценические декорации, одна иллюзия ценности. Отто не стал заправляться, пока они не выехали на шоссе, отступив от своего обычая давать заработать местным заправкам во Флиндерсе.

Аллея одурманила ее. Машина скакала вверх и вниз, как механическая игрушка на металлическом рычаге. Спустились сумерки; внезапно зажглись фонари. Затем постепенно, в бледной пустоте ее сознания вспыхнуло воспоминание. Однажды она уже испытывала нечто подобное, в тот год, когда Фрэнсис вернулся в Локуст-Вэлли.

Тогда, как и сейчас, ее одолевала изнуряющая усталость. У нее держалась невысокая, но постоянно повышенная температура. Ноэль проколол ей курс витамина В12 и прямо предложил проконсультироваться с коллегой-психиатром. Она отказалась, выйдя из ступора только для того, чтобы сказать Ноэлю: так уж вышло, что ей невыносимо думать о себе. Она похудела, осунулась, стала вялой и безразличной. Она резко села и ударилась рукой о дверь. Она не хотела этой пустоты…

– Что случилось? – спросил Отто.

– Ничего.

Он снова заговорил с ней, но она не понимала его. Он оглядел ее.

– Я сказал, что, возможно, нам стоит снова подумать об усыновлении ребенка. Разве ты меня не слышала?

– Хорошо.

– Хорошо! Так ты к этому относишься?

– Ты не имеешь права спрашивать меня об этом. Я исчерпала свои чувства на эту тему давным-давно. Когда я хотела это сделать, ты вел себя так, будто я просила тебя достать мне зерноуборочный комбайн.

– Ну, я смотрю на это по-другому.

– Я не верю, что ты серьезно. Если бы я думала, что ты серьезно…

– Тогда что?

– Я не знаю…

– Возьми меня за руку! – неожиданно потребовал он и протянул ей руку. Она помедлила, затем протянула правую руку через себя и схватила его. Он задержал ее на секунду.

– Укус еще беспокоит тебя? Я думал, всё в порядке.

– Еще чувствительно.

– Ты выпила те таблетки?

– Я забыла.

– По крайней мере, всё позади.

– Еще нет. Когда они убьют кота?

Они ехали сквозь Квинс, но в темноте он, отрывочно выхватываемый светом фар, был лишь чередой дорог.

– После того, как осмотрят его, – сказал он.

– Они не… Я знаю, что это случится после того, как они его осмотрят, Отто. Я имею в виду, сколько они будут держать его – неделю, день, два – на случай, если кто-то возьмет его?

– Эту потрепанную скотину? Кто его возьмет?

– Ты можешь завтра побыть дома до полудня?

– Почему ты уверена, что они тебе позвонят?

– Всегда есть шанс, что позвонят.

– Ну и что! – взорвался он. – Сделают тебе уколы, четырнадцать штук, они будут болеть, и, возможно, даже не подействуют!

Ее чрезвычайно развеселила его вспышка.

– Ты не понимаешь, – сказала она почти с благодарностью. – Меня беспокоит то, что за этим стоит.

– Было несколько плохих дней. За этим ничего не стоит. Скажи, Бога ради, чего ты хочешь? Ты хочешь, чтобы Чарли убил меня? Хочешь, чтобы дом сожгли дотла? Хочешь, чтобы тот Негр убил нас? И чтобы в окно Майка Гольштейна влетела пуля, а не камень? Ты хочешь, чтобы у тебя было бешенство?

– Между прочим, всё, что ты сказал, могло произойти! Еще один шаг, еще одна минута…

– Но не произошло! – вскричал он, рывками ведя машину и возясь с коробкой передач. – Боже, я проехал на красный свет!

– Не можешь ли ты взять отгул на утро?

– Нет, – резко ответил он. – Особенно сейчас.

– Особенно сейчас!

– Я должен пойти. Если я сейчас расслаблюсь, это будет катастрофа. Софи, – громко убеждал он, – это всё, что я знаю.

Через некоторое время она сказала:

– Не обращай внимания на мои слова.

– Я не могу, – тихо ответил он. – Я не обращаю, и я не могу.

Пока он разбирался с документами по страховке, она приготовила ужин. После еды они составили список ремонтных работ, которые предстояло провести, и вещей, которые предстояло заменить.

– Все кровати, – сказал Отто, – почему они их так изрезали?

Хейнса придется оставить смотрителем. Если они наймут кого-нибудь другого, Хейнс им припомнит.

– Я заметил, что ты не решалась войти, когда я открыл дверь в дом, – сказал Отто.

– Представила нехорошую картинку, – проговорила она. – Я подумала, что они могли и здесь побывать.

– Пока нет, – ответил он.

Они читали допоздна, сидя в постели, облокотившись на подушки и с бокалами красного вина. Как обычно Отто уснул первым.

Дом тихо поскрипывал в темноте. Около трех часов подул восточный ветер, шевеля тугие молодые ветви клена. Серый мышонок выбежал из-под холодильника Бентвудов, прошмыгнул через кухню в столовую, где забился под шкаф, в котором Софи хранила столовые скатерти.

Должно быть, он услышал что-то, что его напугало, потому что забился под шкаф еще глубже, туда, где старая кедровая доска пола прогнулась и откуда было уже не выбраться. Серо-белый кот рассматривал телефонные провода и ветви деревьев, которые шевелил ветер. С привычной легкостью он балансировал на узком выступе перекладины забора. Мужчина, живший в доме через двор от Бентвудов, поднялся, подошел к окну и облегчился. Кот моргнул и задрал голову, прислушиваясь к журчанию на дорожке викторианского сада. Мужчина рухнул обратно в постель. В соседней квартире проснулся младенец и заплакал. Долгое время он плакал один в сырой темноте, живот и щеки напряжены и перекошены, сила воплей заставляла маленькое тельце подниматься и опускаться, как насос. Отец поднялся с кровати, пересек комнату, чтобы подойти к люльке, и стал смотреть на нее. Когда его глаза привыкли к темноте, он разглядел движения младенца. Он ничего не сделал; руки неподвижно висели по бокам. Футболка еле прикрывала пупок, и он ощущал дуновение ветерка, который пробирался сквозь оконные щели в тех местах, где пластик оторвался от креплений. Ветер холодил его гениталии и бедра, и мужчина сложил перед собой ладони, вроде как свил гнездо для своего пениса. Он продолжал наблюдать за рыдающим сыном, держа свою промежность в руках.

Ребенок часто просыпался в это время по утрам, и отец часто приходил и наблюдал за ним таким образом. Он не знал, что делала или думала его жена, когда она подходила к кроватке. Сегодня ночью она не шелохнулась. Тут плач ребенка стих. От расслабленного и неподвижного тела донесся знакомый запах.

– И всё это ради дерьма! – пробормотал про себя отец по-испански. – Какая же безобразная жизнь…

Крик ребенка разбудил Отто. Он уставился в темноту, прислушиваясь к этому отдаленному визгу, так похожему на кошачий. К тому моменту, как он внезапно прекратился, Отто уже окончательно проснулся. Он повернулся и увидел темную копну волос Софи на простыне рядом с собой. Во сне она столкнула подушку с кровати. Он понюхал ее волосы. Чувствовался слабый аромат духов, которыми она всегда пользовалась, но он терялся в гораздо более сильном химическом запахе. Тот громадный флакон, который он ей подарил, наверняка превратился в спирт. На следующий день рождения вместо этого он купит ей три маленьких флакончика. По ее дыханию он понял, что она дышит открытым ртом, прижавшись к простыне. Он коснулся ее волос. У нее были густые сильные живые волосы. Затылок был теплым и слегка влажным в том месте, где волосы становились как будто еще более шелковистыми, более нежными. Он устроил свою руку там, под тяжелой шевелюрой; его рука, казалось, воплощала всю его сущность, прячущуюся в темноте. Она что-то пробурчала, но он проигнорировал ее недовольство. Она лежала на животе. Он сжал ее плечо и потянул к себе, чтобы она прильнула к нему. Начал задирать вверх ее короткую нейлоновую ночнушку. Он знал, что она должна была проснуться. Но не стал произносить ее имя. Он вообще ничего не сказал. Такое уже случалось, за долгие годы вместе, когда он не хотел говорить с ней. Это не значило, что он злился. Но иногда, после кино или спектакля, или после того, как гости разошлись, он просто не хотел с ней разговаривать. Это было очень глубокое чувство, требование его натуры, которому, время от времени, приходилось подчиняться. Он любил Софи – он думал о ней, о том, какой она была женщиной, – и она была так связана с его жизнью, что, когда он почувствовал, что она хочет уйти от него, это принесло ему больше страданий, чем он мог себе представить.

Он положил руку ей на бедро. Она по-прежнему ничего не сказала. Он внезапно рассердился, но, сам сохраняя упрямое молчание, понял, что это не из-за сексуального разочарования, а из-за раздражения, похожего на то, что он чувствовал, когда хватал ее за руку, чтобы она не отставала от него, когда они шли вместе по улице.

Он крепче ухватился за ее бедро и повернул к себе, и когда она оказалась под ним на спине, в слабом свете уличного фонаря, пробивавшемся сквозь щели в оконных ставнях, он увидел темные пятна ее закрытых глаз. Затем, без церемоний и с извращенным удовлетворением от дискомфорта, который он причинял им обоим, он вошел в нее. Когда он вышел, после оргазма такой интенсивности, которой он не ожидал, у него промелькнула мысль о том, что его внезапный порыв имел мало общего с чувственностью.

Она слегка вздрогнула, затем перевернулась на бок, подтянула ноги и прижалась к нему спиной.

– Ну что ж… – пробормотала она.

– Прости, – прошептал он и подавился смехом.

В этот раз он ее поймал.

Тринадцать

Было шесть часов утра. Сквозь открытую дверь кухни Софи чувствовала на своих босых ногах утренний солнечный свет, как будто это был чей-то пристальный бессмысленный взгляд. Она налила себе стакан виски и торопливо выпила его, запрокинув голову и мельком цепляя взглядом натертую воском поверхность кухонных шкафов, блеск вымытых кастрюль, линию острых ножей Sabatier, схваченных магнитной полоской. Она опустила стакан в раковину и увидела дорожку, похожую на след от слизняка, засохшую серую пену, кружащую вокруг стока, осадок, след ночных приливов из сокрытого городского моря водопроводных труб и канализации. Включив кран, она сполоснула раковину, издавая громкие детские звуки отвращения, и сразу же развеселилась от собственного фырканья. Затем она быстро пошла в столовую, внезапно испытав острое желание почувствовать на себе больше солнечного света, увидеть признаки жизни в окнах, выходящих во двор.

На обеденном столе лежала раскрытая книга, страницы разделял красный карандаш. Рядом стояла чашка, а в чашке лежал увядший ломтик лимона. Должно быть, Отто ночью спускался почитать. До или после того, как набросился на нее? Она напомнила себе, что с ней поступили плохо, но не чувствовала этого.

Маленький натюрморт, эхо присутствия Отто, не давал ей покоя. Хотя она только что оставила его спящим наверху – мгновенно очнувшись от глубокого сна и обнаружив себя стоящей рядом с кроватью, дрожащей и потревоженной, как будто она провела ночь за чем-нибудь незаконным, – это напоминание на столе, как ни парадоксально, заставляло усомниться в его близости. Но, возможно, это был виски. Она никогда еще не пила в шесть утра – это был очень необычный способ начать понедельник.

Он подчеркнул какой-то отрывок, и она наклонилась над книгой, чтобы прочитать его. Она уловила упоминание об антипапских бунтах, а затем: «Колонны четырнадцатилетних мальчиков, которые были повешены рядами, в оправдание закона», и после этого цитата наблюдателя: «Я никогда не видел, чтобы мальчики так плакали».

«В оправдание закона» было подчеркнуто дважды.

Этому нет конца, подумала она, глядя через дверь во двор и не делая паузы в своих размышлениях, чтобы назвать то, чему не было конца. Она закрыла книгу, оставив карандаш между страницами, и поставила ее на полку, вымыла чашку и налила в кофейник воды. Зачастую по понедельникам она спала допоздна, но эта неспешность продолжала беспокоить ее так же, как когда-то в детстве. Сейчас, как и тогда, она проснулась с чувством слабого недомогания, с ощущением, что едва отыскала точку опоры. Понедельники всегда были ужасно неприятными; однажды она попробовала не спать всю ночь с воскресенья на понедельник, чтобы утром не дать матери мрачно и неумолимо стоять в дверях, но заснула перед самым рассветом, а через два часа была разбужена матерью, без устали хлопающей в ладоши над ее кроватью – лицо сияет от утреннего скраба, домашнее платье накрахмалено, повторяет снова и снова: «Кто рано встает, тому Бог подает». Прошло тридцать лет с тех пор, как Софи будили этими издевательскими аплодисментами; она всё еще не поняла природу даров, в существование которых ее когда-то заставили поверить слова матери. Возможно, этим подарком просто была тирания будить других.

Мужчина из дома напротив наблюдал за ней. Сквозь тихое солнечное пространство она смотрела на него в ответ, не осознавая, что смотрит, до тех пор, пока не заметила его ухмылку и футболку, заканчивающуюся чуть ниже пупка, пока не увидела, как его ладони, сцепленные перед чреслами, медленно раздвигаются. Она быстро отвернулась, думая, что вот он, его подарок. Бросив еще один укромный взгляд назад, она увидела, что теперь он держит на руках младенца; он целовал его в шею с такой силой, что она почти чувствовала эти поцелуи на собственной коже.

В доме ее матери благословения зачитывались каждый день, безрадостный катехизис, в котором ей одной (отец отрекся от этих читок) приходилось участвовать, хотя бы ритуальным «да», пока мать кричала: «У тебя есть крыша над головой, хорошая еда, новые ботинки, собственная комната, игрушки, чистая одежда, образование, воспитание…» Маленькая Софи нервно ела изюм и повторяла: «Да, да, да…» Время от времени по воскресеньям по настоянию матери они втроем садились в бьюик и ехали туда, где жили «бедные люди». Это был самый конец Депрессии, но на тех улицах, по которым они ездили, депрессия не заканчивалась никогда. Мать Софи управляла машиной с невозмутимой точностью – голова зафиксирована, как у артиллерийского орудия, глаза смотрят прямо вперед, торжество молчания. Когда она говорила «бедные люди», она имела в виду бедных людей.

Что чувствовал Отто, читая эти строки ночью? Ужаснуло ли его повешение маленьких мальчиков? Но почему он подчеркнул эти слова? Имел ли он в виду, что ужас закона в том, что он должен быть оправдан? Или он думал о себе, о своем стремлении к порядку? Или двойная линия выражала иронию? Или он думал, что закон – это лишь другая форма того же самого грубого импульса, на сдерживание которого он направлен? Они были женаты уже пятнадцать лет. Что она знала о его мыслях? Она знала его в ткани их совместной жизни, не за ее пределами.

– Что ты делаешь в такую рань?

– Пью, – ответила она. Отто зевнул, а затем заметил бутылку виски в ее руке.

– О! Ты и вправду…

– Утром очень хорошо выпивать, – сказала она. – Намного лучше, чем на вечеринках.

– Давай посмотрим твою руку.

Она протянула ему руку для осмотра.

– Опухоль полностью спала, да?.. Выглядит совсем не плохо, – сказал он.

– Ты какой-то заведенный, – сказала она. – Не спал всю ночь?

Она начала накрывать стол к завтраку.

– Недолго. Я почитал и выпил чаю. Потом опять заснул, потом меня разбудил ребенок… Ты же не о тестах кота беспокоишься, правда? Я не видел, чтобы ты так рано вставала, с тех пор как мы поженились.

– Разве я когда-то вставала раньше тебя? – спросила она с удивлением, словно он сообщил ей поразительную, животрепещущую новость.

Он наливал себе кофе.

– Ну? Ты всё еще беспокоишься? – спросил он, видимо, забыв, что она задала ему вопрос.

– Пока не услышу подтверждения от них, видимо, буду.

– Но они не позвонят, Софи.

– Что за отвратительный, равнодушный способ вести дела! Я должна ждать до полудня в полном неведении. А потом, минуту спустя, я, судя по всему, должна понять, что всё в порядке?

– Терпеть не могу этот замороженный апельсиновый сок…

– Какой закон должен быть оправдан? – спросила она.

Он энергично потер лицо обеими руками, как он всегда делал по утрам до бритья, и бросил на нее озадаченный взгляд.

– Какой закон?

– Ты подчеркнул предложение в книге, которую читал. Я нашла ее здесь, на столе, вместе с твоим красным карандашом.

Он задумчиво посмотрел на нее, затем отставил пакет с апельсиновым соком, который уже начал открывать.

– Закон никогда не оправдывается, – сказал он наконец. – Законы меняются, это не абсолют. Мне потребуется вся жизнь, чтобы понять это.

– Повешенные дети – это абсолют, – с горечью сказала она. Затем добавила со злобой в голосе: – В одном я точно вижу разницу между тобой и Чарли. Он не собирается проводить свои дни, размышляя о природе закона!

Во имя всех святых, что она сказала? Она была так рассержена, но ее слова… она хотела вложить в них что-то катастрофическое, сокрушительное, окончательное. Вместо этого произнесла какую-то ерунду.

– В этом ты права, – ответил Отто. – Чарли не будет думать ни о чем. Я собирался отправить ему телеграмму, в его новый офис. Хотел написать: «Поздравляю с успешной жизнью!»

Он бросил на нее холодный, печальный взгляд, потом вышел в коридор, но вскоре вернулся с ежедневной газетой в руках.

– Ты думаешь, я бы повесил этих детей? – спросил он ее.

– Я не знаю, – ответила она.

– Я даже не знаю, что бы я чувствовал. Это, полагаю, зависело бы от того, был бы я католиком или протестантом в 1790 году.

Она издала стон, потом грохнула на стол масленку. Ненависть, которую она испытала к нему, была такой неожиданной и сильной, что ей показалось, будто она через весь стол бросилась на него. Он быстро подошел и положил свою руку на ее.

– Софи… – сказал он мягко. – Я не смог бы повесить и кота… Что такое? Что такое?

– Я оденусь, – пробормотала она, отворачивая от него свое лицо Медузы, чувствуя себя обезображенной этим отвращением, которое так быстро овладело ею и теперь, так же быстро, улетучивалось.

За завтраком они избегали смотреть друг на друга. Они читали газету, без комментариев обмениваясь разделами.

Когда он уже собирался уходить, Софи спросила, ожидает ли он, что Чарли появится сегодня в офисе. Надеюсь, нет, ответил он. У Чарли было достаточно времени, чтобы привести всё в порядок. Никто никому не будет устраивать вечеринку. «Вот так всё на самом деле и заканчивается», – добавил он.

– Я бы хотела, чтобы ты остался дома, – уныло сказала она.

– Я бы остался… если бы это было действительно необходимо.

– Необходимо!

Он схватил свой портфель, посмотрел на нее с выражением искреннего возмущения, крикнул: «Софи! Это слишком!», и закрыл дверь, чтобы она не крикнула в ответ.

Было восемь тридцать.

Она негодовала, что он ушел, оставив ее в холодном коридоре, и беззвучно умоляла, чтобы какое-нибудь происшествие заставило его вернуться, чтобы он что-то забыл, а открыв дверь, уже не нашел бы сил уйти. Она даже подождала несколько минут, подаваясь вперед, прислушиваясь. Он был таким же, как и все остальные, упертым и несговорчивым, воспринимающим собственные действия так, будто они вытекают из неумолимых законов природы. Черт бы его побрал! Он просто захлопнул перед нею дверь!

Но как было бы нелепо, если бы он остался! Вот они вдвоем задумчиво слоняются по дому в ожидании телефонного звонка… Мадам, у кота бешенство… обратитесь в Комитет по здравоохранению.

Боялась ли она самого звонка? Или того, что, без сомнения, откажется от этих прививок? Или дело в том, что вопреки всем аргументам, заверениям, статистике, всё, кроме непосредственно укуса, казалось ей нереальным? А может, ее ужасающая уверенность в том, что телефон зазвонит до полудня, не имела ничего общего с доводами разума, но была фатальной оценкой всей ее истиной жизни?

– Боже, если у меня бешенство, то я такая же, как все вокруг, – сказала она и ощутила необычайное облегчение, как будто, наконец, нашла как уравновесить ее спокойные, пустые дни в этом доме с теми мрачными предзнаменованиями, что вспыхивали во тьме на краю ее собственного существования.

Она прибиралась на кухне, снова и снова повторяя себе: «Надо подумать».

– Думай, – приказала она своему отражению в зеркале в ванной. Потом намазала лицо кремом, который стоил 25 долларов за четыре унции. Обратила внимание на страшную и неодолимую силу седых волосков, которые грубо прокладывали себе путь в ее черных волосах. Очертания ее рта обмякали, расплывались в неопределенности; четкая линия подбородка стиралась тонкой складкой плоти под ним. Она вытерла крем и небрежно вымыла лицо мылом. Снова посмотрела в зеркало, умытая, и увидела свои щеки и лоб – обнаженные так, как может быть обнажено тело, – и обворожительно улыбнулась, предвосхищая какую-то мысль о себе, которая забрезжила в результате разглядывания своей увядающей внешности. Но эта мысль – какой бы она ни была – ускользнула прежде, чем она успела ее ухватить.

На мгновение она увидела в своих глазах пораженческую энергию отца, к которой примешивалась настойчивая сила матери, и всё это таинственным образом превратилось в нее саму. Она прикоснулась к стеклу, ее палец – на отражении в зеркале.

Зазвонил телефон. Она пошла к нему не спеша. Она ничего сейчас не ждала.

Это была Таня, незамужняя дама, которую Софи знала много лет, они созванивались время от времени. Должно быть, Таня рассталась с очередным мужчиной или завела нового.

Теперь они редко виделись, хотя когда-то весьма сердечно были привязаны друг к другу. Это было, когда Софи еще занималась переводами и по работе знакомилась со множеством людей, в то время казавшимися ей интересными. Таня была единственной, с кем она всё еще общалась. И тогда, и теперь она работала во французском информационном агентстве, и однажды написала небольшой очерк об Адольфе, который был опубликован в трехфунтовом ежеквартальнике, что закрылся после пятого номера – вероятно, провалился под собственной тяжестью. Несмотря на эксцентричный и изощренный стиль эссе, Софи была поражена его силой, такой горячей по сравнению с холодным, тяжелым характером стареющей девочки Тани. Сегодня она была дома, восстанавливалась после простуды, сказала она, и вдруг вспомнила о Софи, хотела узнать, как та, работает ли сейчас над чем-нибудь, они так давно не виделись, и куда, по мнению Софи, ей стоит поехать этим летом, в Перу или Мексику? Но, прежде чем Софи успела ответить, Таня перешла к описанию своего последнего – из ошеломляюще длинной череды – романа.

Софи тяжело опустилась на кровать, вцепившись в телефон и уставившись на стрелки часов на прикроватной тумбочке. Так много мужчин подходило Тане – она была как капсула времени, куда мужчины вкладывали послания, чтобы они были прочитаны, запыленные, через столетия. Но ни один мужчина, похоже, никогда не добился этой маминой дочки. Она оставалась, как всегда, птичьим голоском в телефоне, одетая, Софи была уверена, по случаю выздоровления в дорогой и плохо сидящий домашний халат, непримиримая, невозмутимая, девственно чистая. Она сумасшедшая, подумала Софи. Не шлюха, не фригидная – просто чокнутая.

– Его жена – бревно, – говорила Таня. – Бедное маленькое животное заползает в мою постель, как в Шартрский собор. Представляешь, он покрасил мне всю квартиру! В три слоя! У него артрит запястья, но он знает, что я разорена, а мои стены были вот этого цвета нью-йоркского отчаяния, так что он просто сделал это сам. Милый маленький зверек…

– Почему бы тебе не сделать перерыв на полгода! – закричала Софи, перебивая ее. – Ты что, не понимаешь, какая ты тупая? Ты думаешь, раз чей-то муж вставляет тебе, то ты победила! Ты жалкая, тупая, старая, разваливающаяся кошелка! Кого ты пытаешься обмануть!

Боже, неужели она довела ее до смерти? На другом конце провода не было слышно ни звука, ни вздоха. Софи дрожала, ее руки вспотели. Затем она услышала шипение, которое превратилось в слова, вываливающиеся, будто выбитые зубы из разбитого рта.

– Ты… грязная… сучка! – возвещали они. Софи бросила трубку на рычаг телефона.

Она принялась скрупулезно наводить чистоту, отвлекая свой ум от того поразительного обмена мнениями, который произошел по телефону, и от собственной вспышки ярости, фокусируясь на английском воске с ароматом лаванды, которым сейчас полировала мебель.

Утренний час пик закончился. Улица стихла. Но тишина была обманчива. Осада продолжалась, и уже давно, но осажденные последними восприняли ее всерьез. Смыть рвоту с тротуара – лишь временная мера, хоть намерение и благое. Границы сдвигались – Майк Гольштейн знал это, стоя в своей спальне с камнем в руке, – но было практически невозможно понять, где проходят эти рубежи.

Софи заварила чашку крепкого кофе и пошла к своему столу в спальне. Она должна написать матери, пока это желание не умерло, пока не стало слишком поздно. На этот раз ей будет что рассказать – историю, которая прикроет пустоту страницы и нарушит то истинное молчание между ними, которое началось, когда Софи ушла из дома, последний раз проснувшись под эти издевательские аплодисменты. Она напишет ей про кота; матери это понравится. Она опишет этот случай так, чтобы задеть ту самую струну, которая отзовется в старухе презрением и весельем.

Из ящика стола она достала бумагу и конверт. Наполнила старую авторучку, найденную для нее Отто в антикварном магазине, чернилами из маленькой хрустальной бутылочки, что стояла на серебряных когтистых ножках. Ножка стула зацепилась за бахрому ковра, и, наклонившись, чтобы освободить ее, она услышала звук поворачивающегося ключа во входной двери. Она поднялась и с удивлением посмотрела на прикроватные часы. До полудня оставалось несколько минут. На лестнице послышались шаги Отто, затем он вошел в спальню.

– Я уладил кое-какие дела, а потом планировал сразу вернуться домой, – сказал он. Он выглядел очень усталым. – Я собирался набрать тебе, чтобы сказать, что приеду, но боялся, что звонок телефона тебя испугает. Вдруг ты подумаешь, это звонок про кота, который оказался бешеным. В метро было ужасно. Не ожидал… Я вышел из офиса в десять тридцать и всё это время добирался домой. Какая-то молодежь разбушевалась. Они разбили несколько окон и… молодежь! – он повторил последнее слово со всепоглощающей горечью. – Поэтому поезда задерживались. Я не знал, что делать.

– Всё в порядке, – сказала она, – Из общества контроля животных, конечно, не звонили. Полагаю, они сразу же избавятся от кота? Что они сделают? Придушат его гарротой? Но кое-кто всё же позвонил. Таня. Всё начиналось как обычная болтовня. Потом я выбросила фортель. То есть сказала ей, что она меня достала. Она назвала меня грязной сучкой.

Отто поморщился. Ему это не понравилось. Софи рассмеялась.

– О, это было правильное прилагательное, грязная, именно его она и хотела использовать. Знаешь, она похожа на фею. Прекрати так смотреть! Мне было неприятно, но всего на секунду.

– Что ты делала всё это время без меня?

– Ничего особенного. Вот только сейчас решила написать маме. Я придумала, что ей рассказать.

Он пристально смотрел на нее.

– Я рада, что ты вернулся, – сказала она.

На столе зазвонил телефон. С неохотой он потянулся к нему. Она покачала головой и прижала трубку рукой.

– Я знаю, что они уже не позвонят. Говорю тебе, я знаю, – раздраженно сказала она. И подняла трубку.

– Софи? Отто там? – спросил Чарли Рассел. – Я позвонил в офис, и они сказали, что он ушел домой. Мне нужно с ним поговорить.

– Минутку, – она протянула телефон Отто. – Это Чарли.

Отто встряхнулся, как мокрая собака.

– Нет, нет! Я не буду с ним разговаривать.

– Он не будет с тобой разговаривать, – повторила Софи в трубку.

– Я должен поговорить с ним, – кричал Чарли. – Есть тысяча вещей, о которых… он думает, вечно сможет избегать этого? Что насчет контрактов с прецедентами? Передай ему трубку! – она снова протянула трубку. Отто посмотрел на нее. Они оба слышали отдаленный голос Чарли, похожий на писк насекомого.

– Я в отчаянии! – визжала круглая черная дыра.

– Он в отчаянии! – крикнул Отто. Его безумный взгляд вдруг упал на бутылочку с чернилами на столе Софи. Его рука метнулась вперед, он схватил ее и с силой швырнул в стену. Софи уронила телефон на пол и рванулась к Отто. Она обняла его так крепко, что на мгновение он не мог пошевелиться.

Телефон продолжал и продолжал говорить, слова текли из трубки, как газ из трубы. Софи и Отто перестали слушать. Ее руки соскользнули с его плеч, они оба начали медленно поворачиваться к стене, а когда повернулись, оба увидели чернила, стекающие на пол черными линиями.

Примечания

1

Игра слов: фамилия Russel созвучна с глаголом rustling (англ.) – угонять, красть скот. – Здесь и далее – примеч. пер.

2

Пол Муни – американский актер, лауреат премии «Оскар» 1937 года. Сыграл главную роль в классическом гангстерском фильме 1932 года «Лицо со шрамом». В 1983 году Брайан де Пальма снял ремейк этого фильма с Аль Пачино в главной роли.

3

Бауэри – район в Нью-Йорке на острове Манхэттен в трех километрах на юг от Эмпайр-стейт-билдинг, находится между Нижним Манхэттеном и Нижним Ист-Сайдом.

4

Колесо святой Екатерины – орудие казни колесованием, обычно утыканное шипами.

5

Я – сумрачный король страны всегда дождливой, / Бессильный юноша и старец прозорливый… (фр). Цитата из стихотворения «Сплин» Ш. Бодлера, перевод Эллиса (Л. Л. Кобылинского).

6

Пелхэм – богатый пригород Нью-Йорка, в 14 милях к северо-востоку от мидтауна Манхэттена.

7

«Дети воды» – дидактическая сказка времен викторианской Англии. Главный герой тонет в реке, превращается в дитя воды и проходит различные испытания на пути нравственного роста. Книга была широко известна в Англии на протяжении многих десятилетий, но впоследствии утратила популярность из-за неполиткорректности в отношении ирландцев, евреев, американцев и бедных.

8

Бикфордс – сеть ресторанов-кафетериев, популярная в Нью-Йорке в 1920–1970-е годы.

9

Fire Island – Огненный остров, расположенный параллельно Лонг-Айленду, Нью-Йорк. Начиная с 1920-х годов становится популярным местом летнего отдыха артистической элиты и ЛГБТ-сообщества Манхэттена.

10

Путто, мн. ч. путти – художественный образ маленьких обнаженных и полуобнаженных мальчиков в искусстве Ренессанса, барокко и рококо. Восходит к античным купидонам.

11

Элис Фэй – актриса и певица, звезда мюзиклов студии «Двадцатый век Фокс» в 1930–1940-х годах.

12

«Холодный дом» – роман Чарльза Диккенса.

13

Fou rire (фр.) – безудержно смеяться.

14

Omelette aux fines herbes (фр.) – омлет со свежей зеленью, смесью трав, которые являются основой французской кухни: петрушка, эстрагон, кервель и лук-порей.

15

Potage Fontange – густой суп из свежего гороха, разбавленный консоме с добавлением мелко нарезанного щавеля и веточек кервеля.

16

«Кемтоун» – бренд краски.

17

«Африканская ферма» – воспоминания датской писательницы Карен Бликсен о жизни на собственной кофейной плантации в Кении в последнее десятилетие Британской империи.

18

Пейсли – персидский орнамент из «огурцов», ставший известным на Западе в XVIII веке. В 1960-е, во многом благодаря The Beatles, начал ассоциироваться с психоделическим стилем и стал массово популярным.

19

День поминовения в США отмечается в последний понедельник мая.

20

«Айрон Дюк» – британский линейный корабль начала XX века.

Content

Пола Фокс
Отчаянные характеры

Предисловие

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Одиннадцать

Двенадцать

Тринадцать

Примечания