Составитель статьи и примечаний Р. М. Янгирова, Предисловия и примечания А.И. Рейтблата

Киномысль русского зарубежья (1918-1931)

ПРЕДИСЛОВИЕ

Это предисловие должен был писать не я, а составитель этой книги, который долго работал над ней, – Рашит Марванович Янгиров (1954–2008), замечательный знаток русского дореволюционного и эмигрантского кино. Много лет он собирал материал для антологии киномысли русского зарубежья, копируя статьи из многочисленных газет и журналов, причем не только в России, но и в ряде других стран, так как многие номера этих изданий отсутствуют в отечественных книгохранилищах. Он одним из первых начал републикацию эмигрантских статей о кино и поместил в журналах статьи ряда ведущих кинокритиков[1]. Когда мы в начале 2000‐х встречались в библиотеке ГАРФ (возможно, самом полном в России собрании эмигрантской периодики), он рассказывал о замысле этого трудоемкого издания, а позднее прислал для просмотра собранные материалы, предлагая опубликовать эту подборку в редактируемой мной серии «Кинотексты» издательства «НЛО». Я ответил согласием, но из‐за преждевременной смерти подготовить книгу к изданию Рашиту не удалось[2]. Позднее его вдова, Зоя Матвеевна Зевина, доверила мне завершить работу Рашита, но работа шла медленно, поскольку оказалась весьма трудоемкой, кроме того, необходимо было разыскать наследников десятков авторов, в результате окончить работу удалось только сейчас.

Сразу же обозначу свою роль в этой книге. Рашит собрал и набрал на компьютере сотни текстов, отражающих немой период развития кинематографа. Публикации более позднего периода в эту подборку не были включены, поскольку звуковое кино – это, по сути, новый вид искусства, имеющий свою специфику и в эстетическом, и в социокультурном плане, со своими плюсами и минусами в сравнении с немым кино. Я не знал, какие тексты из этой подборки он собирался включать в книгу. Для публикации всех собранных текстов потребовался бы не один том, а несколько. Но главное не это; среди собранного материала было немало проходных рецензий, информационных заметок и т. д. Возможно, Рашит собирался использовать часть материала в комментариях, а часть не включать в книгу вовсе. Я отобрал наиболее содержательные (на мой взгляд) тексты, ограничившись одним томом. Замечу, что тексты нескольких авторов включены в книгу не были, поскольку не удалось решить вопрос с авторскими правами на них.

Помимо отбора текстов необходимо было как-то структурировать материал, поскольку набранные Рашитом материалы располагались в папке в алфавите авторов. Я разделил тексты на пять частей по следующим темам: теория кино, зарубежный (в смысле не связанный с Россией) кинематограф, творчество Чаплина (поскольку оно активно обсуждалось), советский кинематограф, кинематограф русского зарубежья. В рамках каждого блока я расположил тексты по хронологии, иногда делая небольшие отступления, чтобы поместить рядом публикации, содержащие полемику, или чтобы не разбивать подборку текстов одного автора; кроме того, я не стал разрывать по разным блокам большой цикл Андрея Левинсона «Волшебство экрана» и поместил его в разделе теории, хотя входящие в него статьи затрагивают разную проблематику. Дело в том, что, даже рецензируя конкретные фильмы, Левинсон нередко затрагивал проблемы теории киноискусства.

Часть текстов Рашит откомментировал, часть нет, и это пришлось делать мне. Разумеется, Рашит сделал бы это намного лучше и интереснее, но я надеюсь, что избежал ошибок и пояснил основные «темные» места.

В набросках предисловия Янгиров писал о задачах книги следующее:

Целью настоящего издания является возвращение в контекст современной гуманитарной науки одного из наименее изученных фрагментов культурного наследия Русского Зарубежья, который, несмотря на републикации последних лет, остается ввиду малодоступности многих печатных изданий 1920‐х годов малоизвестным и оттого должным образом не осмысленным.

Киномысль эмиграции с особенным размахом и глубиной активизировалась в последнее десятилетие истории “немого” кинематографа и развивалась в разных, подчас не пересекающихся измерениях – от общей эстетики и теории искусства до актуальной политики. Характерной особенностью этой печатной рефлексии было смысловое продолжение дискуссий предыдущего десятилетия, тематика которых вновь актуализировалась в условиях эмиграции.

В осмыслении особенностей искусства экрана активно участвовали многие представители художественного мира эмиграции, рассеянные во всех концах российской диаспоры – от Парижа до Харбина и от Берлина до Нью-Йорка.

Большая историко-культурная ценность этих текстов и их общая проблематика обнаруживаются только при перекрестном чтении этого комплекса под одной обложкой.

Написать это предисловие Рашит не успел. Я думаю, что в нем были бы проанализированы взгляды русской эмиграции на кино.

Общий свой взгляд на отношение эмиграции к кинематографу Янгиров изложил в статье «“Чувство фильма”. Заметки о кинематографическом контексте в литературе русского зарубежья 1920–1930‐х годов»[3]:

Поначалу отношение эмигрантов к кинематографу развивалось в оппозиции приятия или неприятия его как эстетического фактора, воздействующего на те или иные стороны русской жизни за рубежом. Одним из самых принципиальных оппонентов экрана и его избыточной социальной функции был классицист Павел Муратов. Отказывая фильму в праве называться искусством, Муратов определил причины его притягательности для европейского обывателя: «Кинематограф сделался необходимостью для современного индивидуального человека. Ему отданы часы досуга, отдыха, рекреации, те часы, когда человек живет более всего именно как индивидуальный человек, а не как социальный человек. Вечерняя жизнь городов, особенно больших городов, это в значительной степени жизнь под знаком кинематографа. Притяжение его так велико, так наглядно, как никогда не было притяжение театра, картины или книги. И это показывает, кстати сказать, что эмоциональный фонд современного человека вообще не оскудел. Энергия чувствований, очевидно, не уменьшилась. Им дано только совершенно иное направление. Волнения современного человека направлены не в сторону искусств, но в сторону антиискусства. <…> Привычка к кинематографу убивает привычку к театру, картине и книге. Воспитание в антиискусстве делает людей чужими искусству. Бороться с антиискусством возможно, лишь противопоставляя ему искусство. <…> Борьба против кинематографа была бы возможна, если была бы возможна борьба против целой эпохи. Едва ли, однако, это задача, которую можно поставить поколению, уже отплывшему от священных берегов старой Европы к неведомым горизонтам[4].

Последовательным оппонентом «антисинемистов» выступил Андрей Левинсон: «Будирование против кинематографа – безнадежная и безжизненная форма снобизма. Высокомерная брезгливость, умственное чванство его зоилов лишь играет на руку сегодняшним хозяевам немого искусства, хищническим эксплуататорам его творческой стихии, невежественным диктаторам рынка. Кинематографом завладел купец; но в этом не наша вина; он, а не мы первый угадал будущность этого великого изобретения»[5].

Левинсон положительно отнесся и к проникновению «магии кинематографа» в литературное творчество. Разбирая повесть-«ленту» Жюля Ромена «Доногоо-Тонка», он отметил, что в ней «не поэт обогащает кино. Напротив, он черпает в своеобразном языке экрана приемы преувеличенной пародии и даже пытается чуть-чуть раздвинуть заповедные пределы литературы. <…> Лишь экранное мышление позволяет ему немедля вызывать на холсте всякий образ, возникший в воображении его героев, внедрять в одну картину элементы другой». Положительно оценивая такие эксперименты, критик все же не был уверен в их новизне, равно как и в глубине воздействия кино на литературу. «Волшебство экрана» он видел прежде всего в его имманентной визуальной сущности и на протяжении ряда лет регулярно анализировал его достижения в эмигрантской и французской печати[6].

Пример Левинсона побудил и других художественных обозревателей Зарубежья вглядеться в презираемые прежде «картинки балагана». Одним из самых вдумчивых кинозрителей был Сергей Волконский, посвятивший экрану сотни статей, рецензий и обзоров. Питая к нему давнюю симпатию[7], он тоже считал необходимым развести художественную специфику литературы и кино, хотя и не отвергал возможности их периодического соединения: «Кинематограф всегда пользовался и долго еще, к сожалению, будет пользоваться литературными сюжетами <…>, но прибегать для кинематографа к таким романам, где все действие сосредоточено в душевных движениях и переворотах, совершенная бессмыслица, ибо бессмысленно поручать “немому искусству” монологи. <…> Нет, экран не есть страница книги, и то, что, будучи выражено буквами, вызывает в нас душевную картину, решительно ничего в нас не вызывает, когда вместо букв видим человека. Ибо особенное свойство буквы в том, что, недвижная, она говорит, а человек недвижный – молчит»[8].

В этом с Волконским соглашался другой почитатель кинематографа – Константин Мочульский, и ему не были близки эксперименты по имплантации кинообразов в ткань литературных произведений, которыми увлеклась одно время молодая французская литература. Рецензируя «роман-сценарий» Рене Клера «Адамс», посвященный Чаплину, он отметил, что «материалом книги стали не слова, а движения. Вы читаете нотную тетрадь; кружки, палочки и крючки – сами по себе не литература: нужно уметь расшифровать знаки – перевести их на язык движущихся форм. Странный и сомнительный жанр, обращенный не к душе читателя, а к его внешним чувствам. Художественная выразительность ее [книги] всецело зависит от силы нашего зрительного воображения. Если для воспринимающего слова́ не превратятся в фигурки и не запрыгают на “мысленном полотне” – от “Адамса” останется груда пыльного хлама. <…> Но – когда кинематографические сценарии могут быть литературой? Не тогда ли, когда их внутренняя словесная напряженность и законченность делают их самодовлеющими, т. е. не нуждающимися в помощи режиссера, монт[аж]ера и артистов? Когда в слове воплощены уже все возможности художественной выразительности? Пока же сценарий только средство, только леса для постройки, их нельзя ни издавать отдельными книгами, ни именовать “романами”. Рене Клер делает отчаянные попытки растормошить слова, захороводить синтаксис, закружить в пляске периоды. Чтобы одна сплошная динамика! И, действительно, страницы его мелькают как торпедо на автодроме; треск, грохот, суматоха, пыль, двести километров в час. Фразы обгоняют друг друга, толкаются, суетятся; мимо летят, скашиваясь и распластываясь, дома. Ломаются перспективы, кривятся линии, предметы рассыпаются точками. Динамика! Ново ли это? Нисколько. Присмотритесь: растрепанный, всклокоченный стиль – короткие фразы, повторения, точки, многоточия, разрывы, скачки – ведь это под новым ярлыком старое снадобье: импрессионизм под эгидой кинематографа»[9].

Совершенно игнорировать все эти трансформации культурного ландшафта эмигранты-«антисинемисты» не могли, но приятие тех или иных новаций сдерживалось их внутренней установкой на консервацию национальной идентичности: «Многое мы в ней (европейской культуре. – Р. Я.) осудим из того, чем восхищались издали, но многое воспримем основательнее, чем кто-либо, и с этой последней вернемся в отечество – без культуры мы теперь жить уже не сможем <…>. Культура представляет много соблазна и обаяния. В нее втягиваются, она становится воздухом, новым отечеством – и последняя начинает заслонять то старое далекое отечество. <…> Превосходная, вековая, но чуждая цивилизация только механически заменит нам наше русское дедовское наследие, мы потеряем не только свой облик, свой национальный гений и характер, но вообще реальную почву для деятельности»[10].

В ряде статей Рашит охарактеризовал наиболее видных эмигрантских кинокритиков. Они републикуются в приложении к книге.

На мой взгляд, хотя киномысль Советской России 1920‐х годов намного интереснее эмигрантской киномысли (это было связано и с бурным развитием самого советского кино, и с тем, что в России были созданы специальные научные учреждения для изучения кинематографа), тем не менее в русском зарубежье появилось немало содержательных публикаций, затрагивающих как общие проблемы киноэстетики, так и частные вопросы (роль музыки в кино, визуальные аспекты кино и т. д.).

Я надеюсь, что подготовленная Рашитом Янгировым книга успешно решит задачу панорамного введения в киномысль русского зарубежья.

А. И. Рейтблат

ТЕОРИЯ

Николай Дризен О КИНЕМАТОГРАФЕ (Наблюдение)

Помнится, во французском «Dictionnaire d’ Academie»[11] встречается такое определение искусства: искусство обусловлено совокупностью известного рода действий или средств, направленных к конечному результату, все равно, что бы последний ни представил: пользу, истину, добро или красоту.

Мне кажется, что подобная формула лучше всего подходит к природе кинематографа. Пора, наконец, это популярнейшее из театральных зрелищ включить в какую-нибудь категорию. Все кинематографом пользуются, его усердно посещают, иногда втайне, чтобы не видели другие, но очень мало кто о нем говорит серьезно и не в пренебрежительном тоне. Спрашивается, почему? В сущности, кинематограф так же относится к сценическому искусству, как, например, гравюра к живописи. В том и в другом случае мы имеем вторую степень известного вида искусства, так сказать, его производное, обязанное уже не непосредственному участию художника, а его пособнику – механической силе. Однако и там и тут подоснова – самостоятельное творчество. Все мы знаем, какой сложный процесс предшествует переводу картины на камень или дерево. Менее известна в большой публике комбинация действий, составляющих сущность кинематографии.

С каждым днем совершенствуясь, она представляет сейчас смесь чисто технических приемов-трюков и определенных сценических действий, имеющих непосредственную связь с театром. Нет сомнения, что в данный момент она вылилась в известную специальность. Специальна экспозиция каждой картины, специальны средства, ее обслуживающие, начиная с действующих лиц, актеров. У всех на языке ряд имен, ставших популярными благодаря кинематографу. Не говоря о Максе Линдере, в последнее время вовсе исчезнувшем с горизонта (одни утверждают, что он убит на французском фронте, другие, что он, обогащенный кинематографом, вышел из строя его участников[12]), можно назвать имена Асты Нильсен, Франчески Бертини, П[олы] Негри, Чаплина и др., ставших поистине знаменитыми. Для публики, как имена больших актеров, они составляют приманку спектакля. Вспоминаю отзыв покойного К. Варламова об Асте Нильсен. Он считал своею обязанностью не пропускать ни одну фильму с ее участием. По его словам, молодежи на таких картинах нужно учиться мимике. Любопытно, что работа в кинематографе совершенно ограничивает артиста только этой областью. Для театральных подмостков он почему-то совсем не годится. Припоминаю по этому поводу неудачный дебют того же М. Линдера в Петербурге. Некий антрепренер пригласил его на ряд гастролей за баснословное вознаграждение, что-то около пятнадцати тысяч рублей за спектакль. И что же? Более постыдного выступления я не запомню[13]. С другой стороны, участие в кинематографе вовсе не увеличивает славу известных драматических артистов, а для кинематографа происходит бесследно. Таким образом не оставили никакого впечатления выступления Э. Дузе, Режон[14], у нас К. А. Варламова[15] и т. д.

Вот еще другая особенность кинематографа: в концепции его картин динамика должна преобладать над статикой. Совершенно непереваримы картины, где вместо действия на первый план выдвигаются психологические мотивы действующих лиц.

Вот почему в сравнении с заграничными фильмами, особенно американскими, так слабы наши русские. Мы, по нашей природе, всюду ищем внутренние переживания, предпочитаем самоанализ каким-либо внешним проявлениям. Кинематограф хотя и уделяет так много места объяснительному тексту, но последний никак не спасает долгих и мучительных душевных эмоций, скучных не только на экране, но и на сцене. Между прочим, здесь нужно искать причину популярности кинематографа в современном обществе. Что греха таить, скучно стало за последнее время в театре. На сцене или очень посредственная игра, или вместо живого сценического действия какие-то драматические логарифмы. Невольно вспоминается анекдот про знаменитого Жемчужникова, сподвижника А. Толстого в музе Козьмы Пруткова. Он, рассказывают, пришел однажды в немецкий театр с словарем в руках. Едва артист на сцене произносил какое-нибудь замысловатое слово, Жемчужников демонстративно его останавливал:

– Bitte, warten Sie ein Moment! Ich verstehe nicht was Sie sagen![16]

Как часто приходило мне в голову крикнуть то же самое автору на представлении его пьесы. На сцене совсем отучились говорить простым и ясным языком. То, что составляло секрет старых мастеров (интрига, выдумка), совсем выветрилось в современном театре. Если же некоторых драматургов публика еще продолжает посещать, то больше из стадного начала, боясь признаться в своем невежестве. Совершенно прав Ландсберг, автор занимательной брошюры о Г. Гауптмане (М., 1902), говоря: «Ни за что на свете человек не хочет казаться глупее своих милых собратьев. Таким образом встречали рукоплесканиями “Потонувший колокол”, которого в сущности ни один человек не понял, в том упоении, которое производит все непонятное»[17]. Все эти отрицательные стороны театра прекрасно учел кинематограф и использовал для своих целей. Грешный человек, одно время я раза три в неделю бывал в театре, а пьес, по службе[18], читал около тысячи в год. Казалось бы, хоть один процент из виденного или прочитанного останется в памяти. Увы, и этого не было. Все сбивалось в какую-то бесформенную кучу, похожую на пестрое одеяло из лоскутов. Сейчас даже неловко сослаться на драматическую цензуру. Мы «свободны» почти два года, а на сцене что-то не видать «жемчужин», закрепощенных при старом режиме. Ту же самую мерку я, по справедливости, не могу применить к кинематографу. В то время как девяносто девять сотых современных пьес благополучно забываются на другой день после спектакля, сюжеты некоторых фильм я, например, помню два года. Чем это объяснить? Фабула большинства таких пьес проста до наивности. Что, в сущности, незамысловатее истории молодого человека, принужденного, ради заработка, покинуть родной дом и находящего свое счастье благодаря честности и трудолюбию? Или что затасканнее сюжета «Кармен», не Бизе, а Мериме, конечно, с большим успехом представленного на днях в одном из гельсингфорских кинематографов[19]? А вот подите же, производит впечатление!

Может быть, дело заключается в сгущенности действия, в его краткости и выразительности, занимающем много-много полтора часа времени! В один прием, без томительных антрактов мы лицезреем целую драму, ко всему прочему сопровождаемую музыкой. А это тоже плюс немалый. В современном театре музыка изгнана, даже на время антрактов. Говорят, это рассеивает внимание. Конечно, это вздор. Умело подобранная, близко к содержанию спектакля, музыкальная мелодия, несомненно, увеличила бы актив театрального зрелища. Недаром считают, что кинематограф воскресил мелодраму.

По моему глубокому убеждению, театральные деятели должны серьезно взглянуть на растущую ежедневно популярность кинематографа. Он гораздо более им опасный конкурент, чем принято думать. В кинематографе заложено нечто такое, что отвечает духовной природе человека, взятого en masse[20].

Он очень прост, понятен, доступен самой обыденной психологии и в то же время красив и разнообразен. Кроме мелодрам, он воскресил еще сказку, феерию. А в нашем сереньком существовании, лишенном ярких красок, это тоже немалая заслуга.

Пускай обо всем этом подумают гг. российские драматурги. В преддверии обновляемой русской жизни эти вопросы отнюдь не лишние. От них, может быть, зависит будущность нашего национального театра.

Печатается по: Русский листок (Гельсингфорс). 1919. 26 февр.

Николай Дризен В КИНЕМАТОГРАФЕ

Любителю кинематографа стоит посмотреть сегодняшнюю программу «Палас-театра». На фоне будничной драмы – любви дочери капитана к простому рыбаку – разыгрываются сцены, доступные только кинематографической технике. Капитан недоволен тем, что дочь его тайно обвенчалась с рыбаком. Он предпочел бы, чтобы она вышла замуж за штурмана. Вот почему он насильно увозит ее на своем корабле, стараясь вместе с тем отделаться и от ее мужа. Однако брошенный им в воду рыбак спасается. В то же время на корабле происходит сначала бунт против капитана (в конце концов его убивают), а затем разыгрывается настоящий морской шторм. Нужно удивляться, каким образом подобные эпизоды запечатлеваются кинематографом. На сцене изображена настоящая буря, льет ливмя дождь, несчастную женщину с ее ребенком (от рыбака) привязывают к плоту и спускают в воду. В конечном результате и ее спасают, и любящие сердца вновь соединяются. Такие завоевания кинематографа должны серьезно беспокоить старых театралов. До чего дойдет кинематограф в изображении действительности? Недостает только, чтобы зрительные впечатления сопровождались слуховыми, и театр погиб. Несколько лет тому назад в Петербурге я присутствовал на сеансе, когда граммофон был соединен с кинематографом. Помнится, был изображен какой-то студенческий комерш[21] в немецком университете. Студенты говорили речи, пели песни. Как ни несовершенна была новая техническая комбинация, но она оставляла большое впечатление. Казалось, нужен еще один шаг, и иллюзия получится полная: слова отдельных лиц, вообще звуковые волны, отлично совпадали с движениями. Потом я вот еще какую наблюдал картину. На сцене военный корабль. Он кому-то салютует. За кулисами одновременно дают удар, похожий на отдаленный пушечный выстрел. То же впечатление. Вообще и при нынешнем состоянии кинематографа, т. е. без соединения его с граммофоном или фонографом, можно достигнуть значительных эффектов. Не забудем, что сопровождающая картины музыка в известном отношении уже разрешает этот вопрос.

Печатается по: Русский листок (Гельсингфорс). 1919. 10 сент. Подп.: Б. Н. В. Д.

Николай Дризен КИНЕМАТОГРАФ

Уже давно, с лишком двадцать последних лет, кинематограф стал чем-то вроде нашей второй натуры. Мы иначе себе не мыслим его, как наряду с обыкновеннейшими явлениями нашей жизни: школой, клубом, кафе, банком или нотариальной конторой. Пойти в кинематограф – значит исполнить что-то очень простое и несложное, не требующее особых хлопот. В маленьких городах он, несомненно, заменил театр. В больших – не только заменяет его, но и успешно с ним конкурирует. Последнее обстоятельство создало ему непримиримых врагов, главным образом в стане драматических артистов.

В тех случаях, когда я становился посредником между защитниками и врагами кинематографа, я противопоставлял им мудрую пословицу, что «худой мир лучше доброй ссоры»[22]. Поссориться всегда успеете, а нельзя ли найти каких-нибудь примирительных точек зрения? На самом деле природа театра и кинематографа такова, что при желании они могут с успехом дополнять друг друга. Так, например, театральная техника чрезвычайно была до сих пор бедна по части всяких иллюзорных представлений: снов, видений, появления призраков и пр.[23] Кинематограф познал эту область в совершенстве. С другой стороны, кинематограф пока что убог и немощен в смысле литературных достоинств. Как ни специален жанр пьес для кинематографа, но нет сомнения, что и в эту своеобразную форму можно влить более или менее высокое содержание. Никогда не нужно забывать, что силы обоих противников не равны, и кинематограф сильнее театра. Успех театра всегда обусловлен наличием чрезвычайно сложных комбинаций: подбором артистических сил, особым устройством помещений, для оперы – акустикой залы, и т. д. Процесс кинематографического сеанса значительно проще. Мы знаем, насколько он невзыскателен насчет помещения. Очень часто, в провинции в особенности, ему достаточно какого-нибудь балагана или сарая. Наконец, самый сеанс целиком создается в подготовительной стадии; исполнительная его часть заключается только в аппарате и машинисте, т. е. в двух таких условиях, которые сводят его к примитивным представлениям нашего друга детства – Петрушки.

Из этого, однако, не следует, что кинематограф вовсе лишен каких бы то ни было артистических заслуг. Вражда к нему драматических артистов не основана на том, что бездушная машина отбивает хлеб у живого человека. Причину, как всегда, нужно искать глубже. Кинематограф весьма часто вызывает такие же эмоции, как театр. Вся разница в том, что в театре мы видим самое действие, а в кинематографе его воспроизведение, т. е. оживленную фотографию. Но кто сказал, что фотография не может быть артистической? Это едва ли подлежит даже спору. Весь вопрос в экспозиции картины, в том виде, в каком она предстала перед фотографом и затем отразилась на пластинке. Но это уже сближает кинематограф с искусством. И здесь на первый план является не что, а как художника – как, т. е. с каким запасом артистических данных (сюжетом пьес, составом артистов, фантазией и вкусом режиссера) выступает кинематограф. И что здесь произвело на зрителя впечатление. И что заставляет этого зрителя предпочесть такой род зрелища другому, с живыми артистами и оживленной речью. Ведь не всегда доступность зрелища имеет решающее влияние на интерес к нему.

Войдемте в кинематографическое ателье. Как и всякие лаборатории, театры, музеи, они бывают различных размеров. Одни довольствуются постановками более домашнего и интимного свойства и потому ограничивают свою деятельность одним павильоном. С внешней стороны он напоминает огромную оранжерею. Такие здания обыкновенно возводятся для культуры экзотических растений: пальм, латаний и пр. Сходство это в летнюю пору распространяется и на температуру помещения. Когда дни бывают теплые и солнце светит ярко, температура «там внутри» показывает 40° Реомюра[24] и выше. Бедные артисты кинематографа! Зритель присутствует при великолепном бале, следит за развитием потрясающей драмы и не знает, чего этот бал и драма стоят действующим лицам. Очаровательная примадонна в модели от Дреколя[25] с глазами, подведенными, как у циркового клоуна, уже третий раз перегримировывается. У других дела не лучше. На веранде прохладной ночью обнялась влюбленная пара. С нее градом катится пот, у него – еще одна минута, и крахмальная рубашка обратится в грязную тряпку. Ничего не поделаешь! Владельцу фирмы такие дни дороже золота. Они не только дадут великолепные снимки, но еще сберегут массу электрической энергии, вопрос немаловажный в настоящее время. А для воздушных съемок это имеет даже решающее значение. В пасмурную погоду артисты, одетые и загримированные, по целым часам слоняются без дела и ждут, когда небо смилостивится над ними. А случается, что и не дождутся. Тогда директора ходят хмурые. Немудрено: один артистический персонал стоит до 20 тысяч марок в день. Оборудование павильонов тоже зависит от размеров предприятия. Недавняя берлинская выставка кинематографического дела дала наглядное представление о том, насколько развилась кинематографическая индустрия: это, можно сказать, специальная область технического производства.

Параллельно с новыми техническими приборами жизнь создала так называемые прокатные мастерские. Они снабжают кинематографические ателье какими угодно обстановками. Я видел, например, полное оборудование католической церкви. Алтарь, статуя Мадонны, скамьи для молящихся и т. д. В этом же роде обставляются гостиные залы, присутственные места, конторы. Впрочем, это практика фирм среднего достатка. Более мощные фирмы, скажем берлинский «Унион», идут значительно дальше. Аренда отдельных аксессуаров допускается им, но как исключение. Обыкновенно mise en scène[26], все равно, внутри павильона или вне его, обслуживается собственными средствами. Своею роскошью и разнообразием и качеством материала они напоминают мейнингенцев[27], да вот еще наши казенный[28] и Художественный театр. По крайней мере, мебельная мастерская меня поразила необыкновенной тщательностью выделки. Такие столы, стулья, наличники окон, рамы и двери впору ставить в настоящие квартиры, украшать ими дома зажиточных граждан или общественные учреждения, а не подмостки кинематографических ателье. Значительно скромнее оборудованы костюмные мастерские. Я даже подозреваю, не берут ли костюмы, вообще, напрокат, сообразуясь со стилем и характером постановки.

Мой чичероне[29] ведет меня на двор. Здесь как раз происходит воздушная съемка восточной сказки «Сумурун», когда-то поставленной у Рейнгардта. Я много слышал насчет особенных постановок, но действительность превзошла всякие ожидания. Вообразите себе маленький городок где-нибудь в Алжире или вроде нашего Бахчисарая. Узкие-преузкие улицы. Причудливые постройки со щелками вместо окон и железными дверями. Балконы. Минареты. Наконец, на площади с фонтаном посредине – чудесный дворец пышного султана. И все это не какая-нибудь декорация, лишающаяся моментально перспективы, едва вы к ней приблизились. В дом можно войти, по лестнице можно подняться, и в лавку заглянуть. Кинематографическая драма развертывается при самой различной mise en scène, а потому и восточный городок нужно представить с разных сторон. Каждая уличка имеет свою перспективу, каждая постройка – свой характер. Но режиссер-чичероне не дает мне опомниться. В ближайшем будущем «Унион» намерен поставить большую фильму из жизни Анны Болейн (1507–1536). Для этого на противоположной стороне окраинной улицы Берлина использован огромный полевой участок, и на нем, в разных концах (вероятно, из‐за противопожарных соображений), воздвигаются разнообразные постройки. Несколько сцен происходит на улицах старого Лондона. Одна улица почти уже готова (не окрашены только дома). Деталировка ее такая же тщательная, как в восточном городе. Само собою разумеется, и художник-архитектор руководствовался больше историческими данными, чем фантазией. «История» распространена даже на мелочи. Например, улица замощена булыжником, соответствующим характеру лондонских улиц XVI века. Остальные картины служат дополнением к первой. Вот Вестминстерский собор, где Анна коронуется в 1533 году. Он поражает грандиозными размерами. Не менее внушительна арена, где должен происходить рыцарский турнир.

– И на сколько времени нужны вам такие картины? – спрашиваю я режиссера.

Он на минуту задумывается.

– Приблизительно минут на 10–15, не больше.

Десять минут! Чтобы прилично обставить эти десять минут, сонмище рабочих в течение двух недель с утра до вечера стучит, строгает, красит и штукатурит, а фирма затрачивает несколько миллионов[30]. Доподлинно, странное искусство, совсем в рендане XX века!

Но странности его этим не ограничиваются. Казалось бы, что после таких приготовлений сама сердцевина кинематографии – экспозиция действующих лиц – должна быть тоже исключительна. На самом деле это не так. Роль артистов в кинематографе сведена к минимуму, т. е. не представляет никакого внутреннего интереса. Может быть, этим и объясняется, что настоящие актеры ненавидят кинематограф. Актеру с тонкими нервами, живым темпераментом и душевными переживаниями там нечего делать. Кинематографу он даже в тягость. Чуть только актер разыгрался – чик! Готово. Пожалуйте следующую картину. Вот почему первачи в драме обыкновенно излишни в кинематографе, а, наоборот, статисты иногда там желанные гости[31].

Все дело во внешности исполнителя и в его мимике. Съемка сама по себе берет гораздо меньше времени, чем приготовление к ней. Часто артисты, особенно на маленькие роли, хорошо не знают, что они будут делать в пьесе. Режиссер им это расскажет перед самым началом съемки. Несколько сложнее обстоит дело с толпой. Картины с ее участием обыкновенно репетируют дольше, особенно когда масса должна проявить известную энергию, подъем чувств, волнение и пр. Но так как для пьес звук не играет никакой роли, то и эти подробности улаживаются быстро. Толпа шумит больше из необходимости открывать рот. Слова если произносятся, то исключительно для согласования с известными действиями. Вне их слов не существует.

Мне остается сказать о двух мелочах, характерных для кинематографии. Очень часто режиссер в поисках подходящей mise en scène должен обращаться к каким-либо типичным местам, напр[имер], старинным замкам, местности с историческим прошлым и т. д. В таких случаях принимается специальная поездка, дающая зрителю красивые ландшафты, а иногда и совсем особое настроение. Вторая особенность касается тех фильм, когда для картины требуется экзотическая флора. Как ни изобретательна современная техника по части всяких Erzatz’ев[32], но все же до подделки кинематографической «флоры» она не дошла. Искусственная пальма выходит и на экране искусственной. Тропический лес из самодельных буков или каштанов не похож на настоящий лес.

– Что вы тогда делаете? – спрашиваю я режиссера.

– Ничего. Во-первых, конечно, избегаем «природы», а затем ищем, ищем. Вот на днях что-то похожее нашли где-то в Гарце.

Посещение кинематографических съемок будит множество мыслей. Одна из них говорит, что кинематограф далеко еще не исчерпал всех своих возможностей. Современная фотография не умеет пока передавать натуральные цвета. Опыты в этом роде были, и в них деятельное участие принял даже наш соотечественник, некто г. Прокудин-Горский, но они не дали существенных результатов. Затем не достигнуто еще соединение кинематографа с граммофоном. Я помню, что в Петербурге я присутствовал при одной такой демонстрации. На экране была воспроизведена студенческая пирушка. Отдельные голоса, а в особенности хор голосов, прекрасно гармонировали с движениями. Правда, звук был несколько вуалирован, получилось впечатление, что говорит чревовещатель, но ведь это только несовершенство аппарата, а принцип верен. Дальнейшие опыты пройдут, вероятно, и с большим успехом.

И вот является вопрос: что станет с театром, когда цвет и звук будут к услугам кинематографа? Уже теперь юный герой ведет себя достаточно нагло. Его ничто не смущает на победоносном пути. И правда, лучшие художники обслуживают его работу. Литераторы пишут для него пьесы. Он популярен даже в медвежьих углах. Как бороться с таким типом?

Отчасти я уже ответил на этот вопрос. Я полагаю, борьба затруднительна, но компромиссы возможны. Припоминаю такой факт. Здесь же, в Берлине, я смотрел до войны «Живой труп» Л. Толстого. К большому моему удивлению, спектакль оставил во мне гораздо большее впечатление, чем в России. Почему? Не исполнением же? Играли хорошо (особенно А. Моисси в роли Ф. Протасова), но, в общем, это был Толстой на немецкий лад. Я ломал себе голову и, наконец, нашел причину. Режиссер для постановки пьесы использовал приемы кинематографа, т. е. дал почти непрерывную цепь впечатлений. Благодаря этому отдельные кусочки драмы получили необходимую слитность, и то, что при обыкновенных сценических условиях казалось ничтожным, сейчас сделалось неотъемлемой собственностью великолепной мозаики. Одновременно у меня раскрылись глаза и на многие другие произведения этого характера. Я понял возможность инсценировать и исторические хроники Шекспира, и «Бориса Годунова» Пушкина, и ныне значительно устаревшие трагедии Шиллера вроде «Валленштейна».

А затем не будем так горды в своем величии. Спустимся немного с заоблачных высот и присмотримся пристальнее к вопросу. Мы превратили наши театры в храмы, но в то же время лишили их притягательной силы «Божьих домов» – музыки и света. В театрах темно, холодно – и дорого. Все эти вопросы нужно заново пересмотреть и первым долгом перестать презирать своего противника.

Печатается по: Жизнь: вестник мира и труда: двухнедельный журнал (Берлин). 1920. № 10. 15 авг.

Николай Барсов КИНО

Революцию делают массы. Массы живут представлениями. Представления создаются восприятиями. Восприятия образуются через посредство зрительных впечатлений. Это знал еще Аристотель. Он разграничивал поэтому «понятия» от «представлений».

Понятия создаются путем долгим, мыслью. Восприятия мгновенны и преходящи. Ребенок живет восприятиями. Массы – как дети. И в том зрительном, что ими усваивается легко, без пояснений, они находят удовлетворение.

Наша материальная культура в развитии техники создала гениальное «зрительное». Оно увлекло массы, оно дало им максимум восприятий. Это – кинематограф. Он произвел революцию в искусстве, и этот же кинематограф порождает в массах огромное революционное настроение.

Человечество имеет издерганные нервы. Ему нужно смеяться и плакать, но не длительно, а на час, на момент. Вы видели? «Землетрясение в Сицилии». Кровь, слезы, трупы. Зал мрачен. Он молчит, слышны вздохи, где-то рыдает женщина. И через минуту – «Карнавал в Венеции». – Словно с экрана льется солнце в зал, хохот, аплодисменты, крики «браво». Быстрые восприятия, чередующиеся впечатления, сливаются в одно костюм арлекина и саван мертвеца. В этом – великий талант кинематографа, его социологическая сущность: чередование мгновений, отсутствие преемственности впечатлений. Это – воплощение факта только в зрительном; это отрицание понятия. И за франк или два в течение вечера вы воспринимаете совершенно различное. Тут нет движения души, ибо нет слов, есть только мимика. Жест заменяет голос, интонацию, живую игру глаз. Кино – внешнее движение, усвоенное только глазами.

Он дает «Божественную комедию» Данте. Он изображает жизнь Марии Магдалины. Отвергая душу, он заменяет ее имитацией, пытаясь внутреннее передать внешним движением. И потому он вульгарен, но в вульгарности своей бесконечно понятен и потому – убедителен. Ибо вульгарное усвояемо быстро, и не в этом ли секрет успеха вульгарного материализма?

И, не понимая всей силы зрительных впечатлений, не сознавая всей силы всемогущества кинематографа, кинематографические писатели и артисты планомерно создают в массах недовольство и движущую силу революции направляют в одну сторону. Вы помните шаблон[ы] фильмы? Их два.

Благородство, бедность и печальная жизнь. Он любит ее, они работают, бедствуют, умирают в бедности. Зрительно: труд – печальная необходимость, горе и тоска. Благородство – не нужный никому балласт. И те тысячи работающих, те подростки, которые начинают жить, видят и представляют будущее свое как непрерывную цепь страданий – до гробовой доски.

Но вот другая фильма, на другую шаблонную тему. Люди живут в роскошных помещениях. Отлично одетые, по пяти раз в день меняющие костюмы, разъезжающие на автомобилях, обедающие в шикарных ресторанах, пьющие шампанское, меняющие красивых любовниц. Бриллианты, разгул – и праздная жизнь. И тут бывают иногда драмы, но это баловство развратных людей, только всего! И эта роскошь, и это бездействие запечатлеваются зрительно. Так вот они – те, кто распоряжаются и приказывают, кто тратит бешеные деньги в то время, как тысячи других в труде и лишениях печально коротают свои дни.

Так пропасть, и без того существующая между двумя психологиями, двумя реальностями, еще больше усугубляется. Если бедный Жан от горя может избавиться, лишь став богатым, как кутила Жорж, – вывод совершенно ясен.

Я помню – задолго до революции – разговоры публики в тех маленьких кино на окраинах Петрограда, где я часто бывал. Эти картины светской, богатой и бездельной жизни накопляли в душах простых людей озлобление.

А главное – фильма лгала, ибо не лгать она не может. Чтобы быть убедительной, ей нужен резкий жест, сильный контраст, утрированные декорации. Она нагромождает поэтому в одну кучу золото, бриллианты, ковры, великолепную мебель, горы еды и батареи шампанского. И с другой стороны: утрированная нищета, неизмеримые страдания и умерщвляющая печаль. Ибо в зрелище жестов иначе быть не может. И усталый от дневного труда рабочий, не зная, какова в действительности жизнь людей других классов, – с кокотками и шалопаями, прожигающими жизнь, невольно ассоциирует представление о всех тех, кто выше него, кто ему неизвестен и потому непонятен. И, образуя некое представление о совокупности зрительных восприятий, он начинает физически ненавидеть людей других – высших классов. И рождается озлобление, которое глубоко сокрыто и тем более опасно.

Кино заменило собой книгу для огромных масс. И ни одна книга ни ребенку, ни массам не может дать той убедительной силы ненависти, что рождает кинематограф.

Революцию делают массы. Массы живут зрительными впечатлениями по преимуществу. И в тех революциях, что совершаются в наше время, кинематограф – поверьте – играет не последнюю роль.

Печатается по: Последние новости (Париж). 1921. 26 марта.

Георгий Тарасов О МГНОВЕННОМ ТВОРЧЕСТВЕ

I

Одно из главных отличий театра от книжной литературы заключается в том, что книга повествует и описывает, театр же показывает и представляет.

В книге действие скрыто под покровом той или другой формы писательского выражения, тогда как театр – по своей природе есть внешнее проявление действия. Отсюда ясно, что театр должен быть, преимущественно, зрелищем. Его язык – действие; синтаксис этого языка – фабула пьесы, этимология – цепь обстоятельств, приводящая к развязке. Самым ярким выражением настоящего театра была Commedia dell’ arte[33], достигшая наибольшего развития в Италии XVII века.

Современный театр изменил своей первоначальной основе и перестал быть действием. Целый ряд обстоятельств, влиявших на характер театра в течение XVIII и XIX столетий, привел в конце концов к тому, что он утратил значение зрелища, лицедейства, превратился в один из способов передачи литературных произведений, по большей части не театральных в своей основе. Задача театра как такового исказилась. Появились театр настроений, театр символов, психологическая драма, которые находятся в резком противоречии с идеей «театра как представления».

Современный театр пошел по пути литературы, усвоив большинство ее приемов, по существу чуждых ему, и заменил театральную красоту внешнего действия бесцветной в театральном смысле глубиной внутреннего переживания. Ушли красочные, шумливые, блестящие Арлекин, Коломбина, Пьеро, появилась замкнутая, страдающая душа современности, боящаяся яркого света рампы и пестроты размалеванных декораций.

II

Однако, как бы забывчиво ни относилась современность к сущности театра, эта сущность остается прежней и заключается в динамике пьесы с вытекающим из нее действием. Действие рождает ряд событий, сплетает их в узор фабулы и сообщает действующим лицам ту логическую неизбежность их ощущений и вытекающих отсюда поступков, которые и составляют саму пьесу.

И эта сущность не мертва. Она не пережиток. Она живет, и именно теперь, быть может, более, чем когда-либо, близка и желанна каждому зрителю наших дней. И эта жадность к «театру – действию» не случайна. Она вытекает из темпа самого ритма жизни.

Посмотрите, как изменился сам масштаб наших чувств, наших представлений и желаний. События мелькающей, грохочущей лавиной несутся непрерывно и неизбежно, увлекают нас, пугая или радуя, не дают опомниться, не оставляют времени на самоуглубление, на длительный анализ ощущений. Мерцающая калейдоскопичность впечатлений, четкое биение живой жизни дают новый жизненный ритм, утверждают внешний мир наравне с внутренним, приучают к новому мировосприятию.

Внешние события приобретают в человеческой душе значение чрезвычайное, и изощренная душа современника начинает понимать их внутреннюю логику, их таинственно звучащий язык. Интерес к душевным переживаниям постепенно падает, заглушенный молодым голосом нарождающихся в мире событий, фактов, фактиков, осязаемых, а потому убедительных до конца.

И душа человека наших дней не боится этого голоса, она очарована им и рада возможности слушать его без конца.

Дает ли современный театр эту возможность? Удовлетворяет ли он жгучей потребности видеть, видеть, видеть, волноваться от ожиданий, осязать легионы легионов ног скачущей жизни, смаковать ее терпко-сладкий вкус?

Знает ли, чувствует ли все это современный театр?

Конечно, нет.

III

Наш век – век нервных людей. Наша нервность является прямым следствием условий современной жизни, волнующей, торопливой и беспокойной. Каждый месяц, день, час несут новые и новые вопросы, требующие немедленного решения, каждая причина несет следствие, приходящее в силу темпа жизни слишком скоро, чтобы можно было отнестись к нему с спокойным безразличием. Современный человек всякий миг должен быть начеку, чтобы предугадать, предусмотреть, найтись в нужную минуту. И эта необходимость, во-первых, изощряет его эмоциональную способность, во-вторых, приучает к процессу мгновенного творчества. На всякий жизненный толчок он реагирует тотчас же, привыкая таким образом укорачивать мыслительный процесс за счет его интенсивности.

Экономя во времени, он усиливает остроту восприятия, развивая в себе тем самым возможность чувствовать prestissimo[34].

Век рассуждений, длительных переживаний, душевных колебаний прошел с тех пор, как завертелись валы ротационных машин, затрещал в небе пропеллер, задрожали струны беспроволочного телеграфа.

И в новых условиях человек создал новый своеобразный тип театра в том же темпе prestissimo, с той же остротой ощущений и с такими же импульсами к мгновенному творчеству, как и сама жизнь.

И эта разновидность театра – великое и могучее кино.

IV

Я совершенно сознательно определяю кино как разновидность театра, боясь назвать его театром и тем более искусством, хотя элементы того и другого в кинотворчестве существуют. Пока кинематограф важен для современнности как необходимое удовлетворение потребности в зрелище, существующей в природе человека. Театр ушел в литературу, разошелся с жизнью в ее темпе; из явления жизни стал музейным предметом.

Образовавшуюся пустоту занял убедительно-яркий и нервный, слишком еще юный, чтобы иметь право называться искусством, но зато и обладающий богатством возможностей, уже искупивших его молодость.

Главное достоинство кино заключается в том, что он отвечает запросам современности, он соответствует нашей психологии, он самое яркое и жизненное явление нашей жизни. В нем, как в зеркале, отразилась душа современного человека, и в этом отношении он так же типичен для нашей эпохи, как, например, романтизм в начале прошлого столетия.

Вторым достоинством кино является его театральность. Именно то, что забыто современным театром, составляет сущность кинематографа. Фабула и развитие действия, сцепление обстоятельств, логическое чередование вытекающих один из другого фактов, а иногда их неожиданное нарушение – все это дает элементы зрелища, которого жаждет человек нашего времени и которого так боится современный театр.

Огромным преимуществом кинематографа в развитии этой «зрительной» его стороны является возможность оперировать с неограниченным количеством фактов вне зависимости [от] места и времени.

Наконец, третьим достоинством «великого немого» я считаю его способность вызывать в зрителе то «мгновенное творчество», о котором я говорил выше.

Если театр дает зрителю возможность воспринимать пьесу посредством полностью произнесенного текста, то здесь наоборот – полное отсутствие слов заставляет зрителя заполнять немую речь экрана любым импровизированным текстом. Зритель невольно проявляет творческую способность, мгновенно создавая предполагаемую речь действующих лиц и скрытые от него факты мелькающей фабулы.

Таковы внутренние достоинства кино как одного из видов театра. Нужно ли говорить о безграничности его технических возможностей, привлекательнейшей из которых является возможность воспроизведения свободно движущегося человеческого тела и человеческих масс на фоне также подвижной живой природы.

Как бы велико ни было значение кинематографа в роли заместителя театрального зрелища, его сущность и задача восприняты современностью пока далеко не в полной мере. Ближе всего к пониманию кинематографа – американцы. Их ленты часто безвкусны и однообразны по сюжету, однако в них всегда заключается театральная динамика, являющаяся основой кинотворчества. Комические постановки американцев не превзойдены пока никем. Лучший американский комик Чарли Чаплин – артист первоклассного таланта и изумительной техники.

За последние годы Германия, Италия и скандинавские страны дали ряд прекрасных постановок, в которых чисто кинематографические достоинства тонут в богатстве аксессуаров и часто ненужной «драматизации» игры артистов.

Самыми слабыми постановками я считаю русские. У нас до сих пор не понимают кинематографа, разыгрывая перед аппаратом психологические драмы без всякого внешнего действия, совершенно упуская из виду, что задачи кино и его подход к театральному искусству совершенно иной, чем на говорящей сцене.

Печатается по: Свободное слово (Ревель). 1921. 21 июля.

Константин Терешкович ЖИВОПИСЬ И КИНЕМАТОГРАФ

До сих пор ни один из больших современных художников и скульпторов не только не работал как декоратор для кинематографа, но даже никогда не принимал участия при постановке и снятии фильм.

Возможно, что эта область искусства еще дальше от станковой, чем театр, цвет не играет здесь никакой роли[35] и работать приходится, основываясь на силе света и на составе и форме различных материалов.

По художникам, жалующимся на то, что живопись сейчас так далека от жизни, что необходимо создать новые формы и пути, которые приблизили бы искусство к жизни (как это было хотя бы в эпоху Возрождения), можно с уверенностью сказать, что один из таких путей – это, несомненно, кинематограф.

Говорить о большой будущности кино теперь, конечно, не приходится, но вот будет ли играть большую роль художник в «светлом» будущем кинематографа, вопрос спорный.

До сих пор в развитии кинематографической формы (то есть в подборе фотогеничных матерьялов, предметов, в фотогенизировании места действия при помощи световых эффектов и остроумной теории расположения предметов на сцене, направленной, к сожалению, главным образом на более яркое выявление артиста и сравнительно мало уделяющей внимания логичному построению сцены) художники не сыграли ни малейшей роли, а работали над этим режиссеры и артисты, из которых наиболее замечательных результатов достигли американцы David W. Griffith, Charlie Chaplin и Douglas Fairbanks. Нельзя не упомянуть об артистах Mary Pickford и сестрах Lillian и Dorothy Gish, которые в каждом своем выступлении двигаются вперед в понимании принципов кино.

Надо надеяться, что в ближайшем будущем начнется постепенное вхождение художника в жизнь кино и, благодаря хорошему примеру двух-трех действительных мастеров, увидят, как необычайно важна работа художника при постановке фильма.

Хотя кинематограф и дальше для живописца от его, так сказать, «чистой» профессии (потому что в нем пока еще не играет роль цвет), но у него есть и свое преимущество в том, что зрительное впечатление не разбивается звуковым, то есть голосами артистов.

Слишком сильный уклон в реализм на американских лентах происходит оттого, что настоящие художники не прикоснулись еще к этому искусству.

Но этот уклон в реализм вовсе не есть признак антихудожественности. Некоторые части последних американских картин по правильности художественного построения сцены можно назвать совершенными. Так, например, у D. W. Griffith’а, поставившего «Way Down East» («Сквозь грозу»), драму, которая произвела необыкновеннейший фурор в Америке и в некоторых странах Европы не только благодаря большой сюжетной интересности и игре талантливой L. Gish, но главным образом благодаря тонкому чутью и глубоким техническим познаниям режиссера, знанию выигрышных положений, например, блик белого снега на одном плане и матовый снег на другом при определенной работе дает необыкновенный эффект. С появлением художника в кино возникает движение «влево», то есть от «фотографического» изображения действительности (которое было до сих пор на первом плане)[36] на первое место будет ставиться логически художественное построение сцены, сделанное без большого вреда для правильного изображения действительности, то есть сюжетная интересность ленты (как это принято понимать сейчас) должна остаться нетронутой…

В России сейчас очень модно писать картины с привлечением инородных материалов, как то: железа, дерева, каменного угля (размельченного на части) и так далее; и вот весьма спорная нужность этих материалов на холсте (ведь живописные задачи благодаря этому уменьшаются, то есть намного теряется значение самой краски), несомненно, необходима при построении кинематографической декорации. Почему, например, в общем, так скучна и неинтересна (в смысле декораций) известная немецкая картина «Кабинет доктора Калигари»? Да главным образом потому, что декоратор, во-первых, совершенно игнорировал работу над соотношениями материалов (состав дерева и полотна выбран был случайно, благодаря чему в их взаимоотношении была большая вялость), во-вторых, не заботился о том, как изменяется видимость материала под аппаратом, то есть об их фотогеничности (не знал, например, выигрышных сторон дерева при снятии и так далее). Картина имела довольно крупный (художественный) успех благодаря удачному комбинированию светотеней (снимал прекрасный оператор) и сильному впечатлению от случайных совпадений «странного» сюжета с кубистическими декорациями (кубизм, конечно, чисто внешний, но художник хорошо использовал планы и недурно прочувствовал остроту театрального действия)…

Конечно, ни одно искусство не должно заимствовать основные идеи и принципы из принципов и идей другого искусства (а ведь живопись и построение кинематографических декораций – разные области искусства), но тем не менее пока еще многое приходится заимствовать у живописи как у искусства с большим стажем. В то же время многие культурные художники, серьезно относящиеся к кинематографу, могут разрешить художественные проблемы благодаря впечатлениям, полученным в кино.

Вопрос о динамике в живописи – один из самых трудных и неразрешенных – может весьма упроститься благодаря наглядным примерам кинематографа.

Одно из наиболее основных требований, которые должны быть предъявлены художнику, работающему в кинематографе, это научное знание художественной динамики, то есть способы выражения, движения (и разрешения) посредством композиции форм, линии и света. Эта работа часто упрощается (а иногда и усложняется) благодаря частой смене картин. Например, можно компоновать (особенно в быстрых сменах) две соседние сцены (чего почти нельзя сделать в театре). Хороший пример такой композиции одной сцены, сменяющей другую, это – сон Чаплина в замечательной вообще по конструкции картине «Charlot Gosse». В ней все основано на противоположных впечатлениях: то белые рассыпающиеся перья, раздражающие глаз, и сразу переход… темное спокойное небо с отчетливыми фигурами ангелов на нем, то опять яркие блестящие перья на весь экран – и вот они сменяются серыми, плоскими, холодными домами.

Этому должен учиться пока еще у американских режиссеров каждый декоратор кинематографа…

Перед окончанием приведу несколько основных идей и методов D. W. Griffith’а.

Прежде всего, он придает много значения естественности, искренности в картине.

Самое основное его утверждение – это то, что все на сцене должно быть «сделано», то есть ни один кусок на сцене не должен быть произвольным. Нельзя, например, просто поставить диван или шкаф туда или сюда, а необходимо расставлять их, основываясь на том, какое каждый из этих предметов производит впечатление на глаз. Очень много внимания уделяет Griffith работе над светом; нельзя, например, говорит он, снимать предметы, освещенные солнцем без какого-нибудь основания, необходимо урегулировать силу света, узаконить и заключить в определенные рамки.

И вот с мнениями этих безусловно культурных техников кинематографа должны очень считаться художники, они должны знать, что это – почти самостоятельное искусство, лишь косвенно касающееся живописи.

Печатается по: Киноискусство (Берлин). 1922. № 1. Подп.: К. Терешкян.

Александр Аркатов СЕГОДНЯШНЕЕ КИНО (опыт анализа)

На первый взгляд покажется, что особенно ярких завоеваний кинематограф не сделал за последние несколько лет, до того по-старому чередуются программы в кинотеатрах; на экране все та же надоевшая любовь в салоне варьируется на тысячи ладов; артистки с искусством первоклассных манекенщиц демонстрируют свои туалеты, а господа во фраках дошли до виртуозности в исполнении акробатических номеров.

Такова мода на так называемые «приключения» и «детективы».

Но так только кажется нашему непривычному, несколько отсталому глазу.

Если же внимательно всмотреться в картину, то приходишь в восторг от гениальной техники кинематографа, выросшей до гигантских размеров, да не только одной техники, но и искусства, самого подлинного, ароматного искусства, радующего и волнующего.

И прежде всего нужно с полным удовлетворением констатировать тот факт, что вечно тревоживший вопрос слияния искусств в кинематографе, совокупное кинематографическое действо, концентрирующее и преломляющее в своем фокусе целый ряд совершенно равноценных искусств, наконец разрешен. Не в смысле определения того или иного материала искусства, привходящего в кинематографическое – как главный. Нет. Не в материале дело и не в рангах, чье искусство выше в кино, а в принципе.

* * *

Установлен принцип, что центр кинематографического действа есть человек; не материал, не декорации, не аксессуары и не световые эффекты, а человек. Все же остальное группируется возле него и даже позади него, как фон, не больше, и играет роль дополнительную и второстепенную.

Отсюда выступают два самодовлеющих фактора; сюжет или фабула (литература) и человек (актерское искусство) – и вывод, таким образом, сам собою сделан: раз человек есть самый ценный, преимущественный материал в кинематографе – значит, его и нужно выделить особо.

Средством же оперирования человеком среди окружающих его элементов других искусств признан так называемый монтаж или, как его раньше окрестили, «американский монтаж». В это определение в свою очередь внесен существенный корректив: замена жестикулирующего движущегося в пространстве человека – «летающими» и чередующимися пространствами, в центре коих поставлен выразительный или выражающий человек, сосредотачивая, таким образом, все внимание зрителя на себе, как на главном объекте кинематографа.

* * *

С этого момента самая игра актера утрачивает всякие следы того, что нам напоминало древнюю пантомиму (а с этого кинематограф начинал); ложно трактовавшаяся до сих пор потребность в динамике уступила место полнейшей статике, снизводя движение вообще на роль чисто техническую и освободив от него актера.

И поставив, таким образом, предел внешним средствам выражения актера, кинематограф открыл ему взамен большие возможности для выявления психических функций, управляемых его игрой, и пробудил в нем потребность ярче и глубже проявлять внутреннего человека в его внешнем образе, а это главным образом и доходит до зрителя, трогает его и вызывает в нем ряд эмоций и переживаний.

И единственно от умения оперировать искусством монтажа определяется теперь степень даровитости или бесталанности режиссера. В одном монтаже сконцентрирован весь сложный механизм, вся сущность современной кинематографии.

Разумеется, немало внимания уделяется обстановочно-декоративному делу и фотохимическим процессам, техника коих достигла совершенства. Монтаж и фототехника стали синонимом любой, даже самой заурядной фильмы, что обусловлено непременным требованием момента.

* * *

Здесь необходимо поставить на первое место свет или, вернее, искусство освещения. Давно уже забыта старая формула: «побольше света для ясности и четкости снимка»… Теперь внимание операторов и осветителей сосредотачивается над отысканием новых сочетаний света и тени, ибо что такое один свет без тени? В оттенке вся сила, вся эстетика, все обаяние всякого искусства вообще, тем более искусства кинематографа. И надо отдать справедливость – результаты достигнуты прямо ошеломляющие. Большей скульптурности, лепки, доходящей временами до полной стереоскопичности, едва ли можно требовать.

Образовались новые художники, умеющие «рисовать в ателье светом и тенью».

Нужно представить себе современное киноателье: громадное, сплошь стеклянное, освещающееся во время съемки невероятным количеством прожекторов, фонарей и ламп самых разнообразных характеров, форм и типов, различной густоты света и отражаемости. Осветительные аппараты и приборы группируются десятками невидимых радиусов вокруг исполнителей, передвигаются во время самой съемки по мере передвижения действующих лиц, оставляя гамму самых богатых тонов и полутонов, и вместе с тем производят впечатление концентрированного освещения, бьющего из одного источника.

Вот где открыт широкий простор для творчества режиссера и архитектора, если они обладают выдумкой и фантазией!

Печатается по: Театр и жизнь: двухнедельный журнал, посвященный пропаганде русского сценического искусства за границей (Берлин). 1922. № 10.

Александр Аркатов КТО ПОБЕДИТ?

В настоящее время внимание деятелей кинематографа приковано к замечательному турниру киноиндустрий различных стран, которые неофициально и без должных дипломатических и прочих формальностей вступили между собой в великую войну за обладание первенством на мировом рынке.

И если такие страны, как Франция и Италия, подарившие нам в свое время много художественных фильм, оказались не в состоянии серьезно состязаться и вынуждены были сложить оружие после первого же тура, то английская киноиндустрия, обладающая несметными материальными и техническими богатствами, но очень бедная художественными силами, не решилась даже и вступать в бой и постыдно осталась в стороне.

Отсюда легко можно было найти подтверждение тому, что самый ценный, преимущественный материал в кинематографе – есть искусство и что победит та сторона, чьи кинохудожники окажутся на высоте.

Я не стану называть здесь те исключительные по красоте и силе фильмы, которые в процессе этой не закончившейся еще «войны» выпустили и выпускают состязающиеся страны, скажу только, что пленительное мастерство этих замечательных художников перешагнуло все пределы, победило все препятствия, стоявшие доселе на пути движущегося в пространстве человека.

Создана новая форма кинематографического сценария, новый род живописи светом и тенью, новая, изящная, весьма упрощенная, но чрезвычайно богатая линиями и рельефом архитектура, что, впрочем, неразрывно связано с современными методами освещения.

И отрадно констатировать факт, что современная публика кинотеатра, даже средний зритель, отлично разбирается во всех художественных и технических достоинствах фильмы и умеет это оценить. Почему в больших городах и стало теперь рядовым явлением демонстрирование одного какого-нибудь шедевра в продолжение долгих месяцев подряд. В Нью-Йорке, например, возобновленный немецкий шедевр «Der Golem»[37] (прошлогоднего выпуска) продолжает делать аншлаги уже 11 месяцев подряд одновременно в нескольких театрах! В Лондоне американский шедевр «Apocalypse»[38] (агитационная картина против войны и против немцев) демонстрируется уже в течение 4 месяцев подряд при полных сборах, и неизвестно, сколько месяцев еще продержится, несмотря на то, что идет в одном из лучших лондонских театров «Palace», вмещающем свыше 3000 человек.

В идейном и художественном отношении в современной кинематографии ясно обозначились три равноценных течения: 1) Америка, ярким показателем которой является Гриффитц, его ученики и последователи, 2) Германия, с Эрнстом Любичем во главе, и 3) Скандинавия (Svenska Film), руководимая Жостремом.

Характерные, отличительные особенности этих трех школ выражаются: для Америки – типичным монтажом и освещением, для Германии и Скандинавии – игрой актера. Скандинавская школа очень напоминает собой старую русскую школу: очень подробная, детальная и немного длительная игра актера, построенная главным образом на паузах и тонких психологических нюансах, игра, почти не выходящая из состояния покоя, статики, что, очевидно, лежит в природе и характере всякого северного человека, в то время как немецкая школа игры, точно так же, как и монтаж, по своей динамике приближается к американской манере бешеным темпом, увлекающим за собой зрителя прямо в бездну. Американский монтаж – специфический, почти не поддающийся подражанию. Он олицетворяет собой всю суету, весь темп, всю психологию американского народа. Одно какое-нибудь переживание актера разлагается на мелкие составные частицы физиологические и эстетические; изрезывается искусным монтажом режиссера на целый ряд отдельных очень коротеньких моментов (полуметровые и даже двадцатисантиметровые сцены!), перемежающиеся в свою очередь с переживанием других персонажей второго и третьего порядка, не исключая и фигурирующих в данной сцене животных, без коих не обходится ни одна американская фильма. За исключением Скандинавии, черпающей сюжеты для своих фильм почти исключительно из своей национальной литературы, преимущественно у Лагерлеф, американцы и немцы породили целый ряд прямо выдающихся сценаристов, обогащающих экран десятками замечательных сюжетов. Характерное и весьма существенное явление для современного сценария – это искусное сочетание драматического содержания с юмором и даже комизмом.

В любой драме, как бы ни сложна была ее концепция, вкраплен комический материал, иногда – в виде крошечных идей, которые, будучи хорошо разработаны и талантливо сыграны, вызывают хохот всего зала, что, между прочим, нисколько не ослабляет внимания и восприимчивости зрителя в моментах драматического нарастания. В каждой пьесе у американцев обязательно выведены животные: собака, кошка, обезьяна, свинья, которые, разумеется, всегда на месте, часто не играют никакой особой роли, но уж одним своим появлением, грациозным или неуклюжим видом, умным или тупым выражением лица вызывают у зрителя улыбку, хохот, а иногда и восторг. Пьеса поэтому всегда смотрится легко.

Особенное внимание также обращено на титры, которые всегда высоко литературны, талантливы, четки и выразительны, а где нужно – с сочным юмором или остроумием.

Настолько велика потребность в хороших титрах, можно судить по тому, что и в Германии, а особенно в Америке образовались особые «титр-мастера», люди, специализировавшиеся исключительно на сочинении и разработке титров и нашедшие в этом свое призвание. Принятые к постановке сценарии даже именитых сценаристов все равно отправляются предварительно к этим титр-специалистам и лишь оттуда выходят с теми надписями, которые будут фигурировать и на экране.

Лишь теперь открыта возможность приступить к подведению теоретического фундамента под искусство кинематографа, тщательно изучая приемы и наблюдая результаты работы больших режиссеров, результаты, достигнутые не случайно, но добытые большим усилием, настойчивыми исканиями мастеров и вытекающие из строго согласованной, совместной работы над фильмой – автора, режиссера, оператора, архитектора и музыканта.

Печатается по: Кино-газета (Москва). 1922. № 3. Подп.: Александр Аркатов. Лондон. Ноябрь 1922 года.

Александр Аркатов О ТЕАТРАЛЬНЫХ РЕЖИССЕРАХ В КИНЕМАТОГРАФЕ

В русских журналах, посвященных кинематографу, снова мелькнули сообщения о «призвании варягов» – о приглашении для кинематографических постановок театральных режиссеров.

Становится немного жутко за дорогое нам дело, попадающее снова на вивисекционный стол для праздных экспериментов дилетантов.

Нужно ли доказывать в наше время старую, неоспоримую истину, что кинематограф и театр – два различных искусства, что по методам своей работы они диаметрально расходятся? Нужно ли доказывать, что наивысшие достижения режиссеров в театре дают обратные результаты на экране?

Театральные режиссеры очень часто этого не понимают, так как даже самые культурные из них снизводят лучшую кинематографическую постановку на степень более или менее неприемлемой фотографической репродукции театрального действа.

Кто помнит кинематографические постановки таких больших и образованных режиссеров, как Макс Рейнгардт («Царь Эдип»[39]), В. Мейерхольд («Портрет Дориана Грея»), А. Санин («Девьи горы»), Б. Глаголин («Опять на земле»), тот найдет в этом подтверждение. Отчего же это происходит? Несомненно, что режиссер, подобно дирижеру, должен уметь всецело подчинить своей воле, своему чисто индивидуальному пониманию и толкованию данной пьесы весь коллектив исполнителей, безразлично, будь то в театре, в ателье или в оркестре. И также несомненно то, что для свободного управления всеми без исключения единицами, находящимися в его распоряжении, режиссеру, как и дирижеру, необходимо не только всецело владеть своим живым материалом (актером), но также в совершенстве знать и технические средства, которыми он оперирует при постановке. Можно ли себе представить, например, чтобы какой-нибудь, даже выдающийся европейский дирижер сумел бы управлять оркестром незнакомых ему инструментов, скажем, национальных восточных или азиатских, если для него темна самая техника устройства этих инструментов и неведома та сумма звуков, которую исполнители могут извлечь из них?

Или можно ли допустить, чтобы какой-нибудь, хотя бы выдающийся кинорежиссер, который никогда не работал в театре, взялся бы за постановку пьес в театре? Да ведь подобный храбрец с места в карьер разобьет себе голову о все эти «пафосы», «темпераменты», «тембры», «шепоты» и прочие тонкости вокального искусства.

Так почему же с таким легким сердцем допускают, что театральный режиссер, не изучивший условий и особенностей творчества для кино, придя в ателье, сумеет почему-то управлять работой таких специфических специалистов, как оператор, архитектор, осветитель, гример и т. д.?

Ведь очевидно, да и вполне понятно, что подобный режиссер вынужден будет всецело довериться этим художникам и предоставить им самостоятельно вести свою работу, не будучи в состоянии не только управлять ими, но даже и контролировать результаты их работы. Получится ли в этом случае цельное впечатление от постановки? Конечно нет.

И ошибочно допускать, что талантливый театральный режиссер, будь он хоть ста пядей во лбу, легко и без труда постигнет сложную механику киноателье и кинолаборатории. Гении в счет не идут. Да и одной гениальности мало, когда достичь совершенства в искусстве – значит достичь мастерства, а мастерство дается лишь упорным трудом, знаниями, практикой.

Чтобы не ограничиться одними утверждениями общего характера, проследим главнейшие этапы режиссерской работы в кинематографе и попутно обсудим, почему не может справиться с этим делом театральный режиссер.

Начнем с литературного задания, то есть с сюжета картины. Не подлежит сомнению, что прежде всего режиссеру предстоит разработать сценарий, разбить его на известное количество сцен и сообщить им литературную экспозицию, то есть назначить картине в целом и каждой сцене в отдельности предельный метраж. Это элементарно и иначе к съемке приступать нельзя.

Спрашивается, каким образом театральный режиссер, имеющий весьма отдаленное представление о съемочном аппарате, сумеет установить точное время, то есть то максимальное количество метров, которое необходимо для зафиксирования на фильме игры актеров в данной сцене?

Ведь для этого, помимо чутья, необходим и большой опыт. Спросите оператора во время съемки или рядом стоящего кинорежиссера, сколько наверчено метров данной сцены, и те, не глядя на счетчик, вам почти всегда точно ответят. Но театральный режиссер не только у себя дома, имея пред собой полный сценарий, но даже в ателье, в самый момент съемки не будет знать, сколько метров потребует та или иная сцена, и ясно, что будет крутить «на ура», дескать, там видно будет…

В результате получатся тысячи без толку снятых метров, из коих более половины впоследствии вырежется как ненужный балласт и будет брошено на лабораторное кладбище, несмотря на то, что поглотило массу времени, материалов и денег.

Теперь перейдем к квинтэссенции режиссерской работы в кинематографе – к монтажу и к актерскому исполнению.

Здесь необходимо немного задержаться на специфических условиях режиссерской работы в театре, могущих вредно отразиться на работе театрального режиссера в ателье.

На театре, как известно, режиссер не ограничен ни временем, ни пространством. Для актера есть возможность двигаться в любом направлении четырехугольника сцены; он ведет свою роль, считаясь со своими индивидуальными данными; он может усиливать выразительность своей игры произвольным количеством переходов, жестов, пауз, лишь бы в том соблюдено было чувство меры и не выходило бы за пределы рамок, установленных режиссером, который, в свою очередь, нисколько не считается с тем, затянется ли какой-нибудь акт на четверть часа больше или нет.

В ателье же, наоборот, режиссер всегда ограничен и пространством (поле кадра аппарата), и временем (метраж). Игра же актера должна быть особенно сжатой, четкой и выразительной. Лишний жест, реплика или пауза дают на экране отрицательные результаты.

Здесь режиссеру, если он обладает достаточной кинематографической эрудицией и опытом, приходится вступить на путь художественной педагогики и сосредоточить свое внимание главным образом не над тем, что надо актеру делать, а над тем, как сделать. Ибо часто случается, что какой-нибудь жест актера, как бы искренен и правдив он ни был, может впоследствии, в результате монтировки одной сцены с рядом других сцен, исполненных другими партнерами и снятых в другое время, в другом месте и при других условиях, оказаться не в стиле, не в рисунке пьесы, как она задумана режиссером первоначально, и внести диссонанс в его работу. Затем следует принять во внимание особые технические условия игры для экрана. В кинематографе пагубна всякая риторика, болтливость, диалоги, лишние переходы и обмены жестами между действующими лицами и все прочее, что привносит с собой в ателье театральный режиссер. Достаточно привести в пример ряд слабейших и бесцветнейших картин, исполненных такими выдающимися художниками театра, как Моисси («Эдип»), Шаляпин («Псковитянка»), Орленев («Царь Феодор»), Варламов (несколько комедий), Васильева («Обрыв»), Пашенная («Гроза»), а из представителей новейших течений и других театральных традиций назову: Полевицкую («Черная пантера», Берлин), Коонен (Пьеретта[40]), Ст. Кузнецов (роль в «Ревизоре», Берлин)[41], чтобы убедиться в том, что каким бы совершенством ни был актер на сцене, но раз он не в состоянии отличить театр от экрана, если он не находит нужным потрудиться в кинематографе, а лишь на основании своих заслуг в театре или благодаря вкоренившимся в него годами привычкам станет на экране бесцеремонно репродуцировать театр, то этим самым он и являет собой образец того, как не надо играть для кинематографа.

Отсюда в достаточной мере явствует, каким большим опытом и сноровкой должен обладать режиссер в кинематографе, как в отношении управления актером, так и в умении ориентироваться в том, как данная снимаемая сцена получится на экране, хорошо ли она будет связана с теми сценами, что предшествуют ей (может быть, еще не снятые), точно так же, как и с той сценой, что непосредственно следует за настоящей.

Лишь при соблюдении этих условий можно в значительной степени использовать актера и гармонически сочетать живой материал его тела с мертвым художественным материалом других привходящих искусств, которым он окружен в кинематографе.

Это – из области проблем игры для экрана, но вот коснусь некоторых особенностей монтажа, носящих чисто технический характер и соблюдение коих еще важнее тонкостей актерского исполнения.

Перенесемся на минутку в ателье и возьмем для примера съемку, скажем, очень значительной по себе сцены: суда в шекспировском «Венецианском купце», представляющей, как известно, наивысший пункт драматического нарастания трагедии.

С первого взгляда ясно, что приведенную сцену, которая рассчитана метров на пятьдесят, с одного маха снимать нельзя. (Так снимали очень давно.) Следовательно, сцену эту, по количеству сконцентрированного в ней действия и большого числа участвующих в ней единиц и групп, необходимо подразделить на ряд отдельных, самостоятельных монтажных пунктов, образовав по меньшей мере двадцать коротеньких моментов или эпизодов, которые, в силу современных художественных и технических требований, должны быть сняты с различных расстояний, сторон и в различную величину. Таким образом, придется несколько раз перестанавливать съемочный аппарат, в особенности если аппарат не новейшей системы и снабжен одним только объективом. В соответствии же с этим потребуется несколько раз перемещать и ряд ламп, частично, а то и всей группы освещения.

Можно себе представить, сколько разнообразия, живости, движения и эффектов, не говоря уже о ряде чисто реальных художественных подробностей, можно извлечь от этой операции при богатой выдумке режиссера и умелом обращении со светом и тенью. Но каково будет самочувствие режиссера, если уже при подобной наипростейшей операции ему придется отложить дирижерскую палочку и предоставить самоуправляться оператору и осветителю, выпустив таким образам из своих рук личное руководство съемками? А что сделает такой режиссер, когда очутится перед потребностью ночной съемки, что стало теперь обычным явлением; когда вылавливание красоты силуэтных эффектов и теплоты вечерних и ночных полутонов всецело зависит от знания характеров, типов, силы, густоты и отражаемости различных осветительных приборов, употребляемых для этой цели; когда от умелого комбинирования мягкого света с жестким можно достичь прямо сказочных по красоте и силе снимков? Неужели так-таки и поручить «солистам» – пусть их играют, что Бог на душу положит, авось не выдадут!..

Из сказанного, конечно, не следует заключать, что, таким образом, роль оператора и осветителя, которые, в свою очередь, должны быть во всеоружии своего мастерства, сведется к чисто исполнительным функциям… О, нет! Это вполне самостоятельные художники, могущие проявить бездну инициативы, но ведь для того, чтобы режиссер мог конкретно формулировать им свои требования и пожелания, он прежде всего сам-то хоть сколько-нибудь должен знать, каким путем это может быть достигнуто имеющимися в его распоряжении техническими средствами. Возможно, что оператор, выслушав проект режиссера, представит ему не один, а несколько контрпроектов, которые могут быть еще интереснее режиссерского, но ведь для того, чтобы руководитель съемками мог критиковать предложения оператора, отвергать их или принять, он сам должен же ясно представить себе, каким именно путем может быть выполнено его задание.

Ведь смешно же будет, если приехать на ночную съемку со всем электропарком, а иногда и с целой армией артистов и сотрудников и лишь тогда разместить все эти агрегаты, проекторы и лампы и заняться отысканием нужных ему эффектов света и тени, в то время как все это чрезвычайно легко можно решить дома, на клочке бумаги, построив ряд простых сравнительных схем и вычислений, если заранее известно количество и качество осветительных средств и размеры площади, где назначена ночная съемка.

Касаясь монтажа в узкохудожественном смысле слова, корни которого скрыты в самой разработке сценария, нужно разграничить два рода переплетений:

а) вкрапливание в сцену общего плана ряда так называемых увеличений, детальных снимков с действующего лица, имеющих своим назначением обратить внимание зрителя на какой-нибудь определенный момент в игре данного исполнителя, и

б) последовательное переплетение ряда сцен и кратчайших моментов, скажем, того же Шейлока в суде; эпизоды, следующие одни за другими беспрерывной цепью, все ближе и яснее приближающие зрителя к кульминационному пункту данной сцены и сообщающие своей сменой живой темп всей картине. Хороший монтаж дает восхитительный, до головокружения, бег действия, увлекающий за собой зрителя.

Правда, подобный монтаж составляет наивысшую ступень режиссерского совершенства, и далеко не всем даже опытным режиссерам он дается. Такого рода мастерскую работу сдержанные и скупые на похвалу немцы оценивают лаконически: «Der Film ist gut geschnitten»[42], и понятно, что театральным режиссерам и мечтать не приходится о таких тонкостях киноискусства, которые даются годами настойчивых трудов.

Такую же беспомощность театральный режиссер обнаружит и при столкновении с архитектурно-декораторской стороной кинопостановки.

Привыкший в своем театре оперировать с холстом, картоном и многоцветной живописью до писаной перспективы включительно, располагающий широчайшей сценой при сравнительно малой глубине, он в ателье, наоборот, находит очень узенькое поле съемки в виде острого угла при бесконечной глубине. Специфическое же устройство декораций в ателье как по самому своему материалу, так и по характеру их установки с тенденцией к ломаным линиям, рельефам и углам, точно так же, как и светло-темные тона их окраски, что обусловлено рядом оптических и фотографических принципов, незнакомых театральному режиссеру, служило и всегда будет служить предметом взаимного непонимания и недоразумения между ним и архитектором ателье.

А стоит такому режиссеру спуститься на несколько минут в потемки лаборатории, где обрабатывается его картина и где для него уже все решительно покрыто мраком неизвестности, где он не отличит негатива от позитива, диафрагмы – от черных концов, уж не говоря о тонкостях химических процессов, то там уж он прямо являет собой зрелище и жалкое, и смешное.

Если же принять еще во внимание те колоссальные суммы денег, ту массу времени и материалов, которые бесполезно тратятся такими режиссерами от театра на постановку картин, которые никогда дальше российских кинотеатров не пойдут, то станет ясным, какую сомнительную ценность представляют они для кинематографа и какой реальный вред они могут причинить кинематографу.

Печатается по: Кино. 1923. № 3/7. Подп.: Александр Аркатов. Лондон.

Дмитрий Арбенин СИНТЕТИЧЕСКИЙ ТЕАТР

Вы можете не соглашаться, волноваться или болеть душой, но результаты столкновения театра с кино ясны: тесный, темный нынешний наш театр накануне своего упразднения. И это сделал кинематограф, тот кино, которого вы раньше презирали, бойкотировали и к которому вы теперь так жадно стремитесь. А он не замечает ни того, ни другого. Он идет, этот механический гений, подминая, размазывая, поглощая, сливаясь и принимая на себя всевозможные личины. Что он поглощает, тем он и становится. Он и театр, и литература, и наука, и философия. Он разобьет театральную коробку, он снимет, он соскребет ложь с актера, он развяжет крылья авторского воображения. Он никого не спрашивает, он поглощает вас вместе с вашим мнением о нем, с вашей газетной начитанностью и мещанской идеологией.

Ругают и все еще немного презирают кино; ну так что ж? Ведь ругают и театр – да еще как!

Театр – груб, оперирует крупно; интимное, литературно-тонкое, всякая мысль отвлеченная отмирает, не дойдя даже до рампы. Театр – материален, и авторская фантазия, творческий полет безжалостно урезываются театром – столько-то актеров и столько-то аршин декорации. Театр имеет свой мертвый размер – ширину сцены. Зрительный зал всегда более, чем комната, и чтобы актера восприняли, он должен говорить громче естественного и доводить мимику до гримасы.

Нельзя запречь в одну упряжку коня и трепетную лань[43]; театр, однако, это делает – в нем люди живы, а природа мертва. Театр создал вековечный трафарет – амплуа: любовник, комик, резонер и т. д. Театр сгорает – спектакль сыгран, прозвучал и навеки исчез; весь труд, все трепетанье таланта – где они? Что воскресит, повторит тонко сказанную фразу, восстановит динамику удавшейся массовой сцены? Театр не может иметь ни синтеза средств, ни природы, ни стихии, ни техники, ни темпа, ни естественности, ни актеров, ни жизни, ни репертуара в уровень полета мысли. Может ли он вообще при таких условиях существовать? Нет! И он не будет.

Кино

Един[ственн]ый кино владеет движением видимым и невидимым (рост почвы, например); он ускоряет и замедляет, концентрирует, увеличивает, уменьшает, берет предметы целиком и частями; благодаря ему внучка видит бабушку грудным младенцем. Его феноменальная техника равна природе. Он вышвырнул холст, картон, дерево, клей и краски потому, что владеет трепетом природы; он поднимается над землей, опускается на дно моря в течение пяти секунд; он в пяти частях света, и молния не может угнаться за его бегом.

И, несмотря на все это, кино настоящего времени лишь часть того целого, которое рисуется в нашем воображении; это потому, что кино не имеет ни звука, ни формы, ни колорита; певица за экраном и оркестр лишь подчеркивают необходимость в «живом», раскраска фильмы – ремесло жалкого свойства.

«Предметность»

Певец и зритель находятся в соотношении непосредственном: певец поет, и его слушают. А вот между автором и читателем находится предмет – книга. Театр беспредметен (в известном смысле): театр и зритель. Кино «предметен»: автор – актер – фильм – зритель. Введение «предметности» в нашу жизнь следует рассматривать как завоевание цивилизации, один из ее показателей. На войне рука уступила место пуле, откуда-то посланной. Совершенствуют летательные аппараты без авиатора, танки без людей. Запрягается уже не человек, а его идея.

Когда явится «предмет» – синтез кино и театра, актерский профессионализм в смысле ежедневного «пахания Шекспира» исчезнет; актер должен сотворить, а повторить может кто-то другой – в данном случае какая-то новая комбинация фильмы, граммофона, стереоскопа и пр., одним словом:

Синтез

Конечно, граммофон, стереоскоп – это детский лепет. Но нужно помнить о человеческом гении. В ничтожный срок открыты радий, телеграф, телефон, мы летаем; трудно ли после всего этого создать какой-то новый предмет, который соединит в себе свойства фильмы с тем, что ему недостает (звук, форма, цвет)? Вот перспектива:

Театров нет. Дешевые аппараты, проникающие всюду, где люди живут вместе: города, села, деревни, фабрики, казармы, приюты, училища, шахты, базарные площади выписывают в исполнении музыкантов под управлением лучших дирижеров симфонические концерты. Они посредством «предмета» видят людей, они наслаждаются их исполнением. Они получают лучшими артистами разыгранный репертуар лучших старых и новых авторов. Они «выписывают» концерты, певиц, пианистов, скрипачей; они их слушают и видят…

Определенные пункты: массы авторов, актеров, лекторов, историков, поэтов; библиотеки, квартиры, где актер, наконец, оседлый, живя со своей семьей в развивающей его обстановке, читая, штудируя роль, медленно и вдумчиво работает над созданьем образа. Игра доведена до высшей степени правдивости (фильм разоблачает ложь!). Колоссальная потребность человечества создает все новые и новые массы актеров; лучшие актеры проникают одинаково в столицу и какое-нибудь село; создаются высочайшие требования, исчезает профессионализм и любительство – входит в жизнь настоящий актер.

Что же это?.. Жюль-Верновщина? О, конечно, нет! Жюль Верн уже позади действительности. Это неотвратимое будущее – синтетический театр!

Печатается по: Мир (Рига). 1923. № 1. 20 июля.

Александр Бакши КИНЕМАТОГРАФ И ИСКУССТВО

Лет десять–двенадцать тому назад считалось признаком хорошего тона, особенно в театрально-художественных кругах, изображать кинематограф как какое-то исчадие ада, угрожавшее затопить всю художественную культуру своим непрерывным и все расширявшимся потоком безобразия и пошлости. В те годы мне приходилось доказывать в английских и американских журналах, что так понимать кинематограф – значит с водою, безусловно, не первой чистоты и свежести, выплескивать также и ребенка[44]. А между тем в чертах ребенка, если присмотреться к нему поближе, уже тогда сквозило чрезвычайное своеобразие и благородство. На младенце как бы лежала печать Мнемозины и Зевса, свидетельствовавшая о кровном родстве с девятью древними сестрами – их дочерьми[45].

Совершенно другую картину мы наблюдаем теперь. Крохотный младенец успел подрасти. Сейчас уже никто не оспаривает того, что Кино – молодая сестра Мельпомены и Талии. Но, должно быть, по реакции старые хулители, ставшие поклонниками объявившейся нашему веку богини, как бы потеряли остроту зрения и в экстатических гимнах воспевают роскошь и красоту ее убранства, божественную грацию ее движений, совершенно не замечая, что в действительности юная муза все еще плотно окутана весьма пестрыми свивальниками и пеленками и что в движениях ее не больше грации, чем в неуклюжих прыжках жеребенка, скачущего по полю со спутанными ногами.

Это утверждение может показаться голословным. Но попытаемся разобраться в фактах. Попробуем установить индивидуальный облик нашей музы, памятуя, однако, и о том сходстве – семейном сходстве, – которое существует между нею и ее сестрами.

Итак, о чем у нас разговор? О кинематографе как искусстве? Прекрасно. Мы имеем, следовательно, два отправных понятия – кинематограф и искусство, создающих где-то в своем пересечении художественный кинематограф.

Остановимся сначала, хотя и недолго, на первом понятии – кинематограф.

Кинематограф – это способ вызывания зрительных ощущений (чем он отличается от граммофона), зрительных ощущений движения предметов, запечатленных камерой и пленкой (чем он отличается от световых инструментов Скрябина, Римингтона и других), но предметов, показываемых с помощью прожектора и экрана (чем он снова приближается к волшебному фонарю и упомянутым световым инструментам).

Таким образом, сказать, что сущность кинематографа заключается в динамичности зрительных ощущений, еще не значит дать точное определение кинематографа, ибо динамичность эта особая, получаемая в результате действия четырех факторов: предметов, камеры-фильма, прожектора и экрана. Правда, в том виде, в каком кинематограф применяется в настоящее время, ощущение движения достигается действием только двух из перечисленных факторов – предметов и камеры-фильма; на долю прожектора и экрана выпадает лишь нейтральная роль возбудителей зрительных ощущений. Но не следует забывать, что как в прожекторе, так и на экране кроются очень крупные динамические возможности. Выявление этих возможностей, несомненно, могло бы дать совершенно новое направление существующей технике кинематографа.

Таков, следовательно, материал, из которого должно быть построено кинематографическое искусство. Какое же употребление дается этому материалу современной практикой? Чтобы не осложнять вопроса, ограничимся здесь рассмотрением лишь той области, которая более всего притязает на звание художественного кинематографа, именно – областью драмы.

Мы знаем, что такое драма. Это – драматическое действие в присутствии зрителя. Драматическое действие может происходить и без зрителя, как это часто имеет место в жизни, когда люди «играют роль», то есть стараются показать себя в чужом образе не такими, какими они являются в действительности. Но драма предполагает зрителя, и потому драматическое действие, становясь драмой, должно принять определенную форму. Форма эта – архитектоника драмы – определяется в первую очередь тем, что драматическое действие, располагаясь во времени, принуждено искать конструктивного единства или слитности в определенной последовательности движений – движений внешних и движений внутренних – переживаний. Иными словами, взаимное реагирование действующих лиц выливается в строгий динамический рисунок, в котором направление и скорость движений приводят, через ряд сопоставлений и контрастов, замедлений и ускорений, к определенному соотношению сил – к драматической развязке.

Однако такое определение внутренней динамики драмы еще слишком общо. Оно оставляет совершенно открытым вопрос о характере самих движений. Между тем характер движений далеко не всегда одинаков. Он зависит от того, в какой плоскости происходит развитие драмы, иначе говоря, от отношения драматического действия к зрителю. И вот тут мы сталкиваемся с одним из основных делений в области драматических форм: по отношению к зрителю драматическое действие может быть или совершенно независимым, или полузависимым, или, наконец, зависимым. В настоящей статье мы остановимся на первом роде этих отношений – на драме, основывающейся на независимости действия от зрителя. В такой драме присутствие зрителя принимается во внимание лишь постольку, поскольку необходимо, чтобы зритель был в состоянии следить за развертыванием действия. По отношению к нему движения действующих лиц остаются совершенно свободными. Драматическое произведение является самодовлеющим миром, воспроизводимым в присутствии зрителя так, как он – этот мир – существует сам по себе.

Именно таковы предпосылки той формы драмы, которая носит название драмы реалистической. Здесь не место вдаваться в критику реализма как принципа искусства. Для моей задачи будет достаточно, если мы рассмотрим, что делает и что в состоянии сделать с реалистической драмой кинематограф.

Казалось бы, о каком реализме может быть речь, когда задачу объективного воспроизведения жизни ставят «Великому Немому»? Но нас уверяют, что реализм в кинематографе не только желателен, но и возможен. Над достижением реалистических эффектов на экране бьются десятки талантливых режиссеров и актеров. Посмотрим же, к чему сводится этот реализм.

Начинается он с сущих пустяков. Чтобы уверовать в него, зрителю требуется произвести над собой лишь несколько мелких хирургических операций: отрезать уши, выколоть один глаз и вызвать ахроматизм в другом глазу. Жертвы эти, конечно, ничтожные, когда дело идет об искусстве, о художественной правде. Но мещанская душа зрителя все же редко подымается до таких высот. «Стану я себе резать уши! – рассуждает зритель. – Пусть они у меня длинные, да ведь мои. Без второго глаза тоже не легко обойтись. Поди, даже в кинематографе нужно смотреть в оба! А, притворюсь, что глух и полуслеп. Ублажу Великого Немого». Такое на первое время и установилось безмолвное соглашение: зритель притворялся, что ничего не слышит и плохо видит, а Великий Немой, произнося речи, раскрывал рот, как это делается в жизни, и тут же подсовывал зрителю шпаргалку: читай, мол, глухой, что я сказал. Но скоро произошла первая заминка. «Какой же это драматический реализм, – стал размышлять Великий Немой, – когда рядом с действием подсовывается какая-то стенограмма? Это и неестественно, и недраматично. Надо, чтобы игра шла без разговоров. Упразднить шпаргалку и раскрывание рта!» Упразднили. Зритель доволен – и притворяться приходится меньше, и глазам легче. По существу, ему в высокой степени безразлично, воспроизводит ли кинематограф жизнь такой, какая она есть, или не такой, какая она есть. Ему бы лишь уверовать в отношения людей в том виде, в каком они изображены на экране, а уверовав, пережить ряд приятных или возбуждающих ощущений. А как и чем вызываются эти ощущения – это дело уже не его, зрителя, а тех, кто производит картины: пусть они над этим и думают. Действительно, подумать есть над чем.

Я уже отметил, как во имя реализма кинематографический актер отказался от артикуляции, сопровождающей человеческую речь. Вместе с ней отпали и соответственные жесты. Образовавшийся пробел необходимо было заполнить. Но чем? Пришлось воспользоваться старым средством: мимикой и движениями, только теперь по-иному – усилив их яркость и выразительность. Спрашивается, приблизило ли все это кинематограф к реалистическому, объективному изображению действительности? Безусловно нет, ни в малейшей степени. Правда, выразительность игры, эмоциональное воздействие на зрителя усилились, но реализм тут был ни при чем. Напротив, поскольку зритель, перестав притворяться глухим, принимал изображаемый мир как мир действительный, он мог это делать, лишь воспринимая его как мир, населенный своеобразными существами, лишенными дара речи и выражающими свои переживания совершенно необычными движениями. Но зритель и этого не делал. Изображаемый мир был для него не действительностью, а лишь условным отражением действительности, каковой условности было совершенно достаточно, чтобы вызвать в нем ощущение реальной жизни.

Но если действительность, изображаемая в кинематографе, в силу самой природы последнего не может быть реалистичной, то то же приходится сказать и о приемах, с помощью которых кинематограф показывает эту действительность зрителю. В самом деле, последовательный реализм требует от зрителя лишь пассивного созерцания раскрываемой перед ним картины. В начальной стадии своего развития, когда кинематограф еще рабски следовал приемам сценической техники, сцена или эпизод показывались в своей естественной последовательности, без подчеркивания отдельных моментов и без выдвигания действующих лиц на первый план. Но опыт быстро обнаружил, что такая техника убивает драматизм переживаний: они не доходят до зрителя. Потребовалось ввести игру на первом плане, показывание то одной части действия, то другой, пришлось, словом, разбить каждую сцену на ряд отдельных картин. Выигрыш в смысле яркости и выразительности действия был несомненный. Исчезло только одно – реалистическая техника.

Таким образом, как в смысле техники игры, так и в смысле техники показывания изображаемой действительности современный кинематограф не может притязать на какой бы то ни было реализм. Что же имеется в нем от реализма? Только одно, да и то относительно – мертвая природа, немые предметы и, еще с большей оговоркой, внешние движения людей. Неудивительно поэтому, что стремление к реализму выливается прежде всего в загромождение картины реалистической обстановкой. Есть для этого и еще одна очень важная причина – ограниченность мимики как средства для изображения внутренних переживаний. В этом можно без труда убедиться, присмотревшись к современным фильмам. Нигде и никогда мне лично не приходилось наблюдать сцены, построенной исключительно на мимической игре, которая продолжалась бы больше одной минуты. Даже в течение столь короткого промежутка времени кинематографический актер истощает все имеющиеся у него для выражения данной эмоции мимические средства. В театре, играя, например, любовную сцену, актер будет изливать свои чувства в течение четверти часа и все же не истощит своих изобразительных средств. В кинематографе актера показывают на первом плане на несколько секунд и немедленно меняют сцену. Вместо картины переживаний подставляется картина быстро меняющегося действия и реалистической обстановки. Как видим, это происходит не случайно, не от отсутствия у режиссера чувства реалистической правды, а по необходимости, в силу ограничений, присущих мимической игре.

Но если все это так, то можно сказать, не колеблясь: наиболее художественная форма реализма, реализм психологический, вызывающий отклик у зрителя не мелодраматическим положением действующих лиц, а их внутренними переживаниями, – такая форма реализма кинематографу абсолютно не доступна. Все кинематографическое искусство зиждется на ряде условностей. Ставить ему целью реалистическое изображение действительности – задача не только неосуществимая, но, по существу, и антихудожественная, ибо она противоречит самой природе кинематографа. Наоборот, художественным кинематограф станет лишь тогда, когда динамика драматического действия будет основываться на формах и отношениях, существующих не в действительной жизни, а в том своеобразном мире, который создается игрою динамических и изобразительных сил, органически выявляющих все скрывающиеся в кинематографе художественные возможности.

О том, каковы эти возможности и каковы формы их реализации в чистой кинематографической драме, мне придется говорить уже в следующей статье[46].

Печатается по: Кинотворчество (Париж). 1923. № 1.

Андрей Левинсон ЭСТЕТИКА МЕДЛЕННОСТИ

Искусство наших дней зачаровано скоростью. Слово и кисть равно околдованы волшебством быстроты. Художник отрешается от естественного ритма человеческого тела, чтобы сопрячься с головокружительным бегом машины. Д’Аннунцио первый восхваляет «Velivolo»[47], летательный аппарат, и творит героический миф крыла и пропеллера[48]; но Поль Адан уже прославил чудовищное порывание огромных компаундов[49], а Уэллс уже вообразил машину времени, победу резвости над вечностью. Мощный пульс двигателя, жужжание винта более не дают нам внимать биению сердца и правильной просодии[50] дыхания. Футуризм борется за освобождение картины от ее статических пут. Совмещая в одном изображении множество последовательных этапов движения, он внушает нам посредством этой единовременности ощущение быстроты вращения, бега, лёта. Современный поэт пытается с помощью эллиптического синтаксиса и его нарочитых ощущений создать «телеграфный стиль», код нового лиризма; он сокращает изложение, чтобы ускорить его. И, чтобы пустить в ход это новшество, литературному явлению совершенно последовательно будут приписаны свойства электрического аппарата. Я недавно описывал здесь одно из порождений духа, мнящего себя новым: «прозороман ускоренного типа», сочиненный Сергеем Бобровым. Как бы ни было ничтожно это произведение, оно все же показательно для некоего образа мысли и творчества: эстетики поспешности[51].

В свою очередь и кинематограф приносит неисчислимым своим «прихожанам» самые волнующие переживания драматизированной скорости. Вспомним еще раз об этих дух захватывающих состязаниях между роком, преследующим героя экрана, и провидением, обороняющим его, – о неистовой кавалькаде «Двух сироток», о скачке, которую в «Там, на востоке» выигрывает человек у разъяренной стихии. И тут и там развязка зависит от относительной скорости двух параллельных движений; скорость становится патетическим рычагом экранного зрелища. Но тот же кинематограф обращает нас вместе с тем к иным ощущениям, затемненным или полузабытым, готовит нам совершенно иные открытия. Так, он являет нам нечаянное очарование медленности.

* * *

Я недавно присутствовал на представлении в мюзик-холле, где двое танцоров «Лос Титос» заканчивали свою «чечетку» прелюбопытной пародией. Свою последнюю пляску они исполняют вторично «с замедлением». То, разумеется, лишь пародическое подражание, осуществляемое с усмешкой на устах, механического приема. «Живые» танцовщики ведь не могут преодолеть законов тяготения. Но эти молодые люди правильно учли огромное и небывалое впечатление от замедления (ralenti) в кинематографе. Мы не раз наблюдали этот прием во множестве научных и «документальных» лент. Он служил, расчленяя движения, свидетельством в спортивных спорах и позволял нам иметь суждение о том, прибегнул ли Баттлинг-Сики к «подножке» в поединке с Карпантье или нет[52]. Затем мы видели скачки с препятствиями, фигурное катание конькобежцев.

И вот: весьма часто мне приходилось отмечать следующее удивительное обстоятельство. Под влиянием замедления кинематографическое действие обогащается эстетическими свойствами, каких не имело при обычной скорости. Ему сообщается мечтательная и скорбная величавость. Нам кажется при этом, что движение преодолевает сопротивление атмосферы более густой, чем воздух. Потешная припрыжка боксера обращена в эластический шаг пловца, выталкиваемого – лишь только коснется земли – на поверхность. С каким благородством преклоняет колени и выгибает шею падающая при скачке через препятствия лошадь, меж тем как всадник задумчиво скользит через голову ее наземь! И в какую грацию облекается прыжок мастера-конькобежца, падающего наискось через группу людей, присевших на льду!

Дело в том, что эта медленность, увеличенная против естества, длительность парения во время прыжка или неустойчивого равновесия вселяет в нас бессознательную отраду; что-то ликует в нас при виде этой победы над тем «духом тяжести», что отделяет нас, по мысли Ницше, от сверхчеловека. Кинематография, впрочем, отдала себе вскоре отчет в той призрачной повадке невесомых духов, в том сверхъестественном характере, что придает человеку медленность.

Так, мы наблюдали применение этого опыта в довольно заурядном в остальных отношениях киноромане («Тао» у «Гомона»[53]), где режиссер сумел преобразить посредственного актера в «духа зла», таинственного и демонического, снимая его с замедлением среди действия, протекающего в нормальном темпе. Здесь художник более не прислужник скорости, а ее властелин. Ибо для того, чтобы добиться замедления, надо увеличить количество снимков в секунду, значительно ускорив вращение ручки аппарата. Таким образом, скорость, факт механический, претворяется в медленность, результат художественный.

Печатается по: Звено (Париж). 1923. 8 окт.

Петр Пильский КИНЕМАТОГРАФ

1

Благородный виконт без особого труда соблазняет юную швейку. Потом бросает ее. Несчастье швейки не поддается описанию!

Развязка трагедии угадывается сразу.

Швейка примет яд, а жестокосердый виконт, не моргнув глазом и даже не вздохнув, женится на прелестной маркизе.

Ах!

Такова одна из очень распространенных кинематографических тем.

Это – мещанская драма. Но впечатления от пьесы – никакого.

Зрители сидят, смотрят, заранее предвидят финал, нисколько не волнуются и ждут только одного:

– Как бы это поскорее швейка отправилась на тот свет!

Вы скажете:

– Какая жестокая публика!

Но публика совсем не жестока.

Просто это – плохая фильма. Еще точнее, это – совсем не кинематографическая тема.

2

И все-таки это – не самая неудачная, не самая ужасная из фильмовых пьес.

Есть еще хуже и еще нелепей.

Например, никуда не годятся все кинематографические картины, иллюстрирующие роман, повесть, рассказ, словом, литературу и особенно – русскую.

Литература – одно, кинематограф – совсем другое.

Литература – это психология. Все то, что происходит в романе, все его действия, встречи, поцелуи, беседы, все это – только способы для выражения различных психологий.

Кинематограф, наоборот, есть действие. Для кинематографа действие – самоценность и самоцель. По крайней мере, так должно быть. В нем, единственно в нем – весь смысл и все значение кинематографического дела.

Совершенно немыслимо представить себе повесть Чехова на экране.

Перебравшись сюда, она стала бы пустым местом, именно ничем, нудным холодом и настоящей тоской.

И понятно почему: Чехов знает только внутренние действия, кинематограф же – внешние.

Правда, кое-что можно было бы пересадить на ленту из Достоевского.

Но в таком случае и от него осталась бы только внешняя схема.

Люди ходили бы, была убита ростовщица, был убит герой, в пьесах играли в карты и о чем-то оживленно спорили, беседовали и ссорились.

Но в чем дело, почему, отчего – на все эти вопросы зритель не получил бы решительно никакого ответа.

Впрочем, как же можно требовать кинематографической переделки романа, когда ни разу еще не удалась сценическая?

Известно, что все пьесы, вышедшие из романов и повестей, никогда еще никого не удовлетворяли.

3

Вообще, кинематографу надо совсем забыть о литературе. Между ними – ничего общего, никакой связи, никаких мазков!

Больше того. Я думаю, что это – антиподы.

Всякое значительное литературное произведение развивается в последовательности, в нарастании, в постепенности. А кинематограф – внезапность.

У литературы – шаг. Кинематограф – скачки.

Литература – спокойствие. Кинематограф – головокружение.

Литература допускает намек. Кинематограф даже человеческую слезу делает величиной в привесок канделябра.

Литература – внутренняя гармония. Кинематограф – гиперболичен.

Лев Толстой был очень благосклонным читателем Мопассана. Но его очень возмущал один эпизод в мопассановском романе «Жизнь». Это тот эпизод, когда сбрасывают в овраг катящийся на колесах домик. Толстой находил, что это – не эстетично.

Но, конечно, кинематограф должен прийти в настоящий восторг от такого прекрасного случая. Еще бы! Летящий в пропасть домик. В нем – человек. Домик летит с горы… Это ли еще не кинематографическая отрада, это ли еще не трюк?

Еще и до сих пор есть люди, плачущие над книжными страницами. Но я решительно не могу себе представить, кто и по какому поводу мог бы заплакать в кинематографе.

В кинематографическом зрительном зале никогда еще не пронеслось ни единого вздоха.

Из всех видов литературы ближе всего к кинематографу стоит бульварный роман. И это понятно. Здесь не гонятся ни за психологией, ни за последовательностью, ни за постепенным и внутренне логичным развертыванием.

Бульварный роман жаждет шоков, интриг, стремительности, невероятностей. А это и есть область кинематографа.

4

Ничего общего не имеет кинематограф и с живописью.

Решительно я не могу вспомнить, было ли когда-нибудь большее уродство на сцене, чем немецкие раскрашенные фильмы, изображавшие, между прочим, превращения какой-нибудь голубой бабочки в розовую женщину или белой розы в юную, воздушную красавицу.

Это – в области красок.

Но и вообще кинематографу не должно быть никакого дела до живописи. Как бы ни напрягались кубисты и футуристы в своем стремлении передать на холсте стихию движения, картина остается картиной, то есть неподвижностью, остановившимся мгновением, запечатленным мигом.

И в тех же враждебных отношениях кинематограф стоит и к театру.

Нет большей ошибки, чем утверждение, будто театральная и кинематографическая сцены родственны. В них нет никаких общих корней. Театр – одно. Кинематограф – другое. У них – разные задачи и разный материал. Всегда театр знал не только метроном, но и камертон. Каждая пьеса имеет свой музыкальный ключ. В этом – одна из самых великих тайн театрального воздействия.

Но, конечно, никакого камертона не было у кинематографа, нет, и не может быть.

То, что в кинематографических съемках участвует драматический актер, – всего только недоразумение и ошибка.

Это происходит единственно от актерской нищеты кинематографа.

И до сих пор он не выковал, не воспитал, не подготовил для себя нужного артистического материала. У него нет исполнителя. Кинематограф приходит в театр за подаянием. Ему его и бросают. Драматический актер становится в позу пред аппаратом, его снимают, фильма готова, мы идем в кинематограф и разводим руками:

– Почему? Зачем? При чем тут драматический актер? Кому это понадобилось?

Точно так же совершенно неправильна мысль, будто кинематографу суждено заменить театр. Это – абсолютно вредное и самое нелепое заблуждение.

Конечно, и тут может быть допущен суррогат. Но точно так же, как испеченная дубовая кора никогда не вытеснит хлеб, так и кинематограф бессилен изгнать из жизни театр.

Если в этих утверждениях и есть какая-то частица правды, то она заключается в одном: верно, что какие-то ткани в современном театре разрушаются и сгнивают, истлевают какие-то личины, театр отстает от жизни, и современный зритель перерос свой театр.

Но этот недуг найдет своего целителя отнюдь не в кинематографическом экране. Это так же глупо предполагать, как проводить знак равенства между плоскостью и пространством, между одним измерением и тремя, между живым человеческим телом и мертвым снимком, между речью и безмолвием.

Самая отчаянная, самая нелепая, самая дикая сторона кинематографических представлений заключается в том, что они повсюду сопровождаются еще и музыкой. Это уже – вне всякой логики и вне всякого смысла.

5

У кинематографа – свои особые задачи, цели и материал.

Трагедия кинематографа в том, что он сам не знает, зачем он пришел в мир.

Чтобы оправдать смысл этого новорожденного чудовища, сейчас ломают себе головы теоретики искусства, философы, критики, художники. И ответы получаются самые разнообразные и неожиданные. Не стоит перетряхивать эту литературу, хотя бы ввиду ее громоздкости. Но ясно для всех: стихия кинематографа – движение. Во что бы то ни стало ему необходимо нажить своего собственного актера, найти свой собственный путь и свое место в ряду искусств, если только допустить, что он сам может стать искусством и растет из одного общего с ним корня.

Очень возможно, что кинематографу придется пережить период исключительного актерского своеволия. Сейчас ему необходим актер-творец, самодовлеющий кинематографический исполнитель, актер-выдумщик, актер, какого создала эпоха Commedia dell’ arte, и этот будущий кинематографический актер должен отдать себя всецело виртуозности движения.

Единственно и только!

Вот если кинематограф станет на эту дорогу, если он выкристаллизует такого исполнителя, из этого исполнителя создаст автора, тогда – и только тогда – мы будем вправе утверждать, что и у кинематографа есть своя жизнь и свой особый смысл существования. Этот актер, его искусство будут исполнены гимнастической виртуозности, сценической стремительности, электрической подвижности, поражающей и молниеносной внезапности.

Это – единственная дорога кинематографа в будущее. Все остальное надо забыть и выбросить!

6

Сейчас же кинематограф проделывает какую-то несусветную чепуху.

Вдруг король американских свиноводов отдал бы приказ:

– Отныне надо выращивать и культивировать только очень рысистых свиней!

Конечно, можно добиться и этого. И действительно, через несколько лет, облегченная в своем весе, освобожденная от жиров, тощая свинья и в самом деле побежит довольно крупной рысью.

Спрашивается:

– Кому и зачем это нужно?

Вообразите далее, что кому-нибудь придет в голову мысль сделать курицу поющей птицей, а канарейку заставить нести яйца!

В конце концов, возможно и это. Но не странно ли и не глупо ли прививать свинье лошадиные качества и вырабатывать поющую курицу?

Я искренне думаю, что это – глупо, смешно и напрасно.

Теперь вы уже знаете, с каким чувством я сижу в кинематографе. Я сижу там, смотрю, думаю и понимаю только одно: до какой степени несчастен современный кинематограф!

Сейчас он похож на человека, которого сознательно и настойчиво заставляют жить. Каким способом? Очень страшным! Чтобы продлить его дни – представьте себе – его стараются заразить всеми болезнями его соседей!

И в самом деле, разве это не зараза для кинематографа – эти яды литературы, живописи, музыки, театра?

Ответ – короток:

– Истинная зараза! Истинная и притом смертельная!

Печатается по: Последние известия (Ревель). 1923. 22 апр.

Петр Пильский КИНЕМАТОГРАФ И ЕГО АКТЕР

1

Недели три тому назад я написал статью о кинематографе. Я хотел рассказать, как я его понимаю.

Я утверждал, что:

1. Кинематограф ничего общего не имеет с литературой.

2. Точно так же у него нет ничего общего с живописью.

3. Он абсолютно не музыкален и не ритмичен.

4. У кинематографа свои собственные задачи, цели и материал.

5. Смысл и достижения кинематографа заключаются единственно в действии, динамике, в трюках.

6. Поэтому его актер должен отдать себя всецело виртуозности движения.

7. Кинематографический актер ничего общего не имеет с актером театра.

8. И сам кинематограф, в своем существе, является полной и совершенной противоположностью театра.

9. Сейчас кинематограф делает совсем не свое дело, стоит на ложном пути, идет в тупик.

Все эти мысли составляют мое давнее убеждение.

Их единственное достоинство – в том, что они диктовались моей искренностью. Лично мне эти мнения были дороги потому, что я их продумал.

2

А пока я писал свою статью, в Берлине вышла интереснейшая книга, составленная из шести статей и посвященная Чарли Чаплину[54].

Она так и называется:

– Чаплин.

А имена ее авторов следующие:

Виктор Шкловский, Петр Богатырев, Терешкович, Макс Линдер.

Кроме них, о себе пишет и сам Чаплин, и есть еще одна статья анонимного автора.

Понятно, с каким нетерпением, волнением и радостью я ухватился за этот том.

И в самом деле, я не ошибся!

Это – очень важный и по-своему серьезный сборник статей о кинематографе. Для меня он дорог еще и потому, что иные мнения являются подтверждением моих собственных, уже высказанных в печати.

Правда, некоторые из авторов считают, что кое-какие приемы кинематографического фильма пришли сюда из литературы. И это даже пробуют доказать.

Оказывается, – по мнению, например, Петра Богатырева, – что некоторые из кинематографических мотивов и эффектов знала и народная драма!

Очень может быть.

Но если это даже и так, все равно, это ровно ничего не доказует.

По этому поводу мне вспоминается полемика двух немецких физиологов.

Конечно, писал один из них, Иммануил Кант был млекопитающимся, но этим не исчерпывается его определение!

А чтобы не возвращаться вновь к тому, что мной было написано, сейчас я предпочту сослаться на другого автора этой же книжки.

Я имею в виду Константина Терешковича.

– В основу кинематографических методов, – говорит он, – ничего не должно входить ни от театра, ни от живописи и архитектуры и уже, конечно, ни от литературы.

Легко понять, как должно было обрадовать меня это подтверждение высказанных мною мыслей.

Но затем я получил еще большее удовлетворение. Это в том месте книжки, где речь идет о взаимоотношении кинематографа с театром.

На 99‐й странице я прочел буквально следующее:

– Но и здесь (в театре) сходство в принципах должно существовать исключительно внешнее. В театре каждый акт продолжается около 25 минут, а в кино – в среднем не больше 50 секунд, так что строить декорации по одинаковым законам было бы просто смешно и нелогично. А затем второе и не менее значительное – это то, что ведь живые актеры и осязаемые декорации в театре производят совершенно другое впечатление на глаз и чувство, чем серые мелькающие снимки. От театра кинематограф еще более далек, чем от живописи!

– Говорить о том, что в основе экранных построений и в конструкции литературного произведения нет ничего общего, кажется, не приходится!

…Это – чрезвычайно драгоценные подтверждения! Они тем более значительны, что происходят от лица, видимо, наблюдавшего кинематограф с большой вдумчивостью и серьезностью.

Таким образом, понемногу кинематограф начинает пониматься. Значит, устраняется его загадка. Вопрос о цели его пришествия в мир, наконец, получает свое разрешение. Познать самого себя пришел час и для экрана!

Туман рассеивается. Проясняется смысл и кино. Уравнение со многими неизвестными скоро будет решено!

3

Впрочем, некоторыми оно уже решено на практике.

Я писал:

Если кинематограф станет на эту дорогу, если он выкристаллизует такого исполнителя, из этого исполнителя создаст и автора, тогда – и только тогда – мы будем вправе утверждать, что и у кинематографа есть своя жизнь и свой особый смысл существования. Этот актер, его искусство будут исполнены гимнастической виртуозности, сценической стремительности, электрической подвижности, поражающей и молниеносной внезапности.

Оказывается, такой актер есть! Это – все тот же Чарли Чаплин!

К моему большому сожалению, я его до сих пор так и не видел. Но даже то, что рассказывают о нем в этой книжке, с несомненностью убеждает меня в существовании, наконец, истинно кинематографического актера.

Чаплин – идеолог только одного движения.

Он – сторонник конструктивной динамики.

Он боится одного: незаполненных мест на экране.

Он в одно и то же время – актер, автор, руководитель, директор, режиссер!

Он, кроме того (и это очень важно), – враг слова. На его фильмах почти нет надписей.

Он – враг всех театральных принципов.

Его правило, его советы участникам съемки, его девиз:

– Не играйте!

К исполнителю несимпатичной роли он обращается так:

– Мне не надо обычного в кино представления «злодея». Постарайтесь только хорошенько понять, что вы представляете того парня, который, в сущности, недурной человек, но у которого абсолютно нет какого-либо морального чувства. Не принимайте сурового жестокого облика и, главное, не играйте!

Этот совет для кинематографа весьма мудр. Требование – вполне естественно.

«Играть» – значит устанавливать некоторое логическое построение. Играть всегда значит связывать некую последовательную цепь из отдельных сценических звеньев.

Но в кинематографе никакой логики нет! Ну, просто абсолютно никакой!

В театре живет логическая или психологическая последовательность. Кинематографический автор весь свой гений устремляет на создание совершенно невероятной неожиданности, и, например, Чаплин заставляет великана взяться за фонарный столб, согнуть его, вставить голову в самый фонарь и, открыв газовый кран, обязывает бедного великана задохнуться и упасть.

В передаче чаплинских фильмов везде присутствует нежданное и бьющее «вдруг».

Вдруг начинается бегство. Вдруг герой падает в уголь. Вдруг гибнет героиня. Вдруг при падении оказывается шприц с морфием. Вдруг нападают хулиганы. Вдруг Чаплин оказывается в Армии спасения. Вдруг он выскальзывает между ног великана. Вдруг – в другой раз – он поднимается на воздух, и уже великан вдруг сам пролетает между ног Чаплина. Вдруг огромного, сильного тяжеловеса Чаплин, маленький и кроткий, ухитряется победить.

«Вдруг», «Вдруг», «Вдруг»! Везде, всегда и повсюду это «вдруг»!

Важна не последовательность, а внезапность. Важна нелогичность. В особенности драгоценна неестественность.

Чаплина называют, не обинуясь, «гениальным».

Но если он достиг мировой известности, звания короля экрана, почета, оказываемого ему, как первому, незаменимому и единственному руководителю кинематографа, если о нем с восхищенным признанием отзывается сам Макс Линдер, то все это принесено единственно и всецело упорным и планомерным осуществлением одной идеи.

Эта идея – неестественность.

Ради нее он положил необычайное количество труда, упорства, размышлений и опыта. Достаточно сказать, что ему для создания фильма в 600–800 метров требуется от 6000 до 10 000 метров кинематографической пленки!

Так он трудолюбив и настойчив в преследовании своей цели. Так много ему приходится работать на эту неестественность.

Об этом с великой уважительностью говорится и в книжке:

– После долгих лет практики и опыта найден, наконец, специальный неестественный способ игры, который годен только для кинематографической съемки, ни в каком случае не могущий быть применяем в театре.

Но в том-то и дело, что неестественность, оскорбительная в театре, в живописи, в литературе, очень могущественна, действительна, радостна в кинематографе.

Здесь она какая-то другая, «неестественная естественность» или, быть может, очень «естественная неестественность».

В конце концов, вывод тот же.

Кинематограф существует сам по себе. Он – не живопись, не литература, не театр, не архитектура и, разумеется, ни в каких отношениях не стоит к музыке!

Кинематограф – движение.

Кинематограф – механизация.

Кинематограф – трюк.

Кинематограф – нелогичность.

Кинематограф – бессвязность эффектов.

Кинематограф – всегда динамика.

Заслугу Чарли Чаплина книжка резюмирует очень верно, очень метко, очень точно:

– Он отделил кинематографическое искусство от всех остальных, поставив его, так сказать, на собственные ноги.

А достиг этого, исходя только из принципа кинематографической подвижности, преследуя ее не останавливающуюся беспрерывность, даря артисту на каждое движение всего несколько секунд.

Смешно сказать: сам Чаплин достиг своего успеха при помощи таких незатейливых средств, как тросточка, как уродливые и смешные башмаки или неизменная шляпа, неизменная походка, неизменный прием, неизменный трюк, заключающийся в том, что он подзывает человека, притягивая его к себе своей палочкой, просунутой под плечо, а выталкивает его коленом в спину.

У кинематографа вообще мало методов, очень мало приемов. Отсюда его повторяемость. Но здесь же лежит и трудность кинематографической изобретательности.

Но уже ясно и сейчас: прежние кривые, ложные обходные пути кинематограф оставил навсегда. Теперь его дорога выпрямлена. Только ею одной, единственно ею он пройдет в будущее.

А это будущее огромно.

Когда оно ему дастся, это станет наградой ему за то, что у него нет настоящего и не было прошлого. Свое грядущее царство он заслужил своими тяжкими заблуждениями, но и своим дерзким, упорным, настойчивым, именно черным трудом!..

Печатается по: Последние известия (Ревель). 1923. 13 мая.

Алексей Архангельский ЗАДАЧИ МУЗЫКИ В КИНЕМАТОГРАФИИ

С момента появления кинематографии как искусства явилась необходимость связать действие на экране с музыкой, и деятели экрана искали в ней возможность восполнить главный недостаток «великого немого».

Достаточно хоть раз посмотреть кинематографическую картину без музыкального сопровождения для того, чтобы осознать, насколько наши зрительные эмоции ищут подтверждения в звуках и насколько, следовательно, важна музыка в этом роде искусства.

При всей той важности, которая, несомненно, принадлежит музыке в кинематографии, нельзя не обратить внимания на то, что она не сопутствует кинематографии в быстром движении вперед этой последней.

По широте технических возможностей и по глубине замысла кинематография последних лет ушла так далеко вперед, что трудно даже представить себе те необозримо-широкие горизонты, которые открылись перед экраном. Нет такого уголка на земном шаре, куда не мог бы проникнуть оператор со своим аппаратом. Самые тонкие и глубокие психологические переживания, самые грандиозные картины прошлого, самый бурный полет фантазии воспринимаются теперь этим волшебником и передаются зрителю.

Между тем сопровождающая его музыка еще до сих пор выполняет почти повсюду едва ли не ту же роль, которая была отведена ей при возникновении кинематографии, и только пытается как-нибудь восполнить немоту экрана и покрыть шум аппарата.

Целый ряд всемирно известных писателей, художников, режиссеров и актеров посвящают в настоящее время все свои силы деятельности в области кинематографии, и только в области музыкального сопровождения картин до сих пор ничего не было сделано для того, чтобы привлечь серьезные музыкальные силы для разрешения задач, стоящих перед кинематографической музыкой.

Какова же должна быть эта музыка?

Пытаясь проследить эволюцию музыки в кинематографе, нетрудно установить, что сопровождающая картину музыка, которая вначале носила случайный и безразличный характер и даже сплошь и рядом была совершенно одинаковой для картин самого различного содержания, начинает со временем стремиться выйти из этого безразличия и устремляется по пути создания недостающего экранному движению звука.

Это стремление в кинематографической музыке наметилось довольно ярко, что особенно легко отметить в Америке, где кинематографическое искусство настолько далеко ушло вперед, что там явилась настоятельная необходимость реформировать и сопровождающую картины музыку. Многие крупные фильмы уже идут там в сопровождении специально написанной для них музыки, которая является ярким примером осуществления указанных мной стремлений.

Музыка эта, хотя и пытается временами выразить настроение того или другого психологического момента, но главное свое внимание устремляет на возможно более точное координирование звука с движением и на воспроизведение недостающих экрану реальных звуков.

Помимо нехудожественности такого рода музыки, подобная рабская зависимость ее от экранного движения, в силу особенностей монтировки современных картин и быстрого переноса действия из одного места в другое, заставляет сопровождающую музыку носить чрезвычайно разбитый и незаконченный характер и даже весьма часто оказывает экрану плохую услугу, отвлекая резкими переходами внимание зрителя на себя.

Идеальная музыка, сопровождающая картины, должна настолько близко интерпретировать психологию действия и настолько тесно сливаться с ним, что она должна быть совершенно незаметной для зрителя, как составная часть кинематографического спектакля, и только отсутствие ее должно указывать на то, насколько она является необходимой.

Проходящий в каждом цельном фильме психологический лейтмотив должен соответственно отражаться в сопровождающей его музыке, которая, являясь иллюстрацией в отношении главных этапов действия, должна в то же время быть фоновой для второстепенных эпизодов, сглаживая все резкие переходы действия и выравнивая цельность настроения.

Поэтому пишущий или выбирающий музыку для сопровождения той или иной картины должен обращать особое внимание на то, чтобы проходящие в ней лейтмотивы соответствовали, как сказано, господствующему настроению картины, подчеркивали главные моменты действия и связывали между собой отдельные эпизоды, чтобы она была больше связана с душой фильма, чем с его жестом, и чтобы она своей цельностью и плавностью перехода сглаживала внезапные и резкие смены сцен, которые являются неизбежным спутником кинематографического спектакля в настоящем его виде.

Задача эта не легка, именно ввиду отрывочности экранного действия, но она еще больше усложняется необходимым, по моему убеждению, требованием, чтобы музыка не переносила внимания зрителя на себя и чтобы, помогая зрителю воспринять настроение фильма, она делала бы это совершенно незаметно для самого зрителя.

Изложенные выше основные положения характера кинематографической музыки вытекают из того, что эта музыка преследует совершенно особые задачи и выполняет особую роль по сравнению с музыкой всякого другого немого сценического действия, как то балета и пантомимы.

Танец родится из музыки и связан с ней в каждом ритме и каждом оттенке, поэтому порядок творчества в балете идет от музыки к танцу, и импульсивная роль этого творчества принадлежит музыке, танец же является элементом иллюстрирующим.

То же самое и в пантомиме, которая связана в ритме своего действия с музыкой и которая является творчески преображенной жизнью. Ее жест, в силу характера самого пантомимного действия, должен быть нереальным, пластичным и ритмичным и тем самым тесно связанным с музыкой.

Порядок кинематографического творчества обратный, так как фильм, рисуя реальную жизнь, имеет обычно самодовлеющий сюжет, в развитии которого музыка может играть лишь иллюстрирующе-подчеркивающую роль.

Отсюда и те особые требования, которым эта музыка должна удовлетворять.

К сожалению, приходится считаться с тем, что, в силу разного рода причин, специально написанная для той или другой картины музыка является и долго еще будет являться явлением довольно редким и заменяется музыкой, скомпонованной из различных музыкальных отрывков.

Поэтому я хочу сказать в заключение несколько слов и об этого рода музыке.

Подбирающий музыку для кинематографического спектакля должен иметь в виду указанные мною выше условия, которым она должна удовлетворять, но при этом должен обратить особое внимание на то, чтобы избегать в ней избитых, популярных мотивов, с которыми у публики неразрывно связаны определенные образы и эмоции и которые поэтому могут создавать двойственность образов.

Трудно предположить, чтобы те задачи, которые намечены мной в настоящей статье, могли быть разрешены отдельными театрами, демонстрирующими фильмы, так как они не могут уделить этому делу в достаточной мере ни времени, ни внимания, ни средств, а потому остается пожелать, чтобы общества, выпускающие фильмы на рынок, обратили должное внимание на этот недостаток почти каждого кинематографического спектакля и выпускали фильмы уже вместе с готовой, специально написанной для него, или подобранной музыкой.

Печатается по: Кинотворчество (Париж). 1924. № 8/9.

Юрий Офросимов КАТЮША НЕХЛЮДОВА

Однажды я был приглашен известным немецким режиссером для обработки сделанного уже сценария по «Воскресению» Толстого. Про начало сценария не говорю – много там было интересного; но конец: Катюша выходит замуж за Нехлюдова – брак этот, по мысли немецкого режиссера и киноавтора (дело происходило в немецкой фильме), должен инсценироваться, в качестве гражданского, так: посередине стоит стол, уставленный куличами и образами. Входит Катюша в домашнем сарафане и Нехлюдов – тоже без всякого парада, три раза гуляют вокруг стола, затем становятся на колени, целуют иконы, куличи, друг друга; меняются кольцами. Gross Aufnahme[55]. Финал.

И сколько крови испорченной и пота стоило убедить режиссера в кощунственной нелепости «финала»! Он только твердит, загибая пальцы:

– Во-первых, Америка картину с «неопределенным» толстовским финалом не примет; два – я не виноват, что Толстой не дописал романа до конца; в-третьих, я уверен, что, если бы Толстой был жив, я бы ему, как дважды два четыре, доказал, что делать фильмы с иным, чем у меня, концом, невозможно… – И этот последний довод он произносил с особой торжественной непререкаемостью.

В чем «зло» кино, в чем трагедия его столкновения с литературой? И что такое это загадочное кино – чистое ли искусство, или искусство прикладное, или попросту ремесло?

Кино – общедоступно, кино – для современной толпы, хорошо осознавшей, что «time is money»[56]; и вначале эту доходную статью хорошо использовали кинопроизводители, ввалившиеся дружной толпой со всякими «Гай-да, тройка», «Пожалей же меня», вооруженные всеми атрибутами пошлости, изгнанной из театра, воплощенной в «любимцах публики» всякого рода. Это было нашествие не хуже нашествия гуннов; но надоедает все, и свершилась метаморфоза. Безликая толпа посетителей кино обратилась в зрителя, воспитанного не «литературой» кино, а его механикой, и потребовала у этой механики, пресытившись «гибелями театра», нечто далеко отличное от «Гай-да, тройки». Яснее: культурный зритель у кино явился помимо этого кино и, сходством течения окружающей жизни с мчащимися отображениями экрана, утомленный статичностью современного театра, сказал:

– Мой театр – здесь; на этом полотне – отображенная жизнь моего сегодня.

И потребовал репертуара.

Но в запасе кино налицо оказалась лишь старая рухлядь. Если театр ждет прихода нового Шекспира, то пока он может пробавляться старым. А у кино в старом – «Угадай, моя родная» и «Отцвели хризантемы». И, как переходное время, некий злой этап, в кино цветет ныне пора инсценировок. Путь правильный – если у тебя нет, почему не занять у соседа? Но «сосед» ли кино литературе, т. е. равноценно ли кино литературе, искусство ли оно? Думается, не в этом ехидном вопросе, излюбленном на диспутах, дело. Если так ставить вопрос, то он никогда не выйдет из сферы всевозможных ухищрений и казуистики публичных говорунов.

Кино совершает триумфальное шествие: огни его затемняют фонари театров. Кино породил свои законы для режиссера и актера, породил своего зрителя и ценителя. У него своя особая психология. Своя комедия – Чаплин. Вырабатывается форма драмы и, хотя она еще не выработалась, в самой литературе уже нашлись подражатели ей, ищущие в беллетристике форм новой «динамической» прозы. Если кино еще не искусство – его надо сделать искусством.

При такой постановке, при желании видеть равноценное литературе в кино – конечно, замужество Масловой и Нехлюдова будет естественно унизительным для кино; именно, унизительно не для литературы, которая, имея свои устои, нисколько не пострадает, а для молодого кино-великана, встающего на ноги.

Но можно ли приспособлять литературу для кино, придавать ей кинематографичность? Конечно; так же, как и театр, кино может относиться к литературе как к материалу. Если немцы во имя театральности сокращают ценные сцены «Фауста»; если иной понимает «Ромео и Джульетту» как чистую трагедию, а другой – как буффонаду; если «Свадьба Кречинского» может выглядеть commedia dell’ arte, а к Расину можно во имя современности приписывать последний акт, то почему этой свободы действия лишать кино? Да и, в конце концов, так ли «непогрешим» автор? Шекспир для своих трагедий искажал итальянские новеллы. Для кино наших дней волей-неволей писатель-беллетрист то же, что для современного театра драматург; и то, что делается в кино во имя кино, а не ради «Америка не примет», то, что делается чистыми руками, имеет одну свою цель – искусство. И если бы упомянутый в начале режиссер сумел, придерживаясь Толстого, психологически правильно кино-развить неизбежность замужества Катюши и Нехлюдова, то, конечно: Катюша должна была бы стать Нехлюдовой. Если же этот конец навязывается лицемерно, то лучше возвратиться к «Гай-да, тройкам». Но, думается, этого не придется: у кино – своя правда и из этой правды выйдет некий новый пришелец: новый Шекспир нового кино.

Печатается по: Экран (Берлин). 1924. № 1. Статья перепечатана с небольшими изменениями в: Офросимов Ю. Театр. Фельетоны. Берлин, 1926.

Алексей Петров ИСКУССТВО БЕЗ МУЗЫ

Никто, конечно, об этом спорить не будет:

Самое распространенное зрелище в наше время – кинематограф.

Это не значит, что мы переживаем упадок театра.

Кино – теперь уже вполне определилось – не конкурент театра.

Театр и кино могут пожинать лавры одновременно.

Идти к совершенствованию, не мешая друг другу.

Быть любимыми одними и теми же зрителями.

И каждый по-своему.

Великий немой – кино отвоевало в цикле искусств свое место.

С единственным ущербом:

– У него нет пока своей музы.

Хотя старушка Мельпомена, наверное, охотно возьмет под свое покровительство десятки тысяч людей, служащих во славу киноискусства.

Десятки тысяч – это не преувеличение.

Искусство без музы, некоронованный король Кино, имеет свою громадную армию.

Мирную армию из кинодраматургов, режиссеров, артистов, антрепренеров, операторов.

Каждый из нас хорошо знает не менее десятка-двух только кинематографических звезд.

Дуглас Фэрбенкс, Мэри Пикфорд, Екатерина Макдональд, Барбара ля Мар, Джеки Куган, Пола Негри, Алла Назимова, Чарли Чаплин, Норма и Констанц Толмач, Присцилла Дин – вот первые взятые по памяти имена.

Кто их не знает?

Или наши талантливые соотечественники – Рунич, Гзовская, Лысенко, Кованько, Максимов, Гайдаров, Мозжухин и другие…

А сколько артистов, которые восхищают нас своей художественной прекрасной игрой и чьи имена стирает суета повседневных прозаических забот?

Кино крепко связалось с нашим бытом.

Стало непременным звеном в цепи наших эстетических переживаний.

Играет немаловажную роль в нравах и воспитании.

Сидя перед трепетно оживающим экраном…

Жадно следя за увлекательно сплетенной интригой.

Мы незаметно, невольно проникаемся, усваиваем тенденции, манеры, мораль, прокламируемые волшебником кино.

Политические партии, правительства уже давно поняли могучие агитационные свойства экрана.

Припомните только прошлогоднюю историю с демонстрированием царских парадов и смотров.

Когда индифферентный и меркантильный Харбин ломился в кинотеатры и следил с необыкновенной горячечной экспансивностью за ожившими картинами прошлого.

Театр, требующий больших затрат здесь на месте, может выдержать – и то не всегда – только четырех-пятимесячный сезон.

Кино работает круглый год.

Ларчик открывается просто.

Грандиозная фильма – боевик стоит дирекции немногим больше, чем рядовая картина.

Колоссальные, многотысячные постановки мы смотрим за те же общедоступные шесть–семь гривен.

Общедоступность при возможности показать игру первоклассных артистов и чудеса феерических постановок

– Главный козырь и секрет успеха кино!

Говоря на языке политических терминов, кино – в совершенстве и в полной мере осуществленный интернационал.

Не грозящий при этом миру никакими потрясениями.

Магическая лента кинематографа многократно опоясывает вдоль и поперек земной шар.

Великолепная улыбка Дугласа Фэрбенкса вызывает восхищение женщин всех стран мира!

Над уморительными трюками Чарли Чаплина одинаково неудержимо хохочут и у нас на Китайской [улице], и под знойными тропиками!

Эффектная Барбара-ля-Мар заставляет приосаниваться кавалеров всех пяти частей света!

Кино не знает преград и расстояний.

Кино – непревзойденный кудесник, звезда которого ярко и радостно горит в блестящем созвездии искусств!

Печатается по: Рупор (Харбин). 1924. 14 дек. Подп.: Полишинель.

Соломон Поляков КИНЕМАТОГРАФ ДЛЯ СЛУХА

Когда на экранах замелькали первые кинематографические ленты, мы, как дети, радовались движению оживших силуэтов. Мы были так нетребовательны! Купец ли встал, шел ли разносчик, охтенка ли спешила с кувшином – каждый житейский пустяк глубоко занимал нас на экране и казался значительным. Это было значительно, в самом деле, и чудесно, как первое в воздухе движение крыльев аэроплана. Но прошли десятки лет. Чудо стало обыденностью. Теперь только очень любопытный человек поднимет голову, чтобы посмотреть на жужжащий в небе аэроплан. Летает – невидаль! Самый факт полета уже не интересует нас; интересует только функция полета, его смысл. Человек полетел из Парижа в Токио и Пекин. Осуществил эту задачу. Вот это интересно. То же с кинематографом. Что бескровный силуэт оживает и двигается, прыгает, танцует, целуется, ворует – этим теперь удивишь разве только старого пастуха из Верхней Савойи, никогда не спускавшегося в долину. Спору нет, что в ритмах движения экрана есть своя музыка, приятная и увлекательная сама по себе. Но увлекательная в меру. Долго питать чувство, воображение и мысль бесцельным движением, какие бы элементы музыки оно в себе ни заключало, невозможно. Поезд летит гениально один раз, другой, третий. Надо же когда-нибудь узнать, зачем и куда он летит и почему это важно. Кинематографический ритм требует функции, смысла, освящения. И требование это становится повелительнее и неотразимее по мере роста воистину великих технических завоеваний кинематографа.

Всякий чуткий и добросовестный деятель кинематографии, всякий талантливый режиссер сознает чудовищное несоответствие между чудесными возможностями кино и жалкой нищетой его свершений. Оставим в стороне большинство экранных изделий с их пошлым сюжетом, выдуманностью положений, лживым развитием действия – эти жалкие пародии на человека, на его чувства и поступки, на жизнь и самый мир. Обратимся к сравнительно лучшим, к добросовестным произведениям кино, к тем, которые не оскорбляют ни логики, ни чувства зрителя, смотрятся с интересом и нередко производят впечатление. Стоит только зрителю покинуть зал и выйти на свежие просторы вечерних бульваров, как самое, казалось бы, сильное впечатление мгновенно стирается, точно «с аспидной доски ненужные слова»[57]. Призраки, не выносящие света бульварных фонарей! А на это потрачено много темперамента, вкуса, знаний, таланта. Некий сизифов труд.

Если произведение, которое мы смотрели, является переделкой какого-нибудь известного литературного произведения, фильм никогда не достигает силы оригинала. Если вы читали или видели на сцене заэкраненное произведение, то экранные образы только будили в вас воспоминание о ранее пережитых ощущениях и уступали место старым образам, как тень уступает место живой плоти. Так, самая совершенная фонографическая пластинка, хотя бы самим Шаляпиным напетая, только воскрешает в вас уже ранее пережитое музыкальное впечатление. Что касается оригинальных постановок, то, увы, они почти ничем не отличаются от переделок, являясь в большинстве случаев переделками бессознательными, то есть: или с бору да с сосенки нахваченными литературно-театральными обрывками, или же разработкой собственных мыслей и образов, но возникших и созревших в ином, не кинематографическом плане, в плане словесном, литературно-театральном. Это – та же переделка. И если она не принадлежит сильному таланту, воздействие ее на зрителя слабо, скоропреходяще и призрачно.

Вина тут, конечно, не в кинематографе.

Видели ли вы Рейнский водопад? – Читали ли вы описание Рейнского водопада? (можно было бы спросить: убийство и описание убийства, но подальше от жестоких зрелищ). Не подлежит сомнению, что вид водопада вам врежется в память сильнее описания. Шиллер опишет лучше нас с вами Рейнский водопад потому, что он лучше нашего видит. И все-таки описание Шиллера легче изгладится из памяти, чем наше собственное видение. Теперь представьте себе, что мы способны видеть так же глубоко и всесторонне, как способен был видеть Шиллер, или что наш наблюдательный спутник помогал нам лучше смотреть. В этом случае наше видение будет непобедимо и восторжествует над любым литературным отражением, как бы оно ни было замечательно. Другими словами: зрение вернее слуха. Собственное впечатление сильнее и памятнее чужого.

Литература и театр (настаиваю – и театр, хотя это звучит парадоксально) обращены к нашему слуху и являются отражением впечатлений автора. Кинематограф по природе своей обращен к нашему зрению и призван питать нас непосредственными впечатлениями. Орудием литературы и театра является слово; орудием кинематографа может быть образ, и только образ. Между тем по великому недоразумению кинематограф упорно продолжает быть литературно-театральным: рассказывает вместо того, чтобы показывать. Пытается творить безнадежное дело. Обращается к слуху, не располагая словом! Уходит от своей великой цели, от своей оригинальности, от магии своей в область, где он бесплоден и призрачен.

Разница между рассказом и явлением видения – не в сюжете, разумеется. Одно и то же событие может быть и рассказано, и показано. Разница в средствах изображения. Рассказы есть постепенное развертывание образа, его медленное всестороннее раскрытие в последовательном ряде частностей; видение есть явление мгновенное, целостное, неделимое и одностороннее. Рассказ требует последовательности, логики, архитектуры, как хорошая литературная фраза; видение – вне последовательности, вне логики, вне архитектуры, как единичная буква, как отдельный нотный знак.

Особенность и сила кинематографа в этой одному ему присущей возможности творить первичные образы, воздействующие на чувство, воображение и мысль зрителя непосредственно, с неотразимой силой впервые явленного человеку видения. Задачей создателя фильма будет, следовательно, такая разработка данного сюжета, при которой все элементы действия предстанут на экране в целостной форме острых, свежих, выпуклых видений, внутренняя связь и внешнее чередование которых в результате сообщат зрителю живое ощущение лично переживаемого опыта. Магический кристалл, сквозь который он узрит жизнь собственными глазами, сам сделает выводы из виденного, явится соучастником творческого синтеза… Такая кинематографическая лента не будет коллекцией призраков, гаснущих при первом дуновении действительности, а оставит глубокий, плодотворный след. Кинематограф, вооруженный неисчерпаемыми возможностями чудесной техники, тогда обретет свою великую функцию всечеловеческого орудия культуры, проводника мыслей, возбудителя чувств, сеятеля красоты. Станет тем универсальным искусством человека, которое для всех народов мира одинаково,

Понятным сердцу языком

Твердит о непонятной муке,

И роет, и взрывает в нем

Порой неистовые звуки[58].

И не только о «непонятной муке», но и о радости непонятной, о тайне мира и бытия.

Наша концепция кинематографа подводит нас непосредственно к первостепенной проблеме о сценарии, режиссере и авторе. Но это требует специальной статьи.

Печатается по: Кинотворчество (Париж). 1924. № 6/7.

Борис Билинский СИНЕМА – ЖИВОПИСЬ

Синема есть искусство

(в 1925 году доказывать это излишне).

Время настало для выяснения и изучения эстетики новой формы искусства; законов его.

Наша тема: «синема – живопись» – лишь частный вопрос огромнейшей темы:

«Искусство ХХ века».

Сравнительное рассмотрение отдельных искусств дает много данных для определения материала, которым каждое из них оперирует…

Выяснение же «материала» искусства – это ключ к познанию его самого, как «l’ art pure»[59].

На основании сравнений можно и делать выводы, и ставить проблемы.

……………………………………………………

Возьмемся за конкретные, реальные факты: что делает художник (представитель искусства старинного) в новой области, в фильме?

Сразу же: в синема красок нет / быть может, только «вчера» и «сегодня», а «завтра»…?… (но мы говорим лишь о фактах конкретных)

Без красок, без многокрасочности – до крайности ограничен художник, до «черного – белого», т. е. до схемы и схимы…

Итак:

ДЕКОРАЦИИ:

к ним эскизов, как в театре, не пишут, ибо их выполнение немыслимо, т. к. декорации только ставит художник (это и все)

освещение от него не зависит, выбор плана, т. е. композицию декорации в кадре, делает без него режиссер.

Еще больше ограничен художник …

* для фильм фантастических призывают его только для выдумки, для остроты, для «приправы»… В фантазии может еще развернуться художник, показать изобретательность, творчество, но… фильм этих на всю продукцию мира не больше 5%,

* для фильм исторических – требуют – реконструкции реальности, исторической правды по учебнику краткой истории, т. е. творчество сходит на нет…

* для фильм современных – необходим не художник, а декоратор-обойщик.

КОСТЮМЫ

*для фильм фантастических – художник рисует еще…

*для фильм исторических делаются по гравюрам и документам…

Здесь художнику делать нечего.

*для фильм современных – его и не спрашивают…

ПЛАКАТ

остается как вид прикладного искусства, но художник связан и здесь;

выбор сюжета происходит по фотографиям, которые нужно «раскрасить» и представить в «зазывающем» виде…

Но все же:

только в плакате – остается художник – художником.

__________________________

В общем итоге:

художник-творец

сходит на нет…

он passif, а actif[60] компилятор – архитектор – ремесленник.

Откровенно нужно признать, что в синема настоящий художник (в понятии чистом) совершенно не нужен… (и вполне правильно: одни декорации, костюмы не делают фильмы).

Что выше сказано и скажется ниже, конечно, взято в чертах обобщающих, но реальная правда в них есть.

* * *

Но попробуем разобраться в теме: «синема – живопись» отвлеченно, не в плоскости сегодняшнего дня синема…

ЖИВОПИСЬ

художник – единственный человек, который чувствует зрительный образ.

Каждая мысль,

каждое чувство,

каждая фраза,

каждое слово,

движение

и пауза

им видится и переводится на язык красок и форм.

Он чувствует каждый факт – зрительно.

СИНЕМА:

что такое кинолента, как не цепь зрительных образов?

Остановите ее, и на экране будет картина, которую скомпоновать,

осветить и

окрасить

в тон нужный может только художник!

Фильму называют иначе «картиной» – не глубокое ли в этом значение?

Художник тут необходим!

(мы приходим к обратному выводу!)

Но:

«Зрительный образ» – это только половина всего синема, другая же заключена:

в движении.

Вот новый фактор, который резко отличает живопись от экрана…

В этом разница между:

статической живописью

и

динамическим Синема [61].

Здесь нужен новый тип художника, который бы мыслил и чувствовал образ во времени зрительно,

во времени, т. е. в темпе,

в метре,

в ритме

(здесь связь и подход к новой теме: «синема – музыка»).

Экран не «рассказывает», а «показывает»…

(общеизвестное, даже банальное правило) это изначальное свойство экрана, следствием коего будет:

приход

нового

художника

ритмов

взамен режиссеру от беллетристики театра настоящего времени. (Намекну о будущем великом пути синема: poupées et dessins animés[62])

Ритм – это все!

Здесь скрыты возможности колоссальные и перспективы блестящие,

но

они

впереди…

Разговоры о кризисе Синема – достаточно показательны: Синема на ложной дороге;

литературные инсценировки – никуда не годятся

театральные пьесы – в Синема пропадают

исторические фабулы – замусолены и надоели.

Выхода нет.

Кризис Синема – кризис сценария.

Сценарий был «повествованием»,

должен стать «действием».

Узреть это «действие»,

иметь острый и зоркий глаз

может только

«художник-ритмограф».

В пришествие

это

я

верю!

Печатается по: Кинотворчество. Театр. 1925. № 14.

Александр Лагорио РЕАЛИЗМ КИНЕМАТОГРАФА

Из всех искусств кинематограф самое реалистическое. В первых фильмах, когда еще отсутствовали специальные артисты экрана и роли исполнялись актерами драматическими, то есть театральными, какой нелепой казалась их игра! Между тем она была самой реалистической сценической игрой, и все же она поражала зрителей отсутствием естественности и этим доказывала, что кинематограф – искусство гораздо более реалистическое, чем театр. С тех пор искусство значительно развилось, и именно в сторону реализма. Актеры кинематографа сейчас играют в совершенно иной, не театральной манере, вполне натуральной.

В настоящей жизни впечатления составляются сложным путем: видом, то есть формой предмета, цветом, весом, звуком и запахами. Напротив, впечатление «естественного» кинематографа образуется только видом предметов. Часто в жизни мы не обращаем внимания на подробности вида предмета, что нисколько не мешает нам сохранить полученное впечатление. Недостающие нам подробности восприятия формы восполнены впечатлениями цвета, звуков или запахов. Все это не существует в кинематографе, где только форма и движения являются двумя основаниями, на которых все покоится. В обмен на ощущения, которые расширяют наши впечатления (цвет, звук, вес, запах), мы вынуждены углублять эти впечатления от формы и движения в сторону реализма. Когда на сцене актриса по роли должна плакать, театральный зритель, самый реалистический, будет удовлетворен одним движением плеч и лицевых мускулов, изображающих рыдание. Никогда ему не придет в голову идея проверить, действительно ли текли слезы по ее лицу. Тогда как на экране, если артистка второго плана показывает всем своим поведением, что она плачет, ее лицо на первом плане изображено непременно орошенным слезами. Прибегла ли она к помощи лука или глицерина – зритель видит на ее лице только настоящие, реальные слезы. Когда на сцене театра исполнитель роли преступника оставляет на бумаге отпечаток своего пальца, публика ему верит, не стараясь проверить, существует ли в действительности этот отпечаток. Кинематограф, приближаясь к уголовной полиции, требует натурального отпечатка пальца.

Искусство без условности сейчас неприемлемо. В искусстве кинематографа условность – в отсутствии красок и перспективы. Но условность, к которой мы привыкли издавна, теряет свое действие. К условностям кинематографа мы привыкли еще с того времени, когда его не существовало, – по фотографии. Так, мы имеем право откинуть эти малозначащие подробности, и мы видим, что кинематограф реалистичен до конца.

Но с точки зрения самого реализма мы находим в нем значительный пробел. Это – область таинственного: сны, видения и т. п.

Сон или галлюцинация? Воспоминание или материализация? Нормальный человек, способен ли он анализировать это?

Воспоминания непрерывно развертываются перед нами, не облекаясь в определенные формы, в каких они были в момент реальности. Образы смешиваются с физическими ощущениями (горе, ужас и т. д.). Когда сон или воспоминание принимают формы реальные, сама эта реальность возбуждает в нас сомнение – не следствие ли это болезненного волнения или мистификации? В реальной жизни видения и мечты реалистичны по самой их ирреальности, потому что они доказывают реальность нашего существования своим смещением и непоследовательностью. С точки зрения реальности, бывают ли когда-нибудь наши сны последовательны и без нелепостей? Но для спящего эти нелепости представляются гораздо более убедительными, чем самые неизменные факты для человека бодрствующего. Если в состоянии бодрствования слеза на щеке или отпечаток пальца преступника реальны, то во сне та же слеза и тот же отпечаток не реальны, но вымышлены, тогда как бидон масла, одновременно изображающий вашего покойного дядю, реален.

До последнего времени видения и сны изображались на экране теми же образами, выражающими жизнь, но более светлыми, неопределенными, подчас просвечивающими. Исполнение развивается так же, как изображения жизни, и только моменты перемены картины реальной жизни в сон и наоборот более определенны: одна картина медленно переходит в другую. Иногда спящий, еще лежа в постели, в то же время начинает принимать участие в следующей сцене – сцене сна, тогда как во всех остальных отношениях сон на экране ничем не отличается от реальной жизни на том же экране.

Только недавно в двух фильмах, разного производства и разных стран, мне случилось видеть изображение сна совсем иное, чем обыкновенно. Сон Кримгильды в первой части «Нибелунгов», мрачный, но неверный сон без фактов или точных образов, дает впечатление гораздо более живое, чем все показанное до сих пор. Но не каждый сон может быть изображен этим способом, потому что часто образ сна должен иметь значение для следующего действия, кроме непосредственного его впечатления.

Другой фильм (не припомню заглавия), реализованный Мозжухиным, позволял видеть сон, своим глубоким смыслом связанный с самим действием. Этот сон исполнен так красноречиво, с точностью снов вообще, что зритель должен получить впечатление, что сам режиссер действовал в состоянии сна.

Но, в итоге, область изображения таинственного совершенно еще не исследована в кинематографе. Она ждет своего создателя и с тем большим нетерпением, что, обладая благодаря своей технике средствами совсем исключительными сравнительно со всеми иными искусствами, кинематограф своим ярким реализмом может сделать убедительными все вещи неверные, неизвестные и таинственные.

Печатается по: Театр – Искусство – Экран (Париж). 1925. Декабрь.

Павел Муратов КИНЕМАТОГРАФ

I

Кинематограф является в настоящее время наиболее определенно выраженным видом антиискусства. Тем, кто уже знаком с мыслями, высказанными пишущим эти строки в статьях «Антиискусство» и «Искусство и народ»[63], такая квалификация кинематографа не покажется непременно отрицательной. Ни в тех статьях, ни в этой не ставился и не ставится вообще вопрос, «что лучше» и «что хуже» – искусство или антиискусство. «Лучше» и «хуже» – эти суждения могут быть высказаны с очень различных точек зрения. С точки зрения, например, соответствия своей эпохе и предугадывания будущего, некоторые проявления антиискусства гораздо жизненнее (а это значит и лучше?) многих современных искусств.

Терминология «антиискусства» условна и произвольна. Пишущим эти строки «антиискусство» не определялось точнее, чем некий род человеческой деятельности, который, не будучи искусством, вполне замещает и вытесняет в современной жизни искусство. Более подробно и точно определить, что такое антиискусство, можно было бы, следовательно, только условившись предварительно в том, что такое искусство. И здесь, во избежание недоразумений, надо ограничиться следующим: будем понимать под словом «искусство» все те искусства, которые созданы Европой XVII–XIX веков или унаследованы ею от предшествующих культурных циклов – преевропейского и эллинистического, то есть живопись тона, архитектуру пропорций, музыку гармоний, драму словесного театра, лирику стиха и прозу романа. При таком условии никому не возбранно называть виды деятельности, стремящейся заместить в нынешней жизни все эти искусства, ну хотя бы даже «новым искусством». Сущность дела не меняется от того или другого названия. Название «антиискусство», однако, более правильно, так как оно выражает до некоторой степени и сущность дела, слово же «новый» вообще никогда ничего не выражало, кроме ощущения момента смены чего-то одного чем-то другим.

Менее всего можно усомниться в том, что кинематограф играет в современной жизни роль куда более заметную, чем очень многие виды искусств. Нелегко было бы вычислить, какая ничтожная часть населения Европы и Америки заметила бы, например, если бы это случилось, что живописцы перестали писать картины и выставлять их на выставках. Думается также, что и закрытие всех без исключения театров в какой угодно стране не было бы почувствовано значительным большинством даже одного ее городского населения. Но прекращение кинематографического дела, закрытие кинематографов вне всякого сомнения затронуло бы действительное большинство жителей каждого города и, следовательно, оказалось бы крупным событием в социальной жизни. За короткий период своего существования кинематограф успел врасти в социальную жизнь и распространился в ней так широко, как это не удавалось никакому театру в европейский период истории.

Но, могут сказать, такая «количественная» оценка кинематографа не может служить верным мерилом его современного значения. Если социальное место искусства не есть окончательный критерий его внутренней необходимости, то не относится ли то же самое к антиискусству? В конце концов, в общение с искусством вступает индивидуальный человек, и к индивидуальному человеку, а не к человеческим коллективам оно обращается. И если антиискусство может быть сопоставлено с искусством или ему противопоставлено, то это лишь потому, что и его объект в конце концов тоже индивидуальный человек. Иначе шла речь бы о явлениях вообще какого-то совершенно иного порядка.

Кинематограф сделался необходимостью для современного индивидуального человека. Ему отданы часы досуга, отдыха, рекреации, те часы, когда человек живет более всего именно как индивидуальный человек, а не как социальный человек. Вечерняя жизнь городов, особенно больших городов, это в значительной степени жизнь под знаком кинематографа. Притяжение его так велико, так наглядно, как никогда не было притяжение театра, картины или книги. И это показывает, кстати сказать, что эмоциональный фонд современного человека вообще не оскудел. Энергия чувствований, очевидно, не уменьшилась. Им дано только совершенно иное направление. Волнения современного человека направлены не в сторону искусств, но в сторону антиискусства. И точно так же, как искусства XVII–XIX веков являются наиболее надежным свидетельством для суждения о былом европейском человеке, антиискусство должно раскрыть в самом процессе его сложения современного «постъевропейца». Кинематограф объясняет современность в ее интимности, в непроизвольности тех эмоциональных чаяний, которые он один оказывается способен удовлетворить. В вечерние часы стихающих судорожно больших городов каждый полутемный зал с мельканием неживо бесцветных изображений на светлом экране является местом весьма знаменательного опыта о нашем современнике и о самих себе.

II

Кинематограф – живая фотография. Однако же живая, конечно, но только очень быстро движущаяся фотография. Скорость движения и его ритм вполне механичны, так как в органической жизни, постигаемой непосредственно, а не через методы точных наук, таких скоростей и таких ритмов не знает человек. Само по себе то обстоятельство, что мы видим движущиеся фигуры, в результате быстрого движения ряда неподвижных снимков, указывает, что мы психологически оказываемся как раз в надлежащих условиях этого физического опыта. Из чего не следует, что всякий человек должен всегда оказаться в этих условиях. Показался ли бы кинематограф «живой» фотографией египтянину, римлянину, даже человеку XVIII века, – в этом позволительно усомниться. Наш предок, быть может, увидел бы эти мелькания на экране как-то совсем по-иному и по-своему. Иначе «прочел» бы он их, иначе «расшифровал» бы, лишенный той научной базы, которая лежит где-то в основе всех восприятий современного человека. Так, лишенная более общего человеческого опыта, «читает» как-то по-своему собака более простой физический фокус – отражение в зеркале.

И замечательнее всего, что оптический эксперимент кинематографа удается со всяким современным европейским человеком, с ребенком, с человеком, не изучавшим никакой физики. Способность «читать» впечатления жизни на научном языке становится врожденной, инстинктивной, бессознательной, что неизмеримо важнее, чем если бы она была только сознательной. Научно видеть воспитывается постъевропейский человек не столько в какой-либо школе, сколько в самом процессе механизированной жизни. Крестьянин, встречающий автомобиль только на сельских дорогах и не отдающий себе отчета в его устройстве, ребенок, вырастающий при свете электрической лампы, «привычной, как солнце», уже вовлечены в круг научного мироощущения. Само собой разумеется, что есть градации в этом мироощущении и что у жителя больших городов оно полнее, например, чем у сельского жителя. Недавняя война, насквозь научная, насквозь механизированная, поставившая миллионы людей лицом к лицу с чудовищным физическим экспериментом, нарушившим все привычки органической жизни, сыграла огромную роль в пересоздании психики европейца и в приуготовлении психики постъевропейца.

Постъевропеец не замечает научного фокуса ни в свете электрической лампочки, ни в движении фигур на экране кинематографа. Ритмы и скорости этого движения для нас знакомы. Они входят в наше представление о закономерности жизни, несомненно, совсем иное, чем представление не очень далеких наших предков. Важно заметить, что это представление во всяком случае не то, с которым создавались великие европейские искусства VII–VIII веков. Люди, создавшие, например, европейскую живопись, несомненно, действовали в какой-то иной природной закономерности, чем та, в которой кинематограф достигает своих результатов. Мы научились видеть кинематограф и еще не совсем разучились видеть живопись. Но мы живем, несомненно, в переходное время, на заходящих один за другой пределах двух эпох. Только последующим поколениям удастся проверить в своем опыте, совместимо ли воспринимаемое от колыбели научное мироощущение с восприятием искусства – великих европейских искусств.

Кинематограф является научным фокусом вдвойне: это не только живая фотография, но и фотография. Фотография же сама по себе кажется настолько привычным, настолько обыкновенным научным фокусом, что если у зрителей экрана еще и бывают слабые следы удивления от «живой» фотографии, то от фотографии самой по себе, конечно, никаких следов удивления ни у кого нет. Об этом просто забывают, об этом не думают. Между тем ведь именно с фотографическим снимком зритель кинематографа и имеет дело. Не своих любимых исполнителей видит он – не Чаплина, Дугласа Фэрбенкса и Харольда Ллойда, – но только фотографические снимки с них. Между исполнителями и зрителями находится фотограф, и фотограф и есть, конечно, реальный исполнитель кинематографа. Существенно помнить, что кинематографический актер старается, как всякий актер, воздействовать на зрителя чисто психическими средствами игры, но, прежде чем дойти до зрителя, эти средства проходят через передаточную инстанцию совершенно иного порядка, через научно руководимый фотографом физико-химический эксперимент светопечатания.

Фотографический снимок вообще чрезвычайно неприроден, в нем нет ни одного природного цвета, нет даже черного и белого, но есть только свои чисто фотографические цвета. Ни тон, ни перспективу человеческий глаз (глаз европейских великих живописцев) не видит так, как передает их объектив фотографического аппарата. В фотографии есть вообще большая зрительная неправда, безличная и мертвая научная неправда, если сравнить ее с чудесной, живой художественной неправдой великих живописцев. О снимках часто говорят, что они более или менее искусны, что они даже «художественны». Критерием в этих случаях служит сходство с живописью. Фотография может до некоторой степени приблизиться к живописи, подражать ей в композиции, в распределении света и тени, в эффекте пятна. Некоторые фотографические снимки, снятые против света, дают впечатление живописного тона, в других чисто по-живописному даны контрасты белого и черного, в третьих остроумно найден рисуночный контур. Однако и в этих случаях речь может идти лишь о подобии живописи и рисунку, по существу же фотография лишена цвета, и даже фотографический белый и черный цвет не имеет ничего общего с белым и черным в живописи и в природе, а о линии не может быть и речи, так как линия существует только в глазу и в руке художника. Кроме того, фотография никогда не может приблизиться к живописи настолько, чтобы перескочить через препятствие характерно фотографической фактуры – механического зернистого строения светочувствительного слоя в позитиве. В кинематографии, в диапозитиве мы имеем дело с проекцией, тенью. Окрашенность этой тени, однако, совершенно не жива, и неорганическую ее природу легко понять, сравнив ее с живыми природными тенями, с тенями лунными, с дышащей воздухом солнечной тенью, положим, тенью от цветка на камне.

Подражая живописи, фотография стремится выйти из своего существа антиискусства и уподобиться искусству. Ошибочное, конечно, и обреченное на неуспех стремление! Характер нашего переходного времени сказывается в том, что даже кинематограф, один из наиболее развившихся видов антиискусства, заимствует приемы и цели искусства, питаясь глубоко чуждыми ему элементами, ища точку опоры в живописи, в театре, в литературе, снижая до себя возможности этих искусств. Не на этом пути кинематограф мог бы найти себя.

III

В жизни кинематограф чаще всего занимает место театра. Естественно, что он смешивается иногда с театром и в большинстве случаев является каким-то нелепым полутеатром. Нелепым – потому что по существу между театром и кинематографом нет ничего общего, кроме того, что и то и другое – зрелище. Однако спортивный матч или скачки тоже зрелище и даже не лишенное некоторых театральных элементов (их не лишены и заседание парламента, и митинг, и смотр войск), но все-таки зрелище очень далекое от театра, как от искусства.

Любопытно, что сама жизненная практика проводит эту грань между театром и кинематографом в очень важном моменте устройства их и существования. Кинематографическое дело – индустрия в самом реальном, обыкновенном и точном значении этого слова. Театр, при всей зараженности в некоторых случаях индустриализмом эпохи, все же индустрией не сделался и не сделается. Ему недоступны два момента, существенные для всякой индустрии, – момент расчета на широкий сбыт, на массовое потребление и момент механического размножения, момент штампа. В соответствии с этим вся организация кинематографического дела индустриальна, и практика его до конца подчинена всем индустриальным законам. Меценатство неизвестно в кинематографии, тогда как без меценатства театр вообще не может существовать. Ничего удивительного нет в том, что кинематографическое дело попало в руки людей, имеющих индустриальные навыки и, кроме того, не имеющих «за душой» решительно ничего.

Театральный мир и кинематографический в жизни встречаются, сталкиваются, пересекаются чисто внешним образом. Театральные люди, вообще говоря, в кинематографии играют не очень заметную роль. Лучшие театральные режиссеры не привились в кинематографе, и здесь нашлись режиссеры свои собственные, зачастую никогда не имевшие никакого отношения к театру. Точно то же можно сказать и об актерах. Большим артистам театра не удалось сделать в кинематографе что-либо очень заметное. Во всяком случае кинематограф держится не ими, но своими собственными по праву знаменитыми исполнителями, часто лишенными малейшего театрального опыта. Да театр их и не привлекает – талантливых и умных из них некий такт удерживает от театральных выступлений.

Наконец, то «содружество искусств», которое в каких-то случаях прямо необходимо в театре, а в других не портит дела, в кинематографе оказывается «ни к селу, ни к городу». Живописцу в кинематографе делать нечего. Надо оговориться – живописец иногда может быть очень полезен как человек «с глазом», и особенно если он изобретательный человек, чувствующий свое время и оттого способный высказаться не в формах и приемах своего искусства. Ведь очень многие люди искусств нашего времени носят в себе начало антиискусства. Но если такой живописец и может быть нужен для кинематографа, живопись его, применимая в театре, здесь не применима и не нужна.

Что же касается музыки, то ее роль в кинематографе в высшей степени замечательная и странная. Какой дикой мыслью показалось бы, например, в театре сопровождение исполнения «Марии Стюарт» музыкой садовой эстрады или муниципального воскресного концерта. Кинематографическая «Мария Стюарт» не только мирится с этим отлично, но прямо требует такого аккомпанемента. Самая заурядная театральная комедия или драма не пойдет все же под ресторанную музыку, и, однако, без этой музыки никто не станет смотреть самую остроумно придуманную и серьезно выполненную кинематографическую вещь. Без музыки вообще кинематограф не смотрится. Кому пришлось видеть такие безмолвные показывания фильма в каком-нибудь предприятии, тот знает, как быстро утомляется глаз и ослабевает внимание, как остро выступает в таких случаях неживая, неоживленная, механическая природа кинематографа.

Нечто довольно близкое к значению музыкального аккомпанемента в кинематографе – это его значение в цирке и на спортивном состязании. Единственное соответствие зрелищу, которое может в данном случае найти музыка, это соответствие только ритмическое. В кинематографе музыка имеет характер двоякой иллюстрации: эмоциональной (и это наиболее вульгарный случай), ритмической (а это случай наиболее интересный). Прислушайтесь к искусному кинематографическому аккомпаниатору. Не смущаясь, плетет он свою невероятную мозаику из Шопена, оперы Верди или Чайковского, эстрадного романса, ресторанного танца, начиная, обрывая, не кончая, но всегда и все вовремя, не в смысле эмоционального соответствия действия, но в более глубоком и важном ритмическом смысле. И часто даже взыскательный в музыкальном отношении зритель прощает ему эту чудовищную музыку, так как не слышит мест, но скользит вслед за ним по ритмам зрелища, не замечает отдельных кусочков мозаики, но отзывается лишь на ритмику ее звукового узора.

Кинематографический аккомпанемент научил современного человека пленяться музыкой джаз-банда – музыкой звука рассыпанного и нанизанного на ниточки ритмов. Искусство музыки в сколько-нибудь серьезном смысле, разумеется, так же не имеет никакого отношения к кинематографу, как искусство живописи, но в музыке кинематограф ищет какой-то крайне необходимый ему звуковой и ритмический материал. Нет ничего более ложного, чем называть кинематограф немым. Без звука, без слышимого ритма он не существует, не доходит до зрителя, и зритель воспринимает его только тогда, когда и видит его, и слышит. Это, конечно, подчеркивает обостренно ритмическую натуру кинематографа, значит, и механическую вместе с тем, потому что ритм – единственный голос механических сил и неорганического мира.

Театр живет жизнью слов, звуком и ритмом человеческой речи. И даже бессловесный механический театр не менее словесно выразителен, потому что мимика не есть отказ от слова, а только подразумевание слова, и мимический разговор – это все же разговор (с другим или с самим собой), а не что-либо иное, и часто даже особенно напряженный разговор. Мимическая речь – речь непроизнесенных или непроизносимых слов, и мы знаем, насколько могут быть красноречивее такие слова слов произнесенных и произносимых. Мимический театр может быть сопровождаем музыкой только специально для него написанной, ибо только такая музыка может быть соответственной его скрыто словесному содержанию, более важному в данном случае, чем содержание ритмическое. Пантомима, балет не могут идти под «чужую» музыку. Напротив, вошло в обычай исполнять так называемые пластические танцы (Айседора Дункан и прочие) под откуда угодно заимствованную музыку, потому что берется здесь только ее ритмическое содержание. Оттого пластические танцы ближе к ритмическим упражнениям Далькроза, к акробатике, к цирку, чем к балету, пантомиме, театру. Кинематограф, в свою очередь, ближе к этой группе ритмических антиискусств, чем к словесному или бессловесному театральному действию.

Зритель кинематографа ни на одну минуту не заблуждается в том, что фигуры экрана не говорят. Он не воображает за ним никаких слов и не видит в том надобности. Любопытно, что надписи экрана в огромном большинстве случаев составлены не в драматической форме, но в повествовательной. Они рассказывают о том, что происходит, в третьем лице, они говорят не за актеров, а за зрителя. Диалоги в надписях встречаются чрезвычайно редко, составители их избегают и монологов. Нередки зато рассуждения «со стороны» – подсказывания морали, эмоции, оценки, – все то, что в театральном зрелище выпадает на долю отнюдь не актера, но зрителя. Если бы понадобилось переделать для кинематографа театральную пьесу, ее пришлось бы прежде всего пересказать в надписях в повествовательной форме.

Такие переделки, как все знают, не часты и, вообще говоря, неудачны. В театральном репертуаре нет никаких преимуществ для кинематографа по сравнению с повествовательной прозой. То и другое служит лишь материалом для специальной обработки. Драматическая форма не облегчает, но затрудняет дело. Для надписей приходится превращать ее сначала в форму повествовательную. К литературному повествованию и к историческому повествованию кинематограф обращается гораздо более охотно, чем к драме или комедии. В его обращении к художественной прозе – так же как в его стремлении вопреки всякой логике походить на театр – сказывается также его малая осознанность, шаткость всей его современной позиции.

IV

Современный кинематограф усиленно питается литературой. Пища, однако, которой усвоить он никак не может. Почти всегда это приводит кинематограф только к профанации литературы и к бессмысленной растрате всех своих собственных возможностей. Ни одна литературная вещь не обходится в кинематографе без сильного искажения. Главной причиной этого является индустриальная практика. Мировое кинематографическое дело находится в руках американцев, и Европа не в состоянии с ними конкурировать. Законы массового потребления сказываются здесь очень наглядно. В Америке так велико число экранов, что какой-нибудь новый фильм «Парамаунта» или «Фокса»[64] уже окупается и дает положенную прибыль, пропутешествовав по одним американским экранам. В Европу может он быть дан поэтому по очень низкой цене, по такой, по какой не могут продавать свой «товар» европейские фирмы. Именно поэтому для какого-нибудь провинциального экрана в Германии или Италии продукция самых «дорогих» американских фирм оказывается самым дешевым товаром. Американская конкуренция почти совершенно уничтожила недавно еще цветущую итальянскую кинематографическую промышленность, а немецкая кое-как держится лишь благодаря относительно большому числу экранов в Германии (их здесь более 25 000, тогда как в Италии около 4000), а также благодаря специальным охранительным мероприятиям государства.

Америка предписывает законы кинематографии, и еще какая при этом Америка! Отнюдь не талантливый Голливуд, не Бостон и даже не Нью-Йорк, но Америка массового потребителя, провинциальная, обывательская, серая, смертельно скучная Америка, та самая, которая, как говорят, на голливудских деловых картах, показывающих распространение экрана, обозначается весьма выразительно: Никс Ланд – страна глупцов. Вкусы и привычки «страны глупцов» господствуют таким образом над американским кинематографическим делом, а через него и над европейским зрителем. Что же касается морали, то, как известно, ни один фильм не может получить массового распространения в Америке, не имея санкции женских клубов. Благодаря финансовому и техническому могуществу американской кинематографии эта почтенная федерация благонамеренных дам устанавливает теперь образцовую мораль для всего мира.

Что же удивительного в том, что ходячая кинематографическая мораль (мораль «страны глупцов» и женских клубов) прямо чудовищна. Это вообще одно из самых странных впечатлений современного кинематографа. Почти после каждого посещения кинематографа невольно спрашиваешь себя с удивлением, как может вынести эту невероятную пошлость самый средний, самый обыкновенный зритель, самый скромный и немудреный человек с улицы Рима, Парижа или Берлина – дактилограф[65], приказчик, мелкий служащий! Кинематографическая мораль, кинематографическое представление о жизни, несомненно, гораздо ниже той морали и того взгляда на жизнь, которым учит каждого его собственный будничный обиход. Таких мнений не выскажет он, не встретит их в случаях жизни, рассказанных ему кем-нибудь, не прочтет их в газетной хронике. А если вместо кинематографа войдет он в какой-нибудь самый простенький театр – на какую тогда сравнительную героическую высоту сразу поднимется мораль самой заурядной пьесы.

Одно из правил кинематографической индустрии – не касаться никаких серьезных тем. Но когда кинематограф все же случайно касается их, то положительно диву даешься, на кого может быть рассчитан подобный вздор. В наше время очень глубоких и очень трагичных социальных противоречий как, например, изображены в кинематографе отношения труда и капитала? Зритель, только что прочитавший на газетном листе о гигантских потрясениях, которыми грозит конфликт каменноугольных рабочих и хозяев в Англии[66], переводит глаз на экран и здесь немедленно видит фальшивую поучительную историю прилежного рабочего, который в награду за свою добродетель становится капиталистом и женится на хозяйской дочке. На такие вещи стыдно смотреть, и однако они показываются из вечера в вечер в рабочих кварталах современных больших городов!

Чтобы уйти несколько от воображения страны глупцов и женских клубов, кинематограф обращается к литературе. Но литературное произведение должно опять-таки быть подано в таком виде, чтобы оно могло соответствовать психике массового американского потребителя и выдержать цензуру моральных американских дам. Литература, разумеется, с трудом выдерживает и тот, и другой критерий. Сам Диккенс при этих условиях покажется и слишком сложным, и слишком дерзостно аморальным.

Европейская кинематография, вообще говоря, свободнее американской, хотя и она заражена американизмом в самом дурном значении этого слова. Надо надеяться, что беда американизма может быть временная; быть может, так или иначе освободится Европа от американской фильмовой гегемонии и сама Америка найдет иные возможности, кроме обслуживания страны глупцов и искания одобрений у Федерации женских клубов. Низкопробная «идеология» современного кинематографа сама по себе явление очень интересное и важное, но это скорее явление общественное и экономическое (низкое качество массового рыночного товара в индустрии). Оно все же мало что дает для понимания кинематографа с точки зрения искусства и антиискусства. Любопытнее рассмотреть те искажения литературных вещей, которые обусловлены не только сбытом в стране глупцов и цензурой американских женских клубов, но самой природой кинематографа.

Возьмем какой-нибудь простейший роман – роман приключений, свободный от каких бы то ни было психологических сложностей, например «Три мушкетера». Казалось бы, что может быть кинематографичнее! Однако и «Три мушкетера» в фильме подвергаются усиленной и своеобразной обработке. Во-первых, тщательно удален печальный элемент – мадам Бонасье отнюдь не умирает, отравленная злой Миледи, как следовало по роману Дюма. Во-вторых, центром всего фильма сделан эпизод, не особенно даже подробно рассказанный самим автором, – поездка Д’Артаньяна в Англию за бриллиантами королевы, подаренными Букингему. Здесь кинематограф как бы расцветает, попав наконец на свою излюбленную почву – погоня, скачки, преследования, препятствия, перелезания через стены, прыжки в воду с высоты и т. п. Введен целый ряд приключений, которых вовсе нет у Дюма, и тот акробатический способ, которым Д’Артаньян (Дуглас Фэрбенкс) попадает в Париж, несмотря на все заставы Ришелье, конечно, и не снился никогда старому французскому романисту.

Характер всех этих переделок очень знаменателен. Из образцовейшего романа «плаща и шпаги» сделан весьма характерный акробатический фильм. В первых сценах Дуглас Фэрбенкс играет Д’Артаньяна сильно комически, очень напоминая своего же «Багдадского вора». Как хороший кинематографический исполнитель он понимает, что кинематографическая сценичность требует уклона если не в акробатику, то в клоунаду. Но как только является повод, начинается и акробатика. Можно ли было сомневаться, что и этот фильм не обойдется без «бега по крышам», пусть не предусмотренного у Дюма! Так и есть: «при первом удобном случае» Д’Артаньян и мадам Бонасье оказываются на крыше, и здесь именно происходит их любовное объяснение.

Этот «бег по крышам», эти прыжки и лазания, эти погони и скачки – все это какая-то глубокая кинематографическая необходимость. Литературная вещь, в которой совсем нет ни для чего этого повода, едва ли годится вообще для переделки в фильме. Впрочем, иной смелый постановщик не задумывается их ввести. Представьте, что, невзирая на цензуру женских клубов, кто-нибудь решился бы поставить «Мадам Бовари». Что же! Пришлось бы изобразить Родольфа и Эмму скачущими верхом через слуховое окно. А главное, пришлось бы закончить повесть несколько иначе, чем закончил ее Флобер, например, так: Эмма исцеляется от болезни медицинским искусством своего мужа и примиряется с ним над кроваткой спящей дочери. Это не шутка. Надо понять, что профанация такой вещи, как «Мадам Бовари», в кинематографе действительно неизбежна. Художественная литература и фильм несовместимы друг с другом по самой своей сущности.

V

Переделки повествовательной прозы для театра иногда очень законны, так как есть прозаики, воображавшие и видевшие сюжет чисто сценически, например Достоевский. Но переделка романа или рассказа для кинематографа – это такая же «квадратура круга», как переделка его для цирка. И это говорится вовсе не для того, чтобы «унизить» цирк или кинематограф. У каждого из этих зрелищ своя особая стезя и свое назначение. Из переделок выходит только лжетеатральный кинематограф, то есть кинематограф, стоящий ниже уровня самого посредственного театра и не имеющий, кроме того, никаких кинематографических заслуг.

Художественная литература – это искусство, обращающееся к воображению. Без воображения не только нельзя написать порядочного романа, но нельзя и прочитать его. Уметь читать – значит прежде всего уметь воображать. Недаром учимся мы читать на гениальной детской литературе, на воображении Гриммов и Андерсена, Жюля Верна, Дефо и Стивенсона. Кинематограф же как раз стремится заменить воображение изображением; там, где надо было бы рассказать, он хочет показать. Но ведь вся настоящая художественная литература основана именно на непоказуемом. Разве найдется мальчик, с увлечением прочитавший пять-шесть раз подряд «Последнего из могикан», который не был бы разочарован, поглядев недавно шедший под этим названием фильм? Фильм был очень добросовестный в смысле костюмов эпохи, в смысле снимков с натуры в соответствующих местах. Но в то время как имя Чингачкук или Ункас преисполняет трепетом детские сердца, что могут внушить эти деловитые снимки, стремящиеся повторить выдумку, а на самом деле только подделывающие некое как бы действительное происшествие? Увы, поэзия и не ночевала здесь! Ароматов девственного леса больше на страницах истрепанной книжки, чем в этих быстро бегущих одна за другой фотографиях, так удивительно однообразных во всем своем разнообразии и всегда так похожих… только на фотографию. Язык фотографии – это «полицейский язык», язык документа и протокола, и очень трудно заставить этот язык повторять рассказы великих повествований.

Кинематограф создан для людей без воображения. Почему-то одно время называли его «иллюзионным театром». На самом деле нет, кажется, менее иллюзорного зрелища. В чем иллюзия? В том, что «кажется, будто это живые люди» или «что кажется, будто они говорят»? Но, несомненно, никогда ни одной минуты это никому не кажется, и нет ничего менее живого вообще, чем кинематографический человек. Ни для какой другой иллюзии кинематограф (или фотография вообще) не оставляет места благодаря своей протокольной точности. И видеть Раскольникова на сцене театра жутко, потому что не было, нет и не может быть гражданина вселенной Родиона Раскольникова, есть только житель неведомого города – вечный образ Раскольникова. Но на театральной сцене Раскольников все же говорит и живет словами Достоевского, он обретает в этом новое иллюзорное бытие – бытие роли, бытие рождающегося в актере театрального персонажа. В кинематографе фотографически подробно показанный движущийся, но не живой Раскольников не оставляет никаких иллюзий, за ним нет гениальных слов Достоевского, и тогда, значит, за ним нет и вообще решительно ничего. Его «преступление» – лишь фотографически запротоколированный случай из газетной уголовной хроники.

В кинематографическом движении, с другой стороны, все возможно и ничто не удивительно. В так называемых «комических» американских фильмах происходят невероятные вещи, например, люди, преследуемые стадом львов, бегут по крышам вагонов быстро мчащегося поезда, цепляются на всем ходу за висячий мост, и так далее. Все это – результат какого-то оптического и фотографического фокуса, рассчитанного на что угодно, только не на воображение. В центре художественной литературы стоит человек, и воображение, к которому взывает она, проникнуто тем антропоморфизмом, которым проникнуто все вообще творческое усилие античного, преевропейского и европейского человека. Для этого воображения необычно все то, что выходит за пределы чисто человеческого опыта. Но статика и динамика кинематографического человека (то есть фотографического снимка) может быть построена совершенно иначе, может нарушить по воле оптического фокуса все законы человеческой статики и динамики. «Антропоморфическому» воображению здесь делать нечего, оно бездействует, так как явление выходит за его пределы.

Во всяком спорте, во всякой акробатике есть приближение человека к механическому аппарату. Но приближение все же относительное, акробат остается живым человеком, и оттого зритель очень остро чувствует малейший выход акробата за пределы нормальных человеческих сил и скоростей. Прыжок на высоте нескольких метров захватывает у зрителя дыхание, и тот же зритель совершенно спокойно взирает на человека, летящего на аэроплане на высоте нескольких тысяч метров. Авиатор летит ведь не средствами человеческого аппарата (как летит птица средствами своего птичьего аппарата), но средствами аэроплана. Летательный опыт аэроплана находится за пределами нашего антропоморфического воображения. Границы опыта машины нам неизвестны по нашему собственному опыту, и оттого в том, что делает машина, нет ничего необыкновенного. Мы легко допускаем, что здесь все возможно. Человек, летящий на аэроплане, находится как бы на попечении не чувствуемых нами машинных возможностей. Подобно этому человек на экране кинематографа находится на попечении не чувствуемых нами в нашем собственном опыте оптических возможностей. Никакие его выходы за нормальные пределы человеческих сил и скоростей не удивляют и не волнуют нас. Воображение наше молчит.

Но если воображение наше молчит в каком-нибудь акробатически-комическом фильме, почему бы вдруг могло оно заработать в фильме сентиментальном или литературном? При всем нашем желании «настроиться иначе» мы не в состоянии этого сделать. Пусть салонный герой во фраке склоняется над молодой девушкой, изображая на своем лице печаль и страсть по готовым рецептам театра, – мы отлично знаем, что это лишь проекционная тень, готовая по воле оптического фокуса через несколько мельканий спрыгнуть на улицу с третьего этажа или вскочить на ходу в бешено несущийся автомобиль. И если этого не случается, разве не начинает зритель немного скучать и, главное, разве не прав он в своем нетерпении, свидетельствующем о каком-то инстинктивном понимании им подлинных основ кинематографа?

Этого понимания, к сожалению, лишены многие попытки «облагородить» кинематографическое представление. Привлечение лучших, великих актеров театра не приводят решительно ни к чему: Дузе, сама Дузе, не имела успеха в снятом с ней фильме! Немецкая кинематография, утомленная пошлостью американских нравоучительных эпизодов, пытается внести в фильм «художественность» («Тени», «Кабинет доктора Калигари») или глубокомыслие (постановки с Эмилем Яннингсом). Но «художественность» в лучшем случае сводится к подражанию живописи (график в «Die Schatten»[67]), а глубокомыслие приводит к чепухе «кинематографического мистицизма», еще более невыносимо пошлого, чем любой американский фильм.

Более серьезны некоторые тщательные исторические инсценировки, например «Fredericus Rex», или американские фильмы из истории Дальнего Запада, а также сказки – «Нибелунги», «Робин Гуд», «Багдадский вор». Во всех этих наиболее удачных вещах чисто театральные элементы сведены до минимума, подражания театру здесь чисто нет. Литературные данные также играют роль скромную – канва литературная намечена без всяких претензий. Здесь главное в постановке, в операторе и в фотографе, и благодаря этому кинематограф начинает, наконец, здесь принадлежать самому себе и своим собственным средствам. Битвы истории и чудеса сказок, одинаково несбыточные для всякого другого человеческого зрелища, разрешает он приемами чисто оптическими, то есть специально и заново им и в нем найденными. И как раз наиболее слабая сторона таких постановочных фильмов – это их городьба, когда она пытается быть не кинематографически находчивой, а исторически и эстетически верной. Роскошь костюмов – также для кинематографа вещь излишняя. Надо сказать, что фальшь сценического переодевания в кинематографе гораздо более заметна, чем в театре. Это понятно, потому что фотографический аппарат точнее протоколирует видимость, нежели наш глаз. Как невыносимо фальшивы, например, всегда фотографические снимки с театра! В кинематографе это менее заметно лишь вследствие быстрого мелькания снимков одного за другим.

VI

И все-таки, несмотря на все вышесказанное, почти всегда приятно посмотреть кинематограф! И в этой простейшей и кратчайшей формуле заключается огромнейшее завоевание антиискусства. Приятно смотреть в кинематографе чаще всего не то, что показывается с такой затратой всяческой энергии, но самые обыкновенные, самые незаметные вещи. Приятны иногда просто идущие люди, особенно люди, идущие на лестнице. Всегда весела улица, заманчив порт, увлекательны строго согласованные движения людей, пускающих в ход аэроплан. Всегда с удовольствием видишь катящийся автомобиль или отчаливающий пароход. Движение человека само по себе оказывается достаточным зрелищем. И это совсем не в том смысле, в каком у артиста театра может быть пленительный жест (жест рук у Дузе). Там важен значащий жест, здесь выступает на первый план движение независимо от того, что оно значит. Лишь бы оно было подчинено некоторому ритму.

Человеческая сторона движения сама по себе играет малую роль. Движение механизма машины может быть источником совершенно того же удовольствия, которое доставляет движение человека. Представьте театр, на сцене которого несколько мгновений внимание зрителей занято исключительно движением машины. Нелепость! Но в кинематографе это случается сплошь и рядом, и здесь это нисколько не нелепость. Отличие театра от кинематографа сказывается в этом особенно ясно. В природе здесь удается лучше всего то, в чем есть движение и отчетливый ритм, – не чаща леса, но уходящие одна за другой цепи гор. И особенно, конечно, воды – прибой волн, течение рек; младенчество кинематографа недаром началось с водопадов – лет пятнадцать тому назад показывали их без конца.

Все это, и в человеке, и в механизме, и в природе, то, что выражает себя в ритме. В человеке и в природе кинематограф силен тогда, когда являет нам «аппаратные» стороны человека и «моторные» свойства природы. По отношению к механическим ритмам человеческих движений кинематограф играет ту самую роль, которую играет живопись по отношению к предметности. Яблоки на холсте Сезанна мы реализуем с вдесятеро большей силой, чем реальные яблоки, оттого что Сезанн возводит нас за собой на высший уровень реализации вещей. Подобно этому те самые механические ритмы простейших движений, которые в жизни не вызывали бы в нас никаких ощущений, доставляют нам огромное удовольствие в кинематографе, потому что воспринимаются нами сквозь более остро и более зорко уловивший их глаз движущейся фотографии. Чтобы нам было легче усвоить их, нам приходит на помощь музыкальный аккомпанемент.

Можно делать какие угодно упреки современности, признавать ее обедневшей живописно, архитектурно, литературно даже, но нельзя отказать ей в небывалом ритмическом богатстве обыденной жизни. Всякое управление механическим аппаратом есть уже ритмическое действие, потому что живущая по строгим ритмическим законам машина не допускает неритмического к себе отношения – она тогда просто отказывается служить. Можно очень различными способами и очень произвольными движениями развести костер в лесу, но открыть газ в кухне, зажечь электрическую лампу, заставить действовать лифт можно только одним определенным движением, имеющим свою ясную ритмическую формулу. Великой ритмической школой является улица современного большого города, где уже исчезло такое относительно неритмическое существо, как лошадь, где пешеход, человек терпим лишь постольку, поскольку способен он примениться к механическим ритмам и уподобиться безошибочно действующему аппарату. Все те в современности, кто имеет отношение к механизированному труду и к механическим средствам передвижения, перевоспитываются глубоко в своем ощущении времени. Ощущение закономерной разделенности времени у них столь же сильно, сколь было сильно ощущение закономерно разделенного пространства эпох, создавших великую живопись и архитектуру. То были поистине статические эпохи, а мы живем, по-видимому, на заре динамических циклов, и в этом беспомощность наша во всякой «статике» – прежде всего в искусстве, распределяющем все в пространстве, – в архитектуре. Мы вновь как бы стали бездомны и потеряли совершенно чувство неподвижной стены (картина) и чувство взаимоотношения неподвижных вещей (убранство комнат). Из повелителей пространства мы превратились в рабов времени.

Мы превратились в рабов времени, потому что добываемые нами новые скорости создают новые разделенности времени, новые ритмы неорганического порядка, нечеловеческого свойства, и, следуя им, мы все же не перерождаемся органически, но только перевоспитываемся. Мы не овладеваем ими (птица владеет своим крылом, но это только игра слов, что авиатор владеет своим аппаратом), но приспособляемся к ним и подчиняемся им. Не только рабочий, проживший целый день одним движением станка, но и любой пассажир метро, доставивший себя из дома к месту службы и назад, с точностью и машинальностью письма, доставляемого пневматической почтой, – оба они ритмически новые люди. Ритмически посвящен всякий, кого по гладкому асфальту улицы мчит стучащий своим стальным сердцем мотор. У этого посвященного – каким вне ритма жизни, каким отсталым, каким неурегулированным биением бьется его собственное бедное человеческое сердце, годное лишь на то, чтобы измерить конечность и относительность органического движения в perpetuum mobile[68] механических сил!

Новый ритмический человек – естественный зритель кинематографа. Инстинктивно влечет его к себе эта механическая проекция живой жизни. Освобожденные от органических элементов бытия, от обязательности и весомости, от красок и голосов живой жизни, отчетливы здесь и властны ритмы человеческого аппарата. Теснее и логичнее связываются они с ритмами машин, управляющими, пока еще отчасти, современной жизнью. В силу того, быть может, при всех недостатках кинематографа, современная жизнь находит в нем несравненно более верное отражение и выражение, чем в современном искусстве. Жизнь эта, сужая круг деятельности искусств, атрофируя чувство архитектуры, упраздняя литературу, загоняя живопись в пустынные залы никому не нужных выставок, побеждая театр влиянием экрана, цирка и мюзик-холла, рождает, однако, и самую надобность в антиискусстве, захватывает энергию человека вновь созданными видами рекреации: кинематографом, спортом, газетой. Мы живем в переходное время, мы только едва успели переступить за грань великой европейской цивилизации XVII–XIX веков, и оттого мы еще полны воспоминанием об искусствах, подчас заглушающих первый лепет антиискусства. Дух эпохи создал то могущественное притяжение кинематографа, которое никто не решится отрицать и которое уже сделало его очень заметным социальным феноменом. Внутренняя природа кинематографа не осознана, однако, ни тем, кто идет к нему, ни тем, кто в наше время руководит им. И, несомненно, будущее кинематографа зависит исключительно от осознания им своих возможностей, то есть от его полного разрыва с искусством и развития в нем элементов антиискусства.

VII

Кинематограф находится в очень дурных руках, в руках людей, не понимающих – за единичными исключениями – ни искусства, ни антиискусства. В энергии кинематографического дела наблюдается поэтому сейчас некоторая заминка, оно как бы уперлось в тупик. Напрасно конкурирующие американские компании соперничают друг с другом миллионами истраченных на поставку долларов, тысячами статистов, километрами городьбы. Эти очень вульгарные способы воздействия на зрителя имеют свой предел, как всякие чисто количественные достижения. Вместе с тем не видно никакой внутренней работы над кинематографом. Невежественные люди, вершащие кинематографические дела, бросают миллионы на бессмысленное богатство постановок и не затрачивают ничего на поиски новых путей, на работу опытную, лабораторную, студийную.

Здесь сказывается обычный жалкий расчет индустрии широкого потребления. Она не заинтересована в качестве и легко ставит под угрозу свою продукцию, не замечая, что потребитель уже перерос навязываемый ему товар. Такое чисто хищническое отношение к кинематографу должно привести его к преждевременной старости, к раннему захирению. В своей безграмотной специальной прессе практики кинематографии любят говорить об «искусстве экрана», но сами они, конечно, ни в грош не ценят это искусство, заботясь только о том, как бы подкрасить свой зрелищный товар замашками плохого театра или профанацией великих произведений. Среди таких вершителей своей судьбы кинематография не найдет, конечно, никогда для себя мецената, подобного тем, которые так много сделали для театра. Создание новой кинематографии в очень сильной степени зависит от экономической обстановки кинематографического дела, и эта обстановка такова, что она не внушает особого оптимизма. Первый и самый важный шаг европейского кинематографа – это освободиться от гегемонии вульгарнейших продуктов американской промышленности. Но это, по-видимому, возможно лишь при вмешательстве государства. Государственный протекционизм несет с собой, однако, другую опасность, которую изобличает кинематографический опыт в Советской России. Советская Россия, благодаря своей изоляции, находится, казалось бы, в выгодном положении, не будучи обязана ни к приему продукции, рассчитанной на «страну глупцов», ни к подчинению цензуре американских дамских клубов. Но там другая беда – государственная власть прежде всего желает видеть в кинематографии средство политической пропаганды. И, разумеется, для антиискусства такой подход столь же, по существу, бесплоден, сколько бесплоден он и для искусства.

Но если все-таки новой кинематографии суждено было бы осуществиться, уже теперь можно было бы наметить ее некоторые черты, вытекающие из самой сущности кинематографа. Кинематограф должен покончить с тем заблуждением, что может найти точку опоры в искусствах, по существу ему чуждых и даже противоположных, – в живописи, в литературе романа. Всякая уступка, сделанная в этом смысле, всякое заимствование отзывается умалением чисто кинематографических возможностей. Надо раз и навсегда отказаться от инсценировки литературных сюжетов или же искать способ интерпретировать некоторые из них в совершенно ином, неузнаваемом плане, для чего необходим, разумеется, какой-то совершенно особый талант. Вообще же говоря, кинематограф должен питаться своим собственным репертуаром, базирующимся исключительно на современности, потому что только ее ритмы отвечают кинематографическим ритмам, способным увлечь зрителя. В этих сюжетах может быть допущена самая большая простота при очень большой ритмической зрительной сложности. (Из кинематографических постановщиков лучше всего это понято Чарли Чаплином.)

Надо понять, что видимость, зрительное богатство, насыщенность зрительными впечатлениями, их новизна, их подход к зрелищу самой жизни – в кинематографе все. И это отнюдь, конечно, не в смысле внесения в кинематограф картинности, живописности, приближающей его к графическому или живописному искусству. Статика этого искусства не может сделаться серьезной целью кинематографа, потому что он до конца динамичен и только в динамике может раскрыть все свои возможности. Не творчество художника-живописца нужно для кинематографа, но выдумка изобретателя-съемщика. Чисто оптической стороне должно быть возвращено то первое место в кинематографе, которое узурпировано сейчас театральными влияниями.

Лучший кинематографический исполнитель и сейчас – это тот, кто сценически ощущает себя больше механическим аппаратом, чем человеком, как Чарли Чаплин и Дуглас Фэрбенкс (что не мешает ему быть в жизни человеком в полном смысле слова, как не мешало это никогда быть глубокими людьми клоунам, акробатам и жонглерам). Если кинематограф должен быть в каком-то смысле драмой или комедией (как может быть драмой или комедией сама жизнь), то он может быть только оптически-ритмической драмой или комедией.

В изобретательности и новизне кинематографического взгляда на вещи достигнуто многое (иначе вообще никто бы не ходил в кинематограф). Но многое, разумеется, еще может быть достигнуто и притом только чисто опытным путем. Динамическое восприятие мира можно облегчить каждому из нас с помощью снимков с аппарата, с той или иной скоростью движущегося в пространстве. И это соответствовало бы какой-то правде в современной психике. Человек, катящийся в автомобиле по улице современной столицы, не так видит вещи, как видит их человек, лениво блуждающий по лесу с охотничьим ружьем за спиной. И мы можем понять его душу, только заглянув в это движущееся зеркало его души.

При убыстренном темпе современной жизни человек испытывает своеобразную интерполяцию зрительных впечатлений – одно из них не успевает уйти прежде, чем сменяется другим. Кинематограф мог бы нам показать такие примеры раздвоенной и вообще умноженной видимости, и это несомненно был бы его собственный путь к изображению душевной раздвоенности и притом несколько более действительный, чем путь объяснительных надписей и условной мимики актерского лица. Но, разумеется, все это лишь примеры случайные и далеко не единственные тех оптических фокусов, которые в кинематографе возможны. Пора бы ему перестать стыдиться быть тем, чем он и есть, то есть именно оптическим фокусом. Психическое богатство (хотя бы лишь в одной ритмической области) нашей эпохи, быть может, лишь и доступно передать только с помощью оптических фокусов. Очень замечательны некоторые попытки кинематографа передать сны. Здесь сразу кинематограф добился значительных результатов, которых никогда не достигли ни живопись, ни театр, и лишь в редких случаях достигала повествовательная литература. Идя по этой линии, кинематограф мог бы набраться смелости, необходимой иногда для того, чтобы опрокинуть, разъять и вновь «пересоставить» действительность, воспринятую как сон наяву.

У кинематографии есть только два пути – или остаться жалкой пародией на искусство, спасаемой лишь нечаянно и «само собой» вошедшими в нее новыми элементами, или сознательно идти вперед по линии антиискусства. Влияние кинематографа, конечно, огромно, и с точки зрения европейской культуры XVII–XIX веков – это вполне отрицательное влияние. С ним борются пока только одним способом: применяя цензуру. Целесообразно, однако, было бы в этом случае бороться как раз против цензуры: предоставленный самому себе кинематограф все же не выработал бы той фальшивой и глупой морали, которую сделал своею нынешний подцензурный кинематограф. Ложь кинематографической морали далеко ниже всякой лжи действительной жизни.

Однако влияние кинематографа, несомненно разлагающее с точки зрения европейской культуры, не ограничивается одним этим, оно идет глубже. Привычка к кинематографу убивает привычку к театру, картине и книге. Воспитание в антиискусстве делает людей чужими искусству. Бороться с антиискусством возможно, лишь противопоставляя ему искусство. Борьба эта на наших глазах происходит и решается не в пользу искусств. Мы должны это признать независимо от наших личных симпатий и склонностей, в которых еще свободны мы, люди переходной эпохи, но в которых уже не будут, вероятно, свободны наши внуки. Кинематограф не лучше и не хуже того, что вообще обозначает начало нового культурного постъевропейского цикла индустриализма, врожденности научного мироощущения, господства нечеловеческих сил и скоростей, преобладания механических ритмов над органическими. Борьба против кинематографа была бы возможна, если была бы возможна борьба против целой эпохи. Едва ли, однако, это задача, которую можно поставить поколению, уже отплывшему от священных берегов старой Европы к неведомым горизонтам.

Печатается по: Современные записки (Париж). 1925. Кн. 26.

Сергей Рафальский «ВЕЛИКИЙ НЕМОЙ»

Цель в себе делает каждую эмоцию эстетической.

…Проявление каждой эмоции вовне – жест (движение, действие) и как результат – шум, звук.

Ряд самоцельных жестов дает эстетическое действие.

Тот же ряд, расположенный в определенной закономерной последовательности – ритмически, – дает танец.

Ритмическое чередование эстетических звуков рождает музыку.

Происходя из одного корня, связанные в первоисточнике взаимозависимостью, музыка и танец (или эстетическое действие) в спектре искусства дают дополнительные гармонические цвета.

Поскольку ритм —

внешняя закономерность —

сменяется мыслью —

закономерностью внутренней —

чередование —

звуков по линии мысли рождает слово.

Звуки в слове застывают, теряют свою текучесть, свою динамику, размах своего звучания.

Динамика слова – есть динамика организующей его мысли.

Застывшие статические жесты, организованные динамикой мысли, дают рисунок (живопись, графику, скульптуру).

Самоцельность и слово, и рисунок делают эстетическим – две последующие основные краски в спектре искусства, дополняющие друг друга.

В первоисточнике взаимозависимые слово и рисунок – две следующие основные краски в спектре искусства, дополняющие друг друга.

Иллюстрация, дополнение слова рисунком – изображение слова – дало начало азбуке, графическим символам звуков.

Написанное слово – внешне онемело, оставаясь все-таки в звуковой оболочке.

«Немое» слово не нарушает организующей его мысли и, попав в чье-нибудь внимание, тотчас же вспыхивает звуком на экране памяти.

«Немое» слово остается словом, и это очень важно.

Итак, имеется две дополнительные пары

гармонические в своем одинаковом темпе ритма – музыка и танец (жест, действие) и гармонические в одинаковом темпе мысли – слово и рисунок.

Наиболее полный аккорд, т. е. высший синтез искусства был бы в том случае, если бы – танец (или эстетическое действие) + музыка + слово (или его литерный «немой» символ) + рисунок – даны были гармонированно в одном моменте.

На пути к такому объемлющему синтезу слишком много препятствий.

Динамика мысли и динамика ритма не совпадают в каждый данный момент, и чаще всего лишается созвучности мысль в рисунке.

В балете, в опере, в драме – рисунок неизменен на всем протяжении действия. Мысль декораций, обстановки, костюмов – мысль фона – одинаково аккомпанирует и созвучным, и несозвучным местам действия, слова, музыки.

Между тем каждое зрелище, каждое наблюдение жизни меняет фон, декорации почти непрерывно. Сидя в цирке, например, я то расширяю, то сужаю поле своего зрения. В нем то весь передний план – клетка со львами, скамьи, эстрада театра, то одна клетка, то даже один угол клетки – несколько брусьев на фоне опилок.

Созвучность слова и действия возможна только в том случае, если действие не самоцельно, если оно подчинено организующей слово мысли, т. е. если действие есть только маска слова. Эстетическое действие не терпит сопровождающих слов – происходит каждый данный момент столкновение застывшего служебного жеста, порождающего звук слова с динамическим, текучим, самоцельным жестом.

В результате и тот, и другой разрушаются.

Созвучность слова и действия возможна далее и в том случае, если они не совпадают в одном субъекте. В таком случае возможна самоцельность, эстетичность действия – хотя все-таки аккомпанирующее слово всегда имеет тенденцию переводить темп мысли подвижного рисунка (иллюстрация) и, таким образом, более широкую гармонию сводить к двум основным тонам.

Созвучность слова и музыки в одном субъекте невозможна – звук застывший и звук текучий, сталкиваясь, нарушают слово, переводя его смысловую динамику в динамику ритма (пение).

Созвучность слова и музыки, разделенных в субъекте-носителе, возможна; необходимо только строгое совпадение темпа строго выдержанной мысли с темпом музыкального ритма – чаще всего такую возможность представляет поэзия – мелодекламация, напр[имер].

Таким образом, синтез искусства обещается только в том случае, если, кроме общего совпадения темпа мысли и ритма, слово и действие (эстетическое), слово и музыка будут представлены в разных субъектах, если рисунок – фон, декорация, став подвижным, будет соблюдать по крайней мере в главном смену темпа мысли и ритма, если действие будет окрашиваться эстетически по внутренним условиям синтеза, а не субъективными свойствами актера и зрителя.

Блестящее решение задачи дает – по крайней мере в идеале – кинематограф.

Он включает полный аккорд —

действие – музыку – слово – рисунок.

Причем все моменты столкновения и дисгармонии заторможены и смягчены.

Слово на экране – не случайный, а органический элемент. Непроизносимое – оно подготовляется немыми словесными жестами действия и, наконец, созрев, произносится не столько экраном, сколько всеми зрителями вместе и каждым в отдельности в соответствии с темпом индивидуальной мысли, во-первых, с темпом ритма и мысли экрана, во-вторых.

«Немое» слово, произносимое периодически, а не сопровождающее непрерывно действие, устанавливая твердые вехи мысли, не мешает музыке и не подчиняет действия.

В рисунке кинематограф способен передавать фон так, как его видят (или должны видеть) действующие лица – достаточно вспомнить кружащуюся вихревую комнату в матросском кабачке в «Кине», скачку и раскачку пейзажа в «Первой любви» (когда понесли лошади), плывущие контуры в «Кокотке Марго» (сцена насилия), размазанные туманные очертания в последней картине «Маргариты Готье» (сцена смерти), чудесное, со всеми правилами преломления видение в кристалле («Багдадский вор»).

Бег на экране может быть двойным (как в действительности) – движение черт в одну сторону и декорации, фона – в другую. Вбирая в себя толпу, улицу, площадь, табун взбесившихся лошадей, фон экрана в нужный момент оставляет место только для одного человеческого лица.

И это правильно, потому что бывают моменты, когда живет только одно лицо или (даже) одна бровь – например, лицо Кримгильды во 2‐й части «Нибелунгов»[69].

Жест экрана, только в главном прикрепленный к мысли, к звукослову, легко становится самоцельным эстетическим, вне зависимости от индивидуальности актера и зрителя.

Скачущие ковбои, конечно, подчинены цели – преследованию, но она легко теряется в увлекательном ритме лошадей и наездников. Действие освобождается от мысли, и освобождение гармонически сливается с оркестром.

Музыка еще до сих пор мало осмыслена как органическая принадлежность экрана. До сих пор мелодия подбирается по грубому (по случайности) созвучию, а не пишется для картины. Но случаи удачного подбора, правда не очень частые, показывают, какую эмоциональную насыщенность придает картине соответствующая действию мелодия.

Что самое важное – оркестр в таких случаях не воспринимается обособленно – он исчезает в общем единстве, чтобы еще стремительнее (потому что незаметнее) приподнять общий эмоциональный тон.

Кроме чисто эстетических «данных», кинематографу свойственны и другие – исторические, экономические и (даже) социально-политические.

Дитя своего века, экран научился вместе с человеком преодолевать пространство и время – его действие не связано с определенным местом каждого акта и не обусловлено нормальным счетом времени.

Годы сжимаются в пять минут (действия), а минуты становятся вечностью.

Такая освобожденность от повелительных моментов театра дает возможность экрану находить великое и смешное везде, где витает дух человеческий, – в гондоле аэроплана, под колесами экспресса, на крыше небоскреба – древнее правило «трех единств» окончательно преодолевается только на экране.

Это во-первых.

Стоимость постановок для экрана гораздо легче и скорее, чем, например, в театре, раскладывается на зрителей, что дает возможность грандиозных, недоступных рампе заданий.

Пьеса пишется и ставится только один раз, декорации устанавливаются только один раз – совершенно устраняется непроизводительная трата сил на перевод (переписку) текста, повторную установку (ремонт, возобновление) декорации. Абсолютно устраняется непроизводительное время антрактов.

Раз бывший, жест, рисунок, слово – фиксируются на ленте, музыка занесена на ноты – спектакль экрана может быть повторен в любое время с огромной точностью.

Идеальная экономия и бережливость в расходовании человеческой энергии (таланта).

Это во-вторых.

Говорящий одновременно на всех языках земли, способный одновременно показывать и знойный юг, и ледяной север – экран гораздо вернее и действительнее всех интернационалов способен превратить землю в единое отечество. Для подлинного (массового) ощущения земли, любви на земле, радования землей он делает больше, чем все науки о земле.

Благодаря экрану биение пульса жизни ощущается каждым не только на своей руке.

Это в-третьих.

Освобождая действие от пут времени и места, экран стремится к наибольшей его динамической насыщенности. Естественно, что таковая может быть найдена в передовых позициях человечества – на ставящей рекорд машине, на строящемся небоскребе, на угрожающей взрывом лаборатории и т. п.

Отсюда неизбежная героичность экрана – обычная трагедия простых сердец для него наименее актуальная тема. Незаметно, порой даже двусмысленно экран учит тому массы, что когда-то так театрально декларировал для избранных Гумилев – не бояться ни жизни, ни смерти, и от девушки с лицом единственным во всей вселенной – когда это нужно – «уйти и не вернуться вновь»[70]…

Так, презираемый академическим эстетизмом, экран закладывает первый камень грядущих героических эпох.

И, наконец, теперь, когда мы стоим на странном стыке реально осознаваемого со смутно ощущаемым, экран воскрешает нам существа иных, чем мы, измерений. На чудесном полотне являются боги, оживают драконы, летают ковры, и человека, ставшего невидимым, будто сами собой пропускают, открываясь и закрываясь, двери.

Экран миллионам возвращает фантасму чуда, которая ведь – по существу – не менее реальна, чем всякая другая фантасма – общество, государство или социализм, например.

Экран прокладывает пути грядущим, непобедимым по массовой динамике героическим верам.

Это в-четвертых и в-пятых.

Добросовестность требует признать, что пороки экрана по росту не уступают его добродетелям (по крайней мере в масштабе обычной эстетики).

Но тут есть спасительное «но».

Кое-что, вменяемое как грех и притом смертельный, на самом деле абсолютно безвредно и (даже) не грешно.

Кое-что перешло по наследству от рампы и подлежит возвращению для «вменения» по адресу, кое-что объясняется поисками – сослепу, без сознательно обоснованного (практически или теоретически) общего курса – и само собой со временем ликвидируется.

«Театральный» порок экрана – отвратительный актерский психологизм – культивируется главным образом русскими.

Цивилизованные дикари, мы – и не только в искусстве (в политике – марксизм, например) – ревностно «совершенствовали» моду, но, к сожалению, как все дикари, – с запозданием.

Русский театральный психологизм в натурализме не имеет себе равных… Это была бы исключительная эстетическая гениальность, если бы не явилась… после жизни.

Психологизм в кино – убийственная для всего четырехчленного (музыка, действие, рисунок, слово) синтеза перегрузка смысловой оси в ущерб оси ритмической, нелепое нарушение временной перспективы (излишне длящееся лицо Мозжухина в «Кине» – сцена смерти), тупые паузники – петля, в которой задыхаются даже очень занимательные сюжеты и весьма одаренные актеры.

Психологизм режиссерский – «футуризм», «конструктивизм» – еще более ни к чему.

Теряющий жизнь под ногами, театр принужден искать спасения в подчеркивании частностей, хотя бы и в ущерб целому.

Экран в таких подушках с кислородом пока что не нуждается.

К более мелким «театральным» порокам кино можно отнести боязнь пространства (сценичность, комнатность действия), увлечение разговором, твердый (не меняющийся) ритм действия.

Лечение более чем просто – осознание киноактером себя не только суррогатом, но и заместителем-престолонаследником драмоактера.

В таком самоутверждении должна погибнуть и последняя, уже специфически «экранная» группа пороков – неряшливость в пригонке всех частей киносинтеза (в частности, случайность в подборе музыки), пренебрежение исключительными возможностями экрана (движущийся фон, передача зрителю других зрительных ощущений актера), взятое напрокат из других эстетических сфер сектантство (например, динамизм: кино прежде всего движение; идеал – американские трюковые комедии) и, наконец, сюжетная банальность. Поэты и писатели перестали творить драмы, не приучившись еще (или стесняясь, или брезгуя) творить киносценарии. Надо надеяться, что возрастающие гонорары заставят таланты приспособиться к вкусу поклонников.

Единственная, не на шутку смертельная опасность угрожает экрану только в том случае, если он, немедленно и безусловно признанный, попадет в утонченные руки и под торжествующее перо испытанных эстетов – и, покинутый массами, неизбежно очутится в общей парнасской трупарне.

Правда, все 90% за то, что чаша сия минует. Молодые ростки – искусство грядущего – к счастью, еще долго будут лишены просвещенного руководства академического вкуса – революционер не станет Папой, а Папа не захочет быть революционером.

Печатается по: Студенческие годы: ежемесячный литературно-художественный и научно-популярный журнал (Прага). 1925. № 2.

Михаил Кантор БЕЗЛИЧНОЕ ИСКУССТВО (Кризис кинематографа)

Для всякого, кто не только посещает кинематограф, но и размышляет о нем, давно уже ясно, что кинематографическое искусство переживает тяжелый и затяжной кризис. Нет ничего удивительного, ни особенно тревожного в том, что из ста фильм девяносто девять не выдерживают никакой критики. И в литературе, и в живописи, и в театре мы тоже наблюдаем вполне определенное – хотя и не столь разительное – преобладание негодного над действительно ценным. Но вот в чем беда: наша единственная хорошая фильма всегда кажется случайным и неповторимым исключением.

Наличность кризиса если не осознана, то чувствуется. И очень много говорят о технических задачах кинематографа, понимая под этим преимущественно те или иные приемы режиссуры. Но суть дела не в том. Надо дать себе ясный отчет в том, что причина кризиса не в отсталости техники, не в ее гипертрофии и даже не в ее банальности и вообще не в технике, а в другом – в кинематографическом сюжете. Точнее – в безнадежной убогости того круга сюжетов, которым располагает современный кинематограф.

На первый взгляд это кажется странным. Не станет же никто всерьез говорить, что иссякли или грозят иссякнуть сюжеты романа пли драмы. Почему на долю кинематографа выпало это privillegium odiosum[71]?

Уверенность наша в том, что круг сюжетов в искусстве неисчерпаем, основывается на сознании неповторяемости человеческой индивидуальности. Применяясь к знаменитому определению Золя, можно сказать, что если природа, которую воспроизводит художник, едина, то зато разнообразие художественных темпераментов бесконечно, и, стало быть, бесконечно количество «сюжетов». Сколько ни пишут люди о любви, – уже много тысячелетий пишут о ней, а тема эта все еще не исчерпана.

Почему же кинематограф не причастен к этому богатству? Да именно потому, что он до сих пор (за ничтожными исключениями) самым ревностным образом заботится об устранении всякого индивидуального творчества. Пусть не называют мне имен прославленных артистов и режиссеров. Разумеется, среди них немало людей талантливых и оригинальных. Но это – исполнители. А я говорю о творце, о том, кто создает кинематографическую пьесу. И разве не показательно ли, что публика знает десятки имен режиссеров и артистов, но об авторах сценариев не знает почти ничего? Имя автора, мгновенно мелькнувшее на экране, тотчас же забывается. И, по совести говоря, совершенно справедливо. Никому это имя не интересно, потому что будь автор хоть семи пядей во лбу, ему не дадут разгуляться, не дадут проявить свой «темперамент». Это вовсе не входит в расчеты тех, кто в конечном счете является вершителем судеб кинематографа.

Всякое индивидуальное – т. е. всякое подлинное – творчество обладает, в той или иной степени, свойством исключительности. Не все сразу его поймут, а кое-кто и вовсе его отвергнет. На то оно индивидуально. Напротив того, кинематографическая фильма всегда рассчитана на массовый сбыт. С этой целью из нее старательно устраняется все, что могло бы привести к отбору зрителя, все, что обращается к дифференцированному вкусу. Она должна равняться по самому элементарному вкусу, так как самое элементарное есть вместе с тем наиболее общее. Таким образом, кинематографическое творчество, в противоположность всякому другому художественному творчеству, не индивидуально и лично, а универсально и анонимно. Его идеал – быть безличным, насколько это возможно. В этом стремлении оно не знает пределов. В своей погоне за массовым зрителем оно жертвует даже неотъемлемой прерогативой искусства – его правом быть национальным. Высшая амбиция всякого ателье – найти сбыт во всем мире, подобно автомобилям Форда, швейным машинам Зингера или муке Нестле. Большая фильма должна быть одинаково понятна парижанину и жителю Капской колонии[72], исландцу и турку. В силу этого допустимы только самые плоские символы, самые общие места, самые универсальные эмоции. Ясно, что в этой нейтрализованной среде никакие творческие процессы немыслимы. Здесь никакой оригинальный замысел неосуществим. Здесь уместны только режиссерские трюки.

Если мы обратимся к тем немногим фильмам, которые могут претендовать на место в искусстве, то сразу же обнаружится, что сила их не в изощренности постановки и не исключительно в хорошей игре, а прежде всего в том, что в них оставлен – насколько это совместимо с особенностями экрана – в неприкосновенности творческий замысел автора. Таков, например, «Отец Сергий», в котором бросается в глаза техническая беспомощность и который все же захватывает и потрясает как никакая другая фильма, потому что в нем веет подлинный толстовский гений, не вытравленный режиссерами, мечтающими об успехе у всех без исключения людей во всех пяти частях света.

Было бы несправедливо утверждать, что деятели кинематографа не сознают всей опасности создавшегося положения. Но выхода они ищут не в разрыве с губительной тягой к универсальности, не в индивидуализации, а в обращении к темам, в которых, по их мнению, универсальность дана сама по себе. К такого рода темам причисляются, между прочими, темы исторические. Но и здесь кинематограф очень скоро исчерпает все возможности. В конце концов, одно сражение похоже на другое, политические убийства нельзя варьировать бесконечно, и народные восстания в большом количестве тоже приедаются. В искусстве битва при Филиппах отличается от битвы при Новгороде-Северском лишь постольку, поскольку различествуют художественные индивидуальности Шекспира и Пушкина. Но этого-то различия кинематограф не терпит, ибо оно препятствует сбыту.

* * *

За осуждение общедоступности и универсальности кинематографа – да не упрекнут меня в отсталости. Общедоступность и сверхнациональность хороши в идее, более того – в этом направлении искусство, можно думать, медленно эволюционирует, но навязывать их насильственно – значит убивать всякое художественное творчество в самом его зародыше. Что сказали бы мы о директоре театра, который предлагал бы драматургу писать пьесу так, чтобы она понята и одобрена была всем населением земного шара? Представьте себе в этом положении Ибсена, Шоу, Чехова – и вы поймете всю чудовищность современной постановки дела в кинематографе.

И, наконец, мы знаем отлично происхождение общедоступности и универсальности, к которым тяготеет кинематограф. Не из презрения к узкому национализму напяливает берлинский режиссер на своих статистов американские мундиры. Тут другой умысел, более близкий к психологии Форда, Зингера и Нестле, чем к мечтаниям о космополитическом искусстве. Очень возможно, что без рыцарей крупной промышленности в кинематографии не обойтись. Но не далеко, может быть, время, когда и сами они убедятся, что индустриальные методы в искусстве неприменимы, что в этой области стремление к обезличению товара только на первых порах увеличивает сбыт, но затем грозит полным его прекращением.

Печатается по: Звено (Париж). 1925. № 106. 9 февр.

Михаил Кантор В ЗАЩИТУ КИНЕМАТОГРАФА

В нашумевшем цикле статей об американском кинематографе, появившихся в прошлом году в «Таймсе», Никольс обронил такое замечание: «Кто ходит в кинематограф, тот не в состоянии отнестись к нему критически, а кто относится к нему критически, тот туда не ходит». Это наблюдение очень близко к истине. За немногими исключениями, серьезной кинематографической критики не существует. Это тем более прискорбно, что нигде публика не нуждается в руководстве и воспитании в такой степени, как именно здесь. Кто поможет ей бороться с натиском глупости и безвкусия, которому она подвергается? Кто будет поощрять подлинно художественные искания, обращать на них внимание рядового зрителя? Развитие кинематографической промышленности шло с такой быстротой, что ни теоретическое осмысливание и обобщение, ни критическая мысль не поспевали за нею, и то, что обычно называют кинематографической критикой, в большинстве случаев сводится к простому регистрированию новых «продукций», если не к биографиям стар’ов[73] и почтительному оглашению цифр их годового дохода.

Поэтому испытываешь истинное удовлетворение всякий раз, когда о кинематографе заговаривает кто-нибудь из тех, кто относится к нему действительно критически, кто пытается проникнуть в сущность этого нового своеобразного явления и определить его настоящее место в сложном строе современной культуры. К таким попыткам следует отнести чрезвычайно содержательную статью В. Ф. Ходасевича, появившуюся недавно в «Последних новостях»[74]. О ней уже упоминалось кратко в номере 198 «Звена», но мне хотелось бы вернуться к основным ее положениям, заслуживающим самого пристального внимания.

В. Ф. Ходасевич берет быка за рога. Верно ли, спрашивает он, что кинематограф является искусством? И отвечает: нет, «кинематограф не искусство, а развлечение».

Я сознательно оставляю пока в стороне основной аргумент, приводимый В. Ф. Ходасевичем в подтверждение этой мысли. Делаю это не в полемических мыслях, а только «litis ordinandi gratia»[75]. Я не премину обратиться к этому аргументу в дальнейшем, но начать мне хочется с одного из выводов, к которым приходит Ходасевич, и по этому выводу проверить правильность его предпосылки. Имею в виду параллель со спортом. «Кинематограф и спорт, – читаем мы в статье В. Ф. Ходасевича, – суть формы примитивного зрелища, потребность в котором широкие массы ощущали всегда. Но в наше время эта потребность особенно возросла, потому что современная жизнь особенно утомительна»…

Сопоставление, действительно, знаменательное и отражающее несомненную связь между обоими явлениями. Еще года два назад я тоже проводил параллель между ними, хотя несколько иначе формулировал объединяющий их признак. Доказывая, что вовлечение широких масс в орбиту спорта следует прежде всего объяснить нашим стремлением «преодолеть затяжную незавершаемость хода вещей», увидеть результат, решение, испытать удовлетворение, даваемое окончательным и непререкаемым исходом события, победой или поражением, – доказывая это (не могу здесь, конечно, воспроизвести весь ход моих тогдашних рассуждений и резюмирую их в очень сжатой формуле), я продолжал: «Здесь сама собой напрашивается параллель между спортом и сценой – экраном… Ведь и драматическое представление, как законченное, себе довлеющее целое, может при известных условиях дать разрешение тем эмоциям, которые лежат в основе массового увлечения спортом… Но нельзя забывать, что спорт – царство реальности (хоть и условной), тогда как театр и кинематограф – царство фикции (хотя бы и убедительной)…»[76] Вот это-то противопоставление реальности и фикции, кажется мне, ускользнуло от внимания В. Ф. Ходасевича, когда он признал, что кинематограф и спорт (как зрелище) – явления одного и того же порядка.

Именно в «фиктивности» кинематографа, как и драмы, заключается тот признак, который выделяет его из ряда жизненных явлений и приобщает к царству искусственного – к царству искусства.

Спор о составе понятия «искусство» завел бы нас слишком далеко, и я поэтому хотел бы ограничиться здесь этим единственным признаком, признаком вымышленности, как одним из критериев для распознавания явлений, объединяемых под термином «искусство». И если помнить об этом признаке, то кинематограф нельзя будет уже отождествлять ни с рыбной ловлей, ни с «праздничным сном до десяти часов, вместо того, чтобы вставать в семь».

Да, но не всякий вымысел – искусство. Недостаточно, чтобы явление было не-жизнью (в отличие, например, от спорта, который есть жизнь), нужен еще какой-то положительный признак. Один из этих признаков и указывает В. Ф. Ходасевич, и именно вследствие отсутствия этого признака кинематограф не является, по его мнению, искусством. Всякое искусство, говорит В. Ф. Ходасевич, требует «сознательной воли к слиянию с художником в едином творческом акте, затем – умения в этом акте соучаствовать, т. е. некоторого духовного опыта, приближающегося к религиозному и требующему готовности потрудиться вместе с художником для утоления “духовной жажды”… Вот этого признака кинематограф не имеет».

Такой основной аргумент В. Ф. Ходасевича, если только я правильно понял его статью. Нельзя не видеть всей силы этого соображения и нельзя не признать, что только тонко чувствующий художник мог его привести. Действительно, всякое истинное произведение искусства предполагает сочувствие и со-воображение, словом, известное сотрудничество воспринимающего. Верно, далее, что в подавляющем большинстве случаев кинематограф стремится избавить зрителя от необходимости истратить некоторый эмоциональный заряд на восприятие фильмы. Но для того, чтобы возвести пассивность зрителя в закон экрана, следовало бы доказать, что фильма как таковая лишена способности вызывать со-творчество в зрителе, иначе говоря, что кинематограф ни при каких условиях не может его вызывать в силу каких-то имманентных ему особенностей. Этого доказательства нам пока никто не дал. Я мог бы пойти далее и сказать, что оно и не может быть дано, так как эмпирически доказано обратное: среди всякого хлама, изготовляемого на потребу публики, было несколько картин, волновавших зрителя тем волнением, которое способны вызывать только истинные произведения высокого искусства. Но этот мой довод покоился бы на оценках вкуса, и, как он ни убедителен для многих любителей экрана, я не хочу им здесь пользоваться, а предпочитаю, оставаясь на почве чисто логических умозаключений, только констатировать, что утверждение, будто кинематограф не способен «утолять духовную жажду» зрителя (в том смысле, как понимает В. Ф. Ходасевич), покамест висит в воздухе.

Представим себе человека, который в своей жизни не читал ничего, кроме бульварных романов, а в театрах не видел ничего, кроме фарсов и обозрений. Он тоже мог бы сказать, что литература и театр суть не искусство, так как не требуют никакого активного участия со стороны воспринимающего. Но мы знали бы, что ему на это ответить. Не в положении ли этого человека находится посетитель современного кинематографа, исходящий жаждой в его мрачной пустыне? Но не готовится ли в будущих творениях экрана разительное опровержение его пессимистических выводов? И сколь многим людям опровержение это уже дано в ряде творений, могущих быть поставленными наряду с лучшими созданиями тех искусств, которым признание наше дано от века!

Печатается по: Звено (Париж). 1926. № 198. 14 нояб.

Андрей Левинсон ВОЛШЕБСТВО ЭКРАНА

I. «Призрак Мулен Ружа»

Преувеличивая до пародии средства выразительности, присущие экрану, толкуя светотень как источник жуткой экспрессии, доводя мимику и жестикуляцию действующих лиц до мучительного напряжения, германская «экспрессионистская» кинематография овладевает публикой, как наваждение. Герои «Рук Орлака» или «Музея восковых фигур», судорожно метущиеся или завороженные ужасом, одержимые галлюцинаты вовлекают зрителя в мир кошмара. В «Улице» непреоборимое, захватывающее любопытство делает нас сообщниками свирепой карамазовской похоти, тошнотворной жути, садической жадности к страданию. Гениальная техника таких мастеров, как Вине, имеет над нами власть гипноза. Точно голова Медузы вперяет в нас страшные очи – ночной, искаженный лик сегодняшней Германии, проекция на экран подвала Гаармана[77].

Наваждению немцев молодые французские искатели противополагают беспечную и остроумную игру; гипнозу – резвый вымысел. Немец Вине, взятый как тип режиссера, добивается раздвоения личности зрителя. Не только вам мерещится, что на экране дьявольски усмехается настоящий убийца, но порою вам кажется, что убийца – вы сами и что усмешка эта липнет к вашему лицу и кровожадный спазм сводит ваши пальцы. В работе француза все напоминает о том, что перед вами – фикция, что вы вступили в круг оптических и психологических условностей. Окружающий мрак не душит вас в незримых объятьях: он лишь изолирует от действительности озаренный прямоугольник, на котором художник объектива жонглирует приемами.

Таким жонглером, формалистом кинематографии и кажется нам (или, во всяком случае, хочет казаться) Рене Клер, чей «Призрак Мулен Ружа» идет в настоящее время на Бульварах[78]. Его задание – применить в технических поисках новизны некоторые варианты ритма, добиться остроумными установками аппарата нечаянных и курьезных ракурсов и углов зрения, а главное – приложить на обширном опыте способ наложения снимка на снимок, движения на движение. Рене Клер подчеркнуто пренебрегает сюжетом, тематическим материалом. Его сценарий – нарочитая пародия на уголовную фильму с участием сверхъестественных сил; его «Призрак» – мелодрама наизнанку.

В числе занятых артистов нет имен с большим престижем, есть и совершенные дилетанты; никакой особой стилизации актерской игры, скорее некоторая разноголосица и вялость исполнения. Но, в сущности, не артисты играют: они лишь – объекты аппарата. Режиссер играет ими.

Схема ленты несложна. Депутат Буассель несчастлив: любимая невеста отвернулась от него; за столиком «Мулен Ружа» он топит горе в вине. Таинственный доктор Виндо обещает ему некую нирвану. Он отделяет от бренной оболочки депутата его душу или, вернее, – его астральное тело, лишь смутно помнящее о своей недавней тюрьме, живущее призрачной жизнью, где все легко и все забвенно. Астральный Буассель незримо присутствует среди врагов и друзей, распутывает нити интриги, доведшей до отчаяния реального Буасселя. Но по таинственному закону его невесомого бытия бывший мыслитель и труженик предается прихотливейшим шалостям и младенческим забавам: ворует верхнее платье с вешалки «Мулен Ружа», зажигает газету в руках зеваки, угоняет автомобиль у шофера, проносится среди сутолоки Пляс де Л’Опера и над платанами Бульваров пляшет среди разгула ночных ресторанов, приводит в бегство Совет министров. Он отказывается, наконец, вернуться в постылое тело. Доктор Виндо попадает в тюрьму как убийца. И лишь известие о вскрытии его тела побуждает призрак отказаться от проказ, вернуться в свою оболочку и воплотиться вновь до «американской развязки»[79]: он избивает негодяя и женится на нареченной своей «дарлинг»[80]. Побочные темы – похождения репортера-сыщика, двойника Рультабиля – героя стольких романов-фельетонов[81], похищение документов – вплетены в несложную канву. В том, как эта вещь сделана, нет, казалось бы, особой новизны. Техника ленты эклектична: она подытоживает и сочетает подготовленное другими и самим Клером. Места, где мысли и образы вихрем проносятся в лихорадочно возбужденном мозгу Буасселя, переданы посредством ускорения темпа и дробления ритма. Воспоминания героя складываются из коротких отрезков и единичных снимков, заимствованных из уже виденных сцен, от которых остаются лишь эллиптические намеки. Это «стаккато»[82] мгновенно сменяющихся, разрозненных или контрастных образов подчас раздражает зрителя своим отрывистым мельканьем. Нет статики, пауз, на которых отдыхал бы утомленный глаз. Но передана текучесть неосознанных мыслей, зыбких настроений. Еще покойный Луи Деллюк применял этот дробный ритм[83], да и сам Клер – в своем скетче «Антракт», сделанном для Шведского балета[84].

Точно так же изображение знаменитых «кадрилей» «Мулен Ружа», где среди пены взвихренных юбок совершается цинический обряд традиционного канкана, живо напоминает знаменитую «жигу» в кабаке мозжухинского «Кина». Буйное движение пляса то удаляется, разворачиваясь в глубокой перспективе, то надвигается вплотную.

Еще пример: предметы, переносящиеся или исчезающие по манию невидимой руки; тут думаешь о шапке-невидимке (или, точнее, плаще) Дугласа Фэрбенкса в «Багдадском воре». Казалось бы, перед нами, в общем и главном, весьма виртуозная, хоть и неровная кинематографическая забава, веселый парадокс экрана. А между тем впечатление от этой потешной ленты граничит подчас с волнением. Рене Клер – при брезгливом пренебрежении к тошнотворной лирике «стандартных» сценариев, а главное, при полном отказе от правдоподобия – умеет увлечь нас. Заключительное состязание в скорости, когда душа Буасселя торопит избавителей на выручку своего тела, которого уже коснулся ланцет врача, задумано, видимо, как пародия тех бешеных скачек Гриффита, призом в которых является спасение героя. А между тем отчаяние астрального Буасселя, ломающего руки над недвижным, под ножом, своим телом, ложащегося на это тело, пытаясь вновь слиться с ним, захватывает дух. Это торжество искусства: явная, не скрываемая ложь положения, полная невозможность иллюзии не умаляет силы впечатления.

Я уже указывал на то, что главный прием Клера – накладывание образов друг на друга, запечатление на той же пленке двух движений равного ритма, четкости, направления. Он делает возможными скитания по Парижу призрака Буасселя, превратившегося как бы в едва сгущенную туманность без плотности и веса. Но непроизвольно из этой игры оптическими явлениями и фотохимическими процессами возникает волшебство истинной поэзии. Те движения пловца, которыми бесплотная тень плавно проносится над хаосом улицы, дивно прекрасны. Преодолеть тягу земную, лететь – мечта Икара, вечный символ свободного духа! Астральный Буассель – не неприкаянная тень, не исчадие ночи. Он весел, хмелен, пьян пространством и свободой. Рене Клер, забавляясь с аппаратом, сам внезапно прянул от земли. Когда же очарованный депутат шутливого сценария, наскучив земным, вертикально воспаряет ввысь, с улыбкой блаженства на устах, среди легких, клубящихся облачков, видение на экране достигает величия. Осуществлена мечта Рафаэля, Тициана, Доминиккио, Пуссена, разрешивших в своих «Вознесениях Богоматери» и «Преображениях» проблему вертикального полета фигуры, а вместе – ее отрешения от оков земных и приобщения к бытию духовному. Так механический юмор экрана обращается нечаянно в высокую фантастику. Мы учимся тому, что не из взятого сюжета вытекает магия немого искусства, а из самого естества его, из языка его форм, непереводимого ни на какие иные языки.

Печатается по: Последние новости (Париж). 1925. 19 марта.

II. О некоторых чертах русской кинематографии

Видеть кинематографическую ленту среди деловой суеты просмотров, пышности генеральных репетиций, шумихи «первого экрана» у «Мариво»[85] или в «Могадоре»[86] не всегда поучительно. Ее непосредственное соприкосновение с массовым зрителем начинается лишь на периферии, в «квартальных» театрах, внутреннем круге того концентрического движения, которое, ширясь, захватит Чикаго, Бомбей и Токио.

В этих-то условиях, где проверяется жизнеспособность ленты, мне и пришлось увидеть впервые или вновь некоторые работы, осуществленные трудами русских предприятий или с участием русских актеров: «Мишень», «Льва Моголов», «Веселую смерть»[87]. Но за участием русской инициативы в становлении французского кинематографического дела я, разумеется, наблюдаю уже давно, примерно со времени «Тысячи и одной ночи». Значение русского вклада очевидно и уже довольно велико. Но официальный оптимизм, учет действительных или мнимых успехов не исчерпывает оценки сотрудничества России с Западом, амальгамы на экране двух чуждых друг другу стихий. Процесс этого взаимного проникновения сложен. Иногда веришь во взаимное обогащение сторон, иногда опасаешься взаимного истребления: «Делибаш уже на пике, а казак – без головы»[88].

За пятилетие, предшествовавшее революции, русский кинематограф создал стиль, совершенно оторванный от европейских и американских исканий, получивший у нашего зрителя восторженное признание. Статика поэтических настроений, меланхолия, экзальтация или эротика цыганского романса – таково было содержание сценариев. Внешнего действия – никакого. Движения – ровно настолько, чтобы связать выдержанные, насыщенные томлением паузы. Драматургия Чехова, отживающая на подмостках, торжествовала на экране. Ни по просторам степей, ни по кручам Кавказа не неслось действие этих интимных элегий; а ведь степи стоят пампасов, Кавказ же – величавее Скалистых гор! Русские персонажи грезили «у камина»[89]. Впрочем, это делали тогда и сентиментальные герои американского «Витаграфа»[90], покинутые невестами и сквозь легкий дымок различавшие образы прошлого. Вера Холодная и Полонский возвращались с бала на автомобиле, каждый из них был погружен в свою боль; они не глядели друг на друга и не двигались. И в этой неподвижности решалась их судьба. Это и была драма. Никто не гнался за автомобилем. Он не развивал скорости. То, что было за окнами его, не существовало. Он не падал под откос, ибо развязка не нуждалась в пособничестве случая. А в те годы Том Микс уже прыгал с моста на крышу вагона курьерского поезда: «авантюрный» сценарий торжествовал. Русское же творчество было поглощено переживанием, вибрацией атмосферы вокруг неподвижных фигур. Отношения черных и белых пятен, приемы светотени служили выразительности больше, чем редкие жесты персонажей. Слов нет, стиль этот перечил самой природе кинематографа. Суть последнего – в передаче движения через преодоленную неподвижность. Из чередования тысяч единичных снимков, сопряженных скоростью, он творит иллюзию непрерывности: живую фотографию, как говорили в давно прошедшие времена[91]. Но грешно и помыкать этой эпохой русского экрана, а если его лиризм или пафос не раз соскальзывали по наклону пошловатости, обывательской пьяной романтики, то ведь удаль, угар, мелодический бред цыганщины были милы и Аполлону Григорьеву, и Толстому, и Блоку. Банальность положений и приемов бывала подчас разительна, но лишь для русского глаза. Для западного зрителя банальность эта была бы непостижимой и иррациональной экзотикой. Поэтому, а не по технической отсталости стиль этот остался явлением местным; да вскоре наступила и война. Таков тот круг, откуда вышли Иван Мозжухин, уже прославленный у нас создатель «Отца Сергия», и некоторые из деятелей, которым было суждено утвердить престиж русского киноискусства за рубежом. Из зыбкой атмосферы, от косных навыков русских мастерских наши актеры и режиссеры перенеслись в ослепительный свет парижских студий. Их вкус и чутье наткнулись на категорический императив американских «стандартов», схем сочинения и исполнения лент, диктуемых хозяевами рынка. Из сочетания русских дарований и изъянов с достижениями и пороками кинотворчества на Западе и возник смешанный стиль, пущенный в оборот фирмой «Альбатрос». Смешанный еще потому, что, насчитывая уже ряд побед (имя Мозжухина стало мировым), работа этой фирмы и непосредственно ей предшествовавшей организации («Ермольев и К°»)[92] не выходит из состояния художественного кризиса, нащупывания почвы, искания твердых путей[93]. Удачи наших соотечественников сами за себя говорят. Дело толкователя в выяснении тех причин, что нарушают органичность «франко-русского» стиля и ущербляют его художественное значение.

* * *

Основной порок зарубежной нашей кинематографии – эпизодичность сценариев и пренебрежение ритмом. Из Аристотелевых единств экран – по природе своей – отвергает единство времени и места. Он – вездесущ, развивая до бесконечности принцип шекспировских перемен. Но он зиждется на единстве действия или на строгом согласовании тем, из которых слагается действие сложное. Каждый перебой в развертывании сценария, каждый отрезок, перемена декорации или установки аппарата – лишь функция этого единства, такты и каденции в фуге. Ибо разработка сценария напоминает голосоведение контрапункта. Каждый снимок, каждый метр пленки есть либо необходимая часть целого, либо мертвый груз. Правильно же найденное взаимоотношение между длиной отрезков, из которых слагается все целое, и есть ритм ленты. Эта гармоническая соразмерность частей требует единства стержня. Такая вещь, как «Мишень», – вызов самому понятию ритмического построения. А «Кин»? И «жига» в кабачке? Разве это не заведомое чудо ритмики? Тут – терминологическое недоразумение. «Жига» эта – чрезвычайно удачно поставленная, где незабываема живописная удаль Мозжухина, изображает некоторое ритмическое действо, плясовую чечетку. Но, увлекшись удачей, режиссер донельзя растягивает этот побочный эпизод вне всякой пропорции с ритмом ленты. Такая невоздержанность не художественна; метраж этой сцены чрезмерен. Так же ошибочно и позирование Мозжухина в профиль и три четверти; задержания, не оправдываемые задачами выразительности, – ферматы[94] оперного тенора, дробящее ритм щегольство. Но о «Кине» – другой раз; сегодня мы нацелились на «Мишень».

Изложить сюжет – невозможно. Он крошится в руках. Ничто последующее не вытекает из предыдущего. Разрозненные эпизоды и виды (Константинополь, Альпы) нанизаны в беспорядке; дыры залеплены мусором. Колин – южноамериканский революционер и изгнанник (обстоятельства, которыми ничто в дальнейшем не определяется) присутствует в Царьграде при бое петухов. Остроумный снимок боя – в рамке жадно вытянутых голов. Колин спасает петуха. Вот и Константинополь оправдан. Но Колин едет метрдотелем в альпийский курорт. Петух исчезает навсегда. Стало быть, этот пролог мог быть опущен или заменен другим. Действие не завязано. В горах Колин соприкасается с целым набором трафаретных типов, постоянных «масок» экрана: миллиардером, авантюристом (Римский) и девушкой, традиционной «дикаркой», непосредственной натурой. Мы, зрители, боимся, что эти персонажи будут делать друг с другом нечто скучное – потому что предусмотренное и сто раз уже бывшее. Они же делают скучное, потому что нелепое. «Дикарка», несмотря на предостережения Колина, вешается на шею мнимому лорду. Он похищает ее. Колин не оказывается на месте. Все эти лица действуют наперекор своей «маске» и вероятию. Чего ради? Чтобы Колин имел случай бороться с Римским над пропастью. Правдоподобие попирается безоглядно. Значит, на экране требуется правдоподобие? Да, но лишь в смысле сообразности между поступками условных типов и схемой их характеров; предпосылки могут быть вымышлены, но выводы – логически последовательны. Дуглас [Фэрбенкс] в «Багдадском воре», несущийся на коне средь облаков, правдоподобен. Русские же сценарии, заимствуя подчас самые изношенные общие места из западных прописей, портят те пружины, которыми движимы эти манекены. Динамика нарушается, пошлость остается – в угоду мнимым вкусам толпы. Пока что Колин пьет. Пьет он мастерски, эпически. Да и где на свете так гениально икают, как в Первой студии МХАТа? Но выпивка эта – пригодится ли в чем-либо развертыванию действия? Нет. Она самодовлеющий момент, занимательная отсебятина талантливого актера.

Колин, спасший девушку, когда не стоило спасать, увозит ее на свою экзотическую родину. Он выступает с нею в шантанах; одетый ковбоем, он стреляет через плечо в нее – живую мишень. Не тут ли, под конец, завяжется действие? Не обозначится ли патетически тема мишени, давшая название ленты? Ведь Колин – самовольно возвратившийся изгнанник, он – вне закона. Быть может, заметив крадущихся сыщиков, он, дрогнув, расстреляет их через плечо и умчится со своею кралей, вскочив на скакуна самого начальника полиции? Но вот в ложе появляется мнимый лорд-соблазнитель. Что, если, узнав его, мишень дрогнет и Колин, не глядя, уложит любимую пулей? Как мгновенна будет его месть и как трогательно будет суровый стрелок ухаживать за выздоравливающей красавицей! А потом старый революционер покинет тайный приют в сьерре и свергнет узурпатора после великолепной кавалькады; на нем, кстати, и штаны мехом вверх, как подобает всаднику Техаса. И кто раньше доскачет – его отряд или темные силы, мчащиеся наперерез? Гриффит, где ты?

Ничему этому не бывать. Стрельба в мишень – эпизод совершенно внешний, развязка скомкана и нелогична. Вокруг личности интересного актера и его беспредметного виртуозничанья, вокруг отдельных моментов, предполагающихся эффектными, механически сколочен случайный сценарий. Эффекты эти нередко устарелые (ведь и Штрогейм снимал борьбу над снежной пропастью)[95]; напряжения нет ни мгновения. Грубая кройка бульварных романов-фельетонов, позорящих французское производство, лучше этого беспринципного кустарничества.

И едва верится, что теми же руками налажена такая полная движения, динамической фантазии и зрительного юмора вещь, как «Счастливая смерть», где при частичных промахах, заминках и затяжках пульсирует настоящий кинематографический ритм. Но об этом любопытном, а подчас увлекательном произведении не хочется говорить под конец. Оно заслуживает само по себе внимательного разбора.

Печатается по: Последние новости (Париж). 1925. 29 марта.

III. «Счастливая смерть» – путь Мозжухина

Программа «Счастливой смерти» удостоверяет, что сценарий ленты заимствован из литературного произведения: новеллы какой-то графини Байсин[96]. Пусть так; но в работе Николая Римского и режиссера Надеждина не осталось и следа словесности: сюжет изложен ими безостаточно на языке зрительных образов, причем надписи служат лишь лаконическим подстрочником. «Счастливая смерть», это по теме своей – «Живой труп» наизнанку. Увлекательный замысел построен на мотивах, которым драматическая сцена обязана некоторыми новейшими своими успехами. Я разумею то сплетение фикции и действительности, те подмены истинного мнимым и наоборот, те психологические ребусы с нечаянными перестановками данных, среди которых запутываются действующие лица пьесы, вслед за ними – зрители и, наконец, чуть ли не сам автор. Вы узнаете в этой схеме лабиринты Пиранделло, откуда нет исхода и где за каждым поворотом крадется смерть. Наш же сценарист переносит трагическое раздвоение утративших границы своей личности героев в плоскость чистого юмора – с легчайшим сатирическим налетом – бескорыстной игры приемами экрана.

Драматург Имярек знает одни провалы. Во время прогулки на яхте он в припадке морской болезни падает за борт. Его считают погибшим; имя его осеняет посмертная слава; его пьесы рвут из рук; вдова его обогащается; она окружена льстецами. Но драматург спасся; однако ему нет места среди живых; им завладела легенда. Пользуясь сходством, он вернется к жизни под видом собственного брата, станет поставщиком загробного своего успеха, неутомимо сочиняя неизданные рукописи, и даже произнесет речь на открытии собственного памятника. А чтобы урегулировать щекотливое семейное положение, живой труп повенчается с собственной вдовой. Американский кинематограф охотно трактует тему «самозванца». Шофер или лакей выдает себя (а то почему-либо слывет) за собственного барина, авантюрист сходит за принца и т. п. (композиция «Ревизора»). У Римского этот прием обращен и, стало быть, вдвойне комичен: здесь настоящий герой выдает себя за другого. Экспозиция ленты доводит освистанного драматурга до тошнотворной катастрофы; отсюда действие нарастает, движение всеми силами все более разветвляющейся лжи вплоть до апофеоза мистификации: открытия памятника. Такой финал живо напоминает развязку киноромана Жюля Ромэна «Доногоо-Тонка»[97], где мосье Ив Ле Труадек, знаменитый географ, открывает монумент Научной Ошибке, животворящему гению заблуждения. Узел ленты – в двух вариантах катастрофы с драматургом. В первой части мы видим то, что было: муки морской болезни и плачевное падение за борт. Во второй (рассказ мнимой вдовы в заседании Научного общества) мы видим то, чего не было, но что отвечает «творимой легенде»: геройскую борьбу поэта с грозными стихиями. Жестикуляция и мимика Сюзанны Бианкетти (императрицы Евгении в «Императорских фиалках») удачно расчленяют изложение и способствуют нарастанию патетической буффонады. Два параллельных ряда снимков образуют, таким образом, обращенную же пародию. Жалкий трус в героическом виде смешнее, чем герой в ироническом толковании (взять хотя бы Аяксов в «Прекрасной Елене»)[98].

Но убедительность лжи такова, что самые ее участники поддаются ее обаянию: пока Бианкетти рассказывает, на Римском лица нет; он подавлен собственным величием, грандиозностью будто бы пережитых опасностей; обманщик вовлечен в собственный обман; комическая надстройка, отменно «оживляющая действие».

Ритмическая разработка ленты отягощена некоторыми длиннотами. Есть эпизоды вставные: встреча в море с капитаном и беседа, во время которой под приятелями тонет лодка. Это максеннетовский[99] трюк; его превосходно применял Бастер Китон. Но, в общем, балласта немного, и он искуплен яркими моментами игры. Снимки глаза Римского, выглядывающего в зрительный зал театра, неудачны; чрезмерное увеличение отнюдь не умножает выразительности взгляда; глаз вообще не имеет самостоятельной выразительности: вся орбита, лоб, переносица создают необходимую раму. Зато в иных сценах, несложных по оборудованию, комический темперамент актера и режиссера торжествуют без труда. Римский и его сообщник капитан стоят на первом плане по обе стороны двери, в которую заглядывают, пока в глубине происходит прием муниципалитета неутешной вдовой. Заглянув, они сотрясаются и корчатся от безмолвного смеха. Эти две хохочущие фигуры на просцениуме (говоря здесь языком театра), симметрично расположенные по сторонам портала и обрамляющие трагический маскарад приема, неотразимо забавны. Посредники между действием и зрителями, актеры служат здесь «проповедниками» смеха.

Облюбовав комические темы, Римский, недавно еще – жён-премьер[100], ловко носивший живописные костюмы, избрал благую участь. Но техника его еще осторожна, приемы игры лишены чеканности. Нам кажется, что он должен найти свою постоянную маску, отчетливую кристаллизацию своего юмористического дара, воплотиться в законченный образ, который сделает его имя нарицательным, как имена Макса или Малека[101].

* * *

«Лев Моголов» представляется нам острым кризисом в творчестве Ивана Мозжухина; отсюда должно начаться выздоровление. Судьба этого завоевателя необычайна. Придя от русского экрана, от статики музыкальных настроений, Мозжухин отважно атакует мирового зрителя средствами самих своих соперников. Наполеон в Египте ходил молиться в мечеть, чтобы покорить себе ислам. Русский актер пытается вырвать оружие из рук американцев. Преодолевая многолетние навыки понимания и исполнения ролей, насилуя свое естество, он ставит своим мышцам и своим нервам труднейшее из заданий: добиться спортивного «стандарта» Фэрбенкса. Пусть Дуглас полярно противоположен русскому началу; Мозжухин ставит руль на Дугласа, непобедимого Зорро[102], рыцаря плаща и шпаги, джигита и атлета, фантаста и юмориста. Чтобы овладеть массами, Мозжухин учится владеть собственным телом. В годы зрелой мужественности, насчитывая множество побед, мастер психологической экспрессии ищет теперь самодовлеющей красоты движения и жеста, упивается чистой динамикой, тем излучением – в прыжке или беге – преизбыточной жизне-радости, которым покоряет сердца Фэрбенкс.

Эту игристую нетерпеливую резвость Мозжухин вносит в первые части «Таинственного дома» – обработки режиссером Волковым французского уголовного романа[103]; он бежит вприпрыжку на свидание с любимой, а не влечется к ней мечтательно; кувыркается от избытка чувства, а когда настало время бежать, прыгает на спину лошади из окна второго этажа. Мне укажут, что «кульбиты» Мозжухина не составляют рекорда, а более сложные гимнастические трюки подтасованы. Пусть так! Но впечатление увлекательного, сангвинического размаха, движения достигнуто. Да и нужно ли обращать средство в цель? Скачка на неоседланном коне с госпожой Брабан, одетой, как и он, в купальный костюм, по песчаному пляжу (пролог «Проходящих теней»), – увенчание этой «новой манеры» Мозжухина. Дробный поскок иноходца, отлично взятый темп вращения ручки аппарата сочетаются в бойкий упругий ритм. Эта идиллия на полном скаку, целомудренная и нежная слиянность двух полуобнаженных тел, ветер, играющий волосами влюбленных, песок, море, свет – все это дает такой перевес прологу, что никакие трагические осложнения в дальнейшем не досягнут до этой сцены. Настоящее место ее в конце ленты; пленившись чудесной кавалькадой, простодушный зритель все равно не захочет верить, что герой полюбил другую, раз первая любовь так совершенно воплотилась в движении.

Но если русская кинематография за рубежом соперничает таким образом с динамическим гением американцев, она пытается найти художественную формулу и для статики, оправдать парадокс неподвижности на экране, довести его до искусства. Так, «Песнь торжествующей любви» осуществлена как книжка с картинками, листы которой медленно переворачивает зритель[104]. «Кин», о котором мне позволят отложить до другого раза обстоятельное суждение, сочетает оба принципа в их крайнем, заостренном выражении. Дозировка движения так же неумеренна («жига»), как и использование неподвижности (смерть Кина). Мозжухин лежит на постели лицом к зрителю; стало быть, в труднейшем из ракурсов, которого всячески избегает живопись (я знаю одного лишь Христа, снятого с креста у Мантеньи, трактованного в подобном сокращении)[105]. Но крайняя связанность в телодвижениях должна тут способствовать – и действительно способствует – экспрессии лица. На этом соображении построено в драме начало пятого действия «Дамы с камелиями»[106] или хотя бы та европейская лента, где бурное действие сосредоточено вокруг парализованной матери (я забыл имя актрисы), у которой живут и говорят одни глаза. Все это, однако, отдаляет нас от «Льва Моголов», вещи красноречивой в самих своих ошибках. В ней Мозжухин сменил свою ориентацию на «Объединенных артистов»[107] установкой на «Парамаунт». В своем грехопадении он увлек с собой и французского режиссера Жака Эпштейна. Но причины этого поражения слишком интересны, чтобы ограничиться беглыми на них указаниями. Как только удастся вернуться к «Волшебству экрана», я перейду к подробному разбору «Льва».

Печатается по: Последние новости (Париж). 1925. 5 апр.

IV. Превращения Шарло («Пилигрим»)

Мы предполагали посвятить настоящую статью описанию и разбору некоторых русских лент, но тем временем стали показывать на Бульварах «Шарло-пилигрим». Всякая новинка Шарло[108] – событие чрезвычайное; мы зачитываемся на экране каждой новой страницей его легенды. Да и можем ли мы мыслить наше время без Шарло!

В дни Короля-Солнце[109] итальянский комедиант Тиберио Фиорилло прославился в роли Скарамуша[110]. Самого Мольера не без оснований упрекали в том, что он подражал гениальному скомороху. Когда Скарамуш умер, некто Анджело Константини, исполнявший в той же труппе роли слуг Меццетинов, сочинил его жизнеописание[111]. Без колебаний он приписал своему герою все отчаянные проделки, все невероятные приключения, все остроумные реплики, отвечающие его театральному амплуа; всего этого хватило бы на другого «Жиль Блаза»[112]. Вдумчивый биограф-Меццетин подчинил случайную правду фактов правде по существу, той, что вытекала из самого амплуа Тиберия. Для образа своего Скарамуш перестал быть частным лицом, чтобы стать маской. Лябрюйер сказал бы – характером; философ – сущностью. Не так же ли обстоит дело с персонажем Шарло? Современный нам сгусток человечности, персонаж этот давно перерос гениального актера – своего создателя. Так некогда Лелио[113] скрылся за полумаской Арлекина, Гаспар Дебюро – под маскою, покрывавшей лицо Пьеро. Мы говорим: Шарло (французская кличка американской маски), как сказали бы Санчо Панса или Фальстаф. Нам нет дела до того, действительно ли мистер Чарли Чаплин вновь развелся или получает ли он столько-то тысяч долларов в неделю; каждая же новая проказа скандальной хроники Шарло увлекает нас всемерно.

Но как подойти к Шарло? О нем так же трудно говорить, как об улыбке Джиоконды. Целый сонм книг, поэм, статей затянул его облик туманом легенды, а благосклонность неисчислимых масс, миллионы привороженных глаз – все это сопричастилось к его призрачному существованию. Осмелимся, однако, присмотреться к улыбающемуся кумиру.

Происхождение Шарло высокое. Он наследует достославным предкам: Полишинелю, чьи ужимки восходят к ателланам древнего Рима[114], французскому Жилю[115] и английскому клоуну; канатному плясуну с Бульвара Преступления; эксцентрику современного варьете. Ибо не высокочтимому ли Литл Тичу обязан он своими неимоверными и знаменитыми сапогами? Облик Шарло описывать нет нужды. Всякий помнит накладные усики, курчавую голову, а особенно выворотную походку с негнущимися коленями. Но посмотрим, что у него с душой.

Шарло – лицо без определенных занятий. Он – не отец семейства, как Кассандр, не толстосум, как Панталон[116]. Он живет минутой, и эта минута часто критическая. «Веселый день» – редкость в его «собачьей доле»[117]. Чувствительный и продувной бродяга, он – меньшой образ Лазарильо и Бускунов испанского воровского романа, «шнореров» еврейских былей[118]. Этот поэт нечист на руку, как некогда Вийон. В «Пилигриме» он бежит из каторжной тюрьмы. Он уже сделал это в «Беглеце»[119]; перед нами, стало быть, рецидивист. Он хил и нервен, а потому – трусоват; ежится от постоянной опаски. Но он также пылок и легко воспламеним. На глазах у дамы сердца самолюбивый азарт толкает его на самое рыцарственное дерзновение. Каким неустрашимым животом таранит он огромное брюхо соперника в «Шарло-конькобежец»[120]! В его душевном складе есть сокровенное благородство, перед которым робеет грубая сила: шерифы, воплощающие свирепое и слепое правосудие, отпускают на все четыре стороны этого пленника, чье простодушие пристыживает их. Оборванец Шарло тем не менее щеголеват: подвержен припадкам самодовольства. Он рядится в свой обмызганный сюртучок, как дон Сезар де Базан[121] драпировался в свой заплатанный плащ. Да и вообще воображение его парит неустанно. Запуганный, затурканный сильными мира сего, он находит убежище в мечте. Но и самый рай его грезы населен полицейскими. У «горемыки» большое сердце, но он скрывает это с восхитительной стыдливостью. Один-единственный раз он признается в этом, и получается «Мальчуган»[122]. Так или иначе, этот пария, восхищающий нас, витает над той действительностью, которая раздавила бы героя. Такова полнота его человечности, непосредственность его переживаний, что окурок, подобранный в пыли, становится для него кальяном султана, а луч солнца, упавший сквозь разбитое окно, преисполняет его душу ленью и блаженством. Вот почему все сердца влекутся к этому циническому философу, который беспечно оборачивается спиной в обуженном пиджачке к беспощадному идолу: доллару. Невзрачный скоморох, тот, кто получает пощечины[123], – поистине духовная сила. Босяк-аристократ, король-арлекин, он и в самых жестоких переделках торжествует над грядущим хамом[124]. Но не будем отпугивать отвлеченным раздумьем потешной тени, мелькающей в магическом прямоугольнике экрана.

Важнее рассмотреть, каким путем Шарло завораживает зрителя, чем именно он обновил искусство смешить. Давно замечено, что «деревянность» механического движения вызывает смех (взять хоть маршировку немецкой гвардии), если не ужас, превращая человека в вещь. Шарло широко пользуется этой механичностью, автоматизмом заводной куклы. Достаточно вспомнить короткий, четкий, как отдача воинской чести, жест, которым он обычно некстати приподнимает свой котелок. Но эту нарочитую деревянность наш герой сочетает с самой непосредственной из натур.

Переставая внезапно переступать толчками и рывками, он предается самым гибким, самым прихотливым импровизациям: бешеной скачке, пляске с нечаянными коленцами. Его игра сводится к подобному раздвоению. Он нерешителен по самой природе своей. Хотеть и не сметь – такова загвоздка всех его треволнений. Он снедаем вожделением и терзаем робостью. Жест никогда не закончен; он едва намечен, как противоположный жест перечит ему. Следить за тем, как Шарло тянется жадными руками к облюбованной вещи – пухлой ручке, сосиске, блину, – а затем отпускает схваченное, – высокое наслаждение. Когда жест сорвался, Шарло прикидывается равнодушным и с крайним вниманием следит за пролетающей мухой. Его мастерство незавершенного, противоречивого жеста бесподобно. Воля, напряженная предельно и разбивающаяся наконец о неисповедимые силы рока, – таков стержень всякой трагедии. Воля колеблющаяся, увлекаемая по стечению внешних обстоятельств – лучшая закваска всякого комического действия. Столь же комичны и внезапные приступы энергии, «накатывающие» на Шарло, обращая его совершенно некстати в задиру или соблазнителя, развязного и хвастливого. Загнанная внутрь, робость одушевляет его отвагой и побуждает лезть на рожон. Когда же затрещина или рука, схватывающая его шиворот, возвращает его к действительности, он вмиг оседает, выдыхается. Страдальческое изумление стынет в глазах навыкате. Он уничтожен, пассивен. Голова его под градом оплеух раскачивается, как маятник или резиновый шар. Но всего лучше он в гневе: в «Веселом дне» он переругивается с полицией. Ноги его застревают в пролитой смоле; корпус накреняется вперед при совместном движении обеих рук, подобно биению крыльев. «Несущийся» Шарло осуществляет самый серьезный, самый увлекательный силуэт фантастического человека-птицы, какой можно вообразить.

Таким образом, пренебрегая многообразными средствами съемки, самыми допустимыми приемами «трюкажа», всеми комическими находками, применяемыми мастерами кинематографической техники, он восхищает массы единственно лишь своей игрой, каждая черта которой – функция его «маски».

Ныне Шарло дал нам «Пилигрима», где он одет пастором. Такое перевоплощение, оправданное тем, что Шарло, беглый каторжник, стащил сюртук священника, не должно удивлять. Дебюро переодевался в Пьеро-маркиза или Пьеро-солдата. Так и Шарло побывал в солдатах. Всякая «маска» допускает подобные варианты, лишь подчеркивающие ее постоянные свойства. Так вот, Шарло является Тартюфом[125] поневоле, ибо он скорее легковерен по натуре, чем лицемерен. Переодевание его ведет к неизбежному осложнению: приходится до конца играть роль священника, не то беда. Шарло избирает темой проповеди поединок Давида с Голиафом. С сюжетом этим он знакомится попутно, заглядывая исподтишка в открытую на амвоне Библию. Но как изобразить проповедь на экране, как сделать слово зримым? Ведь знаменитый мимист не станет прибегать к бессмысленному обычаю: говорить перед аппаратом, который не слышит. Шарло торжествует над дилеммой посредством описательного и пародического жеста. Спор между великаном и юношей он переносит в свой собственный мирок, в свою юдоль житейскую – отмерив в воздухе рукою рост каждого из борцов. И вот жест его обращает библейского Давида в скороспелого уличного сорванца, «мальчугана», а Голиафа – в величественного, грузного и тупого городового. В заключение Давид поражает филистимлян тем самым жестом, которым Джекки Куган швырял камешки в соседское окно. Вывернувшись столь удачно, опьяненный непредвиденным успехом, мнимый пастор выбегает раскланиваться с жеманством балерины.

Отсюда действие развертывается дальше в целом ряде эпизодов, едва связанных: никакой заботы о цельности композиции! Единство происходящего на экране обеспечивается самой личностью героя.

Мы видим, как Шарло с благонамеренным и постным лицом выступает рядышком с пономарем, распухшим от благочестия и запретного виски, как он с любезной и злобной улыбкой переносит муки, причиняемые ему сынишкой соседки, малолетним извергом, как он помогает на кухне мисс Эдне Парвиенс, борется с грабителем, бывшим товарищем по камере, которого он наподобие японского трагика поражает ударом ноги в живот, проводит бандитов, неистребимой наивностью и идиотским упорством мешает шерифу отпустить его на самой границе Мексики, откуда выдачи нет. Наконец, он спасается, ступая одной ногой по сию, другою – по ту сторону спасительного рубежа. Но еще до этого игра с шляпой, которую Шарло по рассеянности запекает в пирог, а затем старательно режет, – увенчивает произведение. Шарло сообщает каждому предмету, к коему прикасается: тросточке, шляпе, бутылке, скалке, – изумительную жизнь, у него гений жонглера. Недаром вещи участвуют в действии с бóльшим оживлением, нежели улица второго плана [и] неяркие карикатуры.

Таковой представляется эта новая лента, изложенная нам на радость великим комедиантом-актером. Она свидетельствует о жизнеспособности созданного им жанра; благодаря ему кинематограф возрождает комическое вдохновение самых великих театральных эпох.

Печатается по: Последние новости (Париж). 1925. 28 апр.

V. Стиль «Парамаунта»

«Это – фильма “Парамаунта”»[126]. Таково краткое замечание, сопровождающее объявление о каждой новой ленте знаменитой американской фирмы. В трех словах лапидарного изречения высказано сознание собственного превосходства. Отказ от всяких похвальных эпитетов, на которые обычно щедра реклама, не есть ли скромность паче гордости? В этой сакраментальной фразе – вся заносчивость геральдического девиза, вроде того «Honi soit qui mal y pense», что украшает английский королевский герб[127]. Да и кто осмелится «дурно помыслить», кто решится посягнуть на эту исполинскую организацию, «первую в мире», как любят выражаться за океаном? Да и может ли что-нибудь пробить золотую броню этого коммерческого сверхдредноута?

Ничего нельзя обобщать. Есть в деятельности «Парамаунта» блистательные эпизоды. Он отыскал или выделил ряд замечательных артистов. Но существует независимо от этих удач стиль «Парамаунта», сила чудовищная и злая, дух губительный для будущности кинематографа. Я разумею использование огромного и совершенного оборудования для задач, равно лишенных новизны и величия. Прославленнейшие ленты сочетают неслыханную роскошь наряда с неприкрытой нищетой духа. Фабричная марка «Парамаунта» изображает вершину горы. Но эта гора не раз рождала мышей. Техническая изобретательность разбивалась о трафаретность мышления. В этой трафаретности основной расчет, непоколебимое упование фирмы. Они – идолопоклонники «стандарта», свода неписаных законов, выведенных из психологии массового зрителя. В этих вполне законных для промышленников поисках успеха роль самовнушения чрезвычайно велика. Статистика непроизвольно подменяется подсказами собственного дурного вкуса. То, что навязывается толпе, часто приписывается ее же давлению. Уровень же этой толпы нередко выше развития самих толкователей ее воли и посредников между нею и творящим художником.

Область первенствования «Парамаунта» – феерия. Другие эксплуатируют потребность маленького человека, клерка, рабочего или ковбоя видеть себя самого на экране, узнавать свой быт и обстановку своей жизни, втянутые в вымысел и претворенные проекцией на поверхность. «Парамаунт» обращается к воображению зрителя, позволяет ему забыться, уйти от будней; он чарует обывателя миражами неслыханных великолепий, соблазном демонических красавиц, образами легендарного прошлого, ландшафтами далеких стран, убранством экзотических дворцов, нарядами диковинных племен. Это ли не волшебство экрана? Нет, ибо слишком часто оно расточается из‐за ложности подхода и механичности методов, из‐за пренебрежения к поэтической правде. Режиссеры типа Сесиля Де Милл[я] ослепляют других и себя грандиозностью сооружений, трудностью осуществленных трюков. Сценаристы совмещают подбор испытанных положений, нагромождение штампованных эффектов с прописями дешевой морали и пуританскими благоглупостями. Недавний пример такого неумеренного разворота схематичной темы, такого затемнения задачи средствами – «Десять заповедей». Сценарий развертывается в двух параллельных плоскостях. Герой его не верит в Библию; он роковым образом погрешит против каждой из заповедей и понесет возмездие. Прообразом же его преступления и наказания служит борьба фараона с Моисеем и гибель его воинства, поклонение евреев золотому тельцу и обрушившаяся на них кара. Аляповатая, притянутая философия, неумеренное нанизывание внешних мотивов не могут скрыть хаотичности замысла, отсутствия стержня. Современная часть дает повод для разительных трюков: героиня едва избегает падения в бездну с высоты лесов, огромная готическая церковь обрушивается и рассыпается в прах. Разумеется, самый материальный масштаб этой обреченной на разрушение постройки способен при нашей европейской бедности поразить воображение. Что до количественного престижа и технического размаха библейской части, они беспримерны: скачка сотен фараоновых колесниц, переход евреев меж расступившихся волн и затопление египетской кавалерии, чудеса смелости, сноровки, «трюкажа», но и подлинного осуществления. Вся фотомеханическая часть: четкость и приятность снимков – на той же высоте. Но часто это – «напрасная красота». Нет художественной целесообразности. Нет наивности. Вместо нее – махровая лубочность бульварного романа, совершенно немыслимое в Европе сочетание пошлейшей уголовщины с библейским пафосом. Книга Исхода, переложенная Натом Пинкертоном[128]! Недоверие к духу; вера в обаяние вещей, числа, количества, массы. Потому-то один метр какой-либо ленты Шарло, у которого нет никаких вещей, стоит подчас версты, снятой «Парамаунтом». Уж лучше наша бедность. Я видел недавно средней руки шведскую ленту, кажется Морица Штиллера, на сюжет легенды Лагерлёф «Клад господина Арне». Меня тронула беспомощность развязки. Нужно показать отплытие целого флота – об этом гласит лишь надпись; на экране – один бригантин. Надо показать вскрытие льдов в страшную бурю. На экране тает льдинка. Заморозить озеро и взорвать его динамитом не по средствам шведскому режиссеру. Но и нет в этом никакой нужды. Чтобы зритель умилен был чудом, которое служит предметом легенды, достаточно осветить умелой рукой, метко взять на фокус удивительный детский лик героини, замечательный и страстный. А тень убиенной девы, что следует за убийцей, спешащим по ослепительно белым льдам, что за жалобный и неприступный образ Немезиды!

Обстановочные фильмы, прославившие «Парамаунт», возвращают нас к давно пережитой эпохе творчества театрального, к археологическим исканиям, к ретроспективному натурализму мейнингенцев. Как некогда Кронег налаживал для Шиллеровой Иоанны д’Арк[129] точную копию Реймсского собора, так мастера «Парамаунта» отстраивают в масштабе оригинала собор Парижской Богоматери. В таких вещах, как «Любимец короля»[130], мы видим изумительное сочетание ненужной правды и напыщенной лжи, исторически точные костюмы и нарочито картинные жесты для ложно-романтических чувств. Воплощением этой декоративной романтики и актерского кривляния является наш обамериканившийся соотечественник, московский танцовщик Федор Козлов[131]. Такой подход несет в себе залог бесплодия; медь звенящая и кимвал бряцающий[132], преизбыточная щедрость внешних приемов, мертвый груз околичностей – все это ускоряло процесс внутреннего опустошения. «Парамаунт», словно царь Мидас в эллинском мифе, терзается среди груд золота эмоциональным голодом. Всякое искусство может обрести прочное бытие на двух лишь путях. Через бескорыстную и беспредметную игру чистыми формами. Через воплощение в образы движений человеческой души. Техника «Парамаунта» прикладная. Но приложена она к пустоте.

Есть, однако, две области, где шаблонность положений и чувств искупается неискоренимой поэзией материала. Это фильмы морские, вроде «Острова погибших кораблей» (не помню, точно ли она издана «Парамаунтом»)[133], где царит ни с чем не сравнимое дуновение стихии. Ритм прибоя, величие закатов, серебряная стезя луны, все это вдохновенно толкуют и компонуют превосходные американские операторы. На все это – язык равнодушной природы – не может наложить свою руку режиссер. Красота парусных кораблей, леса мачт в гаванях, все, что пленяло таких мастеров, как Клод Лоррен, Ван Гойен или Синьяк, оживает на экране прельстительной, плавной, сказочной жизнью. Тут многого достиг и во Франции оператор Шэкс, сотрудник Баронселли по «Исландским рыбакам», чуткий, а иногда вдохновенный маринист. И хоть морские сценарии почти неизменно варьируют, поручая то Дороти Дальтон, то Присцилле Дин все тот же сюжет «Морского волка» Джека Лондона, ничто не может исчерпать первозданную поэзию мятежной стихии, волнующую загадку «одинокого паруса».

Другой источник живой воды: романтика американского прошлого, деревянный ампир белоколонных усадеб, состязание теплоходов на Миссисипи, кринолины белокурых помещиц на фоне девственных лесов, патриархальный быт крепостных негров, скачка на борзых мустангах «полковников» в широкополых цилиндрах – весь этот утонувший мир идиллической и сельской Америки, который с таким очарованием напоминает нам о дворянских гнездах тургеневской России.

Такой «пассеизм», через пропасть трех промышленных поколений обращающийся вспять к Дальнему Западу пятидесятых годов, и придает особую прелесть эпическому замыслу «Каравана»[134], где идиллия и борьба протекают среди несравненной естественной декорации, подобную которой может дать одна лишь Сибирь.

Между тем, предчувствуя полное оскудение своих методов, неспособный удовлетворить, не обновившись, огромный спрос, «Парамаунт» обратился за помощью к Европе. То, что он взял от нее постройки Любича и ужимки Полы Негри, свидетельствует о том, что «горбатого могила исправит». Но это уже особая статья.

Печатается по: Последние новости (Париж). 1925. 18 июня.

VI. Л’Эрбье и Пиранделло

«Покойный Матиас Паскаль» поставлен мастерскою «Альбатрос» по роману Луиджи Пиранделло. Лента Марселя Л’Эрбье относится, стало быть, к той «переводной литературе» экрана, которая так безоговорочно осуждена художественной критикой и столь же страстно приемлется публикой. Указание: «сюжет заимствован» – все еще лучшая страховка успеха. Американское производство, чуткое к рынку, чуждается вещей без «марки» происхождения от литературы: повести или драмы. Лишь комическое творчество Мак Сеннетов и Чаплинов свободно от этой подоплеки. Самые мощные заокеанские творения, шедевры композиции для экрана, подобные «Сломанной лилии», не оригинальны, а перетолковывают своими средствами рассказы безвестных сочинителей. Я не буду здесь поднимать общих вопросов поэтики экрана. Предпочтения «пуристов» самодовлеющей кинематографии, оригинального сценария я разделяю вполне. Но если я, не задумываясь, противопоставляю фильм театру как явления «полярные» друг другу, я усматриваю между приемами фильма и методами романа разительные аналогии. Дело, однако, не в принципе, а в его приложении. «Режиссерские» сценарии напоминают мне «капельмейстерскую» музыку: виртуозное знание средств аппарата и убожество вымысла. Тому устрашающий пример – последнее самостоятельное произведение Л’Эрбье «Бесчеловечная», где использование новейших ухищрений съемки, сотрудничество с передовыми живописцами, декораторами, мебельщиками лишь усугубляет махровую пошлость и грошовую злободневность замысла: ни ритма, ни смысла. Другая работа вождя «молодых» французов – «Фауст и Дон Жуан» – испорчена как раз кустарной литературщиной, напыщенной философичностью, какой-то графоманией на экране. И это – при большом таланте и редкой образной фантазии: «Эльдорадо» Л’Эрбье, снятое в Гранаде с Евой Франсис, – произведение удивительное. Таким образом, «свободные» сценаристы, отмежевываясь от литературы книжной, впадают в литературу вящую и худшую. После «Бесчеловечной», которую ослепленный автор развозил по Европе лично и всюду славил как благую весть нового искусства, Л’Эрбье нужна была реабилитация. Таким «реваншем» его я считаю «Матиаса Паскаля».

«Избранные страницы» из этого обширного произведения, неровного, но во многом замечательного, останутся в истории нашего искусства. На спорность отправной точки этой работы мы указали: развертывание ленты предварено и предписано построением книги Пиранделло; ритмическое чередование эпизодов связано с последовательностью глав в романе; зрительные образы нанизываются, как подстрочный комментарий к тексту. В уважении к этому тексту – сила и слабость капитальной постановки «Альбатроса».

Романа Пиранделло мне прочесть не пришлось, но в его отражении на экране узнаю характерные черты знаменитого автора. Это – словно новый вариант толстовского «Живого трупа». Матиас Паскаль – мечтатель, фанатически влюбленный в свободу, по воле насмешливого рока оказывается у жизни в лапах; чуждая ему сердечно жена, свирепая теща, все унижения скудного, мещанского быта выпадают на долю «заложника жизни». Нужны страшные бедствия, обрушивающиеся на него, как на Иова, смерть матери и ребенка, горячо любимых, чтобы освободить его из плена. Он бросает все, бежит куда глаза глядят, попадает в Монте-Карло: саркастический дьявол рулетки делает его богачом в один безумный вечер. Решив было вернуться домой, он читает в газете о самоубийстве Матиаса Паскаля. С его исчезновением совпала находка утопленника, в котором ошибочно опознали нашего героя. Внезапная мысль осеняет чудака: раз Паскаль умер для людей, он может начать новую, свободную жизнь. «Покойный» Паскаль едет в Рим. Ему суждено испытать все бремя мнимой свободы. Душа и тело его бессильны без паспорта. Не имея ни имени, ни гражданского состояния, он не может ни открыться любимой девушке, ни оградить себя от соперника-проходимца; он ущемлен действительностью больше, чем когда-либо. Нужно разрубить узел; он возвращается на родину, рвет с прошлым и добывает себе обратно имя; затем летит навстречу новым добровольным узам, лишь успев побывать на могиле «покойного Матиаса Паскаля».

Такова схема романа, похожего на все вымыслы Пиранделло. Раздвоение или утрата личностью ее «основательности» продолжает быть для него основным сюжетом. В механизм обыденного быта он вводит некоторую фикцию: мнимую смерть, мнимое безумие (словно в рассказе Эдгара По, где сумасшедшие запирают врачей и домашними средствами лечат их от помешательства), беспричинную ложь или болезненное самовнушение одного из выведенных лиц. Эта песчинка, попав в механизм каждодневной жизни, создает причудливые перебои, которыми играет «романтическая ирония» Пиранделло, чередуя трагедию и буффонаду, возвышенное и тривиальное. Я упомянул о «романтике»: не является ли Петр Шлемиль, лишившийся своей тени[135], прообразом героев Пиранделло, заблудившихся между жизнью и небытием? В «Матиасе» романисту удалась завязка; постановка дилеммы, роковым стечением обстоятельств, то потрясающих, то потешных, вытолкнувшей героя из числа живых. Похождения же влюбленного покойника выведены из данного положения вяло и механически. Автор зарядил пушку и выстрелил по воробью. А потому вся вторая часть или «эпоха» ленты, несмотря на достоинства ее осуществления на экране, мертвым грузом давит на впечатление. С точки зрения психологии зрителя и здоровой «экономии» действия, сюжет трагикомедии полностью исчерпан первой частью; лишь стоит заострить ее конец до четкости развязки. Восприимчивость читателя неограниченна. Зрителя же после ошеломительного перехода от похоронного марша к оффенбаховскому галопу нужно освободить. Он насыщен до отказа и бежит от демьяновой ухи. Но тут пиетет к Пиранделло связал руки режиссеру и дирекции.

Я не надеюсь в кратком очерке исчерпать все возражения работе Л’Эрбье; в памяти толпится такой сонм образов, что даже перечислить их трудно. Да одного просмотра и недостаточно, чтобы уследить за развертыванием десятков катушек, разобраться в десятке тысяч отдельных изображений. Я ограничусь лишь несколькими замечаниями.

Впечатления мои сразу распределяются по двум основным статьям. С одной стороны, тут – режиссура в самом широком смысле, разумея под этим и фотографическую технику, и мастерство освещения, построение павильонов (декоратор Кавальканти), и использование естественной декорации, движение фигурантов и вписывание исполнителей в прямоугольник «кадра». Это – Л’Эрбье. С другой стороны, актерская игра в лице главного, а то и единственного исполнителя, едва ли не два часа занимающего экран. Прочие лица – либо «компримарии»[136], подающие реплику премьеру, либо живые околичности, одушевляющие обстановку ленты. Все нити – в руках Мозжухина.

Л’Эрбье достиг результатов порою блистательных. Он населил романскую суровость многобашенного средневекового городка, где могли бы разыгрываться сцены из Данте, старосветским благодушием и провинциальной суетней, того итальянского «piccolo mondo antica», который описал Антонио Фогаццаро[137]. Гримы и костюмы обывателей моментами напоминают «провинцию» Гриффита в «Way Down East», ленте, подсказавшей также

контраданс[138] на муниципальном празднике. Павильоны построены, освещены, обставлены превосходно; жуткий, опустевший дом вдовы Паскаль, кабинет Матиаса, а особенно – городская библиотека в заброшенной церкви с ее лабиринтом нагроможденных книг и глухим библиотекарем на хорах создают для действия истинную ее атмосферу, где фантастика сливается с самой «фамильярной» затрапезной обыденностью. Тут использован немецкий опыт; но он очищен от навинчивания, заострения, нарочитого подчеркивания. Приемы накладывания изображений друг на друга, проступание сквозь образ живой образа мыслимого, фотографирование мечты, шутливые и логические трюки аппарата использованы широко и остроумно. Эклектизм, повторение самого себя, заимствования? Но разве общие завоевания экрана не должны служить всем? Здесь они идут к делу и оживляют впечатление. Нет, однако, черты выразительности и живописности, которые принадлежат неотъемлемо Л’Эрбье. Есть освещенные солнцем «interieur’ы», которые видимы нам сквозь тюль занавески; они под стать лучшим картинам Боннара. Группа смерти матери с силуэтом Матиаса в открытых дверях не уступает погребальной церемонии в балагане у того же Л’Эрбье в «Эльдорадо». А на несколько метров раньше: пролетка доктора перед домом – старая белая кляча, клубы пыли у ворот… Это «читается»: сюда вошла смерть. Или вакханалия рулетки, где массы статистов увлечены бешеным бегом колеса фортуны? Или ваза на вилле Боргезе, снятая так, как любил ее писать Коро[139]; фронтиспис второй части, сразу охватывающий нас «чувством Рима»? Пусть многое перечит правилам теории экрана; никакая доктрина, однако, не помешает нам ощутить живое прикосновение большого таланта.

Паскаля играет, как сказано, Мозжухин; играет живописно, резво, находчиво. Почти без грима создает образ чрезвычайно убедительный, сливающийся со взятым персонажем. Простодушие, импульсивность Матиаса, легкий в нем пламень мечты, небрежное изящество облика – все это «вобрано» актером вполне. Я не разделяю предубеждений передовой парижской критики (о совершенно «обезличенной», «коммерческой» критике тут речи быть не может) против Мозжухина как актера будто бы «драматического». Так ведь никто меньше него не «разговаривает» на экране, повторяя губами текст надписей! Но есть у Мозжухина огромный неискоренимый недостаток: чрезмерное выдерживание поз, излишек крупных планов. Такой «нарциссизм» не достигает цели, расхолаживая зрителя. Перед гробом ребенка безумное, искаженное лицо отца могло бы потрясти; но длительная пантомима скорби, затяжная игра всех мускулов лица «замораживает» драму. Почему большому русскому артисту не предоставить таким позерам, как Леон Мато, глазеть на аппарат с загадочной полуулыбкой, пока не вылетит птичка? Экран – не зеркало. Чем меньше Мозжухин будет любоваться собою, тем больше придется нам любоваться им!

Печатается по: Последние новости (Париж). 1925. 2 авг.

VII. «Золотая лихорадка»

«Золотая лихорадка»[140] – вещь беспримерная. Искусство Чарли Чаплина, в просторечии – Шарло, разительно отличается от всей прочей литературы экрана. В новой его ленте трагическая суть преломляется в комической среде. Стиль смехотворной пародии выдержан до конца, но пародии этой «без волненья внимать невозможно»[141]. Такова же природа шекспировских «клоунов»: их шутовство – обращенная лирика. Шарло – не больше, как шут гороховый, потешная личина; но он же и мощный аккумулятор, заряженный человечностью.

Тот мир, свирепый и величавый, куда в «Золотой лихорадке» вступает нечаянно непоседа Шарло, нам не чужд. Это – «белое безмолвие» Аляски, безотрадное эльдорадо Клондайка, открытое Джеком Лондоном. Множество «авантюрных» лент подсказано было его повестями; мрачная романтика снежных просторов, где маячит золотой мираж, должна была увлечь многих сценаристов. В этой грозной декорации не говорят, а действуют. Здесь единственная мораль: ставка на сильного. Человек человеку – волк. Кто первый поднял свой «кольт», тот и прав. Женская любовь – добыча победителя в поединке. Воля напрягается до предела перед лицом вездесущей смерти. Общественное мнение признает лишь одну степень наказания: самосуд. Люди и стихия соперничают в жестокости; люди эти – гиганты, но не герои, их побуждение – алчность. Правда, и у Лондона окостенелые души подчас оттаивают, зацветают, как эдельвейсы, зажигаются первобытным рыцарством. Но тем самым его суровые вымыслы утрачивают что-то от своей достоверности. Поэзия полярной пустыни бесчеловечна.

Вот, стало быть, куда затесался Шарло, вчера еще – опекун «мальчугана», потом – гонимый пастор[142]; куда люди – туда и он. Издевательство рока забросило его в самое для него неподходящее место. И что ж? Шарло побеждает Клондайк.

Несколько метров пролога вводят нас в обстановку этой «драматической комедии»; видны страшное чилькоттское ущелье, сплошная вереница золотоискателей, тянущихся к перевалу. И тотчас же вступает Шарло. Он в крайней рассеянности семенит в огромных своих башмаках по узкой, как карниз, тропинке над обрывом. Одет он в обычный костюм своей «маски»; он не расстался ни с котелком, ни с тросточкой; на спине – поклажа пионера. Ему не страшно, потому что он замечтался. За ним по пятам трусит великолепный бурый медведь. Авантюрист Джека Лондона победоносно сразился бы с могучим зверем. Шарло не замечает его. Так до конца рассказа в снимках он, как птичка, «ходит весело по тропинке бедствий»[143].

«Пилигрим» был сочетанием нанизанных эпизодов. Подобно «Мальчугану», новая вещь представляется связным повествованием со вставленными в него вводными эпизодами. Наш герой проходит через все положения, вытекающие из его безрассудного предприятия. В каждом случае он делает совсем не то, что сделали бы другие, то есть делает что-то смешное. У других – мышцы, у него – нервы. Они хитры и сильны, он прост и тщедушен. Действительность захвачена ими. Их много. Он – один. Он спасается от них дивным своим юродством. Кто же он? Неужто вы его не узнали? Он – поэт. Тот праведник, из‐за которого спасается город желтого дьявола[144], вотчина доллара. Но сам Шарло пустился за золотом; ведь в этом канва ленты? Однако он так и не вспоминает об этом; ни разу на протяжении трех тысяч метров пленки ему не вздумается сделать заявку или взяться за кирку. Он недостоин быть американцем. Да он вовсе и не американец, а еврей из Уайтчепеля, соплеменник Гейне, соотечественник Диккенса. В статье о «Пилигриме» я попытался объяснить Шарло. Вижу, что не исчерпал тогда темы; не исчерпаю ее и сегодня. Не совладать мне сразу и с «Золотой лихорадкой», так богата эта кошница комического гения.

Я не стану пересказывать всех приключений Шарло на Клондайке; ведь стоит лишь пойти посмотреть ленту в «Мариво». Достаточно показать на нескольких примерах, как чудесно обновляется его одухотворенная, хоть и основанная на постоянных приемах техника. Ведь и итальянские комедианты «дель арте» не были, как напрасно полагают многие, импровизаторами в буквальном смысле слова, творящими из ничего. Они лишь находчиво сочетали готовый репертуар «лацци»[145], словесных и мимических схем. Так и у Шарло – налицо запас отборных общих мест. Все дело в их мотивировке, в их применении к данному положению. Сто раз мы видели Шарло, коротким, торопливым жестом приподнимающим котелок. Но когда, выгоняемый на двор в ужасную пургу злобным бандитом, он таким образом откланивается, воссозданная новизна жеста вызывает у нас смех. В «Пилигриме» Шарло сосредоточенно режет запеченную по ошибке вместо паштета шляпу. В «Золотой лихорадке», испытывая на покинутом зимовье муки голода (вспомните, что это за ужас в записках путешественников на полюс или в «Истории капитана Гаттераса»[146]), Шарло решает сварить и съесть свои пресловутые башмаки. Юмор такого положения чисто внешний; он механически воздействует на нашу диафрагму. Но вот Чарли Чаплин, недоверчиво отведав вареной подошвы, входит в гастрономический азарт; он обсасывает деревянные гвозди, как крылышко цыпленка, деликатно отставив мизинец, и ловко наматывает на вилку шнурки, словно неаполитанские спагетти. Весь эпизод волшебно оживляется. Это не парадокс, а как бы Овидиева метаморфоза. Шарло, умирающий от голода, не обжора, а лакомка, и не лакомка, а поэт; его воображение играет – и гвоздь воплощается в ножку, как ветряные мельницы ламанчского рыцаря[147] обращались в великанов. Но сапоги съедены, и Шарло продолжает свой путь в слоноподобных подвертках. Такой вариант – важное новшество в жизни театральной или кинематографической маски. Плоская шляпчушка Бастера Китона, он же Малек, или соломенное канотье Гарольда Ллойда столь же неотъемлемы, как лук Аполлона, как дубина Геракла или Петрушки. В развязке «Золотой лихорадки» мы видим Шарло-миллионера в цилиндре и двух шубах; но комику так трудно расстаться со своей оболочкой, что при первом предлоге он вновь рядится в свои знаменитые обноски.

Впрочем, и с ним самим случается – в избушке голода – опаснейшая метаморфоза. Проголодавшемуся до галлюцинаций спутнику Чаплина мерещится, что тот не человек, а цыпленок. Бред золотоискателя воплощается на экране. Перед нами трепыхается и бьет куцыми крылышками гигантский цыпленок; сходство во всей повадке таково, что у нас самих двоится в глазах: где птица, где Шарло? Черный мотив людоедства и голодного безумия претворен в духе живейшего комизма.

Узел действия – любовь Шарло. Во всякой Альдонсе он видит Дульцинею и спешит ломать за нее копья. И здесь в лице танцовщицы из «салуна» он обретает свою Прекрасную Даму. Его ждет жестокая игра недоразумений, трагикомедия ошибок. Прекрасная Джорджия приглашает беднягу на вальс, чтобы, танцуя с жалким сморчком, отомстить провинившемуся дюжему поклоннику своему. Минуту до того она стояла рядом с застывшим от радости и экстаза Шарло, а потом прошла перед ним, его не заметив. Ради нее щупленький недомерок вступает в борьбу с грубым гигантом. Как хорош поэт в бою! Плоть его трепещет; он всегда тот, кто получает пощечину; дух его отважен, осанка дерзка. Верзила нахлобучивает Шарло котелок на нос; тот сослепу расшибает руку о колонну; от сотрясения падают часы и сбивают с ног соперника. Освободившийся от котелка Шарло приписывает поражение Большого Джека себе. Он опьянен героическим самообманом и выходит триумфатором.

Джорджия с подругами шутки ради напросилась к нему ужинать под Новый год. В назначенный час у Шарло стол накрыт, горят свечи, хлопушки и полезные подарки (зубная щетка и т. д.) разложены, карточки с именами гостей выписаны. Шарло замечтался о том, как он будет блистать остроумием, как очарует желанную гостью; он мысленно исполняет при помощи двух вилок «балет булочек» – чудо находчивости, достойное лучших эксцентриков и жонглеров мира. Он засыпает; очнувшись, видит, что свечи догорели; она не пришла. Его одиночество несказанно; ему больно до слез; он плачет не глицерином, текущим по щекам, а мучительными спазмами горла и мышц рта. Потом уходит из постылого жилья и бродит под окнами «салуна», где веселятся чужие ему люди. Я не знаю ничего подобного этой ночи под Новый год по скорбному юмору, по проникновенной простоте околичностей диккенсовского «Сверчка на печи». Слава Богу, лукавая Джорджия ужаснется своего кощунственного легкомыслия, согреется этой любовью и станет женой своего рыцаря; без этого трафаретного оптимизма обида наша за Шарло была бы невыносима.

Режиссерские дарования Чаплина еще больше развернулись здесь, чем в достопамятном «Общественном мнении». Все декорации Аляски построены; лента снята в мастерских без всякого обращения к натуре; в нее введены некоторые «трюки», как то: обвал в горах или дом, балансирующий на острие скалы. Злоключения Шарло в висячем доме стоят всех лент с акробатикой над бездной, где подвизается Гарольд Ллойд: это сразу синтез всех подобных положений и пародия на них. Превосходна режиссура масс в новогоднем празднике, где старик-шотландец поет песни далекой родины. Как передать песню, из которой выкинуты все слова? Передав волнение на лицах слушателей, каждый из которых умилен или ободрен по-разному немым запевом! Резвая кадриль патриархов бурным движением разрешает томное напряжение предыдущей сцены. При сложности монтажа, частой смене «кадров» и чередований мотивов, отличная модуляция переходов дает впечатление живой цельности замысла. Игра актеров проста и точна; она ориентируется на главное лицо. В роли ирландца мы рады были увидеть постоянного партнера Чаплина (имя его запамятовал)[148]; то словно раздувшийся горою, тучный Санчо Панса, следующий за съежившимся, миниатюрным Дон Кихотом. Из дебютантки Джорджии Гель[149] Чаплин в процессе первой с ней работы сделал пленительную актрису с отчетливыми оттенками в игре лица и выразительной пластикой гибких рук. Так, вчера еще безвестная девушка волею великого комедианта сделалась героиней одного из прекраснейших произведений нашего времени.

Печатается по: Дни (Париж). 1925. 1 окт.

VIII. Эпопея

Сенатор Виктор Берар, славный переводчик Гомера[150], а ныне кандидат в «бессмертные»[151], высказал в беседе с журналистом надежду увидеть «Одиссею» на экране. Слова эти вряд ли брошены на ветер. По самой природе своей эпопея столь же сродни кинематографу, как чужда последнему драма. Песни эпопеи, эпизоды повествования нижутся, как жемчуг, на тонкую нить сюжета. Одиссей неторопливо плывет на родину (а от Троады[152] до Италии рукой подать) по мелкой ряби неисчислимых гекзаметров. Что задерживает его возвращение? Не один лишь гнев Посейдона. Динамике рассказа перечит статика описаний. Чары Калипсо на год приковывают героя к чуждому берегу. Описание же этого берега увеличивает протяженность поэмы на несколько сот стихов. В «Илиаде» изображение щита Ахилла и мотивов, которыми его украсил Гефест, – стало быть, мертвый груз, пауза, – на много ли короче поединка с Гектором? Недаром Улисс тащится домой десять лет; на каждой стоянке его ладья грузится новыми образами.

Лессинг властно размежевывает пределы художеств: пластике – категория пространства; поэзии – становление во времени. Но каждое из искусств судорожно бьется о решетку этой философской тюрьмы. Жерико живописует в тесном холсте скачущих карьером коней[153]. Гомер лепит и чеканит из словесной массы фигуры на Ахилловом щите. Из преходящего он тщится создать пребывающее. Начертание слов в книге, где они образуют стройные столбцы, скрадывает это несоответствие. На самом же деле слово существует, лишь пока изрекается; его тотчас сменяет следующее, наполняя все наше сознание, его сталкивая в мчащийся дальше поток времени. Так, оба узника – поэзия и искусство – жадно тянутся друг к другу. Мгновение чает остановиться; мрамор – встрепенуться и сдвинуться. Но плен их неизбывен. Как вдруг на заре нашего железного века ключ повернулся в замке. «Живая фотография», как говорили двадцать лет тому назад, взорвала преемственную поэтику и развалила докучные средостения.

«Поэт мыслит образами», – учит нас школьная теория словесности. Пусть так: но он являет их нам посредством условных приемов речи, метафор, одним словом, иносказания. Он творит подобия вещей. Он воздействует на нас внушением. Самый термин «образ» в применении к поэзии иносказателен; образ означает тут не нечто действительно сущее, а его подмену.

Кинематограф мыслит, как умеет, но говорит образами – не на языке слов, не колебанием воздуха, а письмами яви. Его милостью то, что зримо, что существует в пространстве, длится или меняется во времени. При всей своей элементарности эта новизна граничит с чудом. Река жизни льется сквозь озаренный прямоугольник на экране, бесконечная лента продергивается сквозь грани кадра. В каждый данный момент перед нами законченная, изолированная рамой картина; но в каждый следующий момент – это другая картина. Секрет этой непрерывности известен всякому ребенку. Ряд отдельных снимков, проходя через наше поле зрения с известной заранее, рассчитанной скоростью, дает нам впечатление движения. Каждый снимок, взятый отдельно, статичен, как статуя у Лессинга. Сопряженный с другими скоростью, он превращен в удар бьющегося пульса.

Это механическое изобретение, это простое оптическое наблюдение открыли творческому гению новые просторы. С тех пор как Гермес, похитив стадо Аполлона, сотворил из рогов быка первую лиру, не было сделано в искусстве открытия, равноценного этому. Пусть не прав талантливый режиссер Марсель Л’Эрбье, чванно противопоставляя кинематограф искусству; такая запальчивость несносна. Это та «гибрис»[154], за которую карают олимпийцы. Кинематограф – вид искусства, но покорный собственным законам. Почему же, если «Великий немой» так велик, как патетически возвестил у нас покойный Леонид Андреев, почему мы видим его гранящим мостовую бульвара, повторяющим пресные остроты, пыжащимся в трескучих мелодрамах? За то в ответе не его высокая природа, а те злые силы, которые закабалили его. Как бы сложилась «Божественная комедия» Данта, если бы изданием ее ведал американский трест? Часто будничная одежда или убогая роскошь наряда скрывает от нас истинный лик кинематографа. Но не всегда он служит Маммоне. Подчас рука большого художника облекает его в светлые ризы мечты. Мы бываем тогда обязаны экрану мгновениями бесценного поэтического подъема, радостями, ни с чем не сравнимыми. Мы стыдимся этого, как слабости. Еще кажется зазорным показаться на людях под руку с пресловутым Глупышкиным[155]. А между тем осмотрительные немцы, не колеблясь, доверили ему свое святое святых, эпопею своего племени, «Илиаду» германского племени – «Песнь о Нибелунгах».

* * *

Мрачная громада «Нибелунгов» слагается из нескольких пластов. Сердцевина песни – вселенский, солнечный миф. Гаген враждует с Зигфридом, как мрак со светом, зима с летом; он убивает его, как Локи Бальдура (я решился бы сказать – как Сальери Моцарта). На первозданную мистерию легла с тех пор грозная печать истории, великая тень переселения народов. Недаром второй супруг Кримгильды – Аттила, бич Божий. Над хаосом же великой схватки племен воссиял мрачным светом феодальный меч. «Нибелунги» – трагедия бескорыстного героизма и остервенелой алчности, вероломства и верности; развязка их – апофеоз кровавой мести, оргия смерти. Перевод на современный язык, сделанный, помнится, Снироком[156] еще на заре романтизма[157], обратил «Нибелунгов» в национальный эпос, подлинно всенародный. Два титана немецкой сцены дерзнули померяться с исполинским сюжетом. Музыкальная стихия, мощный прибой оркестра высоко вознес утлый челн вагнеровского замысла. Лжепоэт превратил образы легенды в вешалки для трагической философии Шопенгауэра. Иначе поступил Фридрих Геббель, величайший немецкий драматург со времен смерти Клейста. Он поднял на плечи всю тяжесть сюжета; но никакая сцена не выдержала бы подобной гекатомбы; гибель там настигает и доброго, и злого; никакой свет не светит во тьме. Геббелю нужно было если не оправдать, то уравновесить чем-нибудь это торжество меча. Он воткнул его острием в землю, и над бесчеловечным побоищем воссиял перст, над сумерками богов – заря христианства, над темным роком – неисповедимый промысел. У трупа Зигфрида встречаются черный Гаген и смиренный капеллан.

Сценарий ленты, поставленной Фрицем Лангом для берлинской фирмы «УФА»[158], придерживается, в общем и главном, версии Геббеля и самого ее деления на две части: «Смерть Зигфрида» и «Месть Брунгильды»; преступление и наказание. Огромную эту работу можно назвать шедевром, если признаком шедевра считать совершенное соответствие выполнения замыслу. Луи Обер приобрел «Нибелунгов» для Франции, [но] после попытки показать ее в «Мариво» лента как в воду канула. И лишь теперь, когда отважная дирекция захудалого зальца «Карийон», где и сейчас идет «Кримгильда», повела его к победе, анонсы о «Зигфриде» запестрели в «квартальных» синема. Но даже «Карийон» не решился испытать до конца нервы и чувство меры не немецкого, «средиземного» зрителя. В Париже «Кримгильда» умирает от разрыва сердца, довершив дело мести. В оригинале и в самой поэме убийцу ратных мужей поражает Теодорих, благородный готский витязь.

Действие ленты совершается на пересечении мифа с исторической былью. Ученичество Зигфрида у карлы Миме, бой богатыря с драконом, шапка-невидимка, путешествие в царство Нибелунгов, сватовство Гунтера – все это от волшебной соли. Остальное, а особенно вся вторая часть трактована как психологическая драма на фоне огромной исторической фрески.

Столь же двойственна и постановка эпопеи. Она искусственна от начала до конца в том смысле, что рукотворна. Но искусство это находится под знаком натурализма.

Эта рукотворность имеет неизмеримое принципиальное значение. Соблазн обратиться для «экстерьеров», для ландшафтного обрамления действия к живой природе, хотя бы к пейзажам Шварцвальда или к орлиным гнездам Рейна, должен был быть велик. Но природа, как бы ни была она прекрасна, не отвечает признаку искусства, преломления через творчество. Нельзя клеить на натюрморт живые цветы, каков бы ни был их аромат. Фриц Ланг построил замки, наворотил скалы, вырыл пещеры, запорошил почву снегом – и все это в своей студии, где-нибудь в Темпельгофе. Важная заслуга. Подобный метод проводит резкую черту между двумя внешне схожими, но качественно совершенно различными отраслями производства: кинематографом информационным, с одной стороны, и художественным, с другой. Одно дело наглядно осведомлять, иное – «творить легенду». Тут та же разница, как между телеграммой Гаваса[159] и «Песнью о вещем Олеге». И сходство то же; но в письменности мы давно привыкли отличать хронику происшествий от строфы поэмы.

Как сказано, однако, исторические домыслы режиссера, музейная точность, доскональная естественность заглушают иногда грозный напев Парки, добротность работы подрезает крылья фантазии. Можно упрекнуть Ланга также в той прусской военной выправке, которую он охотно придает бургундским жителям в их парадной молодцеватости, как тягостна нам и сентиментальная идиллия Зигфрида и Кримгильды под цветущим бумажным кустом шиповника: глуповатое сие прекраснодушие по сию сторону Рейна кажется пародией.

Все это не ослабляет, однако, мощи и богатства кинематографического мышления знаменитого отныне режиссера. Одинокий поход Зигфрида в страну туманов богат прекрасными моментами. Неторопливое следование всадника между стволами возносящегося за грань проекции бора чарует пионерской новизной после стольких бешеных кавалькад – гордости «Фокс-фильма»[160]. Как осознана здесь красота медленности, зрительного анданте! А спуск с карликом-вожатым в котловину, где легким маревом стелется туман? С этим сравнится лишь прогалина, куда сзывает вольницу рог Робина Гуда в превосходной ленте Дугласа Фэрбенкса и Аллана Дуэйна. Не всегда я иду до конца за приемами Ланга. Конечно, борьба со змием – чудо техники, но чудовище недалеко ушло от потешного вагнеровского Фарнера из оперы, с рупором в брюхе.

Если поход Зигфрида осиян сказочным, искусно рассеянным и преломленным светом, то в других сценах ленты применена с тем же обдуманным мастерством патетическая игра контрастами света и тени, белыми и черными поверхностями и объемами. Забыть нельзя мерного шествия королевы и ее свиты в белых нарядах справа налево, вдоль экрана, сквозь строй дружины, застывшей спинами к зрителю. Не менее монументальна то и дело повторяющаяся планировка сцен, где светлая Кримгильда, сидя на престоле в глубине зала и лицом к нам, слушает пение мейнезингера, сидящего на первом плане, лицом к королевне, вырисовываясь против света резко очерченной своей темной массой.

Тут не случайность, не эмпирика, а вдумчивый, почти научный расчет композиционных отношений, масштабов фигур, силы и направления света. Перед нами мастерство, часто академическое, но не чуждое и вдохновения. Такой художник не голыми руками и не с пустой душой приступил к опасной задаче: мифотворчеству на экране. Минутами вымысел его досягает до величия.

Пусть будет мне поэтому позволено вернуться в следующей статье к разбору «Нибелунгов» (ведь тут надо вспомнить и расценить пять верст пленки), прежде чем перейти к попытке Рене Клера создать в «Воображаемом путешествии» уже не эпопею, а современную феерию. Поучительная же неудача Клера – последняя злоба дня передового кинематографа.

Печатается по: Дни (Париж). 1925. 29 окт.

IX. Скифы. – Механическая феерия

Мы заключили статью о «Нибелунгах» обозрением приемов, которыми пользуется режиссер для изложения эпопеи на экране. Но душа эпоса – герой, либо торжествующий над всеми препонами, как Улисс или Эней, либо заранее обреченный, как Ахилл, – тогда над былиной витает мука трагедии; Зигфрид, герой лучезарно-светлый, баловень дивной судьбы, но осененный мрачным воскрыльем смерти. Надо было найти Зигфрида такого, который мог носить тяжкий доспех богатыря, волшебную личину оборотня, не утратив ничего от своей человечности. Фрицу Лангу посчастливилось в этих поисках: он поручил Зигфрида Паулю Рихтеру. Этот удивительный юноша сразу сказочно далек от нас и близок нам интимно; он – то легендарный витязь, то суженый, о каком мечтают миллионы Гретхен, продавщиц у Вертхейма[161] или слушательниц Эйнштейна.

Правда, Рихтер более походит обликом на вагнеровского Парсифаля, героя-подвижника, взыскующего града, чем на мощного Зигфрида, как его раз навсегда воплотил для нас певец Ершов. Его стройный торс, залитый молочно-белым сиянием, юношески изящен, почти хрупок. Белокурая грива окружает, словно филигранным ореолом, тонкий, суховатый профиль. Разница между традиционным Зигфридом и новым – та же, что между усачем-кирасиром бисмарковских времен и офицером нынешнего рейхсвера[162], бритым, подтянутым, с почти аскетически заострившимися чертами; то не грузный имперский орел, а ясный сокол. После убиения его у ручья черным Гагеном, «железным канцлером» бургундцев, действие ленты подкашивается, чтобы до конца не воспрянуть. Правда, среди кромешной тьмы второй части, где царит Немезида, вырастает до нечаянного величия образ Кримгильды – Маргариты Шён. До того, в идиллии королевны и богатыря, она казалась нам тусклой и громоздкой; только лишь добропорядочной исполнительницей (не в пример уморительной, носатой Брунгильде, опереточной амазонке)[163]. В трагедии возмездия Маргарита Шён приобретает такую массивность романской статуи, надменную иконописность лика, как у императриц равеннских мозаик[164]. Широкие впадины глаз, прямой каменный нос, неумолимый подбородок, окостенелый и скупой жест, одержимость единой волей, все это делает понятным робкий восторг неистового Аттилы, склоняющегося перед вдовой Зигфрида.

Подлинник «Песни о Нибелунгах» не вносит в изображение ставки Аттилы никаких бытовых черт. Даже имя завоевателя германизировано: Этцель. Пир у Аттилы, обращающийся в кровавую тризну по Зигфриду, воспет в таких же выражениях, как свадьба в Вормсе на Рейне. Фриц Ланг пленился иным подходом: он захотел взять буйную удаль неисчислимой орды, вольный бег степных табунов, копошащийся муравейник пещерных людей, грозную и простодушную «азиатчину» монгольского воинства. Запад заворожен сегодня предчувствием нового Аттилы; он уже мнит себя стенающим под неокованными копытами гуннских коней. Но искусство еще не отражало стихийного лика Азии. В ленте [Ланга] скифы Александра Блока опрокинули заставу, о которую разбились казаки Ренненкампфа[165]. Половцы «Князя Игоря», татары «битвы при Керженце», печенеги летописей хлынули на германский экран. Сам Аттила «Нибелунгов» с его особенной спиной, длинными, почти до земли, руками человекоподобной обезьяны свиреп великолепием идола, лихорадочным взором безбровых глаз, единственное лицо над безликой, клубящейся толпой троглодитов[166]. Расправа с бургундцами – уже не «гибель Богов» в духе Вагнера, а «гибель Запада» по Шпенглеру. Так современное искусство перетолковало средневековую эпопею. И здесь, конечно, академическая старательность, невоздержная историчность режиссера чрезвычайно ослабили впечатление. На экране нельзя договаривать: десяток-другой метров пленки, запечатлевших одно лишь «тяжело-звонкое» скакание татарских коней, прах, поднятый многими копытами, заставили бы нас острее ощутить панику неотвратимой беды, чем тщательная, изобилующая подробностями реконструкция Этцельбурга[167]. Выразить целое через одну символическую деталь, образный намек – в этом истинное красноречие кинематографического языка. Решимость все показать, заставить нас тысячу метров или больше купаться в крови и считать трупы превратило «Месть Брунгильды» в неудачный эпилог первой эпопеи экрана, первого образца монументального стиля в немом искусстве.

* * *

Имя Рене Клера не впервые встречается в этих очерках: его «Призрак Мулен Ружа» дал повод для первых наших раздумий о «волшебстве экрана», его природе и законах. Тот спор о форме и содержании, который искони разделяет на два лагеря теоретиков всякого искусства, разрешается Рене Клером безоговорочно и радикально в пользу подхода формального. Для него техника предшествует поэтике, прием подсказывает сюжет. Игра оптическими возможностями съемки, установка аппарата под неожиданным углом, наложение снимка на снимок, дифференциация темпа движения, ускорение и задержание – все это и есть для Клера существо искусства: не «что», а «как». Самое же «что», житейская и фантастическая тема, есть для него лишь предлог, уступка публике, момент «прикладной».

Лозунг «сначала техника» выдвигался не одним Клером. Такой осмотрительный критик, как Леон Муссинак, издавна присматривающийся к эволюции немого искусства, точно так же обольщается техническими возможностями, которые сулят нам неустанные изобретатели, химики или электротехники. Он заранее учитывает художественные результаты, которые даст пластическое, «стереоскопическое» изображение на экране или проекция лент в натуральных цветах. Он, стало быть, заранее приемлет обратное действие механики на эстетику, орудия и материала искусства на его форму, формы – на содержание. Но ведь технический прогресс, материальное усовершенствование орудий производства и показывание совершается само по себе, в силу собственной инерции, совершенно независимо от художественных запросов. Названные усовершенствования не разрешают ни одной из проблем экранного творчества, а лишь затемняют их, ибо кинематограф «как таковой» есть проекция на плоскость одноцветных, двухмерных изображений и в этом виде совершенно себе довлеет. Не идолом должна быть техника, а расторопным слугой, являющимся по первому зову. Не изобретение масляных красок сделало, положим, Тициана великим колористом, а краски были изобретены потому, что нарастало новое живописное сознание.

«Воображаемое путешествие» Клера есть опыт современной феерии, где персонажи фейных сказок Перро пробуждаются к новой жизни в обстановке нашего изменившегося быта. Банковский писец, андерсеновский простак Жан (он же – Иванушка-дурачок), уснув среди белого дня за счетной книгой, переносится в подземелье волшебниц, оттуда попадает на башню Нотр-Дам, превращается в бульдога, забирается в музей восковых фигур, где оживший революционный трибунал собирается его гильотинировать, и головокружительными путями грезы возвращается к действительности. Сон оказывается в руку: белокурая переписчица и наяву предпочтет простодушного Жана его коварным соперникам.

Рассказы Серапионовых братьев (не советских, а настоящих, гофмановских)[168] построены на подобном же параллелизме яви и мечты, на том же взаимном пересечении и проникновении двух планов: сущего и мнимого. Старая хиромантка (превосходная маска Шютца) оборачивается феей, подобно торговке яблоками в «Золотом горшке»[169]. Но фейное царство Рене Клера – не романтический элизиум[170] Гофмана, а нарочитая пародия, порожденная скудным воображением Жана. Феи одеты как захудалые фигурантки Шатле[171]. Вообще режиссер-сценарист не приемлет их «трансцендентного» бытия; они только пешки на его шахматной доске; за такое неверие они ему жестоко мстят. Спящую красавицу можно, по свидетельству Перро и самих братьев Гримм, разбудить лишь жарким поцелуем в уста. Иначе никакие фокусы престидижитаторов[172] экрана не смогут расколдовать ее.

Чтобы ворожить образами, мало одной формы; нужно переживание формы. В «Призраке [Мулен Ружа]» Клер явился нам поэтом поневоле; здесь же – виртуозом и «испытанным остряком» объектива. Отсутствие волевого стержня, всякого побуждения иного порядка, нежели увлечение голой техникой, сделало длиннейшую ленту бессвязной, непропорциональной, безжизненной. Нагромождение великого множества хитроумных трюков, нередко удачных, как падение кольца с башни собора или драка соперников над бездной среди каменных химер, кажется никчемной суетой из‐за отсутствия единого ритма и поэтической оправданности. Лента эта – не замок короля Флорестана[173] и не избушка на курьих ножках, а гора бирюлек, каждую из которых можно выдернуть из кучи. Это-то отсутствие обусловленности каждого последующего снимка предыдущим и лишает сочинение Клера всякой органичности: из него можно вырезать в любом месте сотни метров, и ничего от этого не изменится. Чередование двух «планов» лучше всего во время просмотра в Театре Елисейских Полей передавал оркестр, то бубнивший неуемный уан-степ[174], то переходящий на тему феи Сирени из балета Чайковского. Актеры со шведским танцовщиком Бёрлином во главе покорно двигались по режиссерской указке. Отличился один лишь бульдог, в которого воплощается злосчастный Жан. Белокурая «дактилографка»[175] знает о превращении своего жениха, который смотрит на нее жалостными, человечьими глазами. Этот эпизод, явно навеянный романом Барнетта «Женщина, превратившаяся в лисицу»[176], – едва ли не лучшее место в ленте, куда нанесено материала на несколько интереснейших вещей. Но этот избыток выдумки не обогащает впечатления. Весь этот капитал приемов и образов остается мертвым и хождения не имеет; «Воображаемое путешествие» не удовлетворит ни взыскательных судей, ни уличную толпу. Нельзя говорить два часа, чтобы ничего не сказать. Нельзя построить современную феерию без поэтического взгляда на жизнь, без «содержания».

Печатается по: Дни (Париж). 1925. 12 нояб.

Х. «Крупный план»

Недавно в Большой Опере была торжественно представлена лента «Саламбо». Оркестровую сюиту, ее сопровождавшую, написал известный композитор Флоран Шмитт. По этому случаю на просмотр были приглашены среди прочих специалистов и музыкальные критики, отчасти совершенно чуждые кинематографу. Приглашены были они, собственно, слушать музыку; но заодно они видели ленту. И вот некоторые из них ужаснулись виденного; надобно признать, что среди ужаснувшихся были большие деятели искусства, люди с охватывающим кругозором. Тут важно не то, что оскорбила их художественное чувство работа режиссера Мародона. Конечно, по вине его они увидели дух немого искусства чудовищно искаженным, отраженным в кривом зеркале коммерческого подхода и лубочной техники. И нет нужды защищать от них этот исторический балаган[177]. Но их отвод «Саламбо» обоснован и некоторыми причинами, направленными против кинематографа вообще. Особенно ожесточенно оспаривают эти «гости случайные» тот прием, который называют «крупным планом», т. е. те ряды изображений, где лицо (обычно «фас») звезды или премьера, показанное «в чудовищном увеличении», заполняет всю освещенную поверхность экрана. В этом опорочивании «крупных планов» сходятся хотя бы Морис Бриан в «Корреспондан» и Поль Бертран в «Менестреле». Когда течение сцены, вписанной в определенный масштаб снимка, внезапно прерывается и актер выступает из кадра на первый план, он напоминает этим критикам площадного комедианта, подбегающего к рампе, чтобы проорать «в публику» трескучую тираду. Словом, они ощущают «крупный план» как нарочитое и грубое формирование экспрессии, как вульгарный каботинаж[178], а перемену кадра посреди сцены – как нарушение одного из тех «единств», которыми крепка драматическая сцена. Они признают этот прием построенным на психологии – не действующего лица, а зрителя. Но психологию эту находят отвратительной. Разумеется, нет сомнений в том, что толкование их, а стало быть, и вывод из него ошибочны. Им еще не открылась природа кинематографа. Они подходят к нему с навыками, приобретенными при общении с иными видами искусств, в частности с эстетическим опытом, вынесенным из театра. Тут ошибка в самой посылке. Экран полярно противоположен сцене. Цели и средства его иные, даже когда он трактует те же переживания, как и театр, разрешает те же житейские конфликты. Надо понять, что тут дело не в сюжете, не в тематическом материале, которые могут быть тождественны в ленте и в пьесе. Разнствуют самые формы выражения, как отличаются друг от друга, положим, музыка и скульптура. Никто не станет смешивать последние два рода творчества. А между тем источник у них один: душевная жизнь художника, и ощущения, ими у нас вызываемые, часто аналогичны: чувство гармонии, т. е. некоей прекрасной соразмерности частей; чувство ритма, т. е. правильной и приятной повторяемости некоторых моментов. Не так же ли обстоит вопрос с красотою кинематографической? Ключ к ней надо искать не в том, что он как будто имеет много общего с другими искусствами, а в его формальном естестве, в его «особенной стати», в его специфичных приемах. Мы не раз говорили на этих столбцах (да, конечно, и не мы одни говорили, это общее место всякого правильного в этой области умозрения) о том волшебстве, которое совершается при каждом повороте ручки аппарата. Камера «оператора» – словно машина, превращающая пространство во время и обратно. Он «крутит» и по-новому сочетает те модусы, посредством которых мы мыслим мир. Дивная машина, сопрягающая и обращающая категории мышления. Скульптура конкретна, «пространственна» и недвижна. Музыка протекает во времени, но неосязаема. Проекция кинематографической ленты зрима и текуча. Гёте называл архитектуру, по причинам, указанным выше, «застывшей музыкой». Кинематограф – подвижная живопись, «моушн пикчур»[179], как говорят англичане. Во всех житийных литературах и «золотых легендах» есть рассказы о том, как образ Мадонны, статуи или иконы ожил и склонился к молящемуся. По этому знамению братия под рубищем нищего или колпаком скомороха узнает святого. Кинематограф ежесекундно и тысячекратно совершает это чудо. Он изолирует образ, запечатлевает его в прямоугольнике, то есть совершает фотомеханическим способом действие живописца, а затем движет этим образом, чего живописец сделать не может.

Отсюда – невероятное богатство его возможностей. Он музицирует образами, удаляет их или приближает – кружит вокруг них, привлекает их к себе вплотную или отталкивает в глубину, схватывает их в любом ракурсе, под любым углом, снизу или сверху; поистине всевидящее око. То движение образа по экрану течет непрерывно, как одноголосая мелодия, то несколько движений сочетаются контрапунктически, вступая поочередно; взять хотя бы классический прием, коим Гриффит «фугирует» свои развязки. У него перемежаются отрезки, где героя настигает гибель, с другими, где несутся нечаянные спасители. Это состязание между трагическим роком и всеблагим Провидением мы видели в «Двух сиротках»; Аллан Дуэйн повторил его в «Робин Гуде». Но не станем обременять эти вступительные соображения дальнейшими примерами. Они нужны лишь предубежденной мысли. Кинематограф – искусство бессловесное, а стало быть, в глазах многих неполное, ибо слово притязает на исключительную привилегию выражать движения души. Но не вздумайте подходить к нашему немому со снисходительным сожалением, как к калеке. Из опыта известно, как природа «компенсирует» изъяны своих пасынков, какой тонкий слух, какое чуткое осязание бывает у слепых, какая наблюдательность у глухих. Так у немого «синема» сказывается дар зрения и прозрения, способность зрительного воображения, развивающаяся стихийно.

Драма или комедия, вообще всякий театр, где говорят (балет, пантомима покоряются совершенно иным законам), причастны к риторике. Они развертываются диалектически. Полнота жизненной природы или душевного переживания сведена к словесному спору, к более или менее прикровенной борьбе логических аргументов. Участники действия со всем возможным красноречием объясняют себя и свои чувства. В этом основная условность театра. Чтобы довести до зрителя-слушателя все то, что теснит грудь и волнует душу, он изъясняет это на словах и показывает в лицах. «Мысль изреченная есть ложь», – отчаивается великий мастер речи. На этой лжи или на этой ущербленной и преобразованной словесной формой правде и зиждется театр. От этого уходит Чехов, у которого говорят бессвязные пустяки, а внутреннее действие совершается в трепетной тишине пауз. Недаром театр переживает всё новые кризисы. Непосредственное участие живых людей в художественном произведении бесконечно осложняет проблему зрелища. Реальный человек в реальном пространстве сцены разыгрывает фиктивное действие и произносит вымышленные слова. Это соединение реального и условного чинит театру неисчислимые затруднения. Правила театра, в том числе пресловутые единства, – лишь следствия этих затруднений. По французской поговорке, он «из необходимости делает добродетель». Экран сразу условнее и свободнее сцены. Условнее в том смысле, что он дает нам игру актера и место, где он играет, не непосредственно, а в проекции на плоскость, не в плоти, а в отражении. Свободнее потому, что не связан логикой словесных прений и принуждениями единств. Ему не нужно насильственно локализовать действие, ибо он может последовать за своим героем всюду. Единству места он противополагает неисчислимую множественность «кадров» и планов.

Неужто мы станем попрекать его избытком щедрости? Немое искусство показывает нам вещи с той полнотою, с какою мы их внутренне мыслим, в том порядке, в котором они возникают в нашем воображении, всплывают в нашей памяти, проносятся в наших снах. Это не есть железная последовательность частей силлогизма. Изреченная на сцене мысль, по существу, рациональна. Ассоциация образов в нашем представлении иррациональна. Сонм образов бьется у порога нашего сознания, маячит в сумраке за дверью, в эту дверь стучится, наконец, входит в дом, вступая в полосу яркого света. Кинематограф распоряжается образами с подобным же разнообразием. Он то включает жест и облик персонажа в общий поток движения, то выделяет его в ущерб прочему. Когда в силу развития действия все наше внимание сосредоточено на переживании героини, ее лицо близится, растет и занимает весь экран. Предметы на экране растут физически по мере того, как входят в сознание. Да, это психология, если угодно, но психология превосходная. И на мгновение нежный лик Лилиан Гиш, улыбающейся сквозь слезы в дымке рассеянного света, все прочее вытесняет с экрана, но и нами овладевает всецело. Такой глубокий и смелый художник, как Гриффит, даже выделяет увеличенный образ на сплошном нейтральном фоне, как бы заслоняет его ширмой, что увеличивает пластичность и выразительность «маски». Так поступает он со всеми крупными планами Кэрол Демпстер в ленте «Америка».

Закоснелые театралы принимают за пороки экрана те, что составляют творческую его новизну. Дифференциация масштабов – одно из неоценимых преимуществ кинематографической техники. Живопись и притязать не может на монументальность этих «больших голов» и «крупных планов». Ее форматы пропорциональны масштабу тех помещений, на какие она рассчитана, ибо даже станковая картина есть часть обстановки жилья. Уже увеличение в полтора раза против натуры создает в живописи впечатление героического преувеличения. С экрана же взирают на нас головы в два метра вышины, которым равны по размерам разве головы колоссальных египетских идолов или деисусы византийских мозаик. Картина, изображающая голову такого размера, была бы невыносимым наваждением. С нею нельзя было бы жить под одной кровлей, как нельзя было бы жить под непрерывный рев паровой сирены. Но пребывание «гиперболического» образа на экране не более длительно, чем «фортиссимо» оркестра в симфонии. В слишком большой выдержке или слишком частом повторении этих моментов сказывается бестактность режиссера или глуповатая самовлюбленность актера. Самый же прием «крупных планов», законный и выразительный, остается одним из источников самых сильных и прочных впечатлений, какими нас дарит немое художество.

Печатается по: Дни (Париж). 1925. 4 дек.

XI. Кинематограф как «антиискусство». – Картина и клише. – Художник ли фотограф? – Книга и экран

Неужто и эту статью нужно мне начинать с апологии кинематографа, с «защиты и прославления» оптического мышления, наглядного повествования? Душа не лежит к праздным препирательствам у самых ворот Сезама. Однако талантливые иеремиады П. Муратова, посыпающего пеплом страницы «Современных записок»[180], как будто вновь окрылили тех «ленивых и нелюбопытных»[181], для которых броская формула «антиискусства» есть желанный отвод против новых неизведанных стихий и орудий творчества. Ведь нам и вообще милы апокалиптические вещания; в нашем поражении мы черпаем чрезвычайную запальчивость; нам кажется, что русский опыт уполномочил нас судить и осуждать культурный Запад и предрекать ему затмение. Но я не стану оспаривать здесь русскую Кассандру и ею на эпоху нашу возводимую хулу. Ведь каждое поколение доживает до того момента, когда то, что творит следующее поколение, представляется ему антиискусством. Душевная жизнь наша коротка, она ограничивается немногими десятилетиями – от возмужания до одряхления; становление же искусства непрерывно. Есть теории, которые свидетельствуют не о банкротстве эпохи, а о трагедии своих авторов. Пассажир остался на платформе. Поезд несется дальше. Опоздавший уверяет, что дальше ехать не стоит, и пророчит, что паровоз мчит путешественников в пропасть. Но я решил не касаться на этот раз этого острого кризиса художественного понимания. Оставаясь в пределах моей темы, я хотел бы лишь обследовать и рассеять одно из наиболее убедительных предрассуждений против кинематографа; таким аргументом для исключения его из разряда изящных художеств является то, что он основан на фотографии, то есть на фотохимических процедурах, механически и объективно запечатлевающих действительность.

Что общего имеет действие фильтрованного света на чувствительную пленку с живым человеческим творчеством? Скоро минет век с тех пор, как разновременные бичеватели антиискусства противопоставляют фотографию живописи: «это убьет то», сокрушаются они. Чтобы подчеркнуть, что картина живописца неудачна, неодухотворена, рабски подражает натуре, словом, нехудожественна, принято говорить, что она смахивает на фотографию. Нужно ли из этого заключить, что фотографическое клише вовсе лишено признаков искусства? Тут кроется ошибка! Снимок некоторыми из этих признаков явно обладает, хоть «хрустальное око» объектива и заменяет тут руку, водящую кистью. Искусство или нет, взвешиваем мы. Но, прежде чем ответить, не следует ли поставить вопрос о том, что такое искусство? Как ответить лапидарно, афористически на этот вопрос, не вдаваясь в диссертацию по общей эстетике? Мне кажется, что вернее всего будет сказать так: искусство есть набор и сочетание в нарочитом порядке элементов действительности – будь то объемы, краски, чувства или шумы. Оставляя в стороне побуждения и цели художника, наша формула характеризует, как нам кажется, суть творческого акта, его космическое значение. Тот нарочитый условный порядок, в коем явлен нам художником мир, мы именуем формой. Заключает ли в себе фотография черты творческой условности, оформляет ли она изображение? В значительной степени!

Основная, общая с живописью условность фотографии заключена в том, что она передает вещи в их проекции на плоскость. Стало быть, она не копия, а стилизация действительности. В изображении солдата с невестой (она сидит на кресле в цветочном уборе и белой фате; он, при медалях, стоит, опираясь на ее плечо) – такие можно видеть в витринах провинциальных фотографов – царит волшебство живописной иллюзии. Плотность тел мнится, пространство, в коем они обретаются, фиктивное; а фигуры – «как живые». Вторая условность: установка аппарата на фокус, учет расстояния, произвольное ограничение поля зрения, вписывание взятого отрезка действительности в границы прямоугольника, словом, «изоляция» изображения от окружающей среды, изъятие ее из «хаоса» и перенесение в космос; эти манипуляции ставят фотографа в ряд художников. Пусть в большинстве случаев он плохой, банальный художник – это не меняет эстетически основ его ремесла. Аппарат имеет лишь служебное значение; все зависит от глаза, который его направляет. Правы дети, которых водят сниматься: их всего более интересует таинственный кудесник, скрывающий голову под черным сукном и уверяющий, что из мигающего стеклянного зрачка вылетит птичка. Фотография – искусство молодое, оно только теперь выходит из стадии примитивизма. Первые дагеротипы или те фотографии новобрачных и отпускных солдат, о которых я упоминал выше, обладают в своем простодушии многими свойствами примитивов: изображения на них фронтальны, устойчивы, недвижны, с резко означенным очертанием, словно статуи фараонов или архаических Аполлонов с малоазиатского побережья. Те же композиционные начала, та же наивная торжественность осанки! Недаром гениальный примитивист французской живописи Анри Руссо по прозвищу «таможенный чиновник» вдохновлялся в своих «свадьбах» и портретах духом фотографических групп из дедовских бархатных альбомов, симметричных и «равноголовых», как «ярусы» праведников, предстоящих Богу на византийских мозаиках. И прав был поэт Жан Кокто, сделавший фотографа одним из главных персонажей своего представления «Молодожены с Эйфелевой башни»[182]. Слов нет, за последние десятилетия фотография совершила ту эволюцию, которой не избежало ни одно искусство. Современные нам мастера этого дела ввели в него новые искания: эффекты светотени, поиски характера, выразительности пятен; взять хотя бы наших соотечественников Липницкого или Шумова, портретистов-художников, каждый по-своему разрешавших задачи композиции, лепки, словом, живописного оформления фигуры и фона. Это уже не «египетский», а «рембрандтовский» период светописи; фотографическое «барокко». Такой же жонглер объективом, как Ман Рей, пытается присвоить фотографии задачи и приемы кубизма; он ориентируется на Пикассо. Таково развитие той техники, на которую опирается кинематография. Или, вернее, не техники, а отрасли искусства, хоть оно и осознано как таковое большинством не только своих потребителей, но и самих своих служителей-фотографов. Пользование для художественных целей оптическим прибором, как и всяким другим «снарядом», не может умалить свободу и престиж творческого акта. Безумен был бы тот, кто утверждал бы, что стихотворение Бальмонта не есть поэзия, потому что написано на «ремингтоне»[183] и набрано на линотипе. А ведь, прежде чем дойти до нас и ударить по сердцам, оно прошло через обе эти стадии.

Мне хотелось бы настоять на этом примере как разительно аналогичном взятой нами проблеме; и это тем более, что в одном из ответов на интереснейшую анкету о кинематографе, проведенную журналом «Ежемесячные тетради» («Ле Кайе дю муа») и на которую откликнулся цвет молодой литературы, мы встречаемся с мнением, что изобретение кинематографии сыграет такую же роль в истории культуры, как некогда – изобретение книгопечатания[184]. Не знаю, так ли это; но нарекания оба изобретения должны были вызвать совершенно аналогичные; а мы знаем, с каким сопротивлением пришлось бороться Гутенбергу, в котором современники не могли не видеть «разрушителя».

В самом деле, еще применение резных досок для тиснения грамот должно было взволновать эстетов конца XV века как некое «антиискусство»; механическое размножение рукописи угрожало высокому искусству писцов-каллиграфов, как начатки каллиграфии уже парализовали деятельность минеаторов[185], украшавших лицевые списки. В основе оставался оригинальный рисунок или начертание писца; но они не доходили до читателя. Он получал лишь отпечатанный рабочим на станке оттиск оригинала. Руку художника заменило тиснение прессом, рукопись – отпечаток с клише. Но в тот час, когда для своей первой Библии нюрнбергский первопечатник[186] заменил доску подвижными шрифтами, «антиискусство» восторжествовало. Писца-каллиграфа и минеатора заменил наборщик, механически черпающий из касс, где разложены резаные, а потом и литые – литеры. Последним участником старых методов в новой технике оставался резчик букв, проявлявший некоторое графическое творчество в том, как приспособлял формы курсивного письма к требованиям книгопечатания. Но он не прикасался к самой книге, а лишь снабжал инвентарем наборщиков.

Каково должно было быть отчаяние культурных любителей того времени перед лицом подобной катастрофы! Они не могли не предвидеть крушение целой области искусства, высокой традиции рукописного мастерства, которой и точно был нанесен смертельный удар. К тому же книгопечатание делало литературу, наслаждение избранных умов, привилегию состоятельных и образованных классов достоянием толпы; и от подобной вульгаризации интеллигенты того времени не чаяли пользы. Нельзя было больше «дозировать» просвещение, и неисчислимые массы новых читателей угрожали принизить уровень словесности и опошлить ее по своему подобию. Мало того: типограф, располагающий самым сложным оборудованием и вышколенным персоналом специалистов, делается также и издателем. Производство книг становится на коммерческую основу и определяется не компетентным и бескорыстным выбором, а спросом. Настал, казалось бы, конец литературе как искусству и независимому волеизъявлению писателя. История ответила на все эти справедливые опасения, какие мы вправе приписать «пуристам» тех далеких дней. Книгопечатание стало залогом свободомыслия и гигантским стимулом поэтического творчества. Рукописная эпоха дала Данте; печатная – Шекспира. Впрочем, читатель не потребует от меня рассуждения о пользе книгопечатания.

Напомню лишь одно: оно стало не только средством к общечеловеческой цели, но и выработало новое искусство – типографское. Производство книги, ее построение, пропорции столбцов и полей, сочетание шрифтов, расстояния между буквами и строками, короче говоря, все эстетическое оформление тома потребовало вмешательства художественного гения. Если не рядом, то у ног Петрарки становятся Альды, Декарта набирают Эльзевиры, Вольтера – Дидо. Но и это всё – истины самоочевидные и всякому грамотному человеку известные.

Нужно ли мне развивать ту параллель, которую, вероятно, уже провел читатель между двумя видами книги – искусства и грядущего варварства; книгопечатанием и «живой фотографией»? Аргументы против последней буквально те же, что против первого: механизация приемов производства, обращение к широким массам, индустриализация.

Лишь по второму пункту налицо отягчающее вину кинематографа обстоятельство: круг человеческого общения, который он создает, шире, чем круг читателей. Нет, вероятно, вечера, когда несколько десятков тысяч людей, разбросанных по свету, не перечитывают Евангелия или «Гамлета». Но в тот же вечер десятки миллионов людей смотрят на экране Шарло-золотоискателя.

Будирование против кинематографа – безнадежная и безжизненная форма снобизма. Высокомерная брезгливость, умственное чванство его зоилов лишь играют на руку сегодняшним хозяевам немого искусства, хищническим эксплуататорам его творческой стихии, невежественным диктаторам рынка. Кинематографом завладел купец; но в этом наша вина; он, а не мы первый угадал будущность этого великого изобретения.

Печатается по: Дни (Париж). 1926. 22 янв.

XII. Соперники Шарло

Года полтора или два тому назад, еще до триумфального шествия по градам и весям «Пилигрима», а затем и «Золотоискателей», новые ленты Чарли Чаплина совершенно было исчезли у нас из обращения. Что-то, по слухам, делалось в Лос-Анжелесе, но до нас оно не доходило. Все это неспроста, тут был целый заговор: тайны голливудского двора. Конкурирующие с «Объединенными артистами» фирмы во главе с консорциумом «Метро»[187] задумали выжить Шарло с экранов Европы. Для этого нужно было эти экраны захватить и выставить во всеоружии рекламы достойных его соперников. Если бы последние «прошли», засилью Чаплина был бы положен конец и монополия кинематографической комедии была бы у него вырвана. Все это должно было быть разыграно по образцу тех лент, где настоящий король какой-нибудь Славонии заключен в подземелье, а его двойник, американский турист, коронуется вместо него. Когда же недоразумение разъясняется, дело, как говорится, в шляпе: принцесса полюбила доблестного самозванца, а законного короля знать не хочет.

Роль принцессы предназначалась европейской публике, а известно, что парижский успех имеет обратное действие в Штатах: Бродвей равняется по Бульварам. На роли же псевдосмердисов[188] или Лжедмитриев намечены были два актера: давно уже популярный Гарольд Ллойд, игравший под кличкой Он (теперь Ванька превратился в Ивана Ивановича), и быстро выделившийся за последние сезоны комедиант Бастер Китон, получивший на парижских экранах прозвище Малек. До дерзкого наступления на Шарло оба были персонажами коротких, в одну-две «катушки», интермедий в выработанном режиссером Мак Сеннетом стиле комического скетча, буффонады без связного сюжета, основанной на нанизывании механических «трюков». Создается предлог для бегства и преследования, и начинается ошеломляющий стипльчез. Астматический, допотопный «форд» героя (в Америке допотопно все, что имеет двадцатилетнюю давность) несется опрометью, таранит дощатые гаражи, влезает на деревья, сбивает каменщиков с лесов. Беглец проваливается в сточную трубу или же паровой кран поднимает его на воздух, чтобы уронить в пруд. На «бедного Макара» все шишки валятся. На всё он реагирует либо с совершенным хладнокровием, летя как ни в чем ни бывало с высоты четырнадцатого этажа, либо, наоборот, с чрезвычайной горячностью, от излишнего азарта попадая из огня да в полымя. Так, положим, Малек внимательно и с упоением удит рыбу на носу утлого челна, не замечая, что корма оторвалась, а сам он погружается в реку. Или же Гарольд Ллойд, у которого зацепивший его и едва не раздавивший поезд сорвал штаны, сначала ничего не замечая, красуется в исподнем платье, а потом мечется, ища [чем] укрыться, и чем дальше, тем больше попадает впросак: «сон статского советника Попова» наяву[189].

Не приходится [сомневаться в том, что классическое искусство][190] слишком пренебрегает этой клоунадой. Велика ли важность пары брюк? Возможен нагой Эрот, но Дон Жуан «без оных» погиб [бы]: тут трагикомедия цивилизации, любимая тема Поль де Кока, клад для комедий Пале-Руаяля[191]. Экран ищет источников движений и переживаний, и подобный «скверный анекдот»[192] – один из мучительных кошмаров, свойственных спящим.

«Вдруг, о ужас, – так стенографирует Лев Толстой кошмарный сон в первом – хронологически – своем произведении «История вчерашнего дня», только что изданном Т. Полнером у Н. Карбасникова[193], – я замечаю, что у меня панталоны так коротки, что видны голые колени. Нельзя описать, как я страдаю… Наконец, принесли мне шинель, сапоги. Еще хуже: панталон вовсе нет».

Так и в кино: тем безудержнее потешно это положение для зрителей, чем безнадежнее, непоправимо зазорнее для героя. Паника его смертельна. Безногий скорее может надеяться быть любим, чем он после столь непростительного пассажа. Поэтому-то отчаянные попытки Гарольда вывернуться представляют интерес животрепещущий. В находчивой, неожиданной или даже противной всякому ожиданию реакции комика на двадцать два несчастья, уготованные для него режиссером, и заключена пружина действия. Вся эта дьявольская механика ополчилась на него: то он поднят на рога быком, то взорван на воздух, то на него несется экспресс, а у него нога застряла в рельсе, – нет той вещи, которая бы не злоумышляла против него; поистине – «земля дыбом»[194]; всего этого хватило бы, чтобы истребить десять трагических героев, а наш курилка жив! Зритель в восторге от этих безболезненных катастроф, совершающихся на самой грани трагического. Повторяясь сотни раз в неисчислимых вариантах, приемы эти не теряют своей действенности. Каждый раз простодушная толпа остро переживает надвигающуюся на актера Ваньку-встаньку опасность и радостно приемлет благополучную развязку. Правда, самое благополучие это относительное, ибо комик не щадит себя и для его промахов и злоключений требуется столько же отваги, сколь для подвигов Дугласа Фэрбенкса. «Тот, кто получает пощечины» изобличает спортивную сноровку большую, нежели премьер, боксом изобличающий низость усатого негодяя. Усатого, ибо усы в американских фильмах – унизительная привилегия французов и проходимцев. Благородный человек всегда чисто выбрит, а в бедственном положении отпускает бороду. Что до бокса, «просвещенные мореплаватели»[195] восстановили традиции Суда Божия: кто любит, тот и виноват.

Напрасно думают подчас, что зрителя в театре или на экране пленяет больше всего прелесть новизны. Напротив, истинный залог успеха в повторяемости приятных впечатлений, в удовольствии увидеть вновь то, что раз облюбовал. Поэтому-то публика никогда почти не позволит популярным певцам изменять тот репертуар, который снискал им первые триумфы. Что бы они ни дали нового, будь то комедия или лента «Фокса», массовый зритель предпочитает меняющимся личинам целостный тип, постоянную маску.

Условность, аллегоричность или карикатурность маски лишь способствует ее прочности. Так, лоскутный наряд Арлекина не знает износа: мы встречаем его на расстоянии двух веков в идиллиях Ватто и на полотнах Пабло Пикассо. Кинематограф сделал возможной кристаллизацию новых масок вне связи с традицией итальянских странствующих комедиантов. Это фигуры, которых зритель сразу опознает по внешним признакам. Опущенные книзу усы Гарри Полларда или огромные сапоги Шарло столь же органически присущи всем типам, как горб – Полишинелю или черный камзол – Скарамуччии.

Однако эти маски еще не успели насытиться содержанием, закончить свой внутренний рост. Так некогда было и с Пьеро. В эпоху Мольера он был одним из второстепенных «дзанни», комедийных слуг, в «Дон Жуане» он всего лишь деревенский простак. В годы романтизма Пьеро, воплощенный гениальным Гаспаром Дебюро в его «театре по четыре су»[196] на бульваре Преступления, становится главенствующей маской, захватившей сцену; блестящий, бойкий Арлекин перед ним стушевывается. В новой комедии масок, разыгрываемой на экране, это главенство принадлежит Шарло. Тут – совершенная, до мелочей выработанная условность персонажа до отказа насыщена бесценной человечностью. Нет отвлеченнее Шарло – и нет живее.

Бастер Китон, трехнедельный удалец, далеко еще не созрел до подобной содержательности маски. Готова одна лишь оболочка. Как и у Чаплина, облик его выраженно семитический – он низкорослый, щуплый, нервический юноша. У него крупные, резкие черты узкого лица и глаза навыкат с напряженным взглядом, словно вперенным в нечто неожиданное и страшное. Стоит ему так уставиться на зрителя, и зал сотрясается от хохота. Но чтобы из актерской головы вышла маска, нужна еще шляпа, которая была бы по этой голове, как котелок у Шарло. Малек придумал маленькую, плоскую, как сложенный кляк[197], шляпенку, балансирующую на самой макушке. Над выпяченным, остолбеневшим, почти трагическим лицом, на этой голове Медузы сей нелепый убор вдвойне забавен. Шляпа эта – та стрелка, которая драму переводит на рельсы буффонады. И ее-то Китон сменил в последней ленте на канотье из толстой соломы. Он скинул маску, а за ней зияет пустота.

Первая его большая работа, «Закон гостеприимства», была полупобедой. Он попадал в дом злейших врагов: у очага особа гостя священна, но стоит ему ступить за ворота, как его настигает кровавая месть. Показная беспечность и смертельная тревога – таковы контрасты, которыми он играет весьма искусно. В «Путешествии навигатора»[198] уже ничто не вытекает непосредственно и неотвратимо из характера маски, актер – лишь манекен для режиссерской выдумки. Наконец, в новой, идущей в настоящее время в «Мадлен Синема»[199] вещи, «Обезумевших невестах»[200], Малек – уже совершенно пассивное игралище судьбы. Мотив скачки с препятствиями и преследования растянут на тысячу метров; каждый трюк, вроде каменной лавины, срывающейся с откоса и настигающей беглеца, использован без всякого чувства меры. А главное – ничто из происходящего не связано необходимым образом с данным комическим типом, с физиономией горе-героя.

Если отнять у «Золотоискателей» самого Шарло, рухнет все зрелище. В «Невестах» же можно с легкостью заменить Малека хотя бы Реджинальдом Денни. Все тут зависит от одного лишь внешнего и произвольного механизма действия. Действие же, лишенное сердцевины, быстро теряет резвость. При отличном сценарии «Невесты» нагоняют скуку – заряд рассчитан на четыреста метров, а приходится тащиться по экрану добрых две версты.

Печатается по: Дни (Париж). 1926. 13 марта.

XIII. Принц крови (Рудольфо Валентино)

Вот уже две с лишком недели, как суматоха, вызванная кончиной Рудольфо Валентино, дает пищу для неугомонного остроумия фельетонистов и брезгливого негодования блюстителей нравов. Даже политические обозреватели порочили в своих передовицах стадное безумие заокеанской черни. Самая же личность усопшего или вовсе обходилась молчанием в статьях Клемана Вотеля и Бальби, или косвенно и походя подвергалась осуждению, как виновная во всем этом шуме.

Между тем в неслыханной свалке вокруг неостывшего тела не все заслуживает презрения. Слов нет: смешны и возмутительны агентские телеграммы, оповещающие мир о скорби импресарио покойного или об обмороках комедиантки, потерявшей аппетит и публично плачущей о мертвом женихе[201]. Использование «бедной легковерной тени» ради личной и деловой рекламы, профанация смерти, погоня за наживой – все это невыносимо, цинически пошло. Но сердечное волнение, обуявшее бесчисленную толпу «поклонниц», массовый траур публики по любимцу поистине трогательны. То шумит улица, но порыв ее великодушен. Нельзя отделаться насмешкой от этой рати женщин, хоронившей не просто кинематографического актера, а заветную мечту, навеянную волшебством экрана. Как понятен этот надлом, эта влюбленность в пленительный призрак, проекцию в скудное и грубое бытие столичных низов отсветов иного мира! Мне все эти неистовые мисс со стрижеными волосами и в патентованных башмаках, задавленные чуть ли не насмерть у гроба своего кумира, напоминают плач библейских жен по Адонису.

Чем был молодой итальянец, псевдоним которого за пять лет облетел весь мир? Гениальным актером, как Чаплин? Ни в коем случае. Неужто всего лишь красавец? Пожалуй, что и так: воплощением чисто телесного идеала, особью редкостной и чистой породы, принцем латинской крови. Он не столько был художником, творящим образы, сколько совершенным произведением биологического подбора, шедевром природы, как лебедь или арабский иноходец. Но столь совершенная физическая красота, когда она дана человеку, сама по себе излучает и некоторое духовное обаяние. Что-то было в этом сыне пьемонтских мещан, чего подчас недостает выродившимся носителям знатнейших исторических имен. Чудесный Дуглас Фэрбенкс, губастый сангвиник, должен казаться симпатичным плебеем рядом с этим вельможей, «крутящим» инкогнито. Дуглас – живой символ народного темперамента, в нем удаль, мощь и благодушный юмор атлета. Аристократ Валентино разительно чужд этой американской доблести боксера и ковбоя. Он тем и чаровал, что был «полярен» этому ходячему типу героя Дальнего Запада. И вообразить его нельзя сокрушающим зубы «предателю». Его оружие – шпага. Кулачную расправу он предоставляет конюхам. Он не приставит внезапно своего «кольта» к груди ошарашенного противника, а, как французы при Фонтенуа[202], предложит ему стрелять первому. Им руководит не «честная игра» спортсмена, а чувство дворянской чести. Все его побуждения и поступки на экране – словно эманация его племенной принадлежности. Он – европеец старого закала. Его дар не был, строго говоря, талантом актера. Его режиссеры и сценаристы всё сводили к подбору положений, выгодно оттеняющих внешние качества Валентино. Они были по-своему правы: суть всех лент его – не в сюжете или «кадрах», а в изяществе его облика.

«Не в наших нравах заниматься совершенством форм мужчины, – сетовал лет сто тому назад Теофиль Готье, описывая наружность танцовщика Перро, – сегодня же мне придется слегка нарушить это табу»[203].

Многие находят, что лицо у Валентино было заурядное, незначительное. Но, как правило, резко выраженный характер лица не вяжется с гармонией пропорций. Взять хоть античную пластику: нигде у Скопаса и Лисиппа экспрессия черт не отвлекает от целого. Так и Валентино был не бюстом, а статуей. Тем не менее черты его были вылеплены четко и вместе с тем мягко: чуть выпуклый лоб, прямой нос, маленькое ухо. Но не во взгляде, лучистом, меланхолическом, вкрадчивом, была прелесть его «крупных планов», а в нижней части лица – в подбородке с ямочкой, как у молодых лордов Ван Дейка и пажей Гейнсборо, а особенно – в «сахарных устах», в надменно и страстно изогнутой дуге губ, в усмешке, обнажавшей блестящие ровные зубы. Недаром опытные операторы направляли блики света на эту улыбку, освещавшую лицо юноши на весь экран.

Под стройной грацией щеголя скрывалась у него мужественная красота сложения. Сцена вставания принца в «Мосье Бокэр» для того и служит, чтобы достойно запечатлеть на диво пропорциональный торс, могучую шею, несущую точеную голову, емкую грудную клетку, бицепсы, переливающиеся под блестящей кожей, узкий стан – образ цветущей силы без переразвития мышц, без искажения линий…

Валентино неизменно играл роли, скроенные по его мерке или приспособленные к его натуре. Ему не приходилось воплощаться в чужую личность, а всего лишь рядиться в чужой наряд. Он мог менять кожу, как змея. Никто не носил, как он, плащ матадора или шитый камзол завсегдатая Триала. Инстинктом он постигал стих костюма, его пышность или жеманство; самые изысканные уборы были под стать его благородной осанке. То, что схватывал и бесподобно передавал Валентино, было, конечно, лишь живописной поверхностью взятой эпохи, не затаенной сутью. Беспечный и пылкий, рыцарственный и нарядный, он был любезным юношей далеких дней, «прекрасным принцем» сказки. Не Гамлетом, конечно, и не Вертером, а Лозеном[204] и Ромео, или одним из тех блестящих повес, которыми населена шекспировская Венеция, этот «парадиз» итальянского Возрождения. Но, стало быть, Валентино был лишь манекеном, вешалкой для поблекшей мишуры? Хотя бы и так; но к челу его пристал бы шлем эллинского воина, а ногам его пришлись бы впору медные поножи Патрокла[205]. От того, что весь его талант заключался в красоте, наша потеря не меньше. Другим даны высокий дух или волнение сильных чувств. У него было пластическое обаяние. И среди сонма образов, промелькнувших на экране, забыть нельзя застенчиво улыбающегося пастушонка, прекрасного в своих лохмотьях, каким мы видели не так давно бедного Валентино в прологе «Кровавых арен»[206].

Печатается по: Последние новости (Париж). 1926. 9 сент.

XIV. Дуглас Фэрбенкс и «морской» роман

Все фильмы Дугласа Фэрбенкса задуманы по одной и той же схеме; сценарий каждой ленты приурочен к личности знаменитого лицедея. Он сводится к ряду проявлений силы и личности ради благородной цели. Беспечный искатель приключений борется один против всех; он побивает многоголового противника и глумится над ним. Избыток мятежных сил увлекает его дальше цели. Он верен своей роли странствующего рыцаря, но славнейшие его подвиги бесцельны. Лихой игрок, он ставит на карту жизнь из любви к риску. Ему мало умчать свою милую сквозь опасности и засады; только что зритель вздохнул свободно, а он уже скачет назад, чтобы проучить врага и сбить его с толку. Он незлобен и не хочет смерти грешника, но сыграть с ним жестокую шутку он не прочь.

То и дело подобные интермедии вздымают на дыбы бешено скачущее действие. Сюжет обращается тогда в предлог: драматический интерес вытесняется тем дух захватывающим тревожным любопытством, какое испытывает толпа на стадионе или вокруг площадки боксеров. Подобное чередование спортивного пафоса с театральным и составляет суть Дугласова престижа. В тот самый миг, когда напряжение достигает предела и зритель взят за живое, насмешливый блеск в глазах Фэрбенкса предупреждает его, что тут-то и начнется потеха.

Все дело в том, что богатырь этот также и юморист, а это – редкостный дар. Всякий герой по природе своей несколько мрачен; его возвышенный строй души не снисходит до балагурья. Но Дуглас и не есть трагический герой, а добрый молодец и чемпион, а подобного «амплуа» Аристотель не предвидел. Дуглас – атлет с ребяческой душой; у него и облик простака; короткая его верхняя губа и чуть отвисшая нижняя раздаются для такой широкой и сияющей улыбки, что весь зрительный зал ответно улыбается его подобию на экране.

Когда Фэрбенкс обращается к истории или сказочному вымыслу, как в «Робин Гуде» или «Багдадском воре», впечатление осложняется новым моментом: забавным, хоть и далеко не всегда преднамеренным противоречием между всей повадкой Дугласа, резвого и благодушного янки, и нравами взятой эпохи; между его спортивной формой и церемонной осанкой старинных кавалеров.

Он шутя переносится на три столетия назад (а то и на все восемь), ни на волос не изменившись и не утратив ни фамильярности, ни непоседливости. Сделайте его – ну, хоть рыцарем Круглого стола; он так тряхнет руку короля Артура, что тот ахнет; таким же задушевным рукопожатием Мэри Пикфорд благодарит в «Розите, уличной плясунье» испанского короля Фердинанда.

Суждено ли ему быть паладином в Святой земле, гидальго или багдадским пирожником и что бы с ним ни случилось необыкновенного, Дуглас на все реагирует именно так, как полагается молодому американцу ХХ века. Алебарды и аркебузы ему нипочем благодаря его современной тренировке. Как не совладать ему, закаленному спортсмену, с неуклюжими вояками рыцарских времен?

Марк Твен и Бернард Шоу нередко применяли этот прием «психологического анахронизма», отряжая гарвардского студента ко двору Карла Великого или приписывая окольничему Клеопатры афоризмы Оскара Уайльда.

«Черный пират», новейшая транскрипция основной указанной мною темы, показывается ныне в кинематографе «Мариво» и выполнен в «естественных красках»[207] (из чего, по счастью, ровно ничего не вышло). Тема эта претворена лишь изменением атмосферы и окружения; «постоянная маска» актера не ущерблена нисколько; но она овеяна модной романтикой бурь и просторов. Лента эта имеет «кадром» океан; она живописует буйный разгул свирепой вольницы посреди величественной стихии: захватывающий мотив, послуживший остовом для множества бесподобных произведений повествовательной прозы.

«Приключения Артура Гордона Пима»[208] дали нам сгущенную сводку всего того, что морской роман содержит живописного, таинственного и страшного: кораблекрушений, мятежей, голодного безумья; «Остров сокровищ» облекает повесть о морских разбойниках в ее «каноническую» форму. Шедевры Эдгара По и Стивенсона – произведения искусственные, основанные на нарочитом отборе эффектов и рассчитанной игре приемами положения. Когда же Джозеф Конрад пытается обновить одряхлевший жанр, насытив его лирическим переживанием[209], ему служит прообразом чудесный Фенимор Купер своими неторопливыми, как лавирование под парусами, рассказами о морских волках. Перечень этой увлекательнейшей литературы продолжить нетрудно, но и приведенного достаточно, чтобы судить о размахе и щедрых возможностях выбранного Фэрбенксом сюжета.

Однако лента его во многом перечит эстетике (и этике) романа приключений. Трактовка его обужена, положения в нем ложные. Уже в конце первой катушки мы не сомневаемся в исходе дела; нечего надеяться на неожиданный его оборот. Дуглас сразу поставлен в двусмысленное положение; пусть без страха, но не без упрека. И подумать только, что в Голливуде целый штаб редактирует сценарий!

Жертва корсаров, убивших его отца, Дуглас становится явно их сообщником, чтобы заманить их в западню. Чтоб заслужить доверие шайки, он «собственноручно» захватывает корабль. Такая уловка под стать лицемеру; герою не пристало прибегать к подобной кривде. То, что его «инкогнито» полюбила принцесса, спасенная им от позора, – в порядке вещей. Но стоит этому коренастому и отважному плебею объявить, что он-де герцог такой-то (верится с трудом), как получается брак по рассудку и этикету, для которого и не требовалось столь чрезвычайных обстоятельств.

Разве нельзя было оправдать избрание Дугласа в атаманы смелым маневром во время бури или пожара? И не лучше ли было бы, если душевная рана, неправосудие сильных мира сего, презрение к людям сделали бы из него настоящего пирата, подобно байроновскому Конраду, а не обманщика? Любовь Медоры к великодушному изгою могла бы примирить его с человечеством и вернуть его на славную стезю?[210] Если так полагается у Купера или Байрона – это неспроста. И напрасно сценарист отклонился от этих незыблемых прописей. Этим он подвел своего заказчика, заставил его поступиться на экране тем «фер плэ[й]»[211], которое заменяет спортсмену воинскую честь.

Но все это в полбеды; богатая выдумка гимнаста вознаграждает нас за грехи джентльмена. Ни у кого нет столько воображения в сухожильях и бицепсах, как у Фэрбенкса. Ни поединки Зорро, ни молодечество Дона Q, человека с бичом[212], не исчерпали его находчивости. Схватка его с капитаном на рапирах и кинжалах служит многообещающим прологом, дуэль эта, поставленная как балет, в то же время до жути естественна. Загнанный преследователями на верхушку мачты, он соскальзывает вниз по полотнищу огромного паруса, в то же время разрезая его ножом. Но воздушный акробат должен уступить пловцу. Когда настает время брать на абордаж пиратское судно, Дуглас (в этом – главный «трюк», венчающий фильм) пускает ко дну свою галеру, экипаж ее ныряет и незаметно достигает неприятельского корабля. Отменно снятый, подводный этот рейд, а также последующая рукопашная останутся надолго в памяти ревнителей немого искусства. А в том, что отборная команда пловцов в трусиках разметает «в два счета» усатых флибустьеров, нельзя было и сомневаться.

Все это происходит в XVII веке, в эпоху «буканьеров»[213], милых Гюставу Эмару; на экране оборванцы с гравюр Калло воюют с испанскими грандами Веласкеса. Но реконструкция эта, довольно точная, – лишь побочный момент постановки, как и великолепная плавучая архитектура галионов с резным носом и многоярусной кормой; для Дугласа все это лишь «станки» для головоломных упражнений.

Состав исполнителей хорош, [насколько] это возможно при «перваче», не терпящем соперников. Дональд Крисп, незабываемый боксер из «Сломанной лилии», игравший здесь пирата с кривой усмешкой Яго, маститый злодей; его выводит на чистую воду старый однорукий шотландец, которого тонко сыграл актер, чье имя я запамятовал.

Роль принцессы досталась Вилли Дов, дебютантке (это ее третий фильм[214]), миловидной, с мелкими и правильными чертами и столь же безличной, как и прочие партнерши Фэрбенкса в последние годы.

Океан в «Черном пирате» – всего лишь «экстерьер», нейтральный фон. Тот параллелизм душевного смятения и напора волн, что чарует нас в «Ценителе моря» или в «Спасении» Конрада, здесь отсутствует. Мы знаем – и мы обязаны этим больше, чем кому-либо, Шексу, оператору у Баронселли («Исландские рыбаки», «Перед боем»), – как пленительна «фотогения» моря, как красноречив в таких «маринах» на экране язык зрительных метафор и весь символизм стихий.

Режиссер Фэрбенкс[215] всем этим пренебрег, если не считать проходящего дважды отрезка в несколько метров, красоты удивительной. Дуглас проносится ночью на белом коне по печальному берегу, омытому приливом, вдоль скалистой гряды; этот «ноктюрн» серебром и тушью, где все таинственно и чудно, напомнил мне об одном из наиболее сильных образов романтической литературы: смертельной скачке Эдгара Равенсвуда, кавалера с орлиным пером из «Ламермурской невесты»[216], по зыбучим пескам, где ждет его гибель.

Печатается по: Последние новости (Париж). 1926. 23 сент.

Александр Амфитеатров ЛЮБОВЬ К ПРИВИДЕНИЯМ

Ураган психопатической скорби, бушевавший вокруг гроба безвременно отошедшего в вечность Родольфо Валентино, многие приписывали рекламной ловкости кинематографической фирмы, на которую красавец работал. Что рекламное усердие играло тут роль, едва ли можно сомневаться. Но успешную рекламу нельзя раздуть из ничего. «Из ничего и будет ничего». Нужно и «нечто». Хоть маленькое.

Оно и было. В странном факте чуть не всемирного траура по поводу столь незначительного, казалось бы, факта, как смерть красивого кинематографического актера, обнаружился и был чутко схвачен американскою рекламою микроб очень интересного настроения, переживаемого современным обществом, хотя и не совершенно нового по существу, но в новом фазисе по форме и свойству средств проявления.

В последние годы, в эпоху пережитков войны и революции и под давлением потрясенной ими общественной психики, проявления этого настроения очень участились, и масштаб их раздвинулся весьма широко, а тысячеголосный вой вопленниц над могилою Валентино доказывает, что оно уже в состоянии охватывать общество эпидемически. Ведь это был почти что ритуальный вопль сириянок над прахом божественного Адониса, – эстетизм соприкоснулся с религией «страдающего бога». Были самоистязания, были попытки к самоубийству.

Настроение это я определяю словами, поставленными в заголовке этой статьи: «любовь к привидениям». А нынешнее быстрое и сильное развитие этого бредового чувства, подспудно таящегося в глубине души человеческой с доисторических времен, не уступая никаким воздействиям культуры, я приписываю если не исключительно, то главным образом – работе кинематографа.

Ибо он значительно облегчил для людей экзальтированных с несколько поколебленным равновесием психики те способы влюбления в мечту, которые до кинематографа предлагали книга, живопись, скульптура и, в наибольшем реализме средств, театральная сцена.

При всей несносности театральных психопатов и в особенности психопаток, я о них гораздо лучшего мнения, чем принято их аттестовать. В большинстве из них чистые мотивы поклонения артисту, как осуществителю любимого искусства, подавляюще господствуют над сексуальной мистерией, которой чересчур часто приписываются их экстазы. В кинематографической психопатии – а поминки по Валентино дали столь грандиозный пример ее, что подобного не являла, пожалуй, вся история и легенда психопатии театральной – сексуальный фактор еще менее вероятен. Бестелесность образов экрана удаляет от зрителей поводы к половому раздражению с гораздо большей решительностью, чем зрелищные образы, облеченные в живую плоть, например, балета, оперетки, мюзик-холла, а бывает, и высших художеств – драмы и оперы.

Не отрицаю исключений. В зрительной массе кинематографа нередки сладострастники с очень грязным воображением, цепляющиеся в фильмах за каждый предлог к соответственно грязным ощущениям. Достаточно и охотников поставлять таковые желающим. Я враг всяких стеснений свободы и слова, и зрелищ. Но боюсь, что если бы в наше беспардонное время кинематограф был освобожден от этической цензуры, то несть числа, сколько подлых рук постаралось бы сделать из «великого немого» орудие порнографического внушения с совершенным в том успехом.

Но нельзя возводить исключения в правило. Нельзя ни судить о здоровых по больным, ни осуждать здоровых за больных. Был случай в Зимнем дворце, что часовой ушел без смены со своего поста в одной из зал. На допросе, почему он, исправный служака, рискнул на такое тяжкое преступление против дисциплины, солдат объяснил откровенно, что в зале висит портрет сильно декольтированной императрицы Елизаветы Петровны, и «их величество очень на меня действовали». До этого солдата тысячи людей скользили глазами по портрету. Вероятно, сотни раз он был критикован с точек зрения живописного мастерства, сходства, наконец, может быть, и красоты и телосложения Елизаветы как женщины. И никого художественное «привидение» 150-летней давности не соблазняло. Пришел человек с больным воображением, и невиннейшая живопись превратилась для его отравленных сладострастием глаз в порнографическую картину.

До тех пор, пока исключения остаются исключениями, мы не имеем ни права, ни основания причислять влюбленность в фильмовые привидения, хотя бы она знаменовалась даже психопатическими эксцессами, к прикровенным формам сексуального вожделения. Под громом революции 1917–1921 годов в Петрограде едва ли не вся женская молодежь бредила Астою Нильсен. В гимназии, где я преподавал, девочки были влюблены в «Асточку» поголовно. К «Асточке» писались стихи, имя «Асточки» появлялось в школьных анкетах, об «Асточке» шла непрерывная цепь болтовни на переменах, в дортуарах, шептались за уроками. Что же, и это «сексуализм»?.. Нет, по такой аскетически мрачной классификации пришлось бы весь врожденный человеку эстетизм засчитать в половые признаки второго и третьего разряда и провозгласить, что ни один чистый восторг, ни один благоговейный порыв человеческой души навстречу другой душе не остаются свободными от примеси чувственного позыва.

Развиваемая кинематографом «любовь к привидениям» близко граничит, если не совпадает, с тем староромантическим устремлением духа, которое, по гениальному роману Гёте, слывет «вертеризмом». Известно, что ни один роман во всемирной литературе не имел такого дружного отклика и непосредственно сильного влияния, как встретили «Страдания молодого Вертера» среди германской молодежи XVIII века. Мало того, что каждый образованный германский юноша сделался Бергером в жизни, но и самоубийство Вертера было последовано рядом подражательных самоубийств. Два недавние случая почти одновременных самоубийств, одного во Франции, другого в Германии, по причине безнадежной любви к одному и тому же «недостижимому» доказывают, что вертеровские настроения не только не чужды современной молодежи, но, пожалуй, более обострены в ней, чем в самом Вертере.

Ибо, как-никак, но предмет несчастной любви Вертера, Лотта, представляла собою реальность – и даже весьма солидную. Эти же два самоубийцы погибли жертвами фильмовой постановки «Трагедии в Майерлинге»[217]. Оба они влюбились в Марию Вечера. Не в актрису, которая играла Марию Вечера, а в самое Марию. Один из них так обстоятельно и объясняет в предсмертной записке, что, поняв великий и прекрасный образ Марии Вечера, он отказывается существовать в мире, где ее нет, и уходит искать ее в потусторонности. Это уже верх психопатически взвинченной «любви к привидению»… да еще и какому старому: почти сорокалетней (1889–1926) давности! Если бы Мария Вечера дожила до наших дней, она годилась бы этим влюбленным самоубийцам только в бабушки.

Любопытно, что в послевоенные и пореволюционные годы, разрушившие монархию Габсбургов, трагические лики эрцгерцога Рудольфа и Марии Вечера как бы ожили в памяти Европы, опять волнуют воображение ее интеллигенции и окружаются новою интересною литературою. В Италии судьбою Рудольфа и Марии с пристальным вниманием занялся Д. А. Борджезе, блестящий журналист, критик и историк литературы, один из замечательнейших людей современной Италии вообще и писательства ее в особенности. Лет пять тому назад он обратился к художественному творчеству в области большого романа и сильной драмы. Романы Борджезе из эпохи войны «Рубе» (по фамилии героя) и «Живые и мертвые» имели и имеют огромный успех, доставив автору много восторженных поклонников, но не меньше и ожесточенно ревнивых врагов.

Оставляя в стороне личные причины этого ожесточения, легко понятные, если вспомнить, что Борджезе лет пятнадцать был литературным критиком, авторитетным и беспощадным, приговор которого и создавал, и ронял имена, укажу одну принципиальную. Борджезе решительно отвернулся от д’аннунцианского снобизма и псевдонациональной искусственности и поднял знамя реалистической простоты содержания, формы и языка. Он громко провозгласил величие русских реалистов-психологов и смело пошел по их следам. За это поклонники прославляют его «итальянским Достоевским». А враги «сами на себя разделяются», ибо то упрекают Борджезе за «скуку», то язвительно уверяют, в противоречии со «скукою», что «Рубе» и «Живые и мертвые» – «романы для горничных».

Если бы так было, то пришлось бы признать, что горничные в Италии гораздо более интеллигентны и обладают несравненно лучшим литературным вкусом, чем их госпожи, которых не отбить от банального Гвидо де Верона и пошло цинического Питти Грилли[218]. Что касается «скуки», зоилы правы… для новой итальянской послевоенной буржуазии «пешикани» (акул). Для этой публики ведь и Толстой, и Достоевский, и Диккенс переводились с купюрами по сто и более «скучных» страниц против оригинала, но зато с добавочными вставками от переводчиков ради оживления и интересности. Только теперь две могущественные издательские фирмы «Славия» в Турине и «Мондадори» в Милане взялись за полные и точные переводы русских классиков. И у Мондадори редакцией предприятия заведует как раз Д. А. Борджезе.

Говоря же без иронических приемов, а серьезно и прямо, Борджезе – романист первоклассный, из тех ответственных, которые делают эпоху в родной литературе и создают школу. Принадлежность к школе русских реалистов и психологов не делает ее подражателем. Он выбрал их направление, вдохнул их дух, но дорогою пошел своею и смело прокладывает ее сквозь тернии. В «Рубе» есть страницы гениальных проникновений в психику общества, переживающего нелюбимую войну. А сцену смерти героя, который, в полусумасшествии, попав в толпу ненавистных ему коммунистов, бессознательно участвует в их демонстрации, автоматически повторяет их крики, его возмущающие, машинально несет их знамя, для него отвратительное, и погибает, растоптанный натиском кавалеристов, водворяющих порядок, я не поколеблюсь назвать беспримерною в литературе, новым открытием и завоеванием в области художественно-психологического творчества.

Если бы романы Борджезе были написаны по-русски, он был бы уже в числе любимейших авторов-учителей нашей интеллигенции. Здесь его очень уважают, высоко ценят, но… как будто боятся, чуя в нем силу духа чуждого и высшего, своеобразного. У нас он был бы как раз ко времени. Итальянскому обществу до правильной оценки Борджезе надо еще дорасти лет десяток-другой, может быть, и больше.

Излюбленная тема Борджезе – вырождение гамлетизма, невропатическое раздвоение духа вторжением в жизнь его неприемлемой и тем не менее захватывающей идеи, которая в конце концов снедает человека. Таков его Рубе, таков Элио в «Живых и мертвых», таков Лазарь (евангельский) в драме «Лазарь», таков Рудольф Габсбург в драме «Эрцгерцог» и в историческом исследовании «Трагедия в Майерлинге». Драма Борджезе очень хороша, пока не читаешь исследования, и бледнеет после того, как прочтешь «Трагедию в Майерлинге». Ибо Борджезе неожиданно открывает в ней запас неисчерпанного материала еще на пять-шесть драм, возможных вокруг того же сюжета.

Может быть, по моему личному пристрастию к художественно-историческим трудам, которые я люблю больше беллетристики, но «Трагедия в Майерлинге» из пяти названных произведений Борджезе представляется мне наиболее совершенным. Как по глубине и изящной тонкости анализа событий, так и в особенности по совершенству ярких характеристик таких близких еще нашему времени и интереснейших лиц, как Рудольф и Вечера, император Франц-Иосиф и его двор, императрица Елизавета, Людвиг Баварский, Виттельсбахи, Кобурги, последние Габсбурги…

Печатается по: Сегодня (Рига). 1926. 9 дек.

Зигфрид Ашкинази ТРИДЦАТЬ ЛЕТ КИНЕМАТОГРАФА

Недавно исполнившееся тридцатилетие кинематографа почти не было отмечено в русской печати. Как-то у нас повелось, что в литературных кругах стесняются кинематографа. Даже те, кто искренне увлекается им, скрывают это увлечение, как слабость, в которой неловко признаться. Какое-то малодушие мешает большинству литераторов и театральных деятелей не только русских, но и западноевропейских признать свою ошибку: при зарождении нового искусства, для которого и музы на Парнасе не нашлось, было единогласно решено, что кинематограф не искусство, или, как выразился однажды хлесткий русский критик, «искусство готтентотов»[219].

До 1906 года кинематограф казался в лучшем случае любопытной игрушкой, место которой в кунсткамере. «Детская забава без будущности» – таков был после первых сеансов 1895 года всеобщий приговор литераторов и политических, финансовых и театральных деятелей. Таково было до очень недавнего времени и отношение суда и администрации. В 1913 году мировой судья в Иере (Hyers) постановил в судебном приговоре, что кинематографическая проекция есть простое увеселительное зрелище: «spectacle de curiosités»[220]. Французские актеры отказывались играть для кинематографа, который они приравнивали к ярмарочному балагану, и персонажи первых фильмов набирались в кабаках и между рыцарями панели. Жюль Кларти нисколько не преувеличивал, когда писал: «Окрестности Парижа сделались ареной для кинематографических репетиций. Не следует удивляться, когда при аресте бродяги, утаскивающего в кусты сопротивляющуюся женщину или вламывающегося в виллу, полицейский получает ответ: “Оставьте, господин агент, я репетировал сцену для кинематографа!”»

За эксплуатацию экрана взялись рыцари легкой наживы, не разбиравшие средства к успеху. Первые каталоги лент пестрят подзаголовками, которые ясно говорят об их характере: «Пикантный сюжет», «Гривуазные сцены пикантного характера», «Исключительно для мужчин» и т. п. Когда была введена цензура фильмов и впервые пересмотрены все выпущенные картины, начальник парижской полиции Валэ потопил в Сене двадцать километров фильмов скабрезного содержания.

Кинематограф с самого начала был поставлен вне театра и литературы, так сказать, объявлен художественными кругами вне закона. Предоставленный самому себе, этот пасынок искусства с первых своих шагов начал приспособляться к вкусам и требованиям толпы, не задаваясь никакими художественными или культурными задачами.

С тех пор прошло тридцать лет, и «живая фотография» Люмьера завоевала буквально весь мир. От столичных городов до самого глухого захолустья, в Европе, обеих Америках, в Азии, на островах Океании – везде безраздельно воцарился Великий Немой. С ним пытался бороться театр – и потерпел бесславное поражение; презрительно отвернувшаяся от него литература кончила тем, что пошла к нему на службу. В городе может не быть театра, газеты, книжной лавки, но кинематограф имеется везде, где скопился десяток тысяч жителей и где просыпаются культурные запросы.

Для среднего обывателя экран заменил книгу, вытеснил театр, успешно конкурирует с газетой. Ни одно значительное событие не обходится без участия кинематографа. При подписании Локарнского договора в парадном золоченом зале, где решалась судьба Европы[221], был сооружен особый помост для кинооператоров, расходы этой незаурядной съемки приняло на себя британское правительство. Умер ли кардинал Мерсье, и бельгийский народ от короля до последнего нищего провожает его до могилы; едет ли американская экспедиция в Аляску в поисках Северного полюса, Бриан ли создает новое, сотое по счету, министерство – везде, всегда, на лучшем месте, под охраной полиции и еще более надежной охраной самой публики возвышается магический ящик на высокой треноге с ручкой, которую неторопливо вертит шарманщик-кинооператор.

Через сутки снимок рассылается по всему свету, и в каком-нибудь глухом углу, в засыпанном снегом норвежском городке или в одиноком техасском ранчо живой Бриан, убедительно жестикулируя с экрана, произносит пламенную речь в защиту Лиги Наций, отважная команда «Президента Рузвельта» спасает экипаж гибнущего английского парохода или американский археолог благоговейно вскрывает саркофаг Тутанхамона.

Говорят, что телеграф уничтожил расстояние между людьми. Это неверно: окончательно людей сблизил только кинематограф. Телеграф, как и книгопечатание, служит интересам ничтожной горстки образованных людей: не менее 70% населения не пользуется услугами ни телеграфа, ни газеты, ни даже книги.

Еще 15–20 лет назад культурный и политический горизонт среднего обывателя – англичанина, русского, немца, француза был ограничен пределами его тесного мирка. Что знал о разнообразном, чудесном Божьем мире лондонский клерк или русский чиновник средней руки? Что знал мелкий французский буржуа о своем ближайшем соседе – «боше»[222]? Дальше его «околицы», тесного круга его непосредственных повседневных интересов – особенно за пределами его государства – для него начинался незнакомый мир, нечто вроде тех белых пятен, какими на карте обозначают неисследованные полярные области. Там жили незнакомые, чуждые ему люди с чужим бытом и непонятной психологией; там был «темный материк», который его воображение населило фантастическими образами.

Кинематограф уже и теперь в значительной степени разрушил эту китайскую стену взаимного культурного отчуждения. Великий космополит, он гораздо больше, нежели достояние немногих избранных – литература, способствовал сближению человечества и уничтожению национальной исключительности и шовинистических предрассудков. Он сблизил европейца с китайцем, аргентинского гаучо с африканским буром, итальянца с англичанином и янки; он познакомил весь мир с жизнью и подвигами эскимоса Нанука и ковбоя Тома[223].

Благодаря кинематографу житель самого глухого медвежьего угла, никогда не выезжающий дальше границ своего уезда, путешествует теперь по всему свету, обогащая ум познаниями, хотя бы и случайно подхваченными, развиваясь наблюдениями над чужими краями и обычаями, знакомясь со всеми завоеваниями современной техники, со всеми чудесами Божьего мира. Он побывал повсюду, куда вместо него забрался отважный кинооператор со своей волшебной шарманкой; он исколесил все материки и океаны, летал на аэроплане и спускался в скафандре на дно морское, терпел кораблекрушение, боролся со льдами в полярной экспедиции, умирал от жажды в Сахаре, присутствовал на празднестве Джагернаута[224] в Дели, на суде Линча в Калифорнии, на всемирном футбольном матче в Лондоне.

Более того: экран раскрыл перед ним живую книгу истории человечества, которая была для него всегда книгой под семью печатями. Кинематограф уничтожил время, как уничтожил пространство. В исторических фильмах, которые снимаются теперь с кропотливой исторической точностью под руководством специалистов-историков и археологов, перед зрителем развертываются самые захватывающие страницы прошлого: французская революция, Рим с его великолепием и развратом, величавые образы Ветхого Завета; дальше – эпос Нибелунгов[225], еще дальше – тайны доисторической жизни человечества.

Эти полустертые страницы книги бытия восстанавливаются в кинематографе с документальной точностью, с недостижимой для самого реалистического театра убедительностью подлинной жизни. Иллюзия, которую дает кинематограф, несравнима с действием театра, литературы или живописи. То, в чем упрекают кинематограф его противники – механическое воспроизведение действительности, – дает ему огромные преимущества для достижения полной, абсолютной иллюзии. «Актер» меньше чувствуется в фильме, нежели в сценической драме, в значительной мере оттого, что в фильме – и в этом опять-таки упрекают кинематограф – актер «играет» только движением, пластикой лица и тела, но не модуляциями голоса, которые так беспощадно обличают мельчайшую фальшь интерпретации. Актер меньше играет на экране и больше живет, пускай бессознательной, но зато и более непосредственной жизнью, нежели в литературной драме. В самом реалистическом театре всегда имеется элемент условности, надуманности – так называемой «литературности»; сценическая драма – «театр» и в хорошем, и в плохом смысле слова; кинематограф более «жизнь», тоже и в дурном, и в хорошем смысле.

Сила получаемого от экрана зрительного впечатления ни с чем не сравнима. Уже Гораций знал, что «вещи, которые воспринимаются зрением, легче усваиваются умами, нежели те, которые воспринимаются ухом»[226].

Академик Бертело в приветственной речи в честь избранного членом Парижской академии наук Луи Люмьера рассказал, какое впечатление произвел на зрителей первый кинематографический сеанс 28 декабря 1895 года. Когда в темном зрительном зале публика увидела, как двинулся прямо на нее мчавшийся на всех парах поезд, большинство испуганно отпрянуло назад.

Рассказанный Бертело факт и теперь можно наблюдать в кинематографе, но он основан отнюдь не на новизне впечатления от движущегося поезда, а на той непосредственности, с какой воспринимаются зрительные впечатления вообще. Все, что зритель видит на экране, является для него куском жизни, выхваченным из текучего потока событий чудесной машиной Люмьера. Зритель видит живых людей и подлинные события в их подлинной, документальной исторической обстановке. Нерон, герой французской революции, персонажи мифа Нибелунгов для него так же реальны, как Бриан, которого ему еженедельно показывает «Пате-Журнал»[227], как герой спортивного состязания, которого он однажды видел воочию и снова видит на экране. Кинематограф делает его современником и очевидцем смерти Клеопатры, битвы при Трафальгаре, казни Марии-Антуанетты, заставляет пережить все ужасы и все подвиги истории – и заодно заставляет вдумываться в ее неразрешимую трагедию, искать ее смысла и оправдания.

В любой день кинематограф заставляет десятки, сотни тысяч людей переноситься в любой уголок земного шара, в любую эпоху истории. От пышного парижского «Gaumont-Palace», или лондонских «Regent», или «Brighton» с их раззолоченными залами на 4-5 тысяч зрителей и до убогой деревенской корчмы, в которой бродячий кинооператор при свете ацетиленового фонаря показывает изумленным крестьянам свои ветхие фильмы, волшебный экран Люмьера обращается ко всему человечеству – к белым одинаково, как к чернокожим и желтым, на одном и том же языке, с одними и теми же техническими и психологическими приемами. Язык Великого Немого – непосредственное пластическое выражение эмоций, одинаково понятен от полюсов до экватора, всем расам и народам. Кинематограф – первое и единственное культурное достояние, которое сделалось настолько же универсальным, какими были до сих пор, к стыду для европейской культуры, лишь спиртные напитки и огнестрельное оружие.

Для того чтобы понимать универсальный язык кинематографа, не нужно ни образования, ни даже грамотности. В этом великое преимущество изобретения Люмьера перед изобретением Гутенберга. Кинематограф – самое демократическое достижение современности. Он не знает ни преимущества рождения, ни преимущества богатства, ни даже преимущества образования. Все искусства: литература, театр, музыка, живопись, пластика – доступны лишь горсточке избранников богатства и умственной культуры; один только кинематограф доступен всем.

Не нужно особой культурной изысканности, и требуется всего лишь 2 франка, чтобы весело смеяться проделкам Чарли Чаплина или меланхолическому юмору Гарольда Ллойда, чтобы взволноваться игрою Мозжухина и драматическим пафосом Лилиан Гиш, чтобы с неослабным вниманием следить за приключениями Тома Микста или подвигами эскимоса Нанука и, не отрываясь, смотреть фильм африканской экспедиции Ситроена[228]. Наслаждение, которое дает экран уставшему от трудового дня рабочему в каком-нибудь третьеразрядном кинотеатре парижских предместий, нисколько не уступает удовольствию, с каким смотрит картину посетитель самых дорогих мест самого дорогого кинотеатра. Оба они одинаково смеются выходкам бессмертного Макса Линдера и умиляются от сентиментальной американской мелодрамы.

В этот момент, объединяя представителей различных, а теперь и остро враждующих общественных классов в общем переживании, пробуждая в них одни и те же – общечеловеческие – чувства, кинематограф исполняет великую социальную задачу, как он исполняет свою общечеловеческую миссию, сближая враждебно-обособленные народы и расы и приучая понимать людей независимо от их государственной принадлежности, культурных различий и даже оттенков кожи.

Печатается по: Кинотворчество (Париж). 1926. № 17.

Всеволод Базанов VERSUS & PRORSUS [229] (К проблеме плоскости экрана и кинематографического ритма)

Я хочу в этой статье остановиться на одной частной проблеме ритма – на проблеме версификации[230] в кинографическом искусстве. Расплывчатость терминов, употребляющихся в литературе о кинематографе, и широкое заимствование по аналогии других искусств ведут часто к смещению различных проблем. Молодое искусство еще не выработало достаточно собственных форм, и поэтому неудивительно, что встречаем такие выражения, как кинографическая поэма, новелла или симфония, но, к сожалению, из термина заимствованного иногда делаются оригинальные заключения. Поэтому крайне желательно указать, в каком объеме пользуется автор данным термином. Кинематографическое искусство настолько молодо, что пока еще не время писать трактат о его теории с окончательными заключениями, но весьма важно суметь правильно поставить теоретический вопрос. Это может быть полезно и для практики. В последнее время появился ряд статей о кинографическом ритме, но ритм настолько сложное явление, что отчетливая постановка вопроса требует предварительного его разграничения. Изложенные соображения побуждают меня предварительно обратить внимание на общий вопрос композиции и ритма, возникающий только в кинографическом искусстве, тогда выяснится и место частной темы, указанной в заглавии.

Увлечение теоретика нравящейся ему идеей вряд ли может принести пользу теоретизируемому искусству. Очень часто увлекающийся априорными постулатами ум красноречиво рисует недостатки существующего творчества с точки зрения постулата и намечает утопические пути. Это бесполезно. Мне кажется, к этого рода заблуждениям относятся увлекательные мечты артистов, сводящих кинографию в пределе к бессюжетной световой «музыке». Если кинографист не займется сюжетом, по самой природе этого искусства сюжет завяжется сам; только он будет тогда случайным, и, поскольку случайным, постольку творец фильма окажется не художником, а слепой силой, подчинившейся случайным сочетаниям игры образов, а самый фильм, постольку же, выскользнет из кадра подлинного художественного произведения. Боязнь литературы и открещивание от литературы – прекрасная здоровая реакция данного момента истории кинографического искусства, которое ищет самоопределения и стремится уйти от опеки «литературы», ознаменовавшей первые его шаги. Оно хочет броситься в объятия музыки, но во многом это еще более опасное увлечение, и настоящий путь, свой собственный, лежит между консерваторами (от литературы) и новаторами (от музыки). Это путь консерваторов, напоенных искусом формальных исканий заблудившегося авангарда, – подлинный авангард. Почему это так? Почему сюжет свойствен в одинаковой мере кинографии и литературе (термин охватывает здесь и поэзию)?

В материале литературы (слово) есть два аспекта – смысл, покрываемый словом-термином, и звук его, в материале кинографии есть два аспекта – смысл образа (сюжет) и свет – световой его «валёр» в кадре.

От смыслового аспекта слова и образа не убежишь. И не нужно убегать. Он лежит в природе материала, и бегство в чистую «музыкальность» и там и тут сведется к упражнению, а не созданию произведения искусства. «Авангарду» надо это знать, чтобы остаться авангардом.

«Футуризм» в живописи стал позавчерашним мещанством и выбрался на улицу, но искус остался в драгоценной градации складок прозрачной черной ткани и веера академически спокойного «Портрета жены» Пабло Пикассо (1919).

Кинематограф может использовать опыт. Он связан с улицей – вопрос в том, пойдет ли он на ее поводу или поведет ее за собой. В большинстве случаев – повод улицы; кинороманы – особенно. Редеющие ряды врагов экрана говорят о разрушительном и развращающем действии кинематографа, сравнивая его с бульварной литературой. Конфетные головки голливудских красавиц наполняют их ужасом, и бульварный блеск фрачной манишки напомаженного героя – отвращением. От скверной «литературы» и потянуло на музыку. От безоглядной музыки путь к кинографии.

Только сюжет должен быть кинографическим, а не литературным – это стало общим местом; но что такое кинематографический и литературный сюжет? Есть признак – прямо правило – литературный сюжет в фильме перегружает фильм надписями. Другими словами, есть остаток, который не перерабатывается кинографически. В теории всякий сюжет может быть разработан кинографически, но кинематографическим будет тот, который позволяет расположить материал в материале, пропорциональном значению кусков фильма в действии.

Это основная ритмическая задача. К сожалению, ее судьба пока не радостна, она проявляется большей частью случайно и частично, т. е. просто не поставлена.

Примеры из крупных произведений экрана.

«Чудо волков» – начало фильма перегружено надписями. Сцены битв, крупно задуманные, обременяют фильм в целом. Ритмически фильм вышел случайным и слабым. Самое интересное в нем – фигура короля Людовика (Шарль Дюлен) по актерской игре. С точки зрения кинографического искусства – это плохое утешение. «Багдадский вор» построен ритмически равномерно. Тут можно было бы говорить о пропорциональном метраже. Зато этот ритм – вне конкретных линейных форм каждой рамки (это иной ритмический вопрос, о нем ниже). Поэтому зритель, второй раз созерцающий фильм, уходит утомленным и раздосадованным. В первый раз он смотрится скорее с удовольствием, хотя почти не оставляет впечатления. Превосходная пластика Фэрбенкса не спасает. Бедный сюжет разрешился дымом в элементарно понятой ритмической задаче.

«Нибелунги» превосходный фильм – очень сдержанный – обе задачи благополучно разрешены. Появилось замечательное произведение экрана.

(В следующем отрывке я позволю себе несколько уклониться от основной темы, затронув психологию восприятия фильма зрителем, так как тут есть пункт, где эстетические вопросы связаны с этическими. Поскольку я вторгаюсь в область этики, я нарушаю цельность статьи и прошу простить это уклонение, которое может быть оправдано только тем, что параллельно взятые вопросы вырастают в своем значении и намечают еще одну проблему, к которой небезынтересно подойти, – проблему этики художественного творчества.) От Платона до нас двадцать пять веков пропылились в свете 980 тысяч дней, ленты отпечатались в мировом сознании. Эпоха рождения нового искусства ставит вопросы.

Один известный театральный критик в беседе о кинема, резко обрушиваясь на него, заметил, что если есть что-нибудь приятное на экране, то это «натуральное» – ветерок, колышущий занавеску, или прядь волос и т. п. Кинема по природе натуралистичен и далек от искусства – такова приблизительно была его основная мысль. Это замечание покоится на недоразумении, на том, что есть свойство, которое странным образом не обратило на себя достаточного внимания. Дело вот в чем. Экран – плоскость. Кинографический материал располагается в плоскости и во времени. Комбинация противоестественная, так как психический аппарат зрителя рассчитан на восприятие движения в трехмерном пространстве. Поэтому и колыхание занавесок, и приближение локомотива, вообще все перемещения фигур на параллельные плоскости экрана, в ординате третьего измерения находящиеся, насилуют неприметно психику зрителя. Зритель претерпевает, выносит эту несообразность.

Один замечательный исследователь искусства Возрождения заметил, что признаком художественного произведения является прилив жизненных сил, который оно вызывает у созерцателя. Едва ли это не самый ценный признак. Действительно, созерцание произведения искусства вызывает общее повышение жизненного тонуса личности.

Созерцание экранных произведений нормально или не отражается, или понижает тонус.

Удовлетворение зрителя хорошей фотографией, удачным снимком? Хорошая фотография так же желательна, как хорошего качества краски в живописи. Она имеет чисто подчиненное значение. Если бы фотография имела иное значение, то правы были бы противники кинографии, утверждая, что она ничего общего не имеет с искусством. Качество снимка непосредственно относится к рамке ленты. Отношение между рамкой и фильмом лежит в бесконечности, отделенное пропастью отсутствия третьей ординаты. Именно в эту пропасть и обрушились возможности активной эстетической переработки зрителем кинографического произведения – переработки, вызывающей прилив сил и повышенный жизненный тонус личности.

Отсюда отравляющее массовую психику свойство кинема – «пассивификация». Формальная задача искусства кинографии заключается в преодолении свойств материала, ее вызывающих, в искусственной замене третьей ординаты движения данными композиционной обработки имеющегося в распоряжении материала. Надо перекинуть, другими словами, мост через бездну, отделяющую рамку фильма – комплекса (не суммы) рамок.

Только в этом случае может быть достигнуто создание ленты, проекция которой непосредственно (минуя сознание) вызывала бы эмоциональную реакцию, сопровождаемую приливом радости и сил, то есть художественного порядка. Без этого на экране пройдет как бы недовоплощенное произведение – динамика и сумма в основе лежащих статических композиций окажутся несвязанными.

Единственный способ перекинуть мост через провал третьей ординаты – это связать ритмическое построение фильма по времени с линейным ритмическим построением рамки в пространстве.

Ходкие фразы о ритме фильма чрезвычайно расплывчаты и при сложности явления малоплодотворны – они скорее способны помешать интуитивному творчеству кинематографиста, нежели помочь ему разобраться и дать точку опоры. Интуиция рождается не в облаках – она опирается на предлежащий материал (intuitus – всматриваться). Леон Муссинак в своей превосходной книге «Naissance du cinéma»[231] дает графические схемы ритма фильма, покоящиеся на недоразумении, явившемся следствием смешения музыкальных и кинографических proprio sensu задач. Я слышал, что один оператор-постановщик попробовал воплотить эти схемы на пленке, но из этого ничего не вышло.

С другой стороны, Старевич в построении переходов одного фильма исходил, как он выразился, из «музыкального темпа». У него это превосходно вышло, но только он, не подозревая того, исходил, строго говоря, не из музыки, а из трехсложной стопы – вот в чем дело. Насколько я могу припомнить сейчас, это был анапест – оо, – оо. Метрическая формула анапеста – два коротких, один долгий – уместна здесь более, нежели для выражения тонической стороны с одним ударяемым на два предшествующих неударяемых. Пять тонических «стоп» вообще не столь свойственны кинографии, сколь метрические формы, где скорость лежит в основе. Уже сейчас можно говорить о метрическом размере в кинографии, но надо помнить, что тут не стихотворный, а кинографический метр. Я имею в виду не удачную аналогию, а адекватное обозначение. И кинографическое versus (отсюда vers – стихи, как форма, основанная на возвращении ритмических единиц, иногда с рифмой, усиливающей обозначение рифмической единицы versus) подчиняется собственным законам, данным в свойствах кинографического материала.

Со всей отчетливостью возникает проблема «возвращения» в фильме Рене Клера «Антракт».

Фильм начинается с быстрого движения крыш домов, оставляющих середину кадра свободным – нечто вроде движущегося «паспарту», подготовляющего фильм в великолепных surimpressions, fondu, fondu-enchainé[232]. Каскад неподвижных самих по себе предметов, проносящихся в кадре, доходит до крайнего напряжения и разрешается в свободном и легком па балерины на стеклянном полу. Объектив находится под ногами балерины прямо – снимок au ralenti[233] – получается полное очарования движение, почти абстрактное, но только почти, так как смысл образа окрашивает его неуловимой прелестью. Па балерины переходит в общий план площади Согласия, и снова нарастает движение, напрягаясь и переходя опять в па балерины. Контрапункт и рифма «возвращение» фильма – это па балерины.

Великолепный кадр заключает отрывок трех детских игрушек – надувающихся головок. Неподвижная в третьей ординате головка увеличивается и опадает. Вверху параллельно плоскости проходит вереница вагонеток – все в одном кинографическом плане (хотя, очевидно, снималось на разном расстоянии). Образы мелькают страшно быстро. Вероятно, если спросить Рене Клера, он бы ответил, что фильм бессюжетный. Но такт подлинного художника сказался: всюду образ сменяется другим в критический момент, когда он стал понятен, то есть дошел до сознания, когда его смысловой сюжетный аспект определился для зрителя – не раньше.

После четырех «возвращений» к па балерины длинная au ralenti сцена похорон, снова па балерины, сцена в нормальном темпе, па балерины и длинная сцена похорон в ускоренном темпе с четырехкратным «возвращением», радующим зрителя ритмическим подъемом. Таким образом, тут уже налицо закономерный versus.

Печатается по: Кинотворчество (Париж). 1926. № 17.

Сергей Волконский ХУЛИТЕЛЯМ КИНЕМАТОГРАФА

– По-вашему, кинематограф искусство?

Сколько раз мне ставили этот вопрос люди, имеющие некоторую претензию на авторитетность в вопросах художественных. И, конечно, ставя свой вопрос, они считали, что они вас раздавили: таким презрением он был насыщен.

Бывают вопросы, на которые страшно отвечать – не вследствие трудности ответа, а именно вследствие тона, с которым они ставятся. Ответишь: «Да», – презренье; ответишь: «Нет», – вас припечатают словом: «То-то же!» Но еще хуже – замешкаться: тут вы погрязнете в болоте того, что убежденный вопрошатель именует беспринципностью. А на такой вопрос как ответить, когда он сам по себе не верен, поставлен ложно?

Кинематограф есть воспроизведение. Где же тут место искусству или не искусству? Но среди всего, что он воспроизводит, есть и сцены не природные, игранные актерами, изображенные. Если эти сцены в смысле мимическом хорошо сыграны, они – искусство. Но воспроизведение их, разумеется, само по себе не искусство. Среди снимаемых сцен, конечно, есть всякого рода пошлятина, но разве в театре пошлятины нет? Очевидно, тут какая-то ошибка, неточность в постановке вопроса; а вызван он только желанием выделить себя из категории «простых смертных». Люди часто думают, что путем осуждения и низвержения они сами осуществляют восхождение…

Бедный кинематограф! Как ему достается, милому, потешному, занятному, назидательному и так часто образовательному. Скольким вечерам, «потерянным» в театре, я предпочитаю какое-нибудь путешествие на Замбези или охоту на гиппопотама, или какие-нибудь научные опыты и даже коронацию сиамского короля, или на моих глазах расцветающий гиацинт… Никогда не стану, в угоду каких-то высших соображений эстетического характера, предпочитать всему этому всякое без разбора театральное представление. И никогда не пойму осуждение кинематографа с точки зрения воспитательной: как будто в театре по этой части все благополучно. Знаете, что при таких спорах мне приходит на память?

Это было в 1895 году. Однажды в Лондоне в три часа ночи тишина маленькой площади одного из отдаленных от центра кварталов была нарушена неимоверными криками, вылетавшими из пятого этажа одного из домов. Полицейские чины бросились на шум, но когда они вошли, их глазам представилось зрелище, обратное тому, которого они ожидали: несколько человек плясало, кружилось по комнате, оглашая воздух криками радости. Когда они спросили: «В чем дело?» – блюстителей порядка и нравственности попросили сесть. Огни погасли, и на большом белом полотне появилось фотографическое изображение, которое к неописуемому их удивлению вдруг задвигалось. Полицейские чины оказались первыми зрителями первого кинематографического представления. Это знаменательно; это есть аллегория будущих хулителей: кричат, а сами, наверно, забавляются.

Помню, в Петербурге лет двадцать тому назад объявлялись митинги – борьба с кинематографом. Заправляли этим разные театральные деятели. Вопили о том, что театр гибнет оттого, что в одной России за год перебывало в кинематографах сто восемьдесят миллионов посетителей. По-моему, этому надо было радоваться (конечно, при условии, что выбор картин был художественно хорош и умственно назидателен). Как раз в то время был в Петербурге игравший в Александринском театре немец, трагик Поссарт. Он был приглашен на один из этих диспутов. Отказался на том основании, что, принадлежа к основанному немецкими актерами обществу борьбы с кинематографом, ему «неудобно». Переполох актеров мне представляется знаменательным, почти трагичным. Что бы вы сказали о пианистах, которые переполошились бы от появления пианолы и требовали ее изъятия из обращения? Не пианола была бы страшна, а то было бы страшно, что пианисты ее испугались. И картину такого испуга являют актеры и театральные деятели, ополчающиеся против «экрана». В этом переполохе вижу только признание своей несостоятельности. Кто враги театра? У него нет врагов (во множественном числе), у него есть только один враг – он сам, когда он плох. Театр испугался – это показательно…

Как бы там ни было, но театр должен свыкнуться с действительностью. Материальная конкуренция должна стать началом бодрящего соревнования. Но соревнование возможно только на почве художественного достижения. В области материальной как тягаться с чудовищем, которое в одной только Англии размножается со скоростью ста пятидесяти тысяч футов ленты в неделю? Против таких цифр разве можно бороться? А выдержка! Быстрота выдержки – одна десятимиллионная секунды! Ведь летящую пулю снимают. Какое расчленение наблюдения! И против этого ополчаться? Как это некультурно. Да ведь это полно назидательной прелести. Ведь так стали доступны наблюдателю быстрейшие явления природы – благодаря замедленному движению проекции. А обратное: ускорение – когда в несколько минут проходит перед зрением то, что в природе требует многих часов! Так стало доступно воспроизведению расцветание цветка.

И среди всего этого – шутки природы. Один доктор захотел в научных целях снять лягушку в разных фазисах движения. Он наметил великолепный экземпляр; снимки удались как нельзя лучше. Но неожиданное было удивление, когда лягушка появилась на экране; как бы ни было великолепно воспроизведение великолепного экземпляра, главный интерес оказался не в нем, а в том, что в больших, навыкате, глазах лягушки с отчетливостью отражалась фигура доктора, вертевшего ручку своего аппарата… О, аллегория субъективной ограниченности человека, который на дне наблюдаемых явлений наталкивается на собственное «я»!..

А кинематограф в качестве зрительного летописца! Подумайте только, что будущие поколения увидят события наших дней в движении и с «фотографической» точностью…

Нет, отвернитесь от них, – можно ли слушать и трудиться отвечать тем, кто всем ставит праздный вопрос:

– По-вашему, кинематограф искусство?

Печатается по: Звено (Париж). 1926. № 171. 9 мая. Статья является переработанной версией текста С. Волконского «Немая опасность» (Речь. 1916. 2 апр.), который был откликом на диспут о театре и кинематографе, прошедший 9 марта 1914 г. в зале Калашниковской хлебной биржи в Петербурге.

Сергей Волконский ЭКРАН И МУЗЫКА

Я помню самый первый кинематограф Люмьера, того, кто во Франции оспаривал у Англии первенство открытия. В подвальных комнатах «Grand Cafe» помещался он[234]. Это не было еще местом публичного увеселения; еще не было афиш, туда ходили только те, кто об этом узнавали. Все это было скромно, как скромно все удивительное, впервые видимое. Стулья не стояли рядами, и музыки не было. О, каким дивом показался в тишине этого молчания прибой морских валов, взлетавший белой пеною и в брызгах разлетавшийся… Много я видал картин световых в моей жизни, но эту, первую, до сих пор вижу на расстоянии тридцати лет. Да, ничего не забыл из того, что там показывалось. Был еще приезд поезда: издалека, увеличиваясь, вкатился под вокзальную арку. Растворялись вагонные дверки, встречи, объятия – все, как бывает всегда. Был ребеночек на высоком стуле, евший кашку, и была сценка: садовник кишкой поливает, а мальчишка ему мешает, становится на кишку, ногой прижимает. Это была первая «комическая» сцена. Она была восемнадцать метров длины (теперь ленты измеряются тысячами [метров]), она длилась всего несколько минут[235].

И вот, эти картины слились в памяти моей – с молчанием, с тишиной. В особенности море: оно само шумело, и гораздо лучше шумело, чем когда фортепиано перед этими волнами отбивает вальс или танго. С тех пор всегда стоял передо мной вопрос о музыке в кинематографе: о целесообразности ее и о соответствии ее тому видимому движению, которому она сопутствует.

Несомненно, прежде всего, что есть моменты, когда музыка должна умолкать. Ведь молчание тоже эффект, тоже средство. И если только признать за музыкой сколько-нибудь бóльшую роль, чем заглушение шума и треска плохого аппарата, то перед такими картинами, как лунная тихая, недвижная ночь, как расстилающаяся пустыня, сонный пруд, не худо погрузить зрителя в молчание, дать ощущение отдыха его ушам. Новый вопрос – как этому молчанию приходить и как от него возвращаться к звучности? Тут, понятно, должно быть соответствие изображаемым движениям и с тем, в каком отношении момент, сопутствуемый молчанием, стоит к предшествующему и последующему. Ибо одинаково важно иной раз постепенное умирание звука; точно то же и в обратном движении, – от молчания к звуку; звук может возвратиться, как внезапный гром, или понемногу подползать.

Все это область совершенно неиспользованная в обиходе кинематографического аккомпанемента. Молчание обычно объясняется тем, что аккомпаниатор «меняет» пьесу или что не стоит новое начинать. Или, наконец, и тою неоспоримою истиной, что надо же и передохнуть. Но какие бы то ни были причины, одно ясно: музыка не стоит ни в какой связи с тем, что происходит на экране.

Но принцип, может быть, людям неизвестен, – потребность к совпадению музыки с движением живет в человеке. Потребность совпадения выражается двояко. Прежде всего – совпадение, так сказать, по содержанию, по настроению: не давать веселую музыку, когда на экране раздирающее горе, и наоборот – не играть похоронный марш, когда люди в световой картине пляшут. Это – сторона вопроса, которая понемногу начинает заботить тех, кто составляют большие картины с заранее по ним выработанною музыкальной программой. Человек с пониманием может тут достичь хороших эффектов музыкально-зрительного соответствия. Однако самые лучшие намерения должны разбиваться об один камень преткновения, а именно – скорость, с какою на экране меняются картины, перебрасывая зрителя от радости к горю, от быстроты к медленности, от легкости к тяжести и пр. Никакая музыкальная мысль не имеет времени развить свое содержание, ни перескочить на другое. И так как всякое составное искусство может осуществить слиянность лишь при условии взаимных уступок входящих в него элементов, то эта сторона вопроса только тогда будет разрешена, когда ради музыкально-световой гармонии экран в угоду музыке поступится своею скоростью, то есть малым временем, какое он уделяет отдельной картине.

Есть и другой род совпадения звука с изображением – уже не в настроении, а в скорости и медленности, легкости и тяжести движения: совпадение чисто ритмическое. Не играть медленную музыку, когда на экране всадник спасается бегством, не играть быструю, когда люди тянут канат и т. п. Здесь формы совпадения столь же разнообразны, сколь разнообразны и формы движения и их сочетания. Вот эта ритмическая сторона почти ускользает от внимания тех, кому бы следовало на нее обратить внимание. Какое бесконечное поле для того, что можно было бы назвать музыкальною картинностью движения! Прыжок: взлет и падение. Лестница: какое применение синкопы! При восхождении – синкопа с большей силой на первой ее части, при нисхождении – с толчком на второй части. А бегство! Только вот во всем этом нужно знакомство с двигательными средствами человека. Тут уж мы наталкиваемся на погрешности музыкальных композиторов: они не знают или не хотят считаться с тем, что человеку в смысле движения доступно, что нет. В одной из своих статей по вопросам о согласии музыки с движением Жак-Далькроз указывает на одно место в балете Делиба «Сильвия». Балерина должна убежать со сцены. Что же делает музыка? Она исполняет восходящую гамму с такой быстротой, что разве мыши, может быть, поспеть за ней… и то!

А приближение и отдаление? Разве не интересная музыкальная задача? Подъезжающий всадник и удаляющийся; издали несущийся полк и потом вдали пропадающий… Думали ли об этом кинематографические «аккомпаниаторы»? А господа композиторы – думали об этом?

Из сказанного ясно, что если кинематографу надлежит пойти на некоторые уступки в области того, что им уже обретено, то музыке – и, может быть, больше всех композиторам – предстоит разработать область, в которой они себя еще не проявили[236].

Печатается по: Звено (Париж). 1926. № 181.

Александр Кизеветтер КИНЕМАТОГРАФ

Кинематограф играет настолько крупную роль в современной социальной жизни, что очень стоит поразмыслить о его громких и широких успехах. В чем тайна этих его победоносных успехов, почему он обнаруживает такую притягательную силу над жаждущей зрелищ толпой, почему он совсем забивает собою театр?

Указание на то, что кинематограф торжествует над театром в силу дешевизны и в силу большей элементарности и, следовательно, большей доступности для понимания широких масс, явно недостаточно и даже прямо неправильно. Ведь кинематограф привлекает к себе зрителей всех состояний без отношения к степени их материального достатка. С другой стороны, я знаю лиц высокоинтеллигентных, которых не заманить в театр, но которые не могут жить без кинематографа.

Очевидно, победное шествие кинематографа в наше время объясняется какими-то более глубокими причинами, будучи связано с какими-то внутренними особенностями современной цивилизации, какими-то сдвигами в психологии современного человека. Вот почему кинематограф с его успехами является достойным предметом для социологических исследований.

Очень интересный и остроумный этюд по этому вопросу поместил П. П. Муратов в последней книге «Современных записок»[237]. Мне думается, что Муратов в своем анализе подошел вплотную к существу вопроса, хотя все же его выводы могут быть дополнены еще некоторыми соображениями.

Прежде всего, П. П. Муратов убедительно показывает, что кинематограф не имеет ничего общего с теми искусствами, с которыми, на первый взгляд, как будто смежен. Живопись? Но кинематограф связан с живописью лишь той чисто обманчивой связью, какою с ней связана фотография. Тут нет, в противоположность живописи, ни одного природного цвета, нет даже черного и белого, а есть только свои чисто фотографические, лабораторные цвета. Ни тон, ни перспективу глаз художника не видит так, как их передает объектив фотографического аппарата. Литература? Но кинематограф нуждается в совсем особых сюжетах и в совсем особой их обработке и построении, в которых устраняется как раз все то, что в действительно литературном произведении составляет его художественную ценность. Даже «Три мушкетера», – на что уж, кажется, кинематографическое произведение, для кинематографа оказываются слишком «литературными», и их пришлось для фильмы оскопить и огрубить. Не литература питает собою кинематограф, а, наоборот, этот последний искажает литературные вкусы современного читателя. Почитайте современные газетные романы с приключениями, имеющие сейчас столь громкий успех в публике. Вот это подлинно «кинематографно», но ведь зато литература в этих романах «и не ночевала». Сценическое искусство? На первый взгляд, тут как будто прямая связь. Но вот что любопытно: у кинематографа – свои особенные актеры, весьма редко принадлежащие к деятелям театра, между тем как театральные знаменитости большей частью не имеют успеха на кинематографическом поприще; даже сама Дузе не имела успеха в снятой с нею фильме. Наконец, музыка? Да, без музыки кинематограф немыслим. Но если даже бессловесный театр, например пантомима, балет, нуждается в музыке, специально для него написанной, то в кинематографе можно играть что угодно, ибо тут музыка нужна не по эмоциональному своему содержанию, а более всего по ритмике звукового узора: в кинематографе зритель не вслушивается в музыку, а лишь скользит по звуковым ритмам в соответствии с ритмами зрелища. Итак, связь кинематографа с искусствами чисто призрачна. Он связывается с ними лишь постольку, поскольку из самих искусств при этом устраняется их художественная сущность. По выражению Муратова, кинематограф не есть разновидность искусства, он есть «антиискусство».

Чем же он привлекает зрителей? Именно тем обстоятельством, что для современного человека составляет наслаждение следить за ритмом движения. Ритмика движения и есть основная стихия кинематографа. Все остальное только гарнир и соус. Неподвижный пейзаж – например, чаща леса – в кинематографе удается гораздо хуже, нежели уходящая одна за другой цепи гор или прибой волн. То же и при показывании человека. Разве можно в кинематографе показывать длинный диалог, при котором разговаривающие сохраняют более или менее спокойное, однообразное положение? Для кинематографа годится лишь то, в чем есть ритм. Кинематограф силен постольку, поскольку он показывает нам аппаратные стороны человека и моторные свойства природы.

В этом-то, по указанию Муратова, и надо искать ключ к тайне успеха кинематографа в современном обществе. Дело в том, что современный человек впитал в себя привычку и влечение к ритмическому движению. Бессознательно и самопроизвольно ритм более пленяет его душу, нежели краски, цвета, звуковые модуляции. Вся современная обыденная жизнь пронизана, наполнена ритмом. Мы живем среди машинной, аппаратной цивилизации. А машина вне ритмики не может служить. Развести костер в лесу можно многообразными произвольными движениями. Но открыть газ в кухне, зажечь электрическую лампу, пустить лифт можно только отчетливо-ритмическим движением. Великой ритмической школой, говорит Муратов, является улица современного города, где неритмическое существо лошадь стало редкостью, будучи заменено всячески ритмическими движущимися механизмами, а человек-пешеход может не рисковать погибнуть или, по крайней мере, явиться общей помехой, лишь поскольку он способен сам уподобиться механически-ритмическому аппарату. И вот этот «ритмический человек» и есть естественный поклонник кинематографа. Краски, голоса, пестрая непоследовательность живой жизни доставляют ему меньшее наслаждение, нежели механическая проекция жизни, которую он находит в кинематографе и с которой не имеет ничего общего театр. Вот почему театры пустуют, а кинематографы набиты битком.

Отнюдь не вразрез с этим интересным анализом П. П. Муратова, а в дальнейшее развитие его я хотел бы отметить еще следующее. Говоря об отличии кинематографа от театра, Муратов все же недооценил значение той черты, что из кинематографического зрелища изгнан человеческий голос с его интонациями, с его вибрациями. Предпочтение кинематографа театру объясняется в значительной мере тем, что зрители перестали ценить значение голоса в сценическом творчестве. Но ведь в театре голос актера не есть аксессуар, случайная подробность или помеха цельности эстетического впечатления. Он есть душа, основа, центральный элемент сценического творчества. Знаток тайн сценического искусства Островский всегда слушал первые представления своих пьес не иначе, как из‐за кулис, чтобы зрительные впечатления не отвлекали его внимания от интонации актеров. Признаем это за крайность, ибо сценические создания составляются из гармонического сочетания всех ресурсов сцены. Но в этой крайности был смысл, ибо голос актера с его интонациями всего глубже вводит нас во внутренний мир психических переживаний изображаемых на сцене персонажей. Возьму пример из самых недавних. В Праге художественники только что поставили «Бедность не порок»[238]. Великолепный артист Павлов дал образ Любима Торцова истинно прекрасный, но расходящийся с театральной традицией. Он подчеркнул не столько стихию негодующего протеста в душе Любима Торцова, сколько его мягкость, задушевность, трогательную отзывчивость на чистые запросы сердца. Он изобразил Любима в противоположность Гордею. Что осталось бы от всего этого в кинематографической фильме? Ничего. Остались бы позы, жесты, группировки действующих лиц. Но ведь именно в интонациях и вибрациях голоса Павлов показал нам свое своеобразное понимание душевного строя Любима Торцова. Отбрасывая голос с его интонациями, вибрациями, его тембром, его трепетом, мы отбрасываем единственный ключ, с помощью которого хотя немного приотворяется дверь в интимнейшие тайники индивидуальной человеческой души. Отсюда для меня вытекает и еще одно объяснение современного засилья кинематографа над театром. Современный зритель охотно приковывает взор к внешним узорам жизни и не чувствует особого влечения к углублению в психологические тайники человеческой души, его интересуют люди, а не человек; положения, а не те глубокие и трудноуловимые движения души, которыми эти положения создаются; столкновения страстей в их наружных очертаниях, калейдоскопическая смена жизненных картин, а не внутренняя лаборатория человеческого духа. Что же это значит? Это значит, что в духовной жизни современного общества произошло что-то, в силу чего притупился интерес к личности самой по себе и превозобладало отношение к личности лишь как к волокну в жизненной ткани, лишь как к простому винтику в жизненном механизме.

Думается, что настанет пора, когда вновь начнут ценить не только людей, но и человека, не только людскую массу как материал для различных социальных экспериментов, но и личность как самоценное существо. Вот тогда-то мы опять почувствуем влечение не только наскоро перелистывать картинки в книге жизни, но и углубляться в ее текст и даже усиливаться читать то, что таится между ее строк.

Тогда-то нам станет скучно в кинематографе, а театральная сцена вновь обнаружит свои чары и свою власть над зрителями. Начнем мы тогда вновь ценить то, что составляет высшую ценность театра, это – непосредственное психическое взаимозаражение актера зрителем и зрителя актером в момент представления.

Такое взаимозаражение как раз и невозможно в кинематографе между зрителем и прыгающей перед ним картинкой.

Печатается по: Руль (Берлин). 1926. 26 янв.

Петр Пильский ГЛУХОНЕМОЙ ВЫСКОЧКА

Кинематограф глуп. Это еще не очень большая вина. Это даже не несчастие: глупость имеет свои права везде и, значит, на сцене. Но кинематограф не только глуп, он беспутен и нагл. Это хуже.

Защищать кинематограф могут или притворщики, или корыстолюбцы, или метафизики, оправдывающие то, что существует, ибо оно существует.

Впрочем, кинематографу все равно, что о нем пишут. Его разбойничьи ухватки от этого не меняются. Эта мигающая чепуха продолжает существовать: своему зрителю кино несет бездумный вечер. Глупый экран и рассчитан на глупца.

Своему зрителю кинематограф объясняет решительно все, и если автомобиль повез влюбленную пару, вы увидите дорогу, по которой они едут, подъезд, ступени лестницы, открывшуюся и закрывшуюся дверь, поворот ключа – все. И всегда это не только скучно, но и оскорбительно. В этом чувствуется навязчивость. Кажется, будто вы сами сразу поглупели и вот вас взяли за руку, ведут и объясняют решительно все до последней мелочи, в боязни, что вы сами ничего не поймете.

Чтобы так опекать, надо быть и очень глупым, и очень самоуверенным. А глупость и самоуверенность и есть наглость. И в этой наглости кинематограф беспутен. Всю свою жизнь он промечтал о хорошем обществе искусства. Как всякий выскочка, он тщился сплести себя с высокими и аристократическими предками. С героизмом отчаяния, с решимостью слепца он влезал и в литературу, и в театр, и в живопись и везде получал отказ от дома. С ними он не имел ничего общего. Мало того: он им был всегда чужд и враждебен.

Можно было не перетряхать доводов и не поднимать библиотечной пыли. Об этом писали многие. Писал и я. Не хочется повторяться, но пора признаться, что специальность кинематографа – калечить.

Урод, он уродует своего лицедея, ломает и вульгаризирует литературный роман, топчет живопись и рушит театр. Этот театр он откровенно пожирает. Всякий истинный театрал должен питать глубокую и непримиримую ненависть к кинематографическим злодеяниям. Театр и все, кто с ним, обязаны объявить самую жестокую, самую свирепую войну этому немому чудовищу, этому бессловесному идолу, этому наглецу без роду и племени. Это наша обязанность. Если и мы не сумеем и не успеем обуздать напор кинематографического засилья – кончено! Уже следующее поколение будет вконец испорчено и неразрывно прилепится к кинематографу, примирится с ним и вберет его яды в свою душу. Надо спешить. Откладывать невозможно. Война должна быть объявлена теперь.

Эту отчужденность от театра признал даже сам Чаплин. Он – откровенный враг именно театральных принципов. Своим исполнителям он так и приказывает:

– Не играйте!

Это умно. Ведь «играть» – значит переживать и устанавливать внутреннюю психологическую последовательность, связывать некую логическую цепь из отдельных звеньев. Но кинематограф всю свою внутреннюю силу черпает в невероятной неожиданности. Его стихия – внезапность. Кинематограф только механика. Ничего больше. Его зритель может быть удивлен (трюками), поражен (обстановкой), но он никогда не может испытать настоящего душевного потрясения. Кинозритель холоден – и не удивительно: ему неоткуда получить согретости. Он любопытен и равнодушен. Это понятно. Зажигает только вдохновение. Но немой актер на мертвом экране, этот призрак, эта движущаяся фотография, никогда не волнует. Отсюда ничего не идет. Живые токи прерваны. Живая связь между актером и зрителем – это не сравнимое ни с чем могущество театра – не существует в кинематографе. Ее просто нет. Между экраном и залом лежит нерастопляемая ледяная пропасть. Ни огня душевных передач, ни пленяющей непосредственности, ни ласковых нитей, протянутых от сердца к сердцу, ни чувства душевной родственности, ни ощущений зрительной осязательности тела кинематограф не знает. Всегда он мертвый, успокоенный, чужой. И все, что он делает, и все его цели, и все сюжеты, и его герои, и его мораль пошлы, грубы и плоски.

Эстетически кинематограф является воистину разрушительной силой. Он враждебен всем искусствам и никогда не войдет в их заповедную область. Посторонний театру, он в самом существе своем не литературен. В своем азарте внезапности, суетливости, механичности он не имеет ни единой точки соприкосновения с романом, с психологией, с самим духом литературы, с ее внутренней строгостью и возвышенностью. Литература навеки ограждена от размашистой эксплуатации кинематографа. Его грабежи здесь бесцельны, бессмысленны и безнадежны.

Это так ясно.

Чарли Чаплин без колебаний совершенно изгнал из кинематографа слово. Он не дает даже подписей. Его доводы откровенны до цинизма:

– Публика, – говорит он, – платит деньги, чтобы посмотреть фильму, а не за то, чтобы читать разъяснения.

Всей своей практикой кинематограф давно отринул основной принцип театра и литературы: он изгнал естественность. Романы на экране извращены, искажены, кинематографически проституированы. В их строгую канву здесь вклеены и ввинчены несуразные, несусветные сумасбродства, дикие трюки, чепуха поступков и действий – скаканья, бега, головоломные прыжки, преодоление физических препятствий.

Естественность и логичность кинематограф ненавидит и презирает. Впрочем, и тут комментатор его режиссерской и актерской практики Конст. Терешкович с великой уважительностью рассказывает так:

– После долгих лет практики и опыта найден, наконец, специальный неестественный способ игры, который годен только для кинематографической съемки, ни в каком случае не могущий быть применяем в театре[239].

И это, конечно, правда.

Между кинематографом и всеми другими искусствами лежит непроходимая бездна, нестираемая грань. Это два совершенно различных мира. И чувствовал это, и говорил в печати об этом я давно и не раз, но сейчас я встретил вновь подтверждение моих мнений у П. Муратова. В последней книжке «Современных записок» он напечатал статью о кинематографе. Точно так же смотрит и он – иначе не могло и быть у автора «Образов Италии». Для меня его взгляды не новы, но он произнес, наконец, слово, которое я давно ощущал, искал и не находил. Это слово: «антиискусство».

Прекрасное определение! Этим обозначением рассеиваются туманы, обступившие несложную душу современного кино, в патоку слащавых слов влита лекарственная микстура горькой истины, черта проведена: или – или. Либо «живопись тона, архитектура пропорций, музыки, гармонии, драма словесного театра, лирика стиха и проза романа», либо мертвое, механическое кино. Если там – искусство, значит, здесь – не искусство и даже (правильно!) «антиискусство». Середины нет. Перемирие немыслимо. Это два берега, две разных стихии, два различных духа, два враждующих начала. В конце концов, я могу повторить мои старые истины:

Кинематограф существует сам по себе. Он – не живопись, не литература, не театр, не архитектура и, разумеется, ни в каких отношениях не стоит к музыке.

Кинематограф – движение.

Кинематограф – механизация тела, лица, всего человека.

Кинематограф – выдавленный, сугубый, нарочитый грим.

Кинематограф – трюк.

Кинематограф – всегда нелогичность, внезапность, бессвязность эффектов.

Кинематограф – неизменная динамика.

На этих путях он, может быть, что-нибудь и сделает. Что? Не знаю. Но все, кто нападал на кинематограф и защищал его, в один голос уверяют, что и для него не все надежды на спасение потеряны. Все почему-то полагают, что кино загублено его эксплуататорами, купеческой хищностью, индустриальностью и в особенности американским безвкусием. О, конечно, все это так. Вокруг кинематографа столпились злые силы, его окружили глупость, пошлость, жажда наживы и вульгарность. Вот только никто не может объяснить толком, что стал бы делать кинематограф, освобожденный из этого темного плена, куда он пошел бы и где стал бы искать свое счастье? Такой страны я пока не нашел ни на одной карте, таких путей не проложил никто, и если бы экрану была дана благодать сомнения, он мог бы и сейчас задать себе роковой и убийственный вопрос:

– Зачем я живу?

Печатается по: Сегодня (Рига). 1926. 1 февр.

Владислав Ходасевич О КИНЕМАТОГРАФЕ

Картинки в «Иллюстрасион»[240]: толпа перед домом, где умер Рудольфо Валентино; другой снимок: из той же толпы выносят обморочных женщин, на земле лоскуты материй, обломки зонтов и палок – следы потасовки; наконец, снимок третий, содержания разительного: с десяток детей перед портретом того же Валентино, с молитвенно сложенными руками.

Народные толпы оказывают королевские почести живым светилам кинематографа, сражаются за великое счастье видеть их трупы и целыми миллионами ежевечерне вызывают их призраки на полотна, растянутые в гигантских, но душных залах. Может показаться, что мы переживаем эпоху невиданного и неслыханного участия масс в событиях искусства, участия столь живого и действенного, какое не снилось ни Перикловым Афинам, ни Флоренции Возрождения. Однако явись сейчас перед этой же толпой Софокл, Данте, Рафаэль, Шекспир или Гете – пришлось бы им удовольствоваться скромным успехом в среде «специалистов» и «любителей» да торжественными приемами в академиях.

Все это обстоятельства очевидные. Сейчас любят их объяснять изживанием европейской культуры и нарождением новой эры, для которой П. П. Муратовым (кажется, им) предложено и название: пост-Европа[241]. Явную победу кинематографа над замирающим театром объясняют новыми формами жизни, ростом городов, изменившимся темпом движения, влиянием машинной техники, будто бы подсказывающей новые эстетические каноны, и т. д. Рост и успех кинематографа сопоставляются и сближаются с «левыми» урбанистическими течениями в других искусствах: в живописи, литературе, архитектуре, музыке.

При этом, однако, упускают из виду показатель как будто случайный, но в сущности чрезвычайно важный и многозначительный. Дело в том, что кинематограф забивает не старый только, но вообще всякий театр, хотя бы архиновейший и ультралевый. Точно так же ни левая литература, ни левая музыка, ни левая живопись не вызывают в массах ни такого восторга, ни, главное, такого интереса, как вызывает кинематограф. Такой действительно выдающийся и прославленный мастер левой живописи, как Пикассо, не может, разумеется, и мечтать, чтобы его картины собрали такие же толпы зрителей, как фильмы с участием не то что Чаплина или Джекки Кугана, а хотя бы того же Рудольфа Валентино, которого и поклонники кинематографа признают величиной второстепенной. В сравнении с кинематографическими дворцами, концерты левой музыки и выставки левой живописи – пустыня.

В смысле успеха и спроса в некоторое, хотя и весьма отдаленное сравнение с кинематографом может идти только бульварно-авантюрная литература. Но и этот успех опять-таки идет параллельно с падением спроса на всякую подлинно художественную литературу, хотя бы самую «современную» и урбанистическую.

Таким образом, приходится констатировать, что левое искусство, как будто вызванное к жизни теми же «новыми» факторами, событиями, впечатлениями, эмоциями, вообще – условиями современности, что и кинематограф, – не вызывает ни тех восторгов, ни хотя бы того же любопытства. Полагаю: это потому, что, быть может, и обусловленные общею современностью, все же левое искусство и кинематограф сами по себе не суть явления одного и того же порядка. Их внутренняя природа совершенно различна, и интерес к одному отнюдь не предрешает интереса к другому.

С нынешнего «левого» искусства можно соскоблить дешевку, пошлость и спекуляцию, которые на него налипли. Получим некое здоровое ядро. Пожалуй, для некоторых оно окажется спорно, странно, вообще «не по вкусу». Но поскольку оно все же будет искусство, обнаружится, что и оно подчинено известным законам, общим для всякого искусства. Обнаружится, что как таковое, от воспринимающего (читателя, зрителя, слушателя) оно требует известных культурных навыков; прежде всего – сознательной воли к слиянию с художником в едином творческом акте, затем – умения в этом акте соучаствовать, то есть некоторого духовного опыта, приближающегося к религиозному и требующего готовности потрудиться вместе с художником для утоления «духовной жажды». Это – основной, родовой признак всякого искусства, старого и нового, «левого» и «правого».

Вот этого признака кинематограф и не имеет. Вот отсутствием его он и разнится от всех возможных искусств – и именно благодаря этому обстоятельству он имеет такой всемирный успех. Я этим вовсе еще не хочу сказать, что кинематограф пошл по природе. Но я хочу сказать, что, не родившись от пошлости, он родился от другой, столь же универсальной причины: от трудовой усталости.

Каждый человек современной толпы в большей или меньшей степени «тэйлоризован» или «фордизирован»[242], по-русски сказать – обалдел. Он ищет отдыха и развлечения – и обретает их в кинематографе именно потому, что кинематограф не есть искусство. Будь кинематограф искусством – он бы пустовал, как постепенно пустуют театры (за исключением развлекательных мюзик-холлов), потому что восприятие искусства есть труд, а не отдых. Самая компетентная, ходкая и сознательная кинематография, американская, это прекрасно знает и прямо требует: не допускать в фильму ни одной острой темы, ни оригинальной мысли, ни формальной новизны, ни трагизма (обязательные «благополучные концы»), то есть как раз ничего такого, что бы заставило зрителя «уставать» и что составляет сущность искусства.

Именно для того, чтобы развлекать, а не утомлять, кинематограф живет банальнейшими, затасканнейшими темами и приемами. «Брат» левого искусства – он в три дня опустеет, если хоть прикоснется к какой бы то ни было новизне. При своих колоссальных средствах кинематограф потому и не создал ничего подлинно художественного, что начни он создавать – эти средства тотчас от него уплывут.

Кинематограф не искусство и не антиискусство. Он просто не имеет к искусству никакого отношения, как рыбная ловля или праздничный сон до десяти часов, вместо того, чтобы вставать в семь. Событиями, лежащими внутри искусства, он необъясним и не оправдываем, потому что он не искусство, а развлечение, не труд, а отдых. И очевидно, огромные массы современного человечества имеют такую жгучую потребность в отдыхе, что готовы чуть не обожествлять тех, кто этот отдых организует. Это – несчастие, проистекающее от причин социального[243] порядка. Вся область искусства остается в стороне.

Кинематограф и спорт суть формы примитивного зрелища, потребность к которым широкие массы ощущали всегда. Но в наше время эта потребность особенно возросла, потому что современная жизнь особенно утомительна и потому что ныне в одуряющую городскую жизнь и в одуряющий механизированный труд втянуты и относительно более широкие слои, и абсолютно большие массы людей. Количество людей, которым уже «не до искусства», которые все сильнее нуждаются в отдыхе, возрастает.

В связи с кинематографом нечего говорить о «новых возможностях», «изменившихся канонах» и «современных принципах» искусства. Тут мы присутствуем не при явлении в жизни искусства, а всего лишь при постороннем событии, проистекающем из тех же причин, которые вызывают и отпадение от искусства. Театр, книга, картина оттесняются кинематографом (и спортом) не потому, что здесь для искусства открываются новые горизонты, а потому, что здесь обретается в известной степени прибежище от всякого труда, в том числе от труда воспринимать искусство. Человечество хочет отдыха и забвения более, чем когда бы то ни было, и число потребителей отдыха растет за счет потребителей таких утомительных вещей, как искусство.

Это с разных точек зрения прискорбно. Может быть, искусство обречено надолго стать достоянием единиц, может быть, ему предстоит укрываться где-то в подполье. Вероятно, то или иное отношение масс к искусству решится в зависимости от решения вопроса социального, в парламентах и на улицах. Но искусству как таковому кинематограф по природе своей не грозит ничем. Точнее сказать – он не враждебен искусству, он нейтрален, пока его не стремятся подкинуть внутрь искусства или взорвать искусство при его помощи. Посторонний искусству по природе, он становится «антиискусством» только с той минуты, как начинает трактоваться в качестве нового двигателя искусства. Кинематограф как антиискусство существует только в лице его поклонников и пропагандистов, стремящихся его художественно оправдать, то есть в лице людей, либо еще не доросших до искусства, либо уже разложившихся, заблудившихся, потерявших свет.

Печатается по: Последние новости (Париж). 1926. 28 окт.

Сергей Яблоновский МЫСЛИ О ТЕАТРЕ

В одном из кинематографов Парижа поставили картину: «Похождения принца Ахмада». Фильма отличается от всех других тем, что на экране вместо живых людей – вырезанные из бумаги силуэты; такие, какие любили вырезывать во дни наших бабушек и прабабушек.

Один из театральных критиков, кн. Сергей Волконский посвятил этой фильме восторженную статью[244]. По его словам, это «одно из самых очаровательных зрелищ, какие себе можно вообразить». Но это – куда ни шло, в статье высказывается радость, что эта сказка разыгрывается не живыми людьми: «Люди всегда нарушают сказку: эта движущаяся плоть и кровь актерская не может ведь дать впечатления несбыточности; эти ужасно подведенные глаза разве могут ввести в круг очарования?»

Тот, кто не только любит театр, но и вдумывался в него, писал о нем, не может пройти мимо такой постановки вопроса: это далеко переходит границы данной постановки конкретного явления – это вопрос о самой сущности театра. Что является его сущностью? Шекспир полагал, что «целью его всегда было, есть и будет изображать действительность», и потому «все, что изысканно, противоречит задачам театра».

Против такого решения вопроса война объявлена уже давно, и крупнейшей жертвой нового течения сделалась великая, необыкновенная артистка Вера Федоровна Комиссаржевская.

Комиссаржевская пришла вся – простая, вся – естественность, и эта полнота простоты была простотою сказки, чуда.

Проста, прекрасна и естественна, как радостное утро, как полный грусти вечер, как насыщенная электричеством ночь. Ничего как будто бы не делала, чтобы создать сказку, а сказка и чудо создавались. Была пришедшая из другого мира, с той самою песней, которую пел ангел, летевший по небу полуночи. И вдруг начали убеждать Комиссаржевскую, что все созданное ею, неповторимым художником, – не то. Всеволод Мейерхольд, Вячеслав Иванов, Валерий Брюсов, Федор Сологуб убедили, что в ней «движущаяся плоть актерская», что они «не могут дать впечатления несбыточности», что нужно…

Нужно как раз то самое, о чем говорит кн. С. Волконский, – нужна марионетка и «еще большее упрощение, потому что в марионетках театр остается трехмерным, здесь же человек приведен к образу двухмерности» и «вы начинаете ощущать, что именно в этом залог сказочности».

И Комиссаржевскую лишили естественности. Заставили двигаться как двигаются марионетки; заставили монотонно, мертвенно скандировать слова; заставили так одеваться и становиться, чтобы представляться нарисованной на окружающем фоне – потерять трехмерность. Лицо и руки, и все видимое тело красили зеленой или иной краской, чтобы не было похоже на живого человека.

Огромная актриса была жаждущей душой. Интеллект большой и прекрасный оказался ниже таланта, а талант позволил себя обмануть. И Комиссаржевская умерла раньше, чем ее убила оспа: она сначала с великим сомнением шла по новой дороге, а потом с великой печалью и несомненностью поняла, что ее завели не туда, куда она стремилась.

«Ваш путь – не мой путь», – написала она Мейерхольду и объявила, что навсегда покидает сцену.

Тут Мейерхольд был прав: «…из моей школы или в мой театр, или никуда». С тех пор много опытов проделали с целью лишить театр жизненности, естественности. Мейерхольд нашел арену необыкновенную и с необыкновенной удачей получает необыкновенные достижения.

Все это живо припоминалось мне, когда я прочел восхваление князем Волконским силуэтов, являющихся благодаря двухмерности усовершенствованием марионетки. И мне стало больно.

Мне уже давно больно вследствие вытравления человеческого существа как в жизни, так и в искусстве.

Кинематограф уже самой сущностью своей оскорбил человека, отняв у него его величайшее достояние – слово.

«Ты – чудо из божьих чудес – свободное слово».

Прекрасный актер может быть до последних пределов выразителен в лице, фигуре, мимике, жесте, но если в придачу к тому ему дать талантливое творческое слово, уточняющее мысль, и если это творческое слово он творчески передает – насколько же усилится, углубится впечатление.

«Вначале было слово».

«Страдание слова – благородное страдание», – сказал Достоевский. Благородное потому, что растет, напрягается, прислушивается душа, чтобы проложить мысли человеческой новые, более тонкие и высокие пути.

Нестертое слово рождается глубоким умом и для восприятия требует работающего мозга.

Смотреть легче, чем слушать. Из виденного человек выбирает, что хочет; слышащееся требует, чтобы восприняли целиком.

Пьеса, лишенная слов, – доступнее. Всякий без напряжения выбирает ее в меру своей глубины или плоскостности.

Вот почему неведомые авторы фильм затолкали, уничтожили Шекспиров.

И вот искусство, уже обкраденное, обкраденное в слове, хотят обкрасть сугубо, трегубо: «движущуюся плоть» уничтожить, «движущей крови» лишить.

Я захотел проверить опытом теорию – пошел смотреть фильм «Похождения принца Ахмада» – сказка. Милая, бесхитростная, знакомая нам с детства по множеству вариантов. Индийские и китайские принцы, девушки, превращающиеся в птиц, чародей и его жертва, принимающая всевозможные образы, – все это стало для нас трафаретно, элементарно, наивно, и идея воплотить все это в трафаретные, элементарные, наивные, вырезанные из бумаги силуэты – оригинальна, забавна и интересна своей новизной.

Пресыщены мы. С воздушной жизни нас на тюрю тянет.

Ребенку, уверен, эта сказка-фильм тоже понравится, но, конечно, гораздо меньше, чем если бы он увидел ее в виде феерии, в театре, с актерами, у которых «движущаяся плоть и кровь». Потому что дети и в сказке вовсе не желают уйти от действительности; они сливают сказку с действительностью; в жизни, для нас такой бессказочной, они превосходно находят место для сказки и хотят, чтобы сказка была правдой.

– А это вправду было?

Мальчик и девочка, которые попадают к людоеду, такие же точно мальчик и девочка, как они, Коля и Маня, с движущимися плотью и кровью, и людоед вовсе не вырезанный из бумаги – он рыжий, мясистый, и лицо у него в прыщах, и голос у него «толстый», и храпит он так, что ужас. Театр все это может представить, и театр поэтому дает всю сумму впечатлений.

Даже в том же кинематографе: когда летит в небеса вырезанная маленькая лошадка, для Коли и Мани нет ничего удивительного, а когда в «Багдадском воре» летит с живыми людьми ковер-самолет, тут… я сам был свидетелем, как режиссера не Коли и Мани, а Николаи Николаевичи и Марии Ивановны хором расспрашивали:

– Каким образом? Ведь это же чудо!

Чудо, то есть сказка.

Возитесь, господа, с марионетками, совершенствуйте их до двух измерений – и в этом уголке искусства тоже есть своя прелесть (представление-то ведь об Ахмаде мило и изящно), но настоящее, большое искусство, не впадая в натурализм, всегда давало, дает и будет давать живую, движущуюся плоть и кровь.

Пушкин и Толстой – вы свидетели.

И бесноватый Достоевский, несмотря на всю гиперболичность, – убедительнейший свидетель.

Не только движется плоть их героев – живет, тысячами запахов пахнет.

А побаловаться нам, пресыщенным, силуэтами – отчего же? Это можно.

Печатается по: Руль (Берлин). 1926. 12 авг.

Зинаида Гиппиус СИНЕМА

Не ставлю себе задачей написать серьезную статью о кинематографе с рассуждениями о том, что он такое, с определениями и параллелями. Я вообще не имею задачи, а только предложение: сделать опыт.

Опыт очень трудный. Однако произвести его нужно на практике, иначе ничего не выйдет.

Попробуйте не заходить в синема лет 10, еще лучше 15 (но можно и десять). Все эти годы отнюдь не живите в отшельничестве, в уединении. Напротив. Хорошо пережить большие события, например революцию, вроде русской. Если не удастся – живите, во всяком случае, и умственно, хоть немного: это очень важно. Ничего не возбраняется (кроме синема), ни спорт, ни танцы, но параллельно рекомендуются и книги и вообще человеческая жизнь.

После этого сходите в синема. Все равно – где и в какой. В самый лучший, на самую прославленную фильму, или в провинциальный, на что попало, – результат будет тот же.

Что же первое изумит вас? Вы, может быть, назовете это вначале «несовершенством техники», но дело не в этом. Вы слишком привыкли к движению жизни, и фотографическая ложь движения, его наглая (в смысле ясности) пунктуальность, раздельность мгновений, пространство между ними не может не изумить человеческий глаз. Изумляет – и отвращает, пугает тем особым страхом, какой мы испытываем от механизма, выдающего себя за организм, от автомата например.

Органическое движение, всякое, связано со своим ритмом и через него – со временем. Механическое – произвольно нарушает эту связь, что дает органическому существу с нормальной физиологией ощущение какой-то тревоги.

Ложь движения – не все; лишь первое, что замечается. Тревожно трясущиеся предметы, звери, человеческие фигуры и лица имеют от жизни только форму: они не имеют цвета, то есть и света, ибо цвет и свет неразъединимы: свет всегда какого-нибудь цвета, или его вовсе нет. И рубленое, прыгающее движение бессветных фигур гораздо более похоже на пляску смерти, нежели на течение жизни.

Пейзажи, вещи, в крайнем случае звери, бессветно и безмолвно трясущиеся, проносящиеся под никому не нужный внешний шум так называемой «музыки», еще терпимы в смысле ощущения смерти. Нестерпимость начинается с человека. Вот гримасничающее сероватое лицо, черные, как земля, губы с беззвучным шевелением, стеклянный блеск глаз… Когда мускулы сводятся в покойницкую улыбку, то какие бы рядом ни тромбонили тромбоны – живой человек не может не содрогнуться.

Прошу, впрочем, не забывать: я все время говорю о «человеке опыта», о том, который пришел на сеанс (и слово какое-то двусмысленное) после многолетнего воздержания, а за время воздержания кое-что передумал и перечувствовал. Его впечатления свежи и остры. Он не привык еще к образу смерти, как привыкли другие. Обычного зрителя не пугает меловое лицо с искривленной улыбкой, почерневшим ртом: для него это живая красавица. Грань между светом и бессветностью для него незаметно стерлась. И – кто знает? – он и в жизни, быть может, видит светоцвет уже не так, иначе…

Зрительная зала не менее экрана любопытна свежему человеку. Что именно из фильмы, специально на вкус залы приготовленной, ей всего более по вкусу? В какие моменты зала зажигается?

Ни для кого не секрет, что строители фильм – вернейшие рабы зрителя. Слишком верные, ибо они стремятся даже угадывать его невыраженную волю, забегают вперед. Из этого порою выходит, что и зритель им покоряется, подсказанные желания принимает как свои. Вырабатывается какой-то общий «вкус» и взаимное влияние.

Впрочем, ведь ограничены и возможности…

Содержание суть центр всех фильм – абсолютно одинаково. Содержания, в сущности, нет: то, что называется содержанием, всегда приноровлено к механическому движению, стремящемуся (тщетно) приблизиться к органическому. Ленты варьируются трояко: во-первых, любовные ощущения (они передаются посредством лицевых мускулов); во-вторых, преследование, когда одни мертвецы гонятся за другими; и, в-третьих, драка между ними.

Наиболее острые точки изображения какого-нибудь из этих трех моментов – они-то и вызывают ответность зрительной залы, ее одобрение.

Любовь – дает приятные, щекочуще-умилительные ощущения; особенно приятные, ибо беспримесные: зрителю нечего волноваться, он с самого начала знает, что любовь будет торжествовать. Преследование – забавляет, и опять без излишних опасений: оно кончится неудачей, если зритель сочувствует преследуемому, и наоборот. Драка, по тем же причинам не могущая вызвать серьезного волнения, – о, драка еще упоительна и сама по себе!

Таким образом, зритель синема освобожден приблизительно от всего, что требуется от человека жизнью, книгой или театром: от разочарований, от страха и волнений перед неизвестностью, от суда и оценки, от малейшего усилия воображения. Зритель может любоваться движением серых фигур, пребывая в полной уравновешенности, в состоянии полного покоя, и радоваться каждому отдельному приятному ощущению, являющемуся, например, при виде драки.

Вот какие наблюдения над зрительной залой и зрелищем сделает свежий человек, попавший в синема после 10–15 лет «воздержания». Мы предположили, что в эти годы он не уходил ни от просто – жизни, ни от жизни внутренней; поэтому из своих наблюдений он, конечно, станет делать выводы.

Он уже давно понял, что ложь движения, которую он приписал было недостатку техники, вовсе «не достаточная», а просто сама техника синематографии, неразрывно связанная с ее сутью; все технические усовершенствования будут только ее разрушать. Небольшие, сути не меняющие, конечно, возможны; ими путь синема и ограничен.

Далее, такое соображение: строители фильм постоянно забегают вперед, рвутся навстречу склонности толпы к состоянию уравновешенного покоя в приятных ощущениях от вида драк и прочего. Забеганье склонность эту поощряет и сильно развивает. Очень поэтому вероятно, что число зрителей в синема будет все увеличиваться, то есть увеличиваться количество людей без воображенья, страха и надежд; зачем активное участие в жизни? Зачем книга, мысль, сцена? Да и звук уже почти не нужен, не говоря о звуке слова. Зритель в синема сам порою издает звуки удовольствия при виде особо удачных скачков и драк; но это непроизвольные звуки, которые издает в подобных обстоятельствах и зверь; только зверь требовательнее и бледное подобие драки не принимает обычно за настоящую.

Много еще мыслей о синема может явиться у человека свежего, проделавшего «опыт» воздержания. Одно только не придет ему в голову: это – начать серьезный спор о том, искусство ли «Великий Немой» или не искусство.

Печатается по: Звено (Париж). 1926. № 204. 26 дек. Подп.: Антон Крайний.

Николай Бахтин АПОЛОГИЯ ПОНЕВОЛЕ

В ном[ере] 204 «Звена» напечатана была интересная статья А. Крайнего «Синема». Автор предлагает проделать следующий поучительный опыт: не ходить в кинематограф лет 10–15, а затем – пойти и убедиться, какое впечатление произведет любая фильма на вашу свежую и не испорченную кинематографом чувствительность.

Впечатление получается пренеприятное и, как полагает автор, для кинематографа уничтожающее.

Впрочем, от выводов А. Крайний воздерживается; он только производит опыт и регистрирует результаты. Воспользуемся этой ценной предварительной работой и, опираясь только на данные, сообщаемые самим А. Крайним, посмотрим, что из них вытекает…

* * *

Что в кинематографе особенно раздражает «свежего» человека? Прежде всего – «механическое воссоздание живого движения». Вы слишком привыкли к движению жизни, и фотографическая ложь движения, его наглая (в смысле явности) пунктуальность, раздельность мгновений, пространство между ними, не может не изумить свежий человеческий глаз. Изумляет – и отвращает, пугает тем особым страхом, который мы испытываем от «механизма, выдающего себя за организм». Пугает также отсутствие цвета. «Тревожно трясущиеся предметы, звери, человеческие фигуры и лица имеют от жизни только форму: они не имеют цвета, то есть и света, ибо цвет и свет неразъединимы: свет всегда какого-нибудь цвета, или его вовсе нет. И рубленое, прыгающее движение бессветных фигур гораздо более похоже на пляску смерти, нежели на течение жизни».

* * *

Словом, для А. Крайнего неприемлемо в кинематографе в конце концов лишь одно: то, что он дает не жизнь во всей ее полноте, но лишь абстракцию от жизни, ее схематическое и бесконечно-обедненное воссоздание. Живое движение подменено здесь упрощенной схемой движения, что наш автор воспринимает как некую пародию на движение. Многокрасочность зримого вытеснена бесцветной формой, что опять-таки кажется А. Крайнему посягательством на самое драгоценное в зримом – на свет (ибо свет без цвета, по его смелому утверждению, немыслим).

Чувства очень понятные и соображения вполне убедительные. Но только надо быть последовательным и не останавливаться на одном кинематографе. В самом деле, ведь неокрашенная скульптура, например, есть тоже подмена многокрасочного тела бесцветной (то есть «бессветной») формой; ведь и скульптура убивает и препарирует живое движение, конденсируя и запирая его в остановившемся мгновении.

Но дело вовсе не в кинематографе и не в скульптуре. Нет, в основе всякого искусства лежит некий добровольный отказ от неисчерпаемого богатства мира, некая условность, сознательно и до конца принятая. Это упрощение, урезывание, эта схематизация мира, может быть, еще не делает искусство искусством, но с этого всякое искусство должно начинать. Так начинается и кинематограф. Становится ли он от этого искусством – этот вопрос я оставлю здесь открытым. Я хочу только указать, что вряд ли возможна более решительная апология Великого Немого, чем статья А. Крайнего: он упрекает кинематограф как раз в том и только в том, что у него обще со всяким искусством.

* * *

Теперь представим себе, что опыт, предлагаемый А. Крайним, был проделан не с кинематографом, а с каким-нибудь общепринятым искусством, например с живописью или скульптурой. Правда, практически это гораздо трудней. Допустим, однако, что нам все-таки удалось найти подходящего «субъекта опыта» – человека столь же нетронутого и свежего по отношению к живописи и скульптуре, как А. Крайний по отношению к кинематографу. Допустим так же, как и в предыдущем опыте, что человек этот много видел, чувствовал и думал, что «его впечатления свежи и остры», наконец, что грань между светом и бессветностью для него не стерлась.

И вот мы приведем нашего «субъекта опыта», скажем, в Лувр. Что расскажет он нам о своих впечатлениях? Думаю, приблизительно следующее:

«Меня, привыкшего жить среди многозвучной, двигающейся и осязательной полноты сущего, ввели в какой-то немой мир застылых и призрачных подобий. Я знал живое тело, жизнь и теплоту которого можно ощутить, коснувшись. А здесь передо мной только бесцветные каменные формы, искривленные, словно какая-то жестокая воля внезапно окаменила их в движении и замкнула навеки в одном бесконечно и неизменно длящемся мгновении. Жуткое и отталкивающее зрелище!

Я знаю единое пространство, в котором живу, знаю реальную глубину, подлинно раскрытую моему взору и движению, а здесь я увидел насильственно выкроенные куски разных и противоречивых пространств, недоступные, наглухо замкнутые; увидел глубину, сведенную к иллюзиям, плющенную в плоскость, подмененную условной перспективной схемой…»

И многое еще сказал бы наш «субъект опыта» – не менее искренно и глубоко возмущенный, чем А. Крайний в кинематографе.

* * *

Кинематограф всегда был мне в высшей степени отвратителен, и совесть моя была при этом спокойна. Но, признаюсь, статья А. Крайнего меня очень смутила. Что, если он прав? Что, если и меня раздражает в кинематографе вполне законная и лишь непривычная мне условность? Ведь если на слово поверить А. Крайнему, то останется, увы, только одно: начать добросовестно и упорно ходить в кинематограф.

Печатается по: Звено (Париж). 1927. № 208. 23 янв.

Зинаида Гиппиус ОТВОД

Да будет мне позволено не «возразить» Бахтину, а сделать как бы «отвод» его возражений на мою статью. Для каждого дела может быть двоякий суд: оценка его задания и оценка степени его приближения к собственному заданию. Я задания кинематографа оценке не подвергал. Я лишь говорил, что он от своего заданья далек, и объяснил почему.

Бахтину, я думаю, известно: у ваятеля, у живописца, у художника одно заданье, а у фотографа, у крутителя фильмы или устроителя паноптикума – совсем другое. В кратчайшей формуле: дело первых – «надстроить» жизнь, дело вторых – «при-строиться» к жизни. Бахтин не может вести для примера своего воображаемого «свежего» человека (то есть уже дикаря) в Лувр. Нельзя смешивать дела разных заданий. В паноптикум – я понимаю. Боюсь только, что впечатление было бы похоже. В паноптикуме есть краски – да нет движения. В кинематографе движение – зато нет красок. Они в одной линии задания и, по-разному, одинаково от него далеки.

Заключаю вопросом: почему же все-таки Бахтину кинематограф «отвратителен»? Он не объясняет, и вот моя догадка: потому что, проходя мимо моей оценки приближения кинематографа к своему заданию (при-строиться к жизни, повторить ее в полной похожести), он смотрит прямо на задание и оценивает его – отрицательно.

Как оцениваю это задание я – другой вопрос. Я его не касался.

Печатается по: Звено (Париж). 1927. № 208. 23 янв. Подп.: А. Крайний.

Юлий Айхенвальд ВМЕСТО ЛИТЕРАТУРЫ

Пишешь, конечно, о тех книгах, которые ты прочитал. Но для любящих чтение есть одна обида, одно страдание, которое называется: «непрочитанная книга». Об этом своеобразном горе перепечатана в журнале «Die Literatur» статья Франца Леппманна. Жалуется автор на то, что материальное положение интеллигенции превращает ее теперь больше, чем когда-либо, в должницу и перед нематериальными фактами. В той мере, в какой время все больше и больше становится деньгами, и только деньгами, оправдывая печальную мудрость английской поговорки, – в этой же мере чувствуешь недостаток времени для таких вещей, которые не есть деньги. У нас не только меньше денег, чем прежде, для покупки книг, но и меньше времени для их чтения: две стороны одной и той же траурной медали. Мы в долгу у книг, мы задолжали писателям, и у нас нечиста совесть перед ними. Непрочитанная книга, точно некое живое духовно-душевное существо, с каждым годом все в большем и большем числе своих воплощений напоминает нам о себе с высоты своих полок; она делает это безмолвно и терпеливо, но тем настойчивее для людей тонко чувствующих. Правда, интересующийся читатель и всегда находился в каком-то состязании с книжной продукцией, бегал взапуски с нею; но теперь он в этом состязании все больше и больше отстает, если только не отказался от него совсем. Книга перегоняет читателя, как вопреки известному софизму Ахиллес – черепаху[245]. Соблазнительно стоят перед нами ряды томов, доступные прикосновению нашей руки, но далекие нашей душе. И муки Тантала испытывает современный человек перед заманчивыми витринами книжных магазинов, обуздывая голод и жажду своей любознательности, горько страдая от недостатка в тех синонимах, какими являются ныне время и деньги.

Никакая эпоха не была так, как наша, старательна, усердна, стремительна, и никогда так лихорадочно не бился пульс у человечества, как теперь; и несмотря на это, или именно поэтому, ни одна фраза не слышится в наши торопливые дни так часто и характерно, как следующая: «Я еще до этого не дошел, я еще этого не успел». Как раз наша запыхающаяся многозанятость, наше суетливое и суетное «некогда» подводит нынешнюю эпоху под знак опоздания, упущения, промедления, которое смерти подобно. И чаще всего, как это и естественно, тем, до чего мы еще не дошли и чего мы еще не успели, оказывается именно книга: она требует времени, а времени у нас нет. И читатель переживает серьезный кризис. Даже если бы мы скопили и сэкономили для книги несколько времени в чисто хронометрическом смысле, у нас все равно не хватило бы душевного досуга, внутреннего времени, у нас не было бы налицо соответственного настроения, сосредоточенности и должной восприимчивости. В беге наших дней распылилась наша душа, и мы растеряли свою цельность. О, куда они ушли, прежние, тихие вечера за книгой при уютном свете подруги – лампы? Только в воспоминании живут они, погасающие отблески иной исторической поры, замирающие отзвуки иного, более спокойного темпа жизни. Непрочитанная книга – это непрожитая жизнь. Пройти мимо книги – пройти мимо жизни. Кто знает: может быть, для меня было бы так необходимо, так важно прочесть эту обойденную мною, эту пропущенную книгу? Быть может, она, с молчаливой просьбой и укоризной смотрящая на меня из‐за стекол библиотечного шкапа, вдохнула бы в меня новую энергию, оказала бы на меня решающее влияние, даже всей моей жизни дала бы другое направление и смысл? Быть может, в ней, среди черных строк ее, затаилось такое слово, которое решило бы все мои загадки и сразу прояснило бы для меня всю темноту мира, так что миру достался бы великий выигрыш моего сердца? Пейзажи земли и неба, пейзажи души, приключения и страсти, редкие и радостные откровения, умиления и очарования, освобождение от повседневности и насущных забот, самые тонкие и самые глубокие соединения мыслей, научные открытия величайшей важности, оригинальные жемчужины идей – все это остается для меня замкнутым и запечатанным семью печатями, если я не раскрою и не усвою себе вот этих окружающих меня печатных кладов, этой немой сокровищницы переплетов. Кто знает, какое большое и единственное, и неожиданное счастье пропустил я, какой не насладился полнотою красоты! Непрожитая жизнь все сильнее и сильнее бурлит кругом меня, по мере того как все выше и выше подымаются кругом меня колоннады непрочитанных книг. И хотя могила все равно прекращает, в срок или до срока, все наши абонементы, и несущественно, умрешь ли ты человеком начитанным или неначитанным, все-таки больно и как-то неловко уйти из мира, не дочитав его прекрасных книг, не использовав его прекрасных библиотек…

* * *

С книгой победоносно спорит теперь и кинематограф. Он отучает от чтения. Он отнял у словесников слово и вынул из литературы ее душу. Он имеет заслугу перед культурой и не в меньшей степени представляет собой интересную забаву, приятное развлечение; но видеть в этой движущейся фотографии какое-то особое искусство, какую-то новую ветвь эстетики, но принимать ее всерьез – это значит оказывать ей слишком много чести и пускать ее в ту область художества, на которую этот не великий немой, а маленький немой притязать не смеет. Фотография искони доступа в искусство не получала. Мимолетно задерживая на своем полотне пантомиму, кинематограф бессилен перед драмой. Ибо драма – это движение, а кинематограф, как это парадоксально ни звучит, как раз движения и не воспроизводит. Подлинный, внутренний, психологический динамизм, то, что движется и действует в душе, то, что с наибольшей напряженностью и сгущенностью сказывается в драме и говорит ее звучащими словами, – это именно кинематографу неподвластно. Он хочет заменить слово, но слово незаменимо. И уж во всяком случае не следовало бы слово изгонять из произведений словесности. Далее, ошибочно думать, будто кинематограф отпечатлевает ритм жизни – то серьезное и глубокое, и благородное движение, без которого мир не был бы миром. Нет, кинематограф вообще отмечает и отражает не движение, а только дребезжание, только тряску, только пустое колебание действительности, не движение, а суету, сутолоку, вздор, пробег автомобилей, погоню, глупую скачку, непоседливость Глупышкиных, как обслуживает он и всякую другую глупость. Для него характерны эти видные вблизи раздражающие мерцания его экрана. Философия истинного движения в кинематографе не представлена. Его тени, его призраки, игра его пустоты – все это ему к лицу, к отсутствующему лицу его, потому что кинематограф – это именно, если можно так выразиться, воплощенное отсутствие, явленное ничто, олицетворенное небытие. Кинематограф – это нигилизм. И есть что-то грешное, что-то безнравственное в том, что он опускает нас в свою пустоту, в свой пустоцвет, в свое вечное исчезновение и роковую бесплодность. Можно ходить в кинематограф, но когда выходишь из него, то тебе почти совестно…

* * *

В состязании между читателем и книгой верх одерживает последняя. Зато в состязании между книгой и кинематографом побеждает он. Разлитие Миссисипи[246] и перелет Линдберга еще не вошли в литературу, а кинематограф их отдельные моменты уже запечатлел. Но вполне осознать эти величественные события можно, разумеется, не при его немых услугах, а с помощью живого слова. Оно когда-нибудь в устах поэта откликнется на развернувшуюся перед нами эпопею реки и океана, оно принудит нас опять задуматься о космическом значении воды. Приблизится образ Фалеса. Ведь это он ее, влажную властительницу мира, считал первоосновой сущего, началом и концом вещей. И вода действительно показала свою мощь. Стоило лишь посильнее заструиться волнам реки – и вот опрокинулись самые крепкие сооружения, рухнули высокие дома, погибли тысячи десятин возделанной земли, остались без крова десятки тысяч людей, затоплены целые города. Усмехнулась на все горделивые завоевания техники еще более гордая река и все их слизнула своим равнодушным языком. Вода, на вид такая скромная, бесцветная, нередко убаюкивающая тихими песенками своего журчания, умеет и вставать на дыбы, вздыматься грозными валами, проявлять самое разрушительное буйство и безумие. Строптивая стихия – как и чем укротить ее гибельные капризы? Все плотины и преграды взорвала Миссисипи, и над мудростью человека посмеялась река.

Но человек на реку ответил океаном. Человек перелетел, человек преодолел океан. Линдберг взял один из величайших барьеров природы. Юноша, отныне обессмертивший свое имя в веках, новый Икар, но Икар не упавший, он победил как пространство, так и время, и точно шутя, налегке, в пиджаке, с улыбкой и грацией, просто и наивно, вместе герой и счастливец (вспомните прекрасную статью об этом Григория Ландау), совершил свой непостижимый для нашего воображения подвиг. Линдберг восторжествовал и над воздухом, и над землею, и над водою сразу. Легкий дух воздуха, крылатый Ариэль, благородно, без зависти, с удивлением и восхищением следил полет своего земного соперника, суровый Нептун, бог морей, был этим полетом смущен и, вероятно, усомнился в силе своего трезубца. Земля почувствовала непрочность своих притязаний и ненадежность своих притяжений. Облака внимательной свитой сопровождали поднявшегося к небу и реявшего на воздушном океане поселенца Земли. Недоумевали птицы. В ночной темноте переглядывались между собой изумленные звезды. В ночной тишине с характерным шумом современного ковра-самолета пролетал юный витязь – над землей, над водой, над горами и долами, где-то на самых высотах и вершинах Божьего мира. Бог улыбался.

Обезумевшие от восторга человеческие толпы приняли своего вернувшегося на землю собрата. Европа и Америка праздновали свой великий праздник, уже не так, как прежде, разделенные океаном, уже в значительной степени преодолевшие разлуку мировых расстояний, – и неслыханное счастье взволновало миллионы человеческих сердец.

Так ответил человек на Миссисипи, так перед океаном склонилась река. Конечно, он будет еще сопротивляться, могучий океан, он будет еще не однажды роптать и мстить; но уже обеспечена окончательная победа над ним, потому что уже не только дух Божий носился над водами, над бездной, над этой бездной вознесся и дух человека.

Печатается по: Руль (Берлин). 1927. 8 июня.

Юлий Айхенвальд СМЫСЛ ПУСТОТЫ

Пишущий эти строки, касаясь вопроса о кинематографе, высказался недавно в том смысле, что пустота экрана, игра его теней, отсутствие всякой реальности, безнадежная призрачность, безусловное ничто – все это уводит кино в область нигилизма, и оттого, когда выходишь из этого прибежища призраков, из этого небытия и ничтожества, испытываешь порою тягостное ощущение какой-то внутренней душевной пустоцветности, греха и пустоты: что-то почти безнравственное есть в самом существе кинематографа, то есть именно в его несущественности. Мне трудно и теперь от этого своего взгляда отказаться, но я должен признать, что затронутую тему иным, и как раз противоположным, светом осветил для меня немецкий критик Альфред Польгар, который, наоборот, именно в нереальности и необычности кино усматривает его прелесть.

Излагая и развивая мысли, которые я нашел в статье немецкого автора, скажу следующее. Похож кинематограф на жизнь. Темная зала, белое полотно – и из какого-то мистического, невидимо руководимого источника света, при некотором шуме падают на это полотно многоразличные образы: вещи и люди, города и поля, прошлое, настоящее и даже будущее, фантастика и так называемая действительность, необычайные судьбы, трагика и комика, героические подвиги и дела постыдные, микробы в капле воды и океан, бичуемый бурей, осада Трои и легкая победа насмешки над сердитою тещей. Словом, на экране – мир или то, что мы так называем. Но как только в зале станет светло, мы сейчас же убеждаемся, что вся эта пестрая жизнь не оставила на полотне ни малейшего следа. Точно губкой смыл кто-то недавнее движение и волнение – не губка ли Смерти? Белое полотно, белая пустыня полотна – не с такою ли бесследностью проходит на экране мира и наше собственное существование? не с такою ли же быстротою убегает в бесследную бесконечность и лента нашей собственной жизни?

Добро и зло, страсть и любовь, печаль и радость – словом, вся игра, вся механика душевных сил только что явлена была перед нами в своих наиболее поразительных формах, и все это в противоположность театру было освобождено от тяжелой плоти и плотности. Реальное тяжело, кино легко. Кино сбрасывает с себя всякий балласт. Оно показывает тела, но само бестельно. Величайшее достижение, одоление противоречия, торжество парадокса: бестелесная телесность! Мир так грузен, и грузен человечиной отягощаемый театр, а здесь – какая воздушность, какая грациозность, какое легкое дыхание! Вы сидите перед экраном и только смотрите, вы можете даже и не слушать сопровождающей музыки, вы только смотрите – и безо всякого напряжения ваше воображение дополняет развертывающуюся картину, расцвечивает рисунок звуками и богатым содержанием усложняет преподанные вам теневые намеки. И хотя вы отдаетесь только зрению, его монополии, но оно само уже оплодотворяет и все другие ваши чувства и незаметно ведет вас к осуществлению душевной полноты.

Кино от бремени реальности разгружает и себя, и вас. Прекрасны в кинематографе эти переливы между бытием и небытием: есть этот луг, который расстилается на полотне, и нет этого луга; неслышной поступью подбегает к вам действительность и сейчас же исчезает – дразнит как бы вас лукавая фея. Только во сне и только в кино жизнь освобождена от шлаков: лишь струею чистого золота льется она. Только во сне и только в кино отменяются законы природы, исчезает сила тяготения, и никаких условий не признает и знать не хочет бытие. Оковы времени и пространства сбрасывает с себя легко вздохнувшая душа.

А как хорошо быть в кинематографии директором театра!.. Что за благодать!.. Один раз сыграл актер, и этим он сразу сыграл уже сто и тысячу раз. И всякий раз так же хорошо, как на премьере. И сразу в двухстах городах одновременно. И на всех культурных языках земли. И если фильма сохраняется достаточно долго, то актер переживает чудо вечной молодости. Стариком сидит он в своем доме где-нибудь на Унтер ден Линден[247] и в то же самое время в качестве бонвивана и первого любовника восхищает собою молодых девушек Нью-Йорка и Будапешта. Никогда здесь не охрипнет певец и в уныние не впадет главный комик, никаким инцидентом не нарушится здесь ход и порядок представления. Со всею труппой и со всеми декорациями гастролируешь во всех городах мира, и для этого не нужно никаких товарных вагонов, достаточно маленькой шкатулки.

Вот разве в таком отношении досадна нереальность кинематографического мира, что, когда с белого полотна смотрят на тебя и смеются столько очаровательных девушек, никакого смысла нет для тебя посылать им ответную улыбку. Увы! они ее не увидят, и твоя улыбка падает в пустоту и пропадает в пустоте. И нет никакого смысла тоже в конце спектакля за кулисами экрана поджидать красивых актрис: они не придут. Божество, которое крутит фильму, до поры до времени отозвало их назад к себе…

Божество, которое крутит фильму, – может быть, это и есть божество человеческой истории, этого давнего кинематографа, столько фильм пропустившего уже на огромной поверхности своего экрана, на сцене своих тысячелетий? И в таком случае – смываемые тени кино и беспрестанные смены его мимолетных содержаний – не являются ли символом нашей действительности, которая на самом деле так же мнима и призрачна, как мнима и призрачна та жизнь, которая каждый вечер манит к себе зрителей в гостеприимные двери электрических театров, где показывают пустоту, но учат и внутреннему смыслу этой пустоты?..

Печатается по: Сегодня (Рига). 1927. 13 нояб.

Евгений Зноско-Боровский ИСКУССТВО КИНЕМАТОГРАФА

Ожесточенные нападки, предметом которых так часто бывает кинематограф, не могут удивлять тех, кто знаком с историей театра и особенно с современным его положением. Не такова же ли была, есть, а вероятно, и будет его собственная судьба? Иногда кинематограф объявляется не имеющим ничего общего с искусством, как не вспомнить, что и за театром не однажды отрицалось право на это высокое звание?

Последнее по времени выступление против кинематографа принадлежит Вл. Ходасевичу и было напечатано в парижской газете «Последние новости»[248]. Хотя оно составлено в тонах чрезвычайно энергичных и любить кинематограф разрешено в нем только людям, «еще не дошедшим до искусства, либо уже разложившимся, заблудившимся, потерявшим свет», чрезмерного беспокойства оно не должно вызывать. Более того, можно считать новый выпад лишь свидетельством того, что положение кинематографа укрепилось. Ибо немного, значит, имеют сказать враги его в подтверждение своего мнения, если им приходится прибегать к доводам, подобным приведенным в названной статье, и довольствоваться ими.

Вл. Ходасевич толкует именно не о существе кинематографа, анализ которого один мог бы оправдать или отвергнуть новый вид искусства. Он обращается к доказательствам со стороны, которые не решают основного вопроса. Публика, состояние послевоенной Европы, спорт – это хорошо для освещения практической стороны дела нынешнего состояния «кинопромышленности», но никак не для теоретического изучения «киноискусства».

Между тем центральное положение автора сводится к тому, что успех кинематографа объясняется усталостью современного человечества, в то время как подлинное искусство требует труда и «готовности потрудиться вместе с художником».

Однако можно ли на основании этого наблюдения делать вывод, что кинематограф не искусство? Из того, что усталое человечество любит его, еще вовсе не следует, что, отдохнув, оно отвернется от него. Да и разве самый факт любви усталого человека может служить для оценки чего-нибудь? С каких пор симпатии только сильных, здоровых людей стали признаваться мерилом искусства? Поэзия «мировой скорби»[249] не становится хуже от того, что она ответила на запросы разочарованного общества, как не унижает Чехова то обстоятельство, что в его время безвольные русские мечтали об одном – «отдохнуть».

Но самое утверждение, будто подлинное искусство вызывает усилие, требует труда, кажется отвлеченным, холодной схемой, сухой игрою слов. Пусть Пушкина никто из читателей не понимает так, как этого хочется Вл. Ходасевичу; все же Пушкин не ответственен за то, что многие и многие отдыхают, читая его. В свое время стихи уподоблялись «лимонаду»[250]; Ходасевич грешит в обратную сторону. Но искусство остается искусством, пьют ли его как лимонад или обливаются над ним потом, как того требует Вл. Ходасевич.

Наконец и усталость современного человечества, как ею пользуется автор в применении к кинематографу, нуждается в значительных оговорках. Совершенно неверно, будто зритель в синема только отдыхает, напротив, он исключительно, часто болезненно, переживает все проходящее перед ним на экране. Чтобы убедиться в этом, достаточно познакомиться с графиками психофизиологических опытов, произведенных д[окто]рами Тулуз и Мург: зритель не остается ни равнодушен, ни пассивен, а истинно трудится вместе с автором[251]. Впрочем, убедиться в этом можно и другим, не менее наглядным, но еще более простым способом; именно походить несколько раз по кинотеатрам.

Сам Вл. Ходасевич подтверждает это, когда сравнивает синема со спортом, думая, однако, этим сравнением лишний раз унизить кинематограф. Говорить, что зрителями спортивных зрелищ являются лишь истомленные люди, пришедшие для пассивного отдыха, можно только если никогда на этих зрелищах не присутствовать. Уж не усталые ли люди те, которые часами стояли под дождем перед открытием ринга для матча Дем[п]си–Тенни[252]? Да и большинство зрителей спорта – сами спортсмены, если не участвующие в нем сегодня, так действовавшие вчера или имеющие намерение действовать завтра.

Кроме того, следить за спортивным состязанием, поскольку это не светский файф-о-клок, напрягает все силы людей и вызывает у них мускульное утомление, гораздо меньшее, конечно, чем у участников его, но вполне аналогичное. Ведь это всем известно, как толпа во время бокса, тенниса, футбола повторяет все движения спортсменов. Указывая на одинаковость причин, вызывающих успех спортивных зрелищ и кинематографа, Вл. Ходасевич полагает, что Эсхил и Софокл сейчас не нашли бы признания в широких массах; а мне вспоминается, что эти трагики не стыдились выступать в амфитеатрах перед теми же самыми зрителями, которые только что рукоплескали спортивным состязаниям.

Можно согласиться тем не менее с автором, что смотреть спорт является отдыхом, но только отдых этот не есть пассивное погружение в нирвану, как понимает его Ходасевич, а есть тот активный отдых, которым социологи хотят занять рабочих в их свободное время. Уменьшение часов работы поставило перед экономистами проблему, как заполнить отдых рабочего так, чтобы не развить в нем лени и апатии. Вместо безделия и пассивности – расходование тех сил, которые не находят применения в его каждодневной работе. На этом лозунге основано создание при крупных фабриках и заводах всякого рода рабочих клубов и кружков: физического спорта, театральных, хоровых и т. п. Можно даже, в опровержение Ходасевичу, защищать ту точку зрения, что успех спорта (как и кинематографа) обязан в значительной своей степени развитию активности в массах людей, которые после 8 часов однообразного труда не довольствуются ленивым, дремотным состоянием для отдыха, но желают активности, действия в той или иной форме. Больше всего они удовлетворены, когда сами играют в футбол или крикет; когда игры нет, они идут смотреть других; выдастся день – разнообразия ради они наполняют кинотеатр, где они переживают те драмы, которых они лишены в своей жизни. Недаром кинематограф так любят дети, этот наиболее активный и сочувствующий элемент.

Едва ли можно также признать основательным и другой выпад Ходасевича. Его рассуждение приблизительно таково. Кинематограф почитается левым искусством. Между тем левое искусство, левая литература особенного успеха не имеют, тогда как кинематограф торжествует. Значит, он не искусство и не в его левизне тут дело. Как будто все искусства шли всегда ровным шагом по пути успеха и по пути смены школ. Напротив, каждое искусство совершает свое развитие самостоятельно в силу ему свойственных законов, и направление, торжествующее в одном из них, часто лишь много позднее овладевает другими, знаменуя зачастую расцвет одних и упадок других. Реализм дал торжество роману, убил поэзию и поверг в маразм театр. А кроме того, и в самом деле в кинематографе имеется то же разделение, что и во всех искусствах, и левый кинематограф не имеет и сотой доли того успеха, который выпадает на долю рыночного. Один из представителей модернизма в кино Рене Клер как раз недавно признался, что надо вводить «чистый кинематограф» в рыночный малыми дозами и отнюдь не называя его левым; только так можно заставить публику принять его. Что это значит? Только то, что форма кинематографа есть одна из наиболее подходящих для выражения чаяний нашего времени, формальная же левизна, урбанизм и пр. еще не подчинили себе сознания масс, как, может быть, слишком рассудочные, надуманные и т. д.

Больше внимания заслуживает указание Ходасевича, что условия современной жизни, психика современных людей такова, что искусству предстоит замкнуться, уйти в подполье, в сторону от жизни, ибо сама жизнь – по Муратову – идет прочь от искусства.

Но ведь это беда искусства, ведь это то, о чем плачутся драматурги, сознающие, что они – в театре – утеряли путь к толпе. Это беда театра, беда искусства, а счастье кинематографа, что он этой беды избежал. Но значит ли это, что кино не искусство? Конечно, нет. Ибо это беда вовсе не сегодняшнего дня. Разрыв искусства с толпой – явление давнего прошлого. До войны он был менее заметен, так как массы не принимали тогда такого активного участия в жизни, как сейчас. Эта беда означает, что человечество действительно устало, но не от жизни, а от старого искусства, от «искусственного искусства», как понимает его, например, князь Сергей Волконский, говорящий, что искусство не тогда, когда делается что хочется или что приятно, а когда делается вопреки себе (спросить бы поэтов, когда, как и что они пишут). Человечество стало примитивнее, оно идет к истокам жизни, задает искусству прямые вопросы, на которые не получает ответа, ищет наивных развлечений, увлечения спортом, кино, танцами имеют одно происхождение и объяснение. От утонченностей литературного и эстетического театра оно спасается в кинотеатре, как от жеманных менуэта и гавота, от пуантов классического балета оно идет к танцам акробатическим, ритмическим или нынешним салонным.

Много в этом движении уродливого, многое происходит больше от пресыщения старым, чем от свежей жажды нового. И во многом, подлинно, чуется запах гнили и разложения. Но это не гибель всего искусства, это лишь конец известной эпохи в эстетике. Искусство же не может умереть, покуда в человечестве живет творчество.

Если артистически-творческие личности находят для своих вдохновений на путях красоты наиболее подходящей форму кинематографа и массовый зритель получает в нем наслаждение, которое ему давали прежде другие искусства, то нет никаких оснований, чтобы не признать и его искусством. Искусство – создание человека, определить его границы зависит от человека. Или он убоится своего собственного создания и во славу имени, слова прервет деятельность, куда больше всего вкладывается сейчас творчества?

Своеобразный фетишизм, который, впрочем, нисколько не опасен кинематографу.

Можно было бы, однако, найти гораздо более веские доводы против кино, исходя из его существа. Не видно все же, чтобы хоть один из них был действительно неопровержимым.

Механика? Машина? Но так ли обходятся без них прочие искусства? Разве весь театр не основан, помимо актера, на механике и трюкизме? Что есть «искусство» в архитектуре: план, нарисованный архитектором, или здание, сложенное с помощью самых разнообразных машин? А гравюры, офорты, ценность которых в воспроизведении? Оригинал художника часто не только не имеет цены, но просто перестает существовать при его отпечатании. Кому не случалось видеть рисунки, предназначенные для книг: на них всегда бывает указано необходимое уменьшение, то есть художник видит их в том виде и размере, в каком они появятся в книге, а рисует он их как ему удобнее, самому рисунку придавая лишь черновую роль. Наконец, если бы раньше и не было искусств, пользовавшихся механикой в такой степени, как кино, это никак не значит, чтобы художнику было запрещено пользоваться ею, прибегать к ее помощи.

Тот факт, что перед нами тень фотографии, тем не менее значит, что не каждый снимок сам по себе является искусством, но та или иная комбинация превращает их в таковое, подобно тому, как архитектурный шедевр какой-нибудь строится из не имеющих никакого отношения к искусству кирпичей.

Ходячее возражение против кинематографа, сводящееся к тому, что здесь актер не играет взаправду, а с мыслью о том, чтобы хорошо вышло на экране, основано на явном недоразумении. Думают об экране только плохие актеры, как они в театре думают о том, перейдут ли их эффекты через рампу. Раз почувствовав себя фотогеничным, настоящий актер играет, не заботясь об экране, уверенный, что всякое его выражение и каждый жест отпечатается на нем наилучшим образом, и пользуясь лишь пригодными для него приемами. Напротив, должно усмотреть огромное преимущество кино перед театром в том, что в театре актер принужден много раз играть одно и то же, а потому, естественно, иногда бывает хуже, иногда лучше, иногда с «вдохновением», а чаще механически воспроизводя свое творческое создание; тогда как в кино актер репетирует несколько раз, но зафиксирован будет только один, наилучший.

Актер не растрачивает и не замораживает своего вдохновления, а зритель видит лишь подлинное, единственное творчество.

Формулированные недавно в «Звене» Антоном Крайним соображения о прерывистости движения в кино и о безжизненности серых снимков[253] не более убедительны. Кинематограф может передать полностью, насколько глаз может заметить, что неразделимость движения существует: не сказано разве, что движения нет, а есть лишь смена ряда статических моментов? Появление совершенных цветных снимков не за горами, хотя черно-белое кино имеет своих горячих защитников. Что до безжизненности, то разве на «свежего человека», которого имеет в виду критик, не такое же впечатление произведут, при сравнении с жизнью, многие картины?

Отпадает также замечание относительно обязательных счастливых концов в фильмах, о заискивании кинематографических предпринимателей перед толпой. Конечно, это несчастье кино, что его судьбами управляют коммерсанты, как беда современных театров, что их директора торгаши, а что в СССР им командуют большевики. Но это не касается кино как такового. Кроме того, эта забота о благополучном конце свидетельствует о сильном впечатлении, производимом на зрителей кино, иначе можно было бы обрывать фильмы на катастрофе, чем опровергается все построение Ходасевича. И разве не знаем мы литературу, где «порок наказан и добродетель торжествует»? По существу, это есть не что иное, как вульгаризация и опошление античного катарсиса, а практически это замечание неверно: кинематограф иллюстрирует столько литературных произведений и воспроизводит столько исторических событий, что уже невозможно утверждать о всегдашнем благополучном конце его фильма.

Наконец, непременные преувеличения кинематографа. Все в нем подчеркнуто. Немой, он все время кричит. Все сценарии испещрены восклицательными знаками. Надписи на наших глазах меняют шрифты, чтобы от нормального голоса дойти до истошного крика.

Но ведь все это – вопрос меры. Мелодрама и бульварный роман ни в чем не уступают в этом кинематографу. Но на основании их никто не отрицает возможности художественных романов и драм. Между тем кино больше их имеет права на преувеличения, так как оно обращается только к глазам, и через них должно созреть то или иное впечатление.

Знаменитый «первый план» может быть отнесен к этой же категории преувеличений, и в то же время он является одной из счастливейших выдумок кино. Если сказать, что он есть старый монолог в драме, те из нас, кто со школьной скамьи затвердил, что монолог неестественен, останутся равнодушными. Но вспомним всегдашние сетования в театре, что актерская мимика не видна дальше восьмого ряда; вспомним остроту, что мимика Савиной в огромном театре подобна миниатюре на стене обширного зала. Кинематограф обходит это затруднение и показывает мимику актера, видную на площадях. Первый план – это отличная маска. Здесь опять подчеркивается социальный характер этого искусства, рассчитанного на массы. Когда-то А. Я. Таиров грустил, что в театре актер не может вырасти так, как того требует иная ситуация, например при борьбе с Богом, и потому приходится прибегать к помощи всей «сценической атмосферы» и приводить ее в движение; изменяя планы, кинематограф легко побеждает эту трудность и может на наших глазах увеличивать или уменьшать рост, силу, а значит, и роль персонажа. Мне случилось видеть в кино и применение принципа «монодрамы», измышленной Н. Н. Евреиновым[254]. Герои сопровождались пояснительными рисунками, изображавшими отношение к ним других действующих лиц.

Есть, наконец, еще одно, последнее, но наиболее серьезное возражение. Кинематограф все показывает, а потому убивает воображение; он делает то, что Толстой называл «вынуть лампу из волшебного фонаря»[255].

Можно было бы ограничиться ответом, что это вовсе не обязательно и что возможно кино не столь болтливое. Однако, поскольку эта черта свойственна ему, к ней надо приглядеться внимательнее, так как она находится в связи с психикой современного человека. Психология установила именно основное изменение в теперешней психике, которое сводится к тому, что постепенно слабеет воображение, зрительное и слуховое, и что человек приучается обходиться и пользоваться одними понятиями и названиями. Искусство, которое будет обращаться к воображению в той же мере, как оно делало это в старину, осуждено на то, чтобы оставаться непонятым и неволнующим. Кинематограф, который все показывает, является именно таким искусством, которое наиболее доступно современному человеку. Печально ли это? Нет. Особенно потому, что кинематограф освобождает работу чистой мысли зрителя. Воображение его утолено, все ему показано, но сказано ему очень мало. И потому мысль человека начинает свою работу умозаключений. Сейчас кино – самое глупое из искусств, ибо его сценариями служат преимущественно бульварные романы, голова пухнет после каждого его посещения. Большинство пишущих о нем ждут его развития на путях зрительно-динамического искусства. Можно, однако, предвидеть появление философского кино. Ни одно другое искусство не располагает его средствами для того, чтобы, не впадая в тенденцию, показать философский, идейный смысл событий. Только показывая картины, кинематограф заставляет человека думать об их смысле, причинах и следствиях и без всякой навязчивости может принудить его прийти к тем или иным выводам.

Таким образом, большинство из возражений против кино не колеблют его эстетических оснований, но очень многие из них обнаруживают его современность и открывают широкое поле для его совершенствования в будущем.

Для того, однако, чтобы кинематограф стал подлинно искусством, не только сам по себе, но и в сознании людей, его не любящих, нужно, чтобы он обрел свою философию, создал свою эстетику. Это – задача критики. Между тем, как известно, она занята не столько этим, сколько обслуживает рынок и прислуживается к «менеджерам». Нападая на превращение кино в торговое предприятие, она сама оказывается во власти коммерции. Только отдельные представители ее пытаются эстетически обосновать кинематограф, но едва ли можно сказать, что они близки к своей цели.

Мне недавно попалась книга Леона Муссинака «Рождение кино» (недавно вышел и русский перевод ее). Ее автор – критик художественный и совершенно независимый. Тем не менее и несмотря на множество крикливых фраз, книга не может быть признана удовлетворительной. Ни одной характеристики, которая дала бы понятие о том, о чем она рассказывает, и позволила бы читателю понять и разделить восторги автора. Но зато множество общих фраз, слова «ритм и движение» встречаешь чуть не на каждой странице. Не избавлена книга и от ошибок. Так, Муссинак считает, что нельзя поручать одному художнику декорировать всю кинокартину, так как он не сумеет передать характер различных сцен. Почему один режиссер может передать их характер, почему автор может один составить весь сценарий и лишь художник не может справиться со своей задачей – секрет автора.

Есть ошибки более серьезные. Так, например, Муссинак считает актера лишь материалом в руках режиссера. Это повторение знакомой и в театре теории, которая отрицает в актере творчество и приводит к замене его марионеткой. Но как в театре, так и в кинематографе она ошибочна и разбивается именно о творчество актера, без которого нет ни театра, ни кинематографа. Сам Муссинак, впрочем, дальше оговаривается, что только актер в кино не воспроизводит, не преображает природы; но тем самым он впадает в противоречие с самим собой.

Что до собственной философии кино, то она преимущественно выражается у автора в прославлении «движения».

Столько наговорили нам про него, что оно превратилось в самое затасканное слово. Наконец мы взмолимся и порадуемся тому, если какой-нибудь критик воспоет хвалу покою и скажет, что всякое искусство знаменует победу над своим материалом, а потому и задача кино в преодолении движения. Готический собор и балетная танцовщица – оба торжествуют победы над силой тяготения.

Но, кроме того, движение есть лишь пустая форма. Музыка тоже движение, то же и танцы. И кинематограф, увлекавшийся на первых порах погонями и железными дорогами, теперь уходит от изображений чистого движения, а если задерживается на них, то лишь ради импрессионистических эффектов его и его отражения.

Можно даже констатировать, что сейчас кинематограф стремится к разложению движения. Например, демонстрируя какую-нибудь сцену, он не показывает непрерывное развитие ее, повторяет по нескольку раз отдельные ее части. На место прежних массивных сцен появляются перед нами отдельные персонажи. Это – путь индивидуализации и психологизации. От роскошных пейзажей, мчащихся поездов, пышных приемов кинематограф приходит к изображению душевной жизни своих героев. Этим он несомненно роднится со всеми искусствами, ибо центром своим берет и делает душу человека.

Итак, резюмируем. Социальная база кинематографа: стремление к психологизации в настоящем и философские возможности в будущем – вот, кажется, перед нами материал, вполне достаточный для оправдания кино, если оно в этом нуждается. При таком материале эстетические требования ритма и движения легко создадут для него ту форму, которая заставит и неверующих признать его искусством.

Печатается по: Воля России (Париж). 1927. № 7.

Владимир Поль КИНО И МУЗЫКА

На съездах музыкальных деятелей во время происходящей сейчас во Франкфурте Международной музыкальной выставки поднят между другими и вопрос об отношении музыки к кино. Это очень своевременно. Киноискусство уже заявило претензию на свое особое место в ряду других искусств. Оно именует себя новым искусством и готово к девяти сестрам Аполлона прибавить с опозданием на тысячелетия новую сестру – новую музу. В молодой истории кино имеется уже немало блестящих страниц, но время, когда кино делало лишь первые робкие шаги, еще многим памятно. Не считая себя вправе занимать внимание зрителей исключительно своими силами, робкий молодой «немой» на первых порах обратился за помощью к музыке, которая должна была несколько оживить мигающий спектакль. Но это участие музыки в первых шагах кино не имело целью иллюстрировать содержание экрана, которое развертывалось само собой, без всякой связи с музыкой. Однако этот обычай удержался и до той поры, когда техника кино, дав ему безграничные возможности, не только воспроизводит всякие события, но и творит в новых формах, помогла ему осознать свое новое призвание, свою сущность.

Казалось бы, что новое искусство, овладев своими силами, должно было отбросить несносную компаньонку-музыку, так назойливо и неумело сопровождающую сеансы кино. Существуют же драма и комедия без музыки, показывают ведь картины художники, не сопровождая их музыкальными исполнениями. Существует, наконец, и музыка беспрограммная, имеющая своим содержанием самую музыку, не нуждающуюся в литературном пояснении. Точно так же можно предположить, что «Немой», ставший «Великим», мог бы обходиться без музыки, имея в себе самом достаточно средств для воздействия на зрителя.

Попытки механически связывать одно искусство с другим всегда были неудачны. Да хорошие художники всегда и отбрасывали эти попытки. Лист, например, запретил инсценировку своей оратории «Св. Елизавета» и отверг предложение сопровождать диорамой исполнение симфонической поэмы «Битва гуннов». Соединение чтения с музыкой, так называемая мелодекламация, всегда осуждалась лучшими музыкантами, находившими, что в этом случае чтение мешает слушать музыку, а музыка мешает чтению. Знаменитый Вюльнер, декламируя «Манфреда» Шумана, в сущности, не декламировал, а почти пел, импровизируя мелодию в духе шумановских гармоний. Существование оперы объясняется тем, что слово спетое становится само музыкой, это уже песня, а не механическая смесь слова с музыкой. Но в то же время композитор знает, что не всякое слово можно спеть, – есть слова прозаические, которые невозможно распевать. И даже в романсах композитор избегает писать фиоритуры на некоторых частях речи – междометиях, союзах, наречиях. Точно так же не всякую драму можно превратить в оперу. Это прекрасно понимал Вагнер. Зная, что музыка есть искусство по преимуществу романтическое, он брал для своих опер сюжеты, исполненные романтизма. Того же мнения, очевидно, держался Ницше, когда впоследствии восхищался оперой «Кармен», предпочитая ее произведениям самого Вагнера.

Взятая в своем художественном аспекте, всякая вещь предстает перед нашим эстетическим воззрением в своей идейной платоновской основе, вскрывает свою бытийную глубину и сущность. Но ведь бывают вещи, от которых эстетический взгляд музыкального художника отворачивается. Если из глубины вещи поет дьявол, иной художник закроет уши. Когда Григ взялся написать музыку к драме Ибсена «Пер Гинт»[256], он именно так и подошел к задаче, так как выбрал для музыки лишь те моменты, которые считал музыкальными по духу. Сплошное музыкальное сопровождение драмы Ибсена музыкой было бы явно нехудожественным.

И однако режиссер Московского Художественного театра Л. А. Сулержицкий в ответ на мои хвалы музыке Грига сказал: «Хорошо-то хорошо, но если бы он еще был жив и писал музыку для нашего театра, то мы бы его заставили все переделать!» Здесь начинается область конфликта режиссера драматического с музыкантом, и такие конфликты неминуемы у режиссера кино с музыкантом. Конечно, есть известная разница в подходе музыканта-композитора к выполнению музыкальной иллюстрации для драмы и кино. В первом случае музыка, призванная изобразить настроение «утра в горах», чувствует себя динамически и ритмически свободнее, так как художественная декорация замерла в едином статическом моменте – она неподвижна. Не то в кино, где настроение утра может быть передано и сопровождаемо рядом движущихся моментов, движением облаков, дрожанием листьев, падением водопадов, вообще усилением и ослаблением динамики в природе.

Здесь, конечно, музыкант менее свободен и соразмеряет свой шаг с поступью «великого немого». И все-таки, даже делаясь помощницей кино, музыка, как и в опере, не должна, не может изменить духу своей сущности и иллюстрировать моменты, не несущие в глубине своей музыки. Если из духа музыки родилась трагедия[257], то нельзя этот дух насиловать, заставляя его исполнять неподобающие ему вещи, как не следует благородную арабскую скаковую лошадь заставлять возить бочки с водой.

Музыка, обычно сопровождающая сеансы кино, заслуживает жестокой критики. Действие кино, как и действие музыки, протекает во времени, и художественное восприятие этого действия зрителем располагается также во времени, в отличие от восприятий, получаемых от созерцания произведений живописи или архитектуры, где форма должна быть воспринята сразу вся, в ее целом виде. Очарованный зритель не может сказать кинематографическому мгновению, как бы оно ни было прекрасно: «стой, остановись», так как остановка в кино есть вместе с тем конец и смерть восприятия. Казалось бы, что это общее свойство кино и музыки обеспечивало бы им тесное сотрудничество при создании художественных произведений нового типа, подобно музыкальной драме или опере, созданным слиянием драмы с музыкой. И однако временные процессы, происходящие в кино и музыке, не имеют одной природы, так как первые сопряжены с реальным движением на экране, со сменой реальных положений вещей, а время музыкальное протекает или, вернее, существует в душе познающего и имеет объективное значение для мира душевного, но не для предметов самих по себе. Да и музыка сфер происходит там, где нет уже времени, ни дня, ни ночи. Если в музыке есть динамическая сторона, как элемент драмы, то в кино есть еще и механическая сторона, как элемент чисто пространственный, к которому музыка ни имеет никакого отношения. Музыка, сотрудничая с кино, могла бы содействовать созданию нового вида искусства (подобно музыкальной драме), созданию какой-то «музыкальной кинодрамы», при условии, какое считали нужным соблюдать в области «музыкальной драмы» ее творцы. Это условие прежде всего в строгом выборе сюжета, т. к. не всякое событие, хотя бы и ценное с исторической или бытовой точки зрения, допускает проникновение его музыкальной стихией. «Патэ-журнал» или хроника тоже ведь не выдается за киноискусство.

Такой отбор сюжетов, конечно, сильно ограничил бы поле деятельности большому количеству художественных кино и свел бы его репертуар к небольшому количеству художественных киномузыкальных драм, да и то при условиях появления новых кино-Вагнеров.

Гораздо легче другой путь. Не стесняя себя требованиями музыкального композитора, киноавтор создает самостоятельно свои произведения и привлекает музыканта к сотрудничеству лишь в некоторые моменты. Примером может служить уже упомянутая музыка Грига к «Пер Гинту», не сопровождающая драмы на всем ее протяжении. Здесь музыка лишь содействует усилению настроения в ряде избранных моментов. Сплошное сопровождение драмы музыкой столь мало было бы художественным актом, как и сплошное сопровождение музыкой обеда в ресторане, где обед сам по себе может быть очень хорош и музыка сама по себе очень хороша, но внутренняя связь между ними была бы очень тягостна, если бы обедающих побуждали глотать пищу, следуя определенному ритму, властно диктуемому музыкой.

Печатается по: Возрождение (Париж). 1927. 14 июля.

Борис Шлецер МУЗЫКА И КИНЕМАТОГРАФ (по поводу одной фильмы)

Показанная нам недавно в театре «Вьё Коломбье»[258] фильма «Прогулка по морю» молодого композитора и кинематографического режиссера Жана Гремильон[а][259] ставит во всей ее сложности интересную проблему о синхронизме. Быть может, я ошибаюсь, но мне кажется, что никогда еще синхронизм зрительных и звуковых образов не был осуществлен столь строго, столь систематически. Оставляя даже в стороне самую ценность этой музыки и фильмы, попытка Гремильона достойна, думается, некоторого внимания. Поэтому опыт его, во всяком случае, чрезвычайно показателен и доказателен.

«Прогулка по морю» – бессюжетная фильма. Игра волн, буря у скал, прилив на песчаном берегу, рыбная ловля, заход солнца… «Действие» происходит у берегов Бретани и длится минут двадцать. Снимки настолько хороши, картины настолько разнообразны и насыщены столь мощным движением, что, несмотря на отсутствие всякого сюжета, какой бы то ни было «истории» с персонажами, фильма эта держит все время зрителей в напряжении и не кажется длинной. Чрезвычайно удачна и ее композиция: образы динамические (картины прибоя, например) чередуются с другими, статического характера. Некоторые моменты, повторяясь, со значительными, впрочем, вариантами, проходят через всю фильму, играя таким образом роль как бы лейтмотива.

Картина сопровождается музыкой, написанной специально для нее и исполняемой на механическом инструменте, «плейела»[260]. Партитуру эту я имел случай прослушать несколько дней спустя, отдельно, без фильмы. Это, безусловно, произведение талантливого и знающего музыканта. Не обошлось без влияния «Свадебки»[261] Стравинского, конечно, но влияние это, испытываемое всеми, кто пишет для механических инструментов, зависит от того, мне кажется, что Стравинский своими транскрипциями для плейела собственных сочинений настолько определил и закрепил самое письмо, самый стиль этой механической музыки, что молодые волей-неволей перенимают его приемы. Но, в общем, партитура Ж. Гремильон[а] вполне самостоятельна и, подобно его фильме, прекрасно скомпонована; за исключением некоторых эпизодов, декоративные и даже имитативные намерения которых вполне очевидны (когда музыка, например, сопровождает бурю или прибой), произведение молодого композитора может быть сведено к некоторым темам (материалом для некоторых из них послужили бретонские народные песни), которые он очень интересно разрабатывает путем различных ритмических, гармонических и контрапунктических комбинаций.

Итак, перед нами два произведения, две системы образов, одна – звуковая, другая – зрительная, причем первая точно «соответствует» второй. И это соответствие состоит не только в том, что статическим моментам картины отвечает музыка спокойная, медленная, нежная или созерцательная и пр., но и в том, что автор пользуется для фильмы и для музыки тождественными ритмическими схемами: рыбное судно, например, медленно качается… ритм этого качания в точности воспроизведен в музыке, и точность этого соответствия гарантируется механическим роялем, лента которого развертывается синхронически с фильмой. Прибой… Волна вздымается, растет и раздваивается: этому движению зрительного образа отвечает движение звукового потока, взлетающего и рассыпающегося арпеджиями[262], гаммами, целым каскадом аккордов по той же ритмической схеме.

Но каковы же художественные результаты подобного параллелелизма, осуществленного с возможной при современных механических средствах точностью (моментами плейела отставала от фильмы на некоторую долю секунды на первом представлении)? Результаты безусловно отрицательные, и сам автор, насколько мне известно, отдает себе в этом полный отчет.

Явление парадоксальное и на первый взгляд совершенно непонятное.

Обычно нам преподносят в синема музыку второсортную и очень скверно к тому же исполненную. Соответствие с картиной лишь слабое и общее: если на экране развертывается погоня, пианист или оркестр играет громко и быстро; в любовных сценах музыка тягуча и сентиментальна. Ни о каком синхронизме здесь не может быть и речи. Но мы эту музыку слышим, а не слушаем. Единство восприятия строится вокруг зрительных образов, роль же звуковых образов, смутно воспринимаемых и пребывающих, так сказать, на периферии сознания, в том лишь, чтобы способствовать действию зрительных образов и их организации. Даже в том случае, когда музыкальное произведение ценно само по себе, аранжировано удачно и исполнено вполне удовлетворительно (хотя и редко, но все же это случается), оно не завладевает нашим вниманием, которое остается прикованным к экрану, но действует на нас возбуждающим образом, вызывает некоторое приятное состояние и повышает нашу чувствительность.

При том синхронизме звукового и зрительного ряда, который осуществляет Гремильон в «Прогулке по морю», впечатления зрителя-слушателя, напротив, раздваиваются: музыка настойчиво предъявляет свои права, добивается нашего внимания, отказывается перейти на роль служанки экрана. Зрительные и звуковые образы вступают между собою в борьбу, и раздраженные, усталые от этих перебивающих одно другое возбуждений, мы в конце концов теряем связь и звуковых, и зрительных образов. Таким образом, от сближения, от тесного контакта музыки и фильмы страдает и та и другая, и впечатлительность наша вместо того, чтобы обостриться, притупляется. Почему?

Потому, очевидно, что контакта никакого и нет, слияние, которого мечтал достичь синхронизмом Гремильон, – невозможно. Напротив, сближение музыки со зрительными образами обнаруживает их глубокий антагонизм. Пока они далеки друг от друга, как в обычных кинематографических представлениях, они мирно уживаются вместе и музыка служит картине; но как только синхронизмом, тождественностью ритмических схем они вместе спаяны, раскрывается разность, антагонизм их природ. Гремильон, конечно, стремился к некоторому синтезу, но весьма интересная попытка его вновь доказала абсолютную специфичность и неспаянность каждого из отдельных искусств и что то синтетическое искусство, о котором мечтало столько великих умов, есть иллюзия.

Две художественные системы – зрительная и звуковая, например, – могут сосуществовать лишь в том случае, если нет между ними параллелизма, если не совпадают и если одна из них соглашается служить как бы фоном другой. Очень вероятно поэтому, что и музыка Гремильона, и его фильма значительно выиграли бы, если бы они не согласовались, но, напротив, смело контрастировали и развивались каждая в своем плане вполне самостоятельно. Тогда и общность ритмических схем становится уже не опасной. Пример налицо: хореография Нижинской к «Свадебке» Стравинского.

Печатается по: Звено (Париж). 1927. № 222. 1 мая.

Сергей Щербатов ИЗОБРАЖЕНИЕ ХРИСТА НА ЭКРАНЕ

Возможно ли осилить подобную задачу? Нужно ли это? Хорошо ли? Не слишком ли подавляюща ответственность и не чрезмерно ли велика опасность оскорбить чувство зрителя? Два мною виденных фильма, изображающие жизнь Христа, дали каждый свой ответ на эти вопросы. Весьма различные фильмы, и столь же различны были эти ответы.

Первый раз мне пришлось видеть фильм, называвшийся «Иисус»[263], пять лет тому назад, во Флоренции. Примечательно, что не поражало и не оскорбляло чувства это внушительное-краткое Имя на афишах, расклеенных на старинных стенах флорентийских дворцов и на тихих площадях этого сказочного города. На парижских бульварах оно было бы, пожалуй, недопустимо – на бульварах, среди пестреющих театральных афиш и реклам! И понятно, что в Париже фильм на ту же тему идет под названием «Le roi des rois»[264]. Во Флоренции, просмотрев фильм два раза и узнав, что его вновь показывают в бедном рабочем квартале, я пошел и в третий раз, чтобы изучить «народную психологию» во время этого представления… Впечатление было незабываемое. Надо знать всю шумливость и экспансивность итальянцев, чтобы понять, как внушительно было мертвое молчание в течение двух часов, благоговейное молчание этой серой толпы и тихие слезы, которые текли у многих из глаз. Такой необычайной красоты фильм, с таким чувством и любовью созданный, несомненно, хорош и нужен, ибо пробуждает в зрителе некое благоговейное умиление, некий молитвенный восторг. Исполнитель роли Христа был прекрасен. Трудно сказать, что было благороднее и красивее в нем: чудесное ли лицо без оттенка слащавости, с ясным правильным лбом и кроткими глазами, величавая ли походка или безупречный жест – простой, выразительный, не человеческий. Смерть на кресте, склоненная голова в терновом венце напоминали величайшие произведения религиозного искусства.

Драматическое построение этого фильма восхищало простотой. Ни лишней театральности, ни нагроможденности эпизодов, никакой мелодрамы – только эпос и образность.

«Царь царей» в театре Елисейских полей – фильм прямо противоположный флорентинскому. Этот «сверхфильм», подавляющий роскошью постановки, излишествами сценария, столь же изобилует безвкусицей, сколь оскорбляет глаз и чувство неудачным набором исполнителей…

Весь замысел фильма, с пошлыми раскрашенными картинами античного мира, с неизбежными оргиями, цветами, блудницами, колесницами, театрально-балаганной пышностью, сменяющимися не менее пошло и роскошно инсценированной евангельской повестью, лишен какого-либо намека на религиозное настроение. Единственно удачные картины иудейского храма и отчасти шествия на Голгофу тонут в оскорбительной ничтожности и напыщенности постановки.

Но самое невыносимое в фильме – облик Христа, начиная с внешности и кончая его игрой, позой и жестом.

Клином вросли в лоб волосы, полукругом огибают затылок и кончаются завитком; слащав рисунок губ, столь же слащаво подчас притворно-глубокомысленное, подчас суетливое выражение глаз и еще более суетлив, порывист или мелодраматичен жест и обыденны некрасивые руки… Трудно представить себе более тягостное впечатление, чем то, что оставляют жесты и приемы этого злополучного актера. Его Христос – и творящий чудеса, и опрокидывающий столы и корзины с товарами в минуту изгнания торговцев из храма, и молящийся в Гефсиманском саду – безмерно далек от подлинного облика Спасителя.

Апогеем безвкусицы являются последние картины со слащавыми цветами и порхающими белыми голубями, окружающими видение воскресшего Спасителя. Весь эпос евангельского действия, все величие драмы Голгофы разбиты, измельчены целым рядом «сверхфильмовых» эффектов – гроз, землетрясений – или фильмовыми подробностями: мытьем рук Пилата, позами весьма плохо играющего Иуды[265].

Что сказать об оркестре Паделу, исполняющем то «Елеонору» Бетховена, то Франка по-оперному шумно, то подражающем крику петуха после троекратного отречения Петра, то металлическому звону каждого падающего на стол сребреника, выплачиваемого Иуде!

Ответ этого фильма на поставленные нами вопросы может быть только один. Так ставить жизнь Христа недопустимо; так можно ставить «Казанову», если уж нужно поражать толпу хотя бы безвкусицей. Но режиссеру, таким образом подходящему к евангельской повести, необходимо сказать лишь одно: «Руки прочь!»

Печатается по: Возрождение (Париж). 1928. 22 нояб. Подп.: Сергей Щербатов.

Сергей Яблоновский ПРИГОВОР ВЕЛИКОМУ НЕМОМУ

Владимир Иванович [Немирович-]Данченко, инициатор, вдохновитель и гораздо более чем режиссер Московского Художественного театра, возвращается из Холливуда, куда был приглашен в качестве режиссера. Это, по-моему, не только крупное – решающее событие в жизни кинематографа. Для меня несомненно, что это обвинительный приговор ему.

«Великий Немой» – «трехнедельный удалец».

На памяти еще не совсем старых людей пришел он, наивный и несложный, чтобы заменить «туманные картины», показывавшиеся «волшебным» фонарем[266].

Сначала видовые картины, потом похождения Макса Линдера, примитивный комизм которых заключался в том, что брюки Макса либо рвались, либо вовсе исчезали в самые неподходящие моменты. Такие же похождения нашего Глупышкина[267], юмор которых сводился к бесконечным погоням друг за другом: мышка за кошку, кошка за Жучку, Жучка за внучку, внучка за бабку, бабка за дедку, а дедка за репку. Потом незаметно, потихоньку да полегоньку, Немой начал заявлять о себе громче и громче. Картины становились сложнее и крикливее. Появились широковещательные заявления об оглушающем количестве метров и километров, о миллионах и десятках миллионов, истраченных на постановку фильмы, о сумасшедших деньгах, которые никогда не снились величайшим артистам мира и которые, наряду с мордобойцами-боксерами, получают все эти Шарле, Пикфорды, Фербанки и даже дети, как Куген.

Кинематограф необыкновенно вырос, невероятно разбогател, привлек к себе на службу мировые капиталы, создал целую армию всяческих обслуживающих, воззвал к жизни целые кинематографические города.

Но выросши и разбогатев, этот нувориш не только не стал умнее, культурнее, благороднее, – напротив, он совершил и продолжает совершать ряд преступлений против культуры, против искусства и против морали.

Сотни миллионов, которые на него затрачиваются (и возвращаются с ростовщическими процентами), их несет безликая, бессчетная мировая толпа, во многих отношениях пребывающая в рабстве, но воистину Ее Величество там, где корыстно угождают ее дикарским вкусам.

Сотни миллионов можно бросить и новые сотни миллионов нажить, но их можно нажить только в том случае, если пища придется по вкусу интернациональному Ивану – Жану – Йоганну – Джону – Джованни, их женам и подругам, их чадам и домочадцам. Кинематографу необходим успех улицы, всех улиц мира. Только под обеспечение мировой пошлости – единственно верное обеспечение – крупные капиталисты пустят в оборот свои золотые залежи.

Пошлость – это то, что пошло гулять по всем людям, каждому, самому убогому, пришлось по мере, по плечу, по умишку.

Чтобы питать собою мировую улицу и в то же время жиреть от мировой улицы, кинематографическая пошлость должна заключать в себе четыре главных элемента:

1. Роскошь палат и аристократичность персонажей: толпа, даже демократическая, страстно жаждет взглянуть, как «князья и графья» живут.

2. Грубый нутряной смех и авантюрность; дикари и дети любят благородную сказку; взрослые дикари цивилизованных стран любят сказку неблагородную с гнусностями, преступлениями, неправдоподобными приключениями, громоздящимися друг на друга, чтобы насытить пресыщенное и испорченное воображение;

3. Сантиментальность, суррогат настоящего, здорового чувства, и —

4. Прекрасно уживающееся с сантиментализмом зрелище крови, охоты на людей, истребления человека человеком. Глубоко безнравственные фильмы из жизни ковбоев, людей, готовых каждую минуту перегрызть друг другу горло, не подозревающих, что человеку даны как содержание жизни духовные ценности, и проводящих дни между обогащением, пьянством, животной страстью и звериной злобой, входят чуть не в каждую кинематографическую программу.

Толпа не умеет разобраться в достоинствах настоящего искусства, но она умеет стадно обожать угодивших ей героев, боксеров, бегунов, летчиков, ловкачей экрана – и отсюда популярность Линдеров и Фербанков, о какой и мечтать не смеют гениальные актеры, писатели и художники.

Но пускай бы кинематограф был пошлым только сам по себе и не вредил другому, более высокому искусству. Настоящая беда в том, что он убивает серьезный театр. Театр – очень дорогое искусство. Он, по мере возможности, не спускается до низов публики, но без материальной поддержки масс он жить не может. Кино отняло публику у театра. Оно занятней, оно доступней; оно позволяет мозгам заплывать жиром, оно щекочет нервы, не требует знаний; оно имеет возможность быть дешевле. Оно развратило театральную публику, и публика ропщет в театре на недостаточную роскошь постановки, на серьезность пьесы.

Кино – великое и недостаточно оцененное общественное зло, выросшее на великом изобретении.

Для людей, относящихся к нему так, как я, оставалась надежда:

Таков существующий кинематограф, но он может быть совсем иным, пускай с ним соприкоснется большой и вдумчивый художник – и Великий Немой ответит ему такими образами, которые зачаруют и поднимут нас.

И вот художник пришел. Вл.Ив. Немирович-Данченко. Лучшего выбора сделать было нельзя. Ярко, исключительно талантливый; режиссер, равного которому нет в целом мире. При этом человек – работоспособности сверхчеловеческой, умеющий дисциплинировать и чародейски подчинять себе тех, с кем работает. Не только душу, но и тело, роскошное, прекрасное, опьяняющее тело, оболочку умеющий дать театральному зрелищу.

Поехав, не разочаровался сразу, не стал капризничать. Нет, два года просидел там, в Холливуде – и возвращается, не поставив ни одной фильмы, отряхнув прах от ног своих.

Это более чем выразительно.

Печатается по: Руль (Берлин). 1927. 4 дек.

Александр Бундиков СОЮЗ «НЕМОГО» И «СЛЕПОГО». Радио и фильма

Великий радио не согласен служить только нашему слуху, он решительно посягает и на область зрения.

И с какой быстротой возрастают здесь его возможности. Еще месяц тому назад сообщалось, что передача изображения по радио требует всего лишь трех секунд. Это было огромным прогрессом, так как раньше речь шла о минутах. Становилось ясным, что лишь только эти три секунды сократятся до какой-то доли секунды, радио ворвется в царство другого и еще более могущественного владыки, в царство Кино. Так оно и случилось.

На днях норвежский инженер Петерсэн уже демонстрировал в Осло аппарат, дающий по радио возможность слышать и видеть почти одновременно. Доктор Андерсен в американском институте инженеров-электриков в Сен-Луи показал и самую передачу фильмы по радио.

Тут есть над чем задуматься. Не обещает ли нам новое изобретение действительно какую-то новую эру?

Не будет ли возвращена культурному миру радость и деревенского существования, и семейного уюта, раз все можно будет видеть и слышать, не выходя из дому? Не сравняет ли новое изобретение шансы синема и обиженного им театра? Выгодно ли оно вообще для фильмы? Или технике, посягающей на благополучие огромных синема, суждено быть придушенной силой фильмового капитала?

Ответ на все эти вопросы самой жизнью будет дан в недалеком будущем. Ведь технически уже и в настоящее время получать по радио изображения (пока еще неподвижные) мог бы каждый через присоединение к своему обычному аппарату очень несложных и недорогих приспособлений.

Из двух отмеченных нами изобретений (подробности пока нам еще не известны) одно, по-видимому, дает возможность видеть непосредственно природу (не фильму), конечно, проектируемую каким-то способом на экране. Другое – природу, предварительно заснятую на ленту.

Как ни заманчиво видеть за сотни верст самое действительность, все же на широкое распространение может рассчитывать лишь вторая из предложенных возможностей: передача по радио фильмы, а не природы. Такое пророчество обязывает нас высказаться по основному вопросу о внутренних преимуществах фильмового зрелища, или, что то же самое, о причинах мировой победы синема. Живой человек, сколько бы против этого ни спорили поборники театра и противники синема, побежден собственной «тенью». Стоит лишь произвести анализ фильмы зрелища, чтобы найти психические оправдания этой победы: припомните себе в театре живого актера. Весь ход драмы вы воспринимаете здесь неподвижно, усевшись на определенном стуле зрительного зала. Среда, в которой совершается действие, устойчиво ограничивает ваше поле зрения. Перенесение в другую среду совершается редко и требует расхолаживающего вас перерыва и занавеса. Но и во время действия вы не можете проникнуть за пределы невидимой стены рампы. От ваших героев вы находитесь все время приблизительно на том же расстоянии, значительном и, в конце концов, совершенно случайном.

Совсем другим, категорически отличным, представляется зрелище синема.

В фильмовом спектакле мы живем в мире легких, не встречающих никакого сопротивления передвижений. Я хочу сказать, что основой, отличающей фильмы от всех иных видов театрального искусства, основой, придающей фильме самостоятельный интерес, является широкое пользование переменной точки зрения. За кулисами фильмы часто над записью одной сцены работают несколько фотографов и несколько камер. Режиссер поминутно (правильнее сказать, в минуту несколько раз) задерживает развитие действия и перемещает фотографа, решительно меняет расстояние от действующих лиц или захватывает их с новой и наиболее для данного положения выгодной и эффектной стороны. Эта напряженная и наиболее ответственная часть режиссерской работы не существует для зрителя: это кулисы фильмы. Не знает зритель и тех утомительных часов, дней, даже недель и месяцев, которые режиссер проводит потом за кропотливым отбором и составлением фильмы из добытого таким путем материала. Ведь едва ли пятая часть всей пропущенной через камеру ленты предъявлена будет потом вниманию зрителей.

Зато зритель получает потом как бы некий сгущенный экстракт, крепость которого значительно превышает действительность. Режиссер-фотограф, взяв на себя творческое руководительство вашим вниманием, дает вам возможность следовать, мне хочется сказать – лететь за развертывающейся драмой. Да, зритель становится крылатым. Никакие вращающиеся сцены театра не дадут зрителю той легкости перенесения из одной среды в другую, какой обладают крылья синема. Мы живем, мы передвигаемся вместе с нашими героями. Мало того, почти одновременно мы видим их на огромном от себя отдалении, среди волн океана или в гуще городской суеты, и там же, в этой среде, присутствуем рядом с ними, видим трепет их мышц или выражение их глаз. Мы можем вместе с нашим героем прильнуть к узкой скважине запертой двери и видеть то, что видит он – на мгновение волшебник режиссер дал нам буквально отождествиться с нашим героем. Творческое распоряжение с переменой точек зрения есть основа фильмового искусства.

Каждый отдельный отрывок фильмы есть лишь фотографическое повторение жизни (театральной или действительной, в этом случае безразлично), но фильма, составленная из этих отрывков, образует зрелище, которого в действительности нет и быть не может. Тут возможно говорить о правдивейшем преображении жизни.

Анализируя уже готовую фильму, можно установить, что в лучшем случае зрителя не задерживали на той же точке зрения в среднем долее 5–7 секунд. Но лишь благодаря пользованию этими не существующими в обычной жизни приемами зритель в течение всего лишь часового спектакля мог воспринять и пережить такую массу образов из сопоставлений и ситуаций. Перемена точек зрения есть не техническая только, но и психологическая основа фильмового искусства, и по мере отказа от нее фильма лишается жизни и превращается в мертвую копию, ненужную, как всякое удвоение.

Сказанное нами приложимо в большей или меньшей степени не только к фильмо-драме или комедии: волшебное действие перемены точек зрения способно преобразить и преображает весь материал, охваченный фильмой. Футбольный мяч, приезд или выступление короля, новость в мире техники или искусства – все то, что в действительности мы видим или могли бы видеть, неподвижно усевшись лишь на одном из занумерованных зрительных мест, то в синема, благодаря работе нескольких фотографов, дальнейшему критическому отбору и сопоставлению отрывков, является обогащенным как деталями, высмотренными с различных пунктов и преображенными остроумными сопоставлениями, так и удалением всего несущественного и утомительного.

Если так, то может ли воспроизведение действительности по радио сравниться с эффектами синема?

Волшебная тень решительно победила живого человека, и новое изобретение, конечно, не побежденному принесет новые дары своих возможностей. Существенным является также и то обстоятельство, что фильмовая переработка не только сжимает зрелище, но еще сохраняет его и открывает возможность произвольного передвижения его во времени. Наоборот, зритель, пожелавший видеть что-либо из его непосредственной и с натуры взятой зрительной радиокорреспонденции, может это делать лишь в момент свершения факта. Легко представить себе, как затруднена будет такая корреспонденция между Америкой и Европой, раз их день совпадает с нашей ночью и наоборот, или как трудно будет любителю спорта жертвовать воскресным утром, чтобы увидеть по радио матч, происходящий в соседней стране. Фильмовая запись и здесь спасает положение, перенося на доступный вечер просмотр того, что случилось утром.

Новое изобретение далеко не исчерпывается лишь передачей зрелища на расстояние. К другим его возможностям мы надеемся еще вернуться в другой раз.

Печатается по: Возрождение (Париж). 1927. 21 февр.

Александр Бундиков ЗАГОВОРИТ ЛИ НЕМОЙ

И широкая публика, и специалисты уделяют сейчас много внимания вопросу о передаче зрелища и в частности фильма по радио.

В этом соединении двух великих изобретений нашего века, помимо возможности получить кинема на дому, есть и другая, гораздо более интересная сторона. За кинема принимается теперь техника, которая до сих пор культивировала исключительно передачу звука. Нет никакого сомнения, что новое изобретение вновь оживит и обострит вопрос о воссоединении зримого и слышимого. Проблема эта занимала техников с первых еще шагов кинема.

Мы хорошо помним всю несостоятельность испробованных приемов. Долгое время пытались дополнить фильм граммофонной пластинкой, и зрители весело смеялись от постоянного расхождения движений «певца» и «издаваемых им» звуков. Позже пытались ставить фильм-оперетту, где живому певцу и живому капельмейстеру, помещенным в оркестре кинема, предлагалось следить за готовой фильм-постановкой. При этом пользовались особыми сигналами и нотами, появляющимися в нижней части экрана. Предполагалось, что удастся соединить драматические данные одних актеров с голосовыми средствами других. Попытка эта успеха также не имела, и многим могло казаться, что и здесь виновато техническое несовершенство приема.

Наконец, года четыре тому назад мир был оповещен о новом (шведском) изобретении, которое технически было безупречно: изобретателю удалось особыми световыми знаками записать звук на той же ленте, на которой изображено движение, и потом при пропускании лент эти оптические знаки вновь претворить в фонетические. И изобретатель, и его друзья, и финансисты, пораженные точностью совпадения и живостью воспроизведения, были глубоко уверены, что немому фильму пришел конец. Обещан был «говорящий Шарло», «смеющийся Дуглас»[268] и т. п.

Решительно не верилось мне тогда в ценность этой затеи, но выступления мои с доказательствами в специальной прессе остались одинокими. Время подтвердило мой скептицизм, но не переубедило энтузиастов говорящего фильма. Полагали, что задержка в распространении шведского изобретения объясняется лишь тем, что для пользования им театры кинема должны обладать особыми приборами, которые с целлулоидовой ленты, через них пробегающей, могли бы черпать не только зрелище, но и звуки. Короче, снова оказались виноватыми технические трудности, но самый принцип сомнения не вызывал.

А теперь, по-видимому, радио мог бы прийти на помощь. Раз открылась возможность передавать на расстояние и зрелище, и звук (по проводу или без него – не так существенно), то какой-то мощный предпринимательный центр может использовать все даже сложнейшие и специальные приспособления, недоступные пока рядовому кинотеатру, и посылать своим абонентам уже готовый спектакль, представляющий всю полноту «говорящего зрелища».

Но оставим в стороне вопросы технические. Допустим, что они еще раз решены в совершенстве, что на экране перед нами не только зрительный образ, «тень» актера, но и вся полнота его реального звукового окружения. Каковы будут отсюда происходящие художественные возможности?

Если бы говорящий, поющий, музицирующий фильм задавался целью записывать, сохранять и передавать на экране лишь отрывки готовых (будем надеяться, ценных) сценических выступлений, то тут не могло бы быть места для сомнений и возражений. Огромное значение изобретения очевидно. Но механическое повторение готового театрального отрывка или запись ораторского, церковного, политического или академического выступления не составляют главного в царстве фильма! Все это лишь материал для «Пате-журнал[а]» или в лучшем случае для промежуточного номера. О широком распространении интересующего нас изобретения можно говорить лишь постольку, поскольку оно найдет приложение к главной части программы, к фильм-драме, т. е., говоря словами шведского изобретателя, даст «говорящего Чаплина». Тут трудности и сомнения растут по мере углубления в вопрос.

Как известно, первоклассная фильм-постановка экономически рассчитывается на ее эксплуатацию во всем цивилизованном мире. Заговорив, фильм разом лишается своего широчайшего размаха. Использование каждой фильмы должно будет ограничиться кругом создавшей ее национальности. «Говорящий Чаплин» окажется столь же чужим в Париже, как чужд будет в Америке говорящий Мозжухин. Немой фильм – могучий фактор вненационального общения. Эта культурная ценность кинема исчезла бы при победе нового изобретения. В переводе на язык экономики: невозможно для индустрии, рассчитанной на внутренний рынок, конкурировать с индустрией, имеющей своим потребителем весь мир.

Указанный фактор очень силен, но не он является решающим. Если бы кинема говорящий имел перед кинема немым, хотя бы в понимании одной нации, преимущества бесспорные и побеждающие, то в конце концов он все-таки пробился бы. Такие огромные нации, как англо-американская, может быть, могли бы развить эту новую индустрию без расчета на потребление Франции или России. Но ближайшее рассмотрение легко убеждает, что видимое обогащение кинема живой речью на деле оказывается утратой, лишающей его наполовину того очарования, каким он обладал, будучи немым.

На страницах «Возрождения» мы имели уже случай говорить о первооснове фильмового искусства: это – возможности, связанные с обилием и быстротой сменяющихся точек зрения, по которым автор-режиссер проводит каждого зрителя. В кинема есть не только предуказанное автором и осуществленное актером действие, – это есть и в театре, – в кинема есть еще творчески осознанный режиссером и твердо им установленный путь рассмотрения этого действия: чередующиеся выделения деталей и обобщения, мгновенные (и всего на несколько секунд) перебрасывания, дающие возможность разом следить за действием в отдаленных друг от друга местах. Волей режиссера зритель сам вовлечен почти в непрерывное передвижение вместе с героями и около них. Это присуще только кинема. Тут сложный и часто столь увлекательный, неизвестный обычному театру, двойной полет драмы и ее созерцания. И лишь широкое использование этого магически преображающего действительность средства делает из кинема не «копию театра», а явление самостоятельное, зрелище от действительности отличное, действительность превосходящее.

Нетрудно представить себе, как пострадал бы фильм, построенный на звуковом восприятии драмы. Ведь природа и, так сказать, психология звука и света весьма различны. Различие это хорошо выражено самими органами чувств: глазам дана подвижность и быстрота, уши неподвижны и форма их напоминает символ покоя – раковину. От одного зрительного образа я отвлекаюсь в жизни мгновенно и почти без потери времени, всего лишь коротким поворотом глаз перехожу к другому: кинема-режиссер, следовательно, не совершает противоестественного насилия, он только умножает и облегчает эту способность, принимая на себя руководство нашим вниманием.

Иначе обстоит дело со звуком. Мы не можем мгновенно, по усмотрению, отвлечься от одного звукового образа и сосредоточиться на другом. Если на выставке картин ничто не мешает нам совмещать в одном зале множество разнородных произведений (наш глаз активно выберет и на каждый момент изолирует должное), то в концертном зале одновременное исполнение различных произведений, очевидно, немыслимо. Пассивность нашего слуха столь значительна, что даже тихий шепот соседей вызывает наш справедливый протест, как звук, мешающий слушать оркестр.

Возвратимся к фильму: если говорящий фильм будет спектаклем, сплошь (подобно театру) построенным на диалоге действующих лиц, и периоды молчания будут, вообще говоря, исключениями, перемена точки зрения пострадает пространственно: мы не сможем тогда показать на экране действующих лиц отдаленными от нас более, чем может быть отчетливо воспринят их голос. Перспектива действия должна будет сократиться до каких-нибудь десятка или полутора десятков метров. Далее, даже и для записи в этих очень ограниченных пределах возникает новый вопрос: как быть со звуковой интенсивностью диалога и ее зависимостью от постоянно меняющихся расстояний, на каком фотограф-режиссер представляет нам действие? С одной стороны, будем ли мы удовлетворены, если все время звук речи будет возрастать и падать, а с другой – покажется ли нам естественным, что совершенно равной силы звуки будут доходить до нас и в том случае, когда лицо актера могуче заполняет весь экран, или когда мы видим его фигуру отодвинутой в глубину сцены на 15 метров? Далее, как быть с длительностью фильмовых отрывков? Ведь зрительный образ вызывается в нашем воображении почти мгновенно. Чтобы зрительно воспринять образ страдания или радости, достаточно всего несколько секунд, чтобы те же чувства довести до нашего сознания. В литературном виде речи, там, может быть, потребуется минута. И не будет ли это скучно для зрителя, уже привыкшего к быстроте? Наконец, позвольте быть откровенным: разве не скучно в драме? Мы живем в век скорости. И недаром из всех видов театра процветает лишь ревю. Ревю быстро.

Но, может быть, актеры говорящего фильма будут вместо литературной речи ограничиваться короткими междометиями? Но, господа, нужен ли нам тогда говорящий фильм вообще?

Печатается по: Возрождение (Париж). 1928. 2 авг.

Александр Бундиков ФИЛЬМ И МУЗЫКА

Какие бы новые идеи ни предлагали режиссеры, сценаристы, техники и всякие иные жрецы и директора «десятой музы», никто из них в течение всей тридцатилетней жизни Великого Немого не отказывался от музыкального фона для киноспектакля.

В свое время мне пришлось видеть фильм Макса Линдера в рыбачьем поселке в 500 километрах за Полярным кругом, и с опозданием на три года знакомился я с парижскими модами в кинематографе на Греческом архипелаге, но ни разу я не видел нигде фильма без музыкального сопровождения. Мне вспомнилось, что лопарь, показывавший Линдера у Норд-Капа, играл самолично на какой-то архаической гармошке, а предприимчивый грек на Делосе услаждал свою нетребовательную публику хрипением двух граммофонов, которые он заводил попеременно. Оба сходились и между собой, и с любым директором кинематографа на парижских бульварах в одной мысли: для кино нужны, для кино необходимы звуки музыки.

Но какие звуки? По правде, я не думаю, чтобы директор парижского «Сине-Паласа» ответил на этот вопрос много содержательнее, чем упомянутые мною «директора» с Делоса или Магеро, и это несмотря на то, что проблема музыкального сопровождения фильма всегда привлекала к себе внимание друзей и знатоков кинематографа.

Думается, в этом вопросе скрыто (и должно в ближайшем будущем обнаружиться) немало еще ярких сюрпризов и неожиданностей самого общего значения, а правильное, до конца последовательное решение его могло бы даже перевернуть вверх дном все установившиеся в царстве фильма методы, навыки и отношения.

Если до сих пор этого еще не случилось, то лишь в силу особых, технически неблагоприятствующих тому обстоятельств. Вопрос о музыке для фильма или ставился слишком узко, индивидуально, превращаясь в вопрос о том, как капельмейстеру или дирекции сделать музыку в своем театре для данной кинодрамы или кинофарса; или, наоборот, в той же проблеме досужие киноэстеты и теоретики находили обширнейшее поле для безответственных и чисто академических своих рассуждений. Но в обоих случаях мысль работала без широкой практической базы: фильм в холливудских или берлинских студиях создавался по-прежнему вне какой-либо связи с той музыкой, которую ему придавали потом в Белграде или Токио. Что какие-то крупные (главным образом немецкие) фирмы давно уже заботливо доставляют с лентами и «специально аранжированную» для них музыку, по существу, положения не меняет: аранжировка не может не быть приблизительной, раз нет ничего, что гарантировало бы точность совпадений, предусмотренных автором-режиссером.

В конце концов, самым живым, талантливым и художественным решением вопроса было, быть может, практиковавшееся в России введение импровизатора-пианиста, который из тьмы зрительного зала «иллюстрировал» (без нот) действие экрана, сам воспринимая его вместе с остальными зрителями. Имя такого «иллюстратора» говорило и обещало нам гораздо больше, чем простое указание на число имеющихся в данном кинематографе оркестрантов.

Как бы то ни было, положение двух составляющих спектакль ингредиентов, положение экрана и положение музыки, было все тридцать лет явно не равным: любое усовершенствование зрелища, умноженное сотнями копий, быстро сообщалось всему миру и таким образом могло служить толчком для новых опытов и дерзаний; музыка же была обречена на узко поставленный эксперимент данного зрительного зала.

Это положение должно решительно измениться в тот счастливый для кино (и несчастный для профессиональных музыкантов) день, когда изобретатели «говорящего фильма» откажутся от детской идеи подарить теням ненужный им человеческий голос и всю свою энергию перенесут на выработку и закрепление абстрактно-музыкального сопровождения к немому действию.

Для кинематографа это будет началом новой эры.

В любом кинематографе нам преподносили до сих пор одновременно два ряда впечатлений, из которых один (музыка) был сплошь и строго ритмичен, другой же (зрелище) построен был вне элементарных признаков ритма. В этом утверждении нас не смутят новейшие друзья экрана, так часто говорящие теперь о ритме своего искусства[269].

Здесь, по-видимому, всего лишь неосторожное пользование ходким термином. На вопросе стоит остановиться подробнее именно теперь, ввиду новейших опытов слияния фильма-зрелища с фильмом-музыкой.

Кинематограф, при всех оговорках, даже и в теперешней своей стадии являет собой вполне самостоятельную форму искусства уже по одному тому, что он обладает своим собственным, ему исключительно присущим методом преображения действительности. Об этом методе, связанном с «перемещением точек зрения», мы говорили уже так много, что лишнее к нему возвращаться. Лучшие режиссеры именно в пользовании этим методом и достигают теперь самого высокого и захватывающего мастерства. Автор-режиссер постоянно переносит – перемещает своего зрителя (камеру при съемках), и зритель тем легче живет здесь со своими героями, что постоянно оказывается среди них. Хороший фильм пространственно вовлекает зрителя в ход драмы, и именно через властную установку точек зрения автор картины и осуществляет динамически напряженную лепку всего действия. Этого не знает театр живого актера.

Мы, зрители, получив в темном зале кинематографа самые воздушные из всех мыслимых крыльев, оказываемся к тому же освобожденными от забот по их управлению: нас всех несет единая воля волшебника-режиссера, и на него ложится ответственность за магический этот полет.

Неудивительно, что если наш всесильный пилот-чародей проявляет при этом еще вкус, художественную логику и чувство меры, то нам, пассажирам его ковра-самолета, в описании показанного чуда невольно приходит на язык все разрешающее слово «ритм». И это тем более, что пульсирующая энергия переживаемого здесь и неизвестного нам ни в театре, ни в реальной жизни состояния находит какое-то соответствие и в звуках так же неудержимо уносящей нас музыки. Мост между зрелищем и звуком как будто готов сомкнуться, но… автор-режиссер, будь даже самим гением ритма, все же где-то на последней грани неизбежно оказывается в нелепом положении, исключающем пока для него действительно художественный (полный) контакт со зрителями; то действие, что в лабораторном творчестве для него, автора, измерялось и в каждом отдельном случае определялось всего лишь известной продолжительностью зрительно драматического образа (иначе говоря, известным отрезком целлулоидовой ленты), это действие для нас, будущих его зрителей, будет ведь фактически отмерено – рассечено еще и другим, совсем неизвестным и не подчиненным автору мерилом: каким-то числом тактов неведомо какой музыки. Можно ли при этих условиях, даже поверив в ритм данного фильма, говорить о ритме киноспектакля? Ведь произвольное совмещение двух заведомо даже ритмических, но независимых друг от друга развертывающихся рядов (зрительного и музыкального – в данном случае) [не] может не вызвать чувства разнобоя, как не могут не звучать диссонансом две лучшие струны, когда напряжены они до несоизмеримого числа колебаний.

Разнобой, строго говоря, чувствовался бы даже тем сильнее, чем ритмичнее построен был бы теперешний фильм. Недаром же верх диссонанса-разнобоя дают всегда куски фильма, представляющие танец.

Вот почему хореиты и хореографы привыкли так скептически относиться к предложениям закрепить их искусство для экрана, вот почему и энергия музыкантов была направлена здесь не на ритмическое построение своего фильм-аккомпанемента, а лишь на лучший подбор «настроений».

Нетребовательный зритель давно приспособился, сидя в кино, вмещать звуки и зрелище как бы в два отдельных резервуара души своей и протестовал лишь при грубых абсурдах, явно нарушавших немудреную схему установившихся здесь традиций.

Музыка для кинематографа, попросту говоря, старалась быть возможно менее заметной, а фильм возможно менее настаивал на ритме.

Всему этому сомнительному и тускло-компромиссному благополучию наступает теперь конец. Техника музицирующей ленты, не сомневаемся, покажет и закрепит ряд любопытнейших примеров из области синтетического использования проекционного аппарата и музыки, а всесильная конкуренция заставит всех заправил фильма последовать благому примеру пионеров.

Печатается по: Возрождение (Париж). 1929. 4 янв.

Сергей Волконский ЭКРАН И СКРОМНОСТЬ

Право же, некоторые кинематографические артисты заходят слишком далеко по пути самообожания. Не о характере неизвестного, лично не знакомого лица говорю, но о поведении на экране. Иной положительно думает, что ему достаточно только выйти, только показаться. Меняя изречение Юлия Цезаря, он говорит: «Пришел, показался, победил»[270]. Выходы подготовлены, окружены торжественностью, плечи подняты, надуты, походка небрежна-пренебрежительна, и под видимым безразличием – скрытая (плохо скрытая) забота о смотрящих на него глазах. «Посмотрите, как мне все равно, что вы на меня смотрите», – казалось, говорит он. Тут целая психология: забота актера об объективе и забота о том, чтобы скрыть свою заботу. Психология, правду сказать, ни особенно сложная, ни особенно интересная. Даже совсем не интересная, тем более что она приводит к совершенно не интересному зрелищу.

В самом деле, поражает несоответствие между уверенностью в неоспоримости своего успеха, верою в неотразимость своего обаяния, с одной стороны, и незначительностью того, что предлагается зрителю. Неужели интересно смотреть, как человек четверть часа (хотя бы и кинематографические четверть часа) стоит перед девушкой, приближает свои губы к ее губам? Неужели интересно видеть все время одни только поясные портреты «героя», по-видимому, считающего себя настолько тонким мимистом, что показывает в увеличенном виде черты своего запудренного недвижного лица? Ведь кинематограф прежде всего движение. Мало, очень мало актеров с достаточно разработанной лицевой мимикой, чтобы заслужить «портретного» выдвижения, а в большинстве случаев эта «витринная» выставка несуществующих дущевных волнений чрезвычайно противна – и убога, и заносчива.

Да, кинематограф прежде всего движение – и вот почему так люблю американских лицедеев. Ни одной минуты, ни одной секунды «даром» потраченной. И никогда личность актера не первенствует над сущностью. Перед вами – страх, отчаяние, радость, ужас, горе, любовь, ревность, смех, ловкость, хитрость и пр., и пр. Все эти людские страсти, слабости, вообще движения души сами, так сказать, «самолично» перед вами действуют, а человек лишь воплотитель, инструмент для проявлений; актерское «я» остается в тени, не вылезает. Даже такой выдвигающий свое лицо актер, как Фэрбенкс, всегда умеет как-то накинуть на себя покров либо юмора, либо напряженного внимания, заинтересованности другим предметом, не собой. Никогда у американца не почувствуете, что вот это, мол, Я. Никогда афишная реклама не чувствуется в поведении актера: никогда то, что принадлежит улице, не проникает на экран.

Далее, совершенно отсутствует в американском фильме тот тип «психологической» игры, на котором любят выезжать актеры, не обладающие даром движения. Эти душевные волнения, выражающиеся в застылых остановках, закусывании губы, сжимании кулаков, долженствующих свидетельствовать о невидимых бурях душевных; эти сцены «внутреннего сгорания», столь скучные, ничего в смысле «зрелища» не дающие, а требующие от зрителя лишь какого-то принимания на веру, дешевы и не нужны, никому не нужны. В кинематографе мы хотим видеть, а не догадываться. Есть в движении известная веселость, которая нужна кинематографическому зрителю. Самое страшное должно быть «весело» вот этою веселостью движения: в движении вся занимательность кинематографа. И вот это американцы великолепно не только понимают, но и осуществляют. Они все не только актеры, они спортсмены. Такой американский «актер» – он и верхом ездит, и на коньках и на лыжах бегает, и из ружья в подброшенное яйцо попадает не хуже какого-нибудь наездника из цирка «Буффало-Билль». И это спортивное умение чувствуется в каждом его движении, в самом невоинственном, в простом житейском движении вы чувствуете, что он может и то: спортивная ловкость сообщает ему ухарство, известное умение быть носителем физической доблести; она сообщает его телу самое ценное в актерском смысле физическое качество – гибкость. Американец понимает, что с проглоченным аршином нельзя ни на сцену, ни на экран…

Наконец, что пленяет в американце на экране, это его свобода, непринужденность, его детская радостность. Он свободен от какой-либо озабоченности и потому он весь в своей роли. Его улыбка не нарочита, не делана – он взаправду смеется. А лицо его взаправду отвечает внутренним движениям, отвечает с тою же быстротой в перемещениях мускульных, как в жизни, – он не застывает, его мимика беглая, как молния, текуча, преходяща. Мимическая «светотень» разработана до естественной зыби.

Я сказал, что американец-киноактер свободен от заботы. А знаете, какая худшая из всех забот? О себе, озабоченность своей особой. Конечно, без сознательного отношения к своей задаче нельзя (это знает всякий – актер ли, танцор ли, пианист ли, – всякий, чье искусство соединено с движением), но надо, чтобы для зрителя эта забота оставалась незаметной. Невыносимо – потому что противохудожественно, – когда актер «носится с собой».

Всем этим американец не грешит. Но обо всем этом я вспомнил, когда посмотрел фильм «Заложник», в котором выступает Иван Мозжухин[271].

Печатается по: Последние новости (Париж). 1928. 15 февр.

Сергей Волконский О РУССКОМ ЭКРАНЕ

Было время, когда русский экран страдал от двух недугов: литературность и внутренняя психологичность. Его заливала система «внутреннего сгорания». Это было перенесение на экран стремлений и приемов Художественного театра. «Чувствуй», – говорил режиссер актеру. И в этом процессе чувствования заключалась «задача» лицедея.

Не место здесь касаться воспитательной ценности приемов Художественного театра по отношению к живой сцене, но по отношению к экрану, к безмолвному зрелищу, результат был убийственный: отсутствие движения. «Чувствуй», – говорили актеру. Вы понимаете глагол «чувствовать» в повелительном наклонении? Я не понимаю. Но актеру приказывают, и он «чувствует». Он медленно втягивает дым от папироски, он медленно проводит пятерней по волосам, он многозначительно и медленно запускает палец между шеей и воротничком. Все это не интересно в смысле «зрелища», движение сведено до наименьшего, но зато он «чувствует». Если бы к экранным лучам прибавить еще какие-нибудь лучи психологической рентгенизации, мы бы увидели, как змея ревности гложет сердце, как раскаяние заливает истерзанную совесть, мы бы увидели, как героические намерения возникают, развиваются и зреют в темных глубинах сосредоточенной мысли… Все это мы бы увидели, если бы… Но на самом деле видим лишь глубокомысленно чванного и самоуверенного господина, который между приподнятых плеч важно поводит сумрачной головой, видим палец за воротничком, лоснящиеся, особенным кинематографическим лоском лоснящиеся волосы, пепельницу и дым… Согласитесь, что в смысле «зрелища» все это не представляет ничего, как говорят там, за рубежом, «ничего выдающегося».

Если вообще театральное зрелище отличается от всех прочих зрелищ, предлагаемых прочими искусствами, тем, что в нем участвует движение (которого в других искусствах нет), то понятно, что в кинематографе тем более нужно соблюдение этого важного привходящего. Что же останется от кинематографа, когда отнимете движение? Ведь кинематограф не есть ряд одиночных или групповых фотографий – это есть сцены, это есть развитие.

Всякое развитие предполагает три момента: начало, середину и конец. Этих трех моментов лишены те картины внутреннего «переживания», которые давал русский экран прежде. Они могли остановиться в любой момент, как и продолжаться до бесконечности. И вот в картинах, которые за последнее время мы видели на русском экране (то есть из России приходящих), чувствую совсем другую режиссерскую указку. Актеру не говорят: «Чувствуй» в повелительном наклонении, а ему говорят: «Покажи, действуй». И получается лента движения. Сразу возбужден зрительный интерес, а уже в нем и через него пробуждается интерес умственный и психологический. Действие, вот зерно зрелища, потому что оно же зерно жизни. И характер, который есть всегдашний, главный предмет актерского искания, – в чем же его проявление, в чем возможность его проявления, как не в действии, в его способах и в его целях?

Вот что я разумел, когда указал, что прежние русские фильмы страдали «психологичностью». Актеры хотели «чувствовать» и были уверены, что если они «почувствуют», то их «чувства» отпечатаются!.. Рядом с этим и другой недуг – литературность. Кинематограф всегда пользовался и долго еще, к сожалению, будет пользоваться литературными сюжетами. «Переделки» и в театре редко удаются, но прибегать для кинематографа к таким романам, где все действие сосредоточено в душевных движениях и переворотах, совершенная бессмыслица, ибо бессмысленно поручать «немому искусству» монологи. Вот почему бессмысленно было инсценировать, например, «Обрыв»[272]. Но подобного рода попытки представляют собой непосредственное следствие предыдущего заблуждения. Ведь если допустить, что мы можем изобразить чувство, то почему же не допустить, что мы можем изобразить и рассказ о чувствах? Нет, экран не есть страница книги, и то, что, будучи выражено буквами, вызывает в нас душевную картину, решительно ничего в нас не вызывает, когда вместо букв мы видим человека. Ибо особенное свойство буквы в том, что, недвижная, она говорит, а человек, недвижный, молчит.

От всего этого, по-видимому, отделался теперешний русский экран. Повторяю, теперь его лозунг «Действуй!». Но тут предстает вопрос довольно сложный, во всяком случае, двойной.

Прежде всего, само действие может быть двойное: вызываемое физической целью (работа) или вызываемое душевным движением. В первом случае естественность, правдоподобие вполне могут быть обеспечены. Вот где с гораздо большим основанием может быть применен принцип, о котором говорил в первых строках. Если смешно сказать человеку: «Чувствуй», то вполне возможно ему сказать: «Работай». Если смешно сказать ему: «Когда будешь искренно чувствовать, то будешь и правильно говорить и действовать», то вполне разумно сказать ему: «Если будешь искренно работать, то будет и движение твое правильно, да к тому же и прекрасно». И в самом деле: нужно человеку, например, волочить; если только предмет, который даст ему режиссер, не картонный, то движение его будет и целесообразным, и в этом соответствии прекрасным. Тут, можно сказать, реальность обеспечивает правдивость.

Совсем другое – во внешнем изображении движений душевных. Тут не может быть даже и речи об «искренности», а только о правильности изображения. И вот эта правильность не всякому доступна. В жизни всякий правильно проявляет (потому что под влиянием природного чувства), а на сцене есть три категории: 1) талант, 2) выучка, 3) близость к природе, то, что называется непосредственность.

Первая категория редкая, но в этом же и разница между талантом и не талантом, что талант, не учась, по наитию делает то, что не талант берет выучкой. Но талант не этим только ценен. Он ценен тем, что предохраняет человека от злоупотреблений дурными привычками своего мастерства, тогда как выучка (вторая категория) этим мерилом не обладает. Вот почему вторая категория, как воспринявшая вместе с правилом и замашку в качестве материала, по-моему, ниже тех, кто никакой выучки не имеют, но одарены природным инстинктом. Эта третья категория составляет тот огромный материал, который поставляет проходящие роли и в особенности народные сцены. Бесконечная разница, отделяющая «киноактера» от того крестьянина, матроса, рабочего, солдата, нищего бродяги, которые прямо взяты, кто от сохи, кто от станка, кто от ружья, кто из ночлежки… Вот тот материал, который меня в теперешних русских фильмах в искренний восторг приводит.

Когда-то на меня сочли нужным обрушиться за то, что я дал восхищенный отзыв по поводу «советской» картины «Иван Грозный»[273]. Мне казалось, что я ясно определил тогда, что меня в восторг приводит. Может быть, из предшествующих строк еще яснее стало то, что разумею. Русский народ (ибо эти мужики, матросы, солдаты, бабы, рабочие и работницы – русский народ) восхитителен правдивостью тех проявлений, которые он несет в искусство. Да, в искусство, то есть в вымышленную жизнь. И если спросите, что лучше – Ведринская, изображающая Веру в «Обрыве», Леонидов Художественного театра, изображающий Иоанна, ужаснейшая кинематографическая «премьерша», изображающая царицу, или – в снегу на заиндевелых лошадках скачущие мужики, эта баба, ведром из ручья черпающая воду, эти матросы, на гармошке играющие и приплясывающие, все это безымянное множество зипунов, башлыков, платков, рукавиц, лаптей и сапогов, – я, конечно, дам второе место представителям искусства, а первое – носителям народной непосредственности.

Тем, что русские режиссеры сумели это увидеть, пробудить, зажечь, раздуть и применить, они сослужили большую службу в деле оздоровления русского экрана. Мы вправе ждать от него многого.

Печатается по: Звено (Париж). 1928. № 4.

Михаил Кантор ОБ «ИГРЕ» В СИНЕМА

Статья С. М. Волконского «О русском экране» («Звено», [1928. № 4] апрель) – одна из наиболее интересных теоретических статей о кинематографе, какие приходилось читать за последнее время. Среди ясных и глубоких соображений обращает на себя внимание одно, касающееся самой сути «немого искусства».

Кн. Волконский отмечает, что снимки реальных сцен, исполняемых не артистами, а просто людьми, делающими свою привычную работу, заслуживают с художественной точки зрения предпочтения перед сценами, разыгрываемыми профессионалами экрана.

Если оставить в стороне момент сравнительной оценки, относительно которой возможны споры, то все же всякий на основании личного опыта признает правильность утверждения, что естественные движения составляют законный элемент всякой фильмы: прохожие на улице, шофер за рулем, дикие, отплясывающие военный танец, или несущаяся вскачь лошадь. Между тем факт этот противоречит, в сущности, всему тому, что мы знаем о других искусствах и, казалось бы, об искусстве вообще. Нельзя себе, например, представить реальных мужиков во «Власти тьмы» или реальных могильщиков в «Гамлете». Как обстоит дело с реализмом (в смысле точного воспроизведения действительности) в других искусствах – всем известно. Упрек в «фотографичности» – худший упрек, какой можно сделать художнику.

Что же экран? Неужели он составляет исключение и общим законам не подчиняется?

Нет, законы эти для него обязательны, но «фотографичность» явно не может быть грехом там, где речь идет о фотографировании в прямом значении этого слова. Кинематограф есть прежде всего искусство фотографировать (движение). И в том – далеко не всегда осознанном – требовании, которое зритель предъявляет к фильме, на первом плане стоит требование искусной съемки. Она – не аксессуар, не орудие: она – само вещество кинематографа, подобно рисунку и колориту в живописи или форме в пластике.

Если это так, то становится понятным, что – в отличие от театра – в кинематографе центр тяжести не в игре артистов. И в самом деле, удачный снимок неодушевленной природы или даже отдельных предметов природы не доставляет ли нам такого же удовлетворения, как самое совершенное исполнение роли отличным артистом? Режиссер снимает руку, нажимающую кнопку звонка, или бешено вертящееся колесо паровоза, или просто тень на стене – и достигает сильнейшего впечатления. А бег квадриг в «Бен-Гуре», или вереница грузовиков в «Grande Parade», или кружащиеся вихрем улицы Парижа в «Fantome de Moulin-Rouge»? Вспомните также некоторые массовые сцены, в особенности движения больших организованных масс (конных частей, например) – и не станет ли ясно, что самое прекрасное в синема далеко не всегда сводится к игре?

Говоря об искусстве фотографирования как сущности кинематографа, мы не имеем, конечно, в виду одну только техническую сторону дела. Освещение, фокус, окраска – все это тоже вещь важная, но не в этом сила. Сила в понимании того, что годится для кинематографического воспроизведения и что – нет. Говорят о «фотоженичности» человеческих лиц, но следовало бы понятие это углублять и расширить: «фотоженичными» могут быть и вещи, и пейзажи, и движения, и даже целые ситуации. И фильма будет тем совершеннее, чем более фотоженично то, что заснято режиссером. Это – основной, важнейший критерий при художественной оценке фильмы.

При таком определении кинематографического искусства уже не покажется парадоксальным вывод о равноценности «игры» и «реальности» на экране. Снимать можно что угодно – и нарочитые движения артиста, и естественные движения годовалого ребенка, и колеблемые ветром ветки деревьев (подобно тому, как все что угодно может быть «натурой» для живописи, лишь бы оно было фотоженично, т. е. снято в нужный момент, под нужным углом, лишь бы выдержан был ритм съемки, не нарушены пропорции и т. д. и т. д.). Если все это соблюдено, то и собака Rin-Tin-Tin[274], и лошадь Рекс[275], и Джеки Куган окажутся не менее достойными появиться на экране, чем Аста Нильсен или Эмиль Яннингс. И никто не проникся этим сознанием в большей мере, чем величайший из творцов экрана – Чарли Чаплин. В своих постановках, как и в игре своей, он всегда больше заботится именно о «фотоженичности» в том широком смысле, какой должно, по нашему мнению, приобрести это выражение. Отсюда, между прочим, причудливый его костюм, отсюда же странная его маска и поразительная скупость мимики.

О дальнейших, крайне интересных выводах, вытекающих из такой постановки вопроса (в частности, о кинематографе как школе сухости), мы не имеем возможности здесь распространяться. Целью этой краткой заметки было лишь подчеркнуть чрезвычайную важность затронутого кн. Волконским вопроса и все значение намеченного им – если и не формулированного окончательно – решения.

Печатается по: Звено (Париж). 1928. № 5. 1 мая. Подп.: Д. Озеров.

Лев Максим ЯЗЫК ФИЛЬМ

Помню, первыми на экране появились французские драмы изготовления фирм Люмьер и Пате. Это было лет 25 тому назад, и других фильмовых фирм, кажется, в Европе тогда не было.

Это были веселые времена, когда экран еще плясал, механик самым первобытным способом крутил ленту рукой, так что темп всецело зависел от состояния его здоровья и настроения. Если он бывал здоров и в духе, и картина шла бодро, полным ходом – люди бежали как лошади, фонари сливались с домами и улицами, и все дрожало, поднималось и опускалось, пока вас не схватывал приступ морской болезни. А нездоровилось механику, или он бывал не в духе, и темп замедлялся, и случалось даже, что герой вдруг коченел с недонесенной ко рту ложкой и целую минуту кротко смотрел на публику недожмуренным глазом, терпеливо ожидая, когда припадок с ним кончится.

Содержания все эти французские драмы были всегда неописуемо благородного, но немного и птичьего, и вы совершенно ясно сознавали, что в жизни так не бывает: не бывает ни этих изнемогающих от своих добродетелей виконтов, ни этих угнетаемых молодых девушек, невинных до того, что как-то и невинности такой нет на земле, ни этих мрачных злодеев-мерзавцев.

Можно бы думать, что в те времена не особенно стеснялись и фильмы начиняли первым, что попадало под руку, в уверенности, что зритель, больше заинтересованный новым еще для него чудом живой фотографии, чем содержанием, все проглотит.

Но вот прошло 25 лет, и на днях я видел только что выпущенную французскую же фильму. Чтоб создать ее, соединились: известный французский режиссер, известный французский романист и известная танцовщица. Казалось бы, лучших условий для фильмы не может быть. Между тем я не могу припомнить случая, где бы несколько известностей, соединившись, создали такую трагическую по бездарности и безвкусице вещь.

Я говорю о фильме «Жозефина Беккер», где сама Беккер исполняет главную роль, а сценарий дал Декобра.

Время словно остановилось: те же милые старые знакомые, благородный граф, злодейский маркиз, невинная девушка, та же птичья, неправдоподобная жизнь[276].

Я бывал во Франции; не говорю уже о том, что там нет столько маркизов и виконтов, чтобы наполнить ими все французские фильмы, я хорошо знаю, что там и живут, и трудятся, и любят, и огорчаются решительно так же, как всюду, и как всюду, там есть люди всякого состояния и всякого облика.

Но французская фильма этой настоящей французской жизни вам никогда не даст.

Тут нельзя винить ни Декобра, ни Беккер, ни режиссера. Беккер делает, вероятно, совершенно то, что от нее требовал сценарий. Декобра, если и мог быть талантливее, дал все же такой сценарий, какой от него требовал режиссер, а режиссер руководствовался требованиями массы.

Массе же французской, когда ей прискучили адюльтер и нагота, все это, очевидно, необходимо в зрелище.

Томление ли тут по прежней Франции с ее королевской и императорской пышностью, когда маркизы и виконты были так обычны, смутно ли грезится Франции такое будущее, но в душе каждого француза неистребимо живет эта трогательная романтика, пусть оперная и смешная, живет жажда хоть на экране упиться невинностью и благородством, без которых он так легко обходится в жизни.

И фильма покорно отражает это: она дает Францию не такую, какой все знают ее, а такую, какой она сама себя видит в своих снах и грезах.

И язык фильмы всюду говорит об этом главном, чем живет масса.

У Америки никакого прошлого нет. Она вся в настоящем, и такая, какая она есть – грубоватая, бесцеремонная, горластая, за все хватающаяся, шагающая как на гигантских ходулях, все подающая в пятьдесят четыре этажа, вся в одном непременном желании во что бы то ни стало оглушить вас, ослепить, ошеломить – она и отражается в своих фильмах.

Главное, чтобы у вас захватило дух и вы не успели прийти в себя, не успели понять, что у нее нехорошо, а вкуса во многом, может, и совсем нет.

Возьмите американские фильмовые комедии, которые американца приводят в такой дикий восторг. Можете назначить любую премию, чтобы кто-нибудь расшифровал их смысл. Вы ничем не рискуете: никто не расшифрует.

Но зато вы всегда найдете там влюбленную парочку, которая раньше, чем повенчаться, должна будет состязаться в беге со всей вселенной. Ни в одной стране вы не увидите, чтобы задом наперед против всех законов естества одновременно так дружно неслись люди, поезда, коровы, гуси, автомобили, лошади, дома, лимонадные будки, изгороди, элеваторы – все, что от сотворения мира никогда не двигалось – один через другого, один на другом, переплетаясь, расплетаясь, кувыркаясь, кружась… И раньше, чем вы, пораженный, успели поймать какую-нибудь связь, вглядеться, что-либо понять, – комедия уже кончилась и началась другая.

Только и осталось смутно в вашем потрясенном сознании, будто в самом конце через самый ваш мозг на всех парах, с грохотом, дымом и искрами пронесся курьерский поезд, с трубы которого дружески улыбнулся вам кто-то в подвенечном платье с флердоранжевым цветком, весь в саже.

А пресловутые авантюрные фильмы с непобедимыми ковбоями? Фабулы почти никакой или она примитивна до последней степени. Да в ней и надобности нет. Все на то, чтобы кто-нибудь каждую минуту висел на волоске от смерти, чтобы вы сознавали и чувствовали, что каждую минуту при первом неудачном движении кто-то может полететь, шмякнуться, разбиться вдребезги.

И не думайте, что Америка дает инсценировку; нет, она дает самую подлинную опасность без сеток, без всяких мер предосторожности, ибо в коммерческом размахе покупает, не задумываясь, не только труд артиста, его способности и талант, но и самую жизнь.

Таковы же их серьезные, так называемые художественные фильмы. Вы сейчас же отличите их по масштабу, грохоту, ослепительности, безвкусице и безумной дорогостоимости. На предварительную рекламу бросаются миллионы. Еще задолго до появления картины мировая печать уже жужжит про колоссальные расходы и с упоением подсчитывает, сколько сотен тысяч уйдет одних досок, сколько тонн глины, миль проволоки, вагонов гвоздей, барок войлока, поездов материи. Вы уже загипнотизированы цифрами.

И, когда появляется картина, оказывается, что и преувеличения почти не было. Вы можете сами проверить, ибо все доски, вся глина, весь войлок, вся материя, словом, все 54 американских этажа так и прут из каждой части картины.

Американский режиссер долгом совести считает, чтобы не пропал ни один атом так дорого стоящего хозяйского материала.

Пусть в ущерб красоте, в ущерб смыслу – весь мир должен знать, что если ему, режиссеру, платят деньги, то не даром, если он дорогой, то зато честный приказчик.

Доллар надо всем, доллар, который обладает такой магнетической силой, что перетягивает теперь из Европы в Америку лучшее, что в Европе есть, – ее талантливейших людей.

Какая пропасть между американской и немецкой фильмой. Вот фильма, цельнее, строже к себе, совершеннее которой пока нет. В ней – вся Германия, серьезная, неторопливая, с ее многовековой культурой и большими поэтами, на которых вырос не один какой-нибудь класс, а весь народ, с ее великой любовью к размеренности, стройности, порядку, добросовестная, во все привыкшая честно вдумываться и упорная, когда за что-нибудь взялась.

Если немецкий режиссер при таких своих немецких качествах еще и талантлив, и художник – он непобедим. А немецкие режиссеры почти все талантливы, потому что талантливость уже входит в качества, предъявляемые к немецкому режиссеру, иначе он не был бы в Германии режиссером.

Это до того известно, что Америка не скупится ни на какие деньги, чтобы немецких режиссеров переманить к себе.

Она переманивает немецких режиссеров, а кстати, и немецких актеров, отдает им в распоряжение весь свой дорогостоящий американский материал и потом выпускает картины под своей фирмой.

Но фабричное клеймо никого, конечно, не вводит в заблуждение, и выпущенная как американская, картина остается глубоко немецкой. Такую немецко-американскую картину недавно видели в Риге: «Восход солнца» по повести Зудермана.

Ставил картину немец Мурнау. Подробно на ней не буду останавливаться, потому что о ней слишком много писали. Но мне не приходилось видеть, чтобы простенький незатейливый сюжет можно было так расширить, углубить, дать ему столько свежести, оригинальности, очарования, дать такую художественную сжатость сценам, такую изумительную лепку фигурам, вкрапить в него столько прелестного юмора и все овеять такой глубокой, такой трогательной человечностью.

Вот картина, которая говорит о лучшем, что есть в немецком гении.

Следовало бы теперь сказать несколько слов и о русской фильме, но, увы, русской фильмы сейчас нет, ибо то, что выпускается русским фильмовым рынком, не фильма, а тот же крикливый, бесцеремонный, грубый агитационный плакат, только в движении и лицах. И он тем грубее, чем тщательнее стараются прикрыть его литературным именем и внешней художественностью.

Милая же старая русская фильма, вся построенная на русской душе, вместе с душой показывала слишком много технических несовершенств. Душа прямо тонула под ними. И так и завяла та фильма, не успев расцвесть.

Печатается по: Сегодня (Рига). 1928. 4 марта. Настоящие имя и фамилия автора: Максим Михайлович Асс.

Соломон Поляков ВИТАФОН

Следующий фильм Чаплина будет говорящий.

(Из газет)

Витафон[277] не заставляет плакать от восторга, как великое откровение, даже не потрясает: в нем нет ничего чудесного, ничего революционного. Это старый кинематограф и старый фонограф, слитые вместе. Однако, когда я в Нью-Йорке на Бродвее впервые услышал говорящий фильм, я испытал некий суеверный трепет. Это был витафонный концерт. Раздвинулся призрачный занавес. Угол салона. Пианист за роялем. Вот он удобно устроился на стуле, вынул белый носовой платок, махнул им по клавишам, как бы сдувая пыль, внимательно осмотрел воображаемую аудиторию, дождался полной тишины и поднял для первого удара палец. Обычное кинематографическое видение. Но вот палец ударил по клавишу и раздался звук, чистый, мягкий и теплый – живой. И посыпались жемчужные звуки!.. Это была, может быть, хорошая музыка, но внимание было направлено не на музыку. Если бы играл Лист или Рубинштейн, зритель-слушатель все равно не искал бы эстетических эмоций, не желал бы быть ни умиленным, ни тронутым. Поглощала забота иного сорта – механическая: точно ли соответствует движение звуку, звук точно ли соответствует движению?.. Первые минуты проходят в нерешительном сомнении. Впечатление раздвоено, как раздвоено внимание. Но постепенно чувство слиянности нарастает, и к концу пьесы, когда пианист стал раскланиваться под аплодисменты, уже казалось несомненным, что звуки и движение рождались одновременно: не механическое соединение двух лент, а живая стихия… Не фонограф и не кинематограф, а нечто третье – новое.

Впечатление усложнилось и усилилось, когда вместо пианиста на эстраде появился целый оркестр. Знакомый нестройный гул приготовлений. Шум пюпитров, стульев, ног, инструментов; и легкий шорох наступления тишины; и самая тишина, еще колеблемая движением головы дирижера, озирающего свое многоголосое воинство. Все отчетливо, тонко, выразительно. Дирижер махнул палочкой – в безжизненном пространстве зазвучал оркестр! Свободно и стройно течет звонкая река – извилины, изгибы, всплески, волны. Взлетают и движутся смычки; напряглись и вздрагивают серебряными ноздрями нервные кларнеты, томные флейты; пронзительно и сладко поют саксофоны, блестя своими опрокинутыми хоботами из яркого металла; равнодушно и небрежно, как случайный гость на чужом пиру, изредка бросает свой круглый, каучуковый звук барабан, и набок – отдыхает! Белые из слоновой кости женские руки грациозно штурмуют золотую башню – арфу… Сентиментально опустил голову на рыдающую грудь первый скрипач, озабоченно вздул щеки флейтист, из-под пенсне блестит патетический взгляд увлеченного виолончелиста и безучастно неподвижен над барабаном усатый музыкант… Гремит – живой и единый – многозвучный оркестр, а играют только тени!

Когда оркестр замолк – и погас, растаял в кинематографической призме – протираешь глаза как со сна. Странно и чудесно! Да, это нечто совсем новое, невиданное, небывалое.

А вот загримированный негром – более негр, чем от негра рожденный – выходит на эстраду любимец Нью-Йорка и Америки, белый певец Жоельсон[278]. Огромные белки глаз, белые, как взбитые сливки, и такие же крупные зубы в темной оправе вздутых, как баранки, знойных, чувственных губ… Он поет негритянскую песню. Жалуется, просит, проникает в душу, волнует оригинальной мелодией, горячим голосом, магнетическими жестами огромных черных рук, печальной и просительной улыбкой… И уже нет заботы о том, точно ли соответствует звуку движение: все дышит единством. Движение губ и звук – скорлупа и ядро, скованные самой жизнью…

И уже окончательно побеждает хоровое пение солдат в инсценированной обстановке фронта. Искусно подобраны и умно характеризованы чуть ли не все разновидности американского солдата: тут и мешковатый янки, и веселый ирландец, и подвижный еврей, и медленный фермер. Час отдыха. Сумерки. Шумит и суетится громада. Шутки и шалости. И кто-то затянул песню. И несколько голосов ее подхватили. Песня постепенно охватывает лагерь со всех сторон, разливается широко и полнозвучно…

Фонограф не в состоянии дать ни этого разнообразия, ни этой отчетливости, ни этой тонкости нюансов, ни этого полного слияния хоровых элементов в целостное действие. Зрение тут приходит на помощь слуху. Глаз помогает уху. Вот один из певцов закинул голову и как бы в сладостном упоении закрыл глаза. Этот жест отчетливо выделяет из хора его высокий фальцет; другой певец нахмурил брови, напряг опущенный к груди подбородок – вы слышите, как могуче течет его бас в сложном переплетении мелодии…

Вышел я из театра взволнованный, почти взвинченный впечатлением. Было сознание, что я видел новизну, призванную внести в мир много замечательных возможностей. Думалось о следующих поколениях, которые будут слушать, видя, Шаляпина. Не из пустой бездны граммофона, некий дух без плоти, а живого – с его осанкой, лицом, глазами, мимикой и улыбкой… Стало жаль, что люди так поздно придумали этот удивительный инструмент! Как досадно: нельзя услышать Савонаролу на площади Флоренции! Рашель на подмостках «Комеди Франсез»! Толпу, штурмовавшую Бастилию! И дальше назад во тьму веков уносилось воображение… Сократ, беседующий с учениками… Исаия, пылающий скорбью и надеждами… И Нагорная проповедь!..

Через некоторое время мне удалось посмотреть целую фильму-витафон. Но это был, по-видимому, зачаток – ничего исключительного она собою не являла. Обыкновенная фильма, построенная по обычному шаблону – с надписями и бессловесная; только изредка она оживлялась голосами. Сольным каким-то номером – герой фильмы был певец – и гулом толпы в одной массовой сцене. Сольный номер не дал мне никакой новой сенсации. Случайно это был тот же Жоельсон, про которого я упоминал. Но гул толпы, как аккомпанемент движению, был превосходен: он усиливал впечатление, придал убедительность настроению толпы. Совершенно очевидно, что живой голос, если им пользоваться умеренно и кстати, может необычайно обогатить немой фильм. Как соль, придающая вкус. Как выразителен, например, голос музыкального инструмента на фоне тихого пейзажа, какую остроту он придает настроению. Но…

Я знаю, как близоруки опасения современников за судьбу изобретений, которые они видят, когда те еще в колыбели. Мало ли издевались над самим синематографом? Не предавали ли люди искусства анафеме это – одно из самых многообещающих живых искусств мира? И все-таки сообщение о том, что главные кинематографические фирмы Америки переходят от немого фильма к говорящему, производит очень тяжелое впечатление. Не в том беда, что к банальным сюжетам будет в большинстве случаев прибавлен пошлый и бездарный текст – это не возражение против самого принципа говорящего фильма. А беда в том, что, внося в фильм слово, делают огромный шаг назад. Фильм не нуждается в слове. Слово – удел и богатство театра. Величие фильма и его великие возможности – в его немоте, бессловесности. В этом его мистицизм и эстетика. Необходимость достижения выразительности без слова толкала синематограф на путь больших и интересных художественных исканий и находок. Говорящий фильм – это Икар, которому предлагают костыли!.. Но самое большое огорчение причиняет мысль о том, что великие творения кинематографа замкнутся в узкие рамки провинции и государства. Это было искусство международное, общечеловеческое. Американская картина, немецкая, французская была понятна всякому человеку под всеми широтами одинаково. Японцу, китайцу, эстонцу, индусу. Все творилось на языке всех людей. Азбукой человечества писались эти волнующие страницы. Чаплин не был американским актером или актером американцев. Это был актер человечества. И как странно думать, что этот гениальный печальник человеческий заговорит на языке всего только ста двадцати миллионов людей, с каким-нибудь еще местным акцентом!.. К чему это? Что может Чаплин прибавить красноречивого и человеческого к своей тросточке, сапогам, котелку, улыбке, гримасе и великому духу?

Печатается по: Последние новости (Париж). 1928. 31 июля. Подп.: С. Поляков (Литовцев).

Борис Глаголин ТВОРЧЕСКИЙ ПУТЬ РУССКОГО КИНО

1. По американской дороге

Нет ничего нового, что не было бы реконструкцией, своеобразным использованием старого. Пользуясь привычными словами, писатели создают оригинальные образы только благодаря иным соотношениям слов. Из старой, как земля, глины нарождающиеся скульпторы лепят свежие формы, а композиторы с помощью все той же двенадцатитонной гаммы дарят нас новыми комбинациями звуков. В кинематографическом искусстве своеобразие советских картин стало общепризнанным достижением. Но и оно не более чем своеобразие организации производства. Новое русских картин заключается в хорошо продуманном и слаженном человеческом материале и в использовании мирового кинематографического опыта.

И главным образом опыта американского.

Когда «приключенческий» сюжет всецело завоевал американский киноэкран, высшим достижением европейского кино были декоративные красивости итальянских картин. Ими зрители любовались как движущимися перед глазами фотографиями. Секрет внутреннего движения не был раскрыт ни итальянцами, ни французами. К нему вплотную подошел «приключенческий» сюжет американских картин, задолго до того, как на рынок вышло и германское кинопроизводство. Завоевав Америку, американские картины перешагнули океан. При явном идейном убожестве содержания приключенческого сюжета они-то, однако, и продвинули вперед технику кино. «Приключенческий» сюжет – это прежде всего быстрая и непрерывная смена мест действия, это – острота интриги за счет длительности впечатлений. Эти непременные условия приключенческого сюжета и заставили американское кинопроизводство найти способ, как сосредоточить внимание публики на короткие сроки, в нарастающей силе. Практика дела подсказала новую установку киносъемочного аппарата.

Американские картины приключенческого типа нащупали новый принцип киносъемки, как бы ни оспаривали это кино-французы.

Патент на это простое, как колумбово яйцо, открытие может быть выдан только самому киносъемочному аппарату. Как будто этот ящик, с объективом вместо глаза, сам засмотрелся на скачку происшествий и настолько заинтересовался их волнующей интригой, что самовольно сдвинулся со своего места. Он оказался среди действующих лиц, вмешался в их склоку и по очереди стал ловить всех с поличным. Он становился на место героя и наблюдал за впечатлениями от его слов. Он кинофотографировал героя, утверждая свой треножник на месте злодея, наносящего герою предательский удар из‐за угла. Словом, киносъемочный аппарат обнаружил невиданную доселе подвижность. Постановщикам оставалось только заметить удачные позиции воодушевившегося киноаппарата. Они и не замедлили узаконить их, как позиции, гарантирующие успех у публики. Русские кинорежиссеры сделали выводы из практики и успеха американского кино, и в их постановке динамический способ съемки возобладал и над породившим его приключенческим сюжетом. Русские кинокартины показали, что новая установка съемочного аппарата в силах гарантировать успех и глубокой мысли, и впечатлениям длительным.

Кажется, что при постановке картины «Ограбленная почта» съемочный аппарат впервые закономерно начал снимать приключенческие сцены не со стороны, как подглядывающий их трус, а как участник событий, добросовестный и энергичный малый, спешащий на помощь, сам вступающий в драку и смертный бой за право и справедливость. Став двойником действующих лиц, киносъемочный аппарат дал возможность зрителям видеть на экране все сцены в таком положении, в каком их могли ощущать только сами участвующие. И зрители следом за съемочным аппаратом перестали быть равнодушными свидетелями со стороны, а обратились в участников событий. По существу, здесь произошло то же, что случилось с современной литературой: ее возрождению посодействовал «газетный» печатный станок, его эволюция до ротационной машины. Свежесть газетного материала, его близость к жизни сыграли здесь роль киносъемочного аппарата, хроникера проникновенного и хваткого. Газета создала более активного читателя так же, как киносъемка американского способа преобразила любителя рассматривания фотографий в активного зрителя.

Динамическая, если можно так выразиться, установка кинофотографирует сцены с точки зрения разыгрывающихся событий и действующих в них лиц и предметов. Когда объектив открыл свое стеклышко, чтобы запечатлеть на светочувствительной пленке страдания героини, то он смотрит на того негодяя, который заставляет страдать «ее». Это переносит и зрителя на место злодея, усиливая тем самым антипатию к злоумышленному субъекту. Это и интереснее, чем наблюдать одни страдальческие гримасы на лице актрисы и пассивно воспринимать уже разжеванный психологический материал. Словом, динамическая установка говорит ежесекундно своему зрителю: «Становись на мою точку зрения!» А ведь это ни больше ни меньше как основное положение философии Бергсона – необходимое, по его мнению, для познания вещей. Побывать на месте другого – это уже залог социальной справедливости.

Печатается по: Русский голос (Нью-Йорк). 1929. 14 апр.

Юлия Сазонова МЕЧТЫ ПОБЕЖДЕННЫХ

Кинематографический сценарий раскрывает мечты и надежды современных городских масс с тою же ясностью, с какою Commedia dell’Arte рисует итальянский народ соответствующей эпохи или французский ярмарочный театр – народную толпу XVII и XVIII веков. Во Франции борьба народного театра с привилегиями королевских трупп шла параллельно с тайной борьбой против сословных преимуществ, и горделивая надпись народного героя, Полишинеля: «Я сто́ю многих других» – предвосхитила более чем за век до революции красующуюся теперь на фронтонах «Свободу, равенство и братство». Полишинель был воплощением «свободного разума» эпохи, и бессилие могущественной «Комеди Франсез» справиться со своими, казалось бы, столь беззащитными соперниками являлось далеким предвестием грядущего взятия Бастилии.

Кинематографический сценарий, как некогда либретто итальянской комедии или французской народной пантомимы, за редкими исключениями анонимен. Его подсказывают вкусы городских масс. Даже известные авторы вынуждены, выступая в кинематографе, считаться с их требованиями. Так, Декобра для воспроизведения на экране своего романа «Полночь на площади Пигаль» должен был ввести новых персонажей, выбросить историю нравственного падения героя и приделать благополучный конец, уничтожив таким способом весь смысл вещи.

Существует еще одна разительная черта сходства со старинным народным театром: большинство крупных кинематографических артистов не перевоплощается в различных персонажей, но, подобно прежним Пьеро и Арлекинам, создает одну неизменную маску, сохраняя особенности грима и костюма. Достаточно вспомнить брюки Чарли Чаплина, очки Гарольда Ллойда, серьгу и голые руки Дугласа[279], внешний облик Менжу.

Исключением являются немецкие артисты. Лучший из них, Яннингс, воскрешает в новых условиях старинную народную мелодраму и, единственный из всех кинематографических артистов, может заставить плакать даже искушенного театрального зрителя – так правдива и человечна его игра.

Следует точно так же выделить русский кинематограф, развивающийся совершенно независимо, по своим собственным законам и готовящий в будущем такой же неожиданный и ослепительный сюрприз, каким всегда было для Европы и Америки русское искусство.

В силу целого ряда условий театр стал недоступен широким массам. Парижский рабочий или мелкий служащий в большинстве случаев никогда не видел зал Оперы или Французской Комедии и с любопытством выслушивает их описание от русского эмигранта, попавшего в рабочую среду. Объясняется это не только вздорожанием цен на билеты, но и необходимостью одеться для театра и, главное, отвычкою от чисто театральных впечатлений. Театры по своим ценам и по своему содержанию рассчитаны на так называемую «избранную публику».

Кинематограф, напротив, рассчитан на массового потребителя, так как, вследствие дорогих условий производства, не может довольствоваться слишком малочисленной привилегированной публикой. Одно из очарований кинематографа для народного зрителя заключается в том, что он чувствует себя хозяином, диктующим свои законы, тогда как в театре он сознает себя лишним, по дешевке пользующимся зрелищем, рассчитанным не на него.

Приспособляясь к вкусам зрителя, изучая удачи и неудачи отдельных фильм, фабриканты и оптовики-перекупщики установили ряд незыблемых законов для сюжетов. Сценаристы вынуждены были подчиниться требованиям своих заказчиков. Изучение этих законов может дать будущему историку любопытные и интимнейшие указания на стремления городских масс, раскрывая с очевидностью «мечты побежденных», вожделения тех, кому не удалось прорваться в ряды счастливцев, победителей жизни.

Кинематографический сценарий не требует правдоподобия или хотя бы психологической верности. Народный зритель знает, чего можно ждать от правдоподобного развития событий, и достаточно натерпелся от него в жизни, чтобы искать его еще в театре. Это «правдоподобие» гонит его в предрассветный час на унылую, безнадежную работу; это оно обрекает его на ежедневные мелкие лишения, лишает его всех человеческих радостей. Нет, хотя бы в кинематографе забыть о страшном законе «правдоподобия» – о неумолимой логике жизни, обращенной против попавшего под ее колесо бедного человека! Поверить, что каприз, случай или вспышка собственного темперамента может разорвать «правдоподобное» течение событий. Так, история жалкого человека, на мгновение вообразившего себя «львом», избившего фабриканта и всех врагов и добившегося полного изменения своего положения, повторяется часто на экране.

Герой или героиня большинства фильм – простые, ничем не замечательные люди. Чем проще и беднее – тем лучше: больше надежды для зрителя. Каким упованием должны были отозваться в сердцах зрительниц слова героини фильмы, продавщицы, которая при виде молодого хозяина заявляет подругам: «И похуже меня выходили замуж за хозяев». И действительно: в результате ряда самых неправдоподобных происшествий она отбивает его у богатой красавицы-невесты и целуется с ним на выступе мола после того, как оба они были, волею сценариста, брошены в море с яхты богача. Случай этот не единственный: бедная служащая, выходящая замуж за молодого миллионера-хозяина, является излюбленной героиней фильм, очевидно, вернее всего выражая мечты зрительниц. Иногда бывают варианты: бедная девушка выходит замуж за любимого бедняка, но предварительно он или она каким-либо способом получают деньги от миллионера.

В этом смысле очень показательна последняя фильма Яннингса: бедная девушка, невеста инженера, привлекает внимание развратного богача. Она гордо отвергает предложенные деньги, но в то же время замечает, что без них жить нельзя, и возвращается, чтобы «в качестве невесты богача стать полноправной хозяйкой дома», как о том сообщает наивная надпись. Отвергнутый первый жених берет выгодную службу у того же богача. Героиня является причиной ряда несчастий: разрыва отца с сыном, смерти сына и крушения всей жизни старика, изумительно изображенного Яннингсом. Сохранив деньги и наряды, примирившись с разбогатевшим первым женихом, она «прощает» погубленного ею человека. При этом она и жених изображены как типы положительные, старик же должен играть отрицательную роль[280]. Фильма эта по откровенности своей идеологии, пожалуй, наиболее показательна из множества ей подобных.

Есть тема, наиболее часто встречающаяся в различных вариантах: изображение неправдоподобной мечты, которая игрою случая превращается в подлинную действительность. Мэри Пикфорд в «Продавщице» принимает сына хозяина, работающего для изучения своего дела, за настоящего бедняка. Он обманом заманивает ее в свой дворец, и они играют в молодоженов-богачей: едят диковинные блюда, моются в воображаемой ванне. Вдруг оказывается, что он на самом деле богач, что он влюблен, и игра осуществляется. Сколько бедных работниц, сколько миловидных модисток тешат себя подобными мечтами в минуты детского отчаяния перед суровостью жизни. И кинематограф, как добрая нянька, шепчет утешительное: «Все бывало, все возможно!» После этого легче вернуться в опротивевшее бюро или в мастерскую.

Сцена, когда девушка неумело ест новые кушанья или шуточно разыгрывает купающуюся в роскошной ванне даму, очевидно, особенно нравится, так как торжественно повторяется в нескольких фильмах. Но, чтобы не упустить счастливого случая, надо быть решительной и настойчивой. Особенно любопытна в этом смысле фильма «Это мой папа!»[281], в которой бедная сиротка силою своей веры находит нового роскошного папу. В первой сцене забитая замарашка, к общему смеху, заявляет, что у ее папы есть яхта и автомобиль. В последней сцене она, разряженная и холеная, приезжает на автомобиле к тому же дворику и указывает ошеломленным детям на богатого господина в цилиндре: «Это мой папа!» В этой наивно трогательной, как детская сказка, фильме сказывается мечта о реванше: какое счастье приехать богатой и нарядной на место прежних унижений и посрамить своим блеском злых обидчиков! Эта мечта о реванше живет в сердце каждого служащего, вынужденного терпеть ежедневные обиды. Кинематограф и тут приходит на помощь, шепча обнадеживающе: «Погоди, все будет!»

Счастье всегда связано с деньгами. Без денег и нарядов ни любовь, ни талант не могут доставить настоящего удовольствия. Развязка «Периколы»[282], когда после великолепия губернаторского дворца герои снова оказываются свободными уличными певцами, счастливыми своей любовью, – такая развязка в кинематографе была бы невозможной. Здесь Перикола должна была бы унести подаренные ей драгоценности, губернатор завещал бы ей свое состояние, или в худшем случае встреченный ею во дворце импресарио предложил бы турне по Америке. Массовый зритель не верит тому, что счастье возможно без денег. И счастливой считает ту развязку, в которой героям обеспечено богатство.

Талант ни от чего не спасает: во многих сценариях повторяется история музыканта, которому удается достигнуть удачи только благодаря хитрости и энергии влюбленной в него девушки. Она пробирается на сцену, поет его песенку и своей миловидностью пленяет всех. Кинематографическая публика уверена: без помощи женской ловкости и красоты никакому таланту не добиться счастья, т. е. денег.

Эта тождественность счастья и денег является, быть может, самой разительной чертой, отличающей современный народный театр от прежнего, в котором интерес был сосредоточен на личности и богатство не играло решающей роли. Тут, быть может, прямее всего сказывается основная перемена общественной борьбы, ведущейся теперь не на почве сословных и личных привилегий, но на почве экономического раскрепощения. Мечта все та же – свобода, но возможность свободы видится в богатстве.

Только один человек отвергает на экране деньги. Это Чарли Чаплин. Все же первую любовь публики он приобрел «Погоней за золотом», в которой, по обычной схеме, он по счастливой случайности приобретает огромное богатство. В дальнейших фильмах, особенно в замечательном «Цирке», он пытается показать, что можно жить одиноким бедняком и что в этом именно заключается истинная свобода. Но, отказываясь от денег, он должен отказаться и от любви, от славы, от всех житейских удовлетворений: должен отдать любимую девушку другому и уйти одиноко куда-то в неизвестную даль. Доказывать, что, отказавшись от погони за реальными благами, можно счастливо жить обычной жизнью среди людей, Чаплин не может. Он знает, что никто из зрителей ему не поверит. Он берет на себя роль «блаженного», юродивого, которого все любят и ценят, но которому стараются не подражать. Образ его – современное воплощение Пьеро – проходит благородной поэтической тенью, напоминая о других человеческих возможностях, чем те, которые подсказывает беспощадная борьба за существование.

Франция, в которой эта борьба острее и усталость сильнее, установила закон счастливого конца. Достаточно своих забот и неприятностей, чтобы еще уходить из кинематографа с беспокойством о Жане, который не сумел предотвратить самоубийства Мадлен. Нет, он должен все предотвратить и устроить, а почтальон тем временем принесет крупный чек из банка, лучше всего из английского. Если в любви встречаются трое, то лишнего надо случайно убить. Так, убийством Марка разрешается на экране история Тристана и Изольды, которых счастливо венчают.

В побежденной Германии, в которой надо закалять волю для будущих испытаний – и, может быть, для реванша, – допустим печальный конец.

В Англии фильм унаследовал некоторые традиции благонамеренных романов. Недавняя драма «Такова жизнь», в которой женившийся школьник после развода возвращается в колледж и снова играет в мяч, побивает рекорд наивной нелепости.

Любопытно, что в Америке Гарольд Ллойд передает в упрощенном виде модную «христианскую науку» – позитивную теорию доброты[283].

Как рентгеновский снимок отражает тайные дефекты органов, так движущиеся тени кинематографа раскрывают, помимо своего желания, тайные страдания и стремления зрителей и могли бы служить интересным источником для изучения психологии городских масс[284].

«Говорящие фильмы» грозят поколебать этот установившийся мирок тем и героев. Они вновь возрождают мечту о «записывании театра», о распространении художественных образцов, о создании нового искусства.

Но любопытнее всего, как претворится в новые технические формы творчество городской толпы, истинной вдохновительницы кинематографа.

Печатается по: Последние новости (Париж). 1929. 21 авг.

Дмитрий Святополк-Мирский ЛИТЕРАТУРА И КИНО

Искусство кино обычно сближают с театром. Однако оно едва ли не больше общего имеет с литературой – и прежде всего то, что в отличие от театра это искусство запечатленное, напечатанное, бесконечно и механически повторимое и воспроизводимое. Снятый и смонтированный фильм своей окончательностью имеет больше общего с книгой, чем с эфемерной «постановкой». Кино – единственное искусство, в котором механическая воспроизводимость сочетается одновременно с движением и с наглядностью (зрительностью), притом наглядностью высокой иллюзионной убедительности (фотографии). Это делает его в известном смысле наиболее совершенным из повествовательных искусств (понимая под повествовательным всякое искусство, могущее передавать человеческое или человекоподобное действие в мотивированной последовательности). Литература лишена его наглядности; театр страдает неудалимым недостатком цельности, неизбежной двойственностью между авторским (режиссерским) текстом и актерской игрой, причем эта последняя (как всякая вообще постановка) эфемерна и механически не воспроизводима. В фильме автор вполне и навсегда подчинен режиссеру; он не более чем деталь материала.

Ближайшее, в прошлом, приближение к тому, что осуществило кино, – скорее всего, пересказы в картинах, которые любили художники XVIII века, вроде циклов Хогарта – «Модный брак», «Жизнь мота», «Жизнь проститутки».

По отношению к литературе кино обладает только одним формальным минусом – бессловесностью. Бессловесность эта не полная – фильм имеет возможность прибегать к «заглавиям», но обилие заглавий и слишком большая зависимость от них воспринимается как недостаток… В лучших фильмах (Чаплин, «Мать» Пудовкина) заглавия играют не большую роль, чем, скажем, названия картин у Веласкеса, Верме[е]ра или Сезанна.

Кино, в общем, понимает себя как исключительно повествовательное искусство. Неповествовательные фильмы сравнительно редки, хотя немецкие постановщики разрабатывают, и не без успеха, «абсолютные» фильмы – своего рода движущийся орнамент; хотя очень сходные результаты получаются у фильм типа «тайны природы» (кристаллография, органическая химия); хотя американец Man Ray сделал превосходную киноиллюстрацию к лирическому произведению французского поэта Робера Десноса (Desnos – «Etoile de Mer»[285]). Но возможности неповествовательной картины ограничены, и «социальный заказ» на нее невелик. Так что практически можно рассматривать кино как искусство повествовательное, сравнимое с театром и литературой.

Целый ряд черт (прежде всего наличность играющих актеров) настолько сближают кино с театром, что связи его с литературой, с искусством рассказа теряют из виду. Однако развитие его тесно связано с преодолением театрального. К сожалению, это недостаточно сознается деятелями молодого искусства. Вульгарная, дурно-театральная игра обычного холливудского типа вызывает как реакцию не столько стремление освободиться от игры и уйти от нее к чистому движению (Фэрбенкс), к маске (Чаплин, Бустер Китон) – все это явления уже старые, – а поднять киноигру до уровня хорошего актера. Отсюда слава Эмиля Яннингса, великолепного драматического актера, но делающего больше зла искусству фильма, чем всякая Пола Негри. Театральный реализм ведет в такие тупики (несмотря на массу вложенного в него дарования), как «Жанна д’Арк» Дрейера с ее «совсем как в жизни» – пережитки Мейнингена[286], Антуана и Станиславского! Театральный реализм того же МХТского происхождения портит – замедленные и увеличенные «переживающие» лица Матери и Павла в тюрьме – изумительную «Мать» Пудовкина.

Однако крупнейшие постановщики – Чаплин и русские – определенно рассматривают себя как в литературном смысле авторов. И «литературность» фильма должна расти, так как в ней спасение. Под «литературностью» я в данном случае понимаю только отношение к работе как к чему-то законченному и цельному, как к написанной и изданной книге, а не как к мимолетному «выступлению». То, что в дурном смысле называется литературностью, – психологизм и интеллигенщина, – может быть, было бы правильней называть театральщиной и станиславщиной. Литература от такой литературности страдает не меньше любого другого искусства. От такой литературности, как и от театральности, искусству фильма надо освободиться, чем скорее, тем лучше. Но еще в одном смысле кино сближается с литературой, отдаляясь от других искусств – отдаляясь от них даже в большей мере, чем сама литература: ему в высшей степени свойственна «тенденциозная» содержательность, и в лучших русских фильмах есть органическое слияние «тенденции» с искусством, которое вне фильма осуществлялось разве что в лучшей политической лирике.

Литературность фильма достигается пока двумя способами, которые можно назвать индивидуалистическим и коллективистским. В первом, величайший мастер которого Чаплин, единство и окончательность достигается полным подчинением всего замысла протагонисту-режиссеру-автору в одном лице. Это фильм, по существу дела, субъективный и лирический. Литературная родня Чаплина – Сервантес, Стерн, Жан-Поль, от которых он отличается только большей схематичностью и большей демократичностью. Схематичность указывает на генетическую связь Чаплина с последним из народных искусств – цирком и в значительной мере определяет его демократичность. Чаплин – гениальнейший художественный выразитель международной мелкобуржуазной массы нашего времени со всем ее бессилием, деморализованностью и сентиментальным идеализмом.

Другой способ построения фильма «как книги» дан Эйзенштейном и Пудовкиным. При всей близости советских революционных фильм к советскому революционному роману нельзя не признать, что Эйзенштейн и Пудовкин более адекватные выразители революции, чем Федин или Артем Веселый. Романисты видели революцию только «из себя» и не могли ни преодолеть индивидуалистической природы литературного творчества, ни заговорить на языке достаточно общем с массами. Литература безнадежно индивидуальна. Процесс создания одинок. Писатель упорно остается ремесленником-одиночкой, фильм создается в процессе высокоорганизованной коллективной работы, в которой роль режиссера не больше (хотя и не меньше), чем роль директора фабрики или командующего армией. Работа его чисто стратегическая – управление массами для достижения поставленной цели. В самом процессе создания фильма преодолевается всяческий индивидуализм. Изъятие объединяющего героя и замена его действующей массой возвращает искусству фильма его прирожденное преимущество над литературой – свободу от «самопроявляющейся личности». Массовый фильм мог возникнуть только в стране нового коллективизма. Но, устранив неизбежного в буржуазном фильме протагониста-героя, заменив субординацию (достигшую высшего совершенства у Чаплина) координацией, советский фильм вернее духу кино и разрабатывает новые возможности, изо всех искусств свойственные ему одному. Поэтому советский фильм не только лучшее художественное выражение революции, но и высшая ступень, до сих пор достигнутая в развитии киноискусства. Но тем более досадны в грандиозных организациях Пудовкина пережитки актерского индивидуализма.

Печатается по: Евразия: еженедельник по вопросам культуры и политики (Париж). 1929. № 155. 2 марта.

Савелий Шерман БУНТ ХУДОЖНИКА (Искусство, техника и рынок кинематографа)

1. Без мецената

Десять долларов нужно художнику, чтобы перевести красками на полотно возникшее в душе видение, и не больше пятидесяти, чтобы закрепить его в глине, дереве или камне. Искание и опыты художника слова требуют еще меньших затрат. Кай Цильний Меценат полагал достаточным оградить писателя материальной независимостью, и Гораций подтвердил это вдохновенными строками о сабинском поместье, подарке Мецената. Книгу о роли меценатов в искусстве напишут только теперь, когда они исчезают в силу сложных социально-культурных причин. И в этой книге самым примечательным для наших дней местом будет указание, что, в отличие от американских скупщиков прославленных произведений или Нобелевского комитета, помощь прежних меценатов приходила к творцу в наиболее критические моменты: когда ремесло перерождалось в искусство или когда новый род искусства или необычный стиль встречали холод, отчуждение и вражду.

Кинематограф никогда не имел мецената. Когда он появился, люди искусства отнеслись к нему с недоверием и брезгливостью из‐за его происхождения и калечества: он родился между станком оптической механики и колбой фотохимии, и родился немым. Тогда были уверены, что меценатство так же пристало к кинематографу, как одновременно с ним возникшему производству чулок из искусственного шелка, и что такое же расстояние отделяет его от подлинного искусства. А десятилетие спустя быть меценатом по отношению к кинематографу стало и фактически невозможным. Опыты и искания требовали здесь таких огромных затрат, что в сравнении с ними жалкой подачкой казалась расточительная щедрость Льва X или покровителя Вагнера[287].

Кинематограф вырос без мецената, и это имело неисчислимые последствия. Его подобрала и вскормила шумная улица многомиллионного города, и основной его порок она вначале прияла как высшее достоинство. Немой кинематограф был предельно ясен ее разнообразному и пестрому потоку независимо от культурного уровня и языка. Нивелирующая мощь улицы достигла в нем своего наивысшего проявления. Одна и та же картина, сделанная в Холливуде, развлекает венского профессора и негра-банту[288] с алмазных шлифовален южноафриканских городов. Но главной чертой кинематографа, роднившей его с новым городом, была общая им динамическая сущность. Авторитетные критики искусства давно отметили, что американизированный город стационарно, в чисто архитектурном аспекте совершенно ничтожен. Эстетически принять город последних дней можно только в ритме бурного стремительного движения. Красота, которая зарождается в движении, движением оформляется и вместе с ним бесследно гаснет, – какой способ воспроизведения был в состоянии овладеть этим совершенно новым явлением, кроме кинематографа?

Уже на двадцатом году своей недолгой жизни приемыш улицы был несказанно богат и силен неограниченной властью над массами. К кинематографу пришли представители театра, архитектуры, декоративной живописи, литературы, мастера балета и музыки. Они нашли, что он феноменально невежественен, груб, безгранично вульгарен, достаточно наивен и временами уродлив. Но невозможным стало игнорировать кинематограф, и некуда уже было уйти от него. Он проник во все поры жизни, он формировал художественные восприятия масс, он сделался почти социальным явлением. Предприниматели, организующие производство вдали от городов, вынуждены строить кинематографы. Высшую почтительность, почти боязнь проявил к кинематографу Черчилль, составляя бюджет: он отвел ему место далеко впереди «пинты пива и трубки табаку» – развлечений, ставших всенародной потребностью, неосторожное обращение с которыми канцлера казначейства не раз в истории Англии сметало правящую партию. Правительство Соединенных Штатов с величайшим упорством стремится сделать кинематограф мировой монополией своей промышленности. Вашингтонский департамент торговли зорко и ревниво регистрирует каждый самый крошечный кинотеатр, открываемый на обоих полушариях. Его официальный орган – «Commerce Reports»[289] – печатает тщательно проработанные сводки.

Каждый вечер с неукоснительностью явления природы от Кингсбея на Шпицбергене до Пунта-Аренас на южной оконечности Нового Света вращаются сквозные барабаны, и 150 тысяч километров пробегает узенькая темная лента у линзы объектива. Каждый день она уводит за собой 20 миллионов человек в страну безмолвия, трепещущую на глухой стене жизнью, какой никогда не бывает. Основной капитал одних холливудских предприятий составляет 2 миллиарда долларов. Ежегодное производство в Америке оценивается сотнями миллионов, и на 1 миллиард долларов продают билеты кинотеатры. Если при этом учесть капиталы, идущие на постройку новых театров-дворцов и амортизацию выдержанных, то получится сумма, равная восьмой доле национального производства. Самый трезвый, самый деятельный в мире народ отдает восьмую часть всей своей творящей жизненной энергии, чтобы, превратив ее в игру теней, уйти от жизни.

2. «Клерк», «мидинетка» и «человек массы»

Как зрелище для масс, кинематограф существует 25 лет, и за эти годы он поглотил механической энергии, нервного напряжения, труда, человеческих жизней значительно больше, чем театр за 25 веков. Широко и быстро шло техническое совершенствование, но заслуги кинематографа здесь преувеличены: он лишь принимал и приспособлял достижения оптики, электротехники и химии. Собственную специфическую задачу – сделать объектив послушным режиссеру, как послушна кисть руке художника, – кинематограф разрешает гораздо медленнее и с меньшим техническим успехом. Девять десятых невероятных усилий, затраченных до сих пор, шло на уловление законов притяжения и отталкивания масс. Что заставляет многомиллионную волну людского океана подниматься и заливать залы и что вызывает ее столь же внезапное падение и отлив?.. Подобно всем океанам, океан людской живет таинственной жизнью стихии, подчиненной силам настолько глубоким и неведомым, что их проявления легче назвать «капризами». Люди, судьба которых зависит от этих капризов, по примеру своих предков пытаются грозную стихию олицетворить. В Англии ее символом служит «клерк», во Франции – «мидинетки»[290], в Германии – «человек массы». «Клерк не примет», «мидинетка одобрит», «это во вкусе человека массы» – таковы конечные моменты, решающие судьбу каждой постановки. Распорядителями кинематографа не являются ни «клерк», ни «мидинетка», ни «человек массы». В виде редкого исключения к ним принадлежат разбогатевшие киноартисты, но, как общее правило, это люди случая и разнообразнейших профессий, связавшие себя с производством в период его бурного роста. Волна успеха вознесла многих очень высоко, но еще чаще они погибали и бесследно растворялись в том океане, которым хотели овладеть. Потребность в кредите вынуждает директоров компаний поддерживать иллюзию, что никто, кроме них, не знает высшей воли ими же созданных таинственных богов – «клерка», «мидинетки» и «человека массы». Наедине же с автором сценария, крупным артистом или режиссером они младенчески беспомощны и растеряны. Все их указания, кроме чисто финансовых, сводятся к слепым и случайным приметам, и культурнейшие из них суевернее ирландских рыбаков. Считается незыблемо установленной приметой, что толпу увлекают физически красивые герои и изощренная техника – фантастическими суммами оплачиваются выступление популярных красавцев и работа изобретателей трюков. Но бывает и так, что тираж картины без красавиц и автомобильной эквилибристики оставляет далеко позади американский трюковой шедевр. Служит благоприятным признаком наличие в ленте собак и маленьких детей. Когда ставили «Преступление и наказание»[291], предприниматель с суеверным ужасом встретил отказ русских артистов поместить в картину умиляющего зрителей ребенка. Ребенок был, и картина провалилась. Чаплин пытается мерить загадочную силу людского прибоя свойствами, общими детям и толпе. На пробное демонстрирование новой картины он созывает детей. По уверению Чаплина, не было случая, когда судьба фильма не оправдала его прогноза: «Плохо, дети не смеялись». Приметы и талисманы часто теряют силу. Ковбои одно время предвещали счастливый улов – американцы старались почти каждую картину снабдить искусным всадником. Теперь эти приметы недействительны. Если судить по американской фильмовой прессе, холливудским талисманом и приметой успеха за последний год были изящный взломщик и рыцарски элегантный прохвост.

И все же истекший год будет особенно отмечен в эпоху, когда кинематограф станет подлинным искусством. В этом году произошло первое восстание против удушающей власти фантастического «клерка», «мидинетки» и «человека массы». Талантливый художник сделал смелую попытку обрести для своих исканий мецената поневоле: когда затраты на постановку были уже настолько велики, что исключали возможность прекращения работ, он отбросил все приметы и указания и отдался собственно творческой фантазии. По единодушному мнению самой требовательной и чуткой критики, впервые за историю кинематографического фильма в нем веяло чистым дыханием подлинного, высокого искусства. Картина имела небывалый успех в больших столичных театрах: ее ходили смотреть по нескольку раз одни и те же зрители. Но владельцы малых театров в Европе и американские театральные киносиндикаты отказались ее принять. Первые заявили, что картина совершенно непривычна «клерку», «мидинетке» и «человеку массы», вторые – что «зритель вместо развлечения унесет тревогу и долго не сможет отделаться от этого впечатления». Сульба фильма была решена. Он навсегда снят с проката и теперь мертв. Немецкая критика пытается объяснить это парадоксальное явление тем, что, являясь художественным шедевром, фильм «нарушил догматы кинематографии». О каких догматах идет здесь речь? Не о том ли длинном списке, что приведен Tamar Lane’ом в книге «What’s Wrong with the Movies?»[292] и там так и озаглавлен «Незыблемые догматы кинематографии»?.. «Достаточно выйти на улицу, чтобы случайно встретить нужные похоронные дроги, цветочницу или полицейский патруль; достаточно взять со стены ружье, чтобы оно выстрелило, хотя бы и не было заряжено; в замочную скважину можно рассмотреть все подробности в отдаленнейших углах комнаты; муж может узнать, что жена ждет ребенка, не раньше, чем увидит ее за вязаньем детских чулок; чикагский бандит, бегущий от мотоциклистов, стреляющих по нему из пулеметов, всегда имеет время, чтобы обнять возлюбленную и рассказать ей историю своего падения; в какую нищету ни впала бы героиня, она всегда может показать дорогое белье; человек, потерявший память от повреждения головы, вспоминает детали прошлого через много лет от второго удара по черепу, случайно полученного в конце картины» и т. д. Каноны живописи, скульптуры, архитектуры оформились не раньше, чем появились их лучшие образцы. Мы присутствуем при изумительном зрелище: не ремесленник у станка, а сложнейший фабричный комплекс с машинами, рабочими, банковским кредитом, еще далекий от искусства, порывается перейти его грань. Попытка сделана датчанином Дреером в сотрудничестве с молодой итальянкой, старыми французскими артистами и совершенно необычными статистами, набранными во всех странах Европы. Работа производилась несколько лет в Париже. «Меценатом» пришлось быть «Societe Generale de[s] Films», потерявшему 3 миллиона франков. Опыт потребовал 2342 метра ленты[293] и носил название «Орлеанская дева»[294].

Печатается по: Руль (Берлин). 1929. 13 марта. Подп.: Савелий Ш.

Александр Волков КИНОИСКУССТВО НА РАСПУТЬЕ

Говорящий синема в данный момент находится еще в периоде исканий и в определенные формы выкристаллизоваться не успел.

Но вот с тем, что в нем пока что делается сейчас, я совершенно не согласен.

Делается не то, что нужно:

Звуковой и разговорный фильмы отошли от форм синематографа и превратились или превращаются в чисто разговорную театральную пьесу.

Но если это так, то плохой, но живой театр имеет больше смысла, чем плохой говорящий, мертвый синема!

Главная ошибка современного производства говорящих и звуковых картин та, что оно практически стремится к одному – быстро и экономно сделать «стопроцентную» говорящую картину, совершенно не принимая во внимание примеры прошлых лет и забывая, что у синема, как у искусства, были и есть свои оригинальные и интересные формы, выработанные долгой практикой.

Может быть, причиной такой забывчивости является отчасти и воспоминание о длительных работах и связанных с ними высоких расходах, которых всегда сурово и настойчиво требовала от предпринимателей сама техника немого фильма.

Я не сомневаюсь в том, что через известный период времени современное синема вернется к прежним своим оригинальным формам, оставив разговор как одну из новых, полезных ему форм.

Конкретно: синема будущего должен быть на 70 процентов настоящим немым кино и на 30 процентов – разговорным. Тогда, конечно, синема снова займет подобающее ему оригинальное положение в искусстве. А пока то, что сейчас делается в синема, я считаю вещью совершенно недопустимой.

Поставить картину быстро и без затрат – нетрудно. Нетрудно ее соответственно и прорекламировать:

– Стопроцентно говорящий фильм.

Но ведь синема по своей идее – есть, я бы сказал, искусство «оптическое».

Искусство синема зритель привык воспринимать глазом.

Хорошо заснятая в синема рука скажет зрителю очень многое, часто значительно больше, чем в драматическом театре голос актера.

И успех синема отчасти крылся в том, что он мог показать зрителю то, что не мог ему дать драматический театр.

Почему же мы в говорящем синема должны отходить теперь от этих оригинальных и испытанных его форм и возвращаться к старым формам драматического театра, к формам, в которых актер может воздействовать на зрителя только голосом?

И голосом не живым, а мертвым, переданным чрез микрофон…

Конечно, теперь трудно даже учесть все возможности синема, если он сумеет в будущем сохранить все то, что в нем было интересного и оригинального.

Но интуитивно чувствую, что возможности эти – громадны!

Печатается по: Заря (Харбин). 1930. 1 июня.

А. А. Кизеветтер УГРОЖАЕТ ЛИ КИНЕМАТОГРАФ ГИБЕЛЬЮ ТЕАТРУ? Еретические мысли

Позвольте мне подать «особое мнение» по делу, которое, как по всему видно, решено и подписано во всех инстанциях общественного мнения.

Все в один голос говорят и пишут, что победоносное торжество кинематографа несет смерть театру, который отныне обречен на бесславное исчезновение.

Я этого не думаю. Что и говорить, головокружительные успехи кинематографа наносят театру ущерб столь чувствительный, что театральное дело переживает сейчас, несомненно, весьма унылые сумерки. Если театр мог еще с грехом пополам удерживать свое былое главенство в мире искусств, пока кинематограф оставался немым, то теперь, с появлением звучащих фильм, театру приходится покорно уступить свою позицию счастливому сопернику.

Толпа, этот решающий судья, держащий в своих руках весы всевозможных состояний на базаре житейской суеты, уже произнесла свой приговор. Театры пустуют, а кинематографы ломятся от наплыва посетителей. Все это – несомненные факты. И тем не менее не опрометчиво ли поступают те скоропалительные пророки, которые не допускающим сомнений тоном предрекают театру конечную гибель?

Я не решаюсь противопоставить таким предсказаниям прогноз иного рода. Эпидемическое увлечение звучащим кинематографом, по новости дела охватившее массы, мало-помалу войдет в более скромную колею. Конечно, кинематограф навсегда останется популярным зрелищем для широких кругов публики, но теперешняя, как бы сказать, кинематографическая горячка остынет и, пожалуй, те сказочно-колоссальные затраты, какие сейчас вкладываются большими фирмами в кинематографические предприятия мирового масштаба, себя вполне и не оправдают, а – кто знает? – может быть, не обойдется дело и без катастрофических крахов. Впрочем, не будем настаивать на столь мрачных предсказаниях.

Все предсказания о предстоящей конечной гибели театра основаны именно на той ошибочной мысли, будто кинематограф с звучащей фильмой вполне заменяет все то, что дает зрителю театр, так что театр при кинематографе становится совершенно излишним. Эта мысль может, однако, казаться убедительной лишь при поверхностном понимании существа театра. Правда, сокрушительную для театра победу кинематографа сейчас предсказывают даже виднейшие деятели театра с самим Шаляпиным во главе. Но это – не более как результат некоторой паники, понятной у людей, вся жизнь которых кровно связана с театральными подмостками.

Дело состоит совсем не только в том, что кинематограф, при всем внешнем великолепии постановок, грубо схематизирует изображаемые человеческие страсти и дает лубок вместо тонкого психологического рисунка. Этот порок может быть ведь еще и исправлен, во всяком случае, он не вытекает с необходимостью из самой природы кинематографа.

Но есть нечто иное, создающее непереходимую грань между кинематографом и театром, грань, которая не может быть устранена никакими техническими усовершенствованиями в конструкции кинематографического механизма.

В чем состоит подлинное волшебное очарование театра? В том ли, что со сцены раздаются остроумные речи, раскрываются психологические конфликты, показываются или потрясающие, или веселые истории? Но все это можно почерпнуть прямо из печатного текста пьесы помимо театра. Все это может дать и звучащая фильма. В искусстве ли актеров, воспроизводящих гримом, жестами, интонациями выведенные драматургом типы? Теперь и это все с успехом узурпируется звучащей фильмой, и по мере ее усовершенствования будет узурпироваться все с наибольшим успехом. Но для кинематографа навсегда останется недоступно основное чудо театра, которое состоит в следующем.

Сценическое искусство отличается от всех прочих тем, что здесь творческий акт происходит в присутствии и при участии зрителей. Когда мы читаем по книге художественное произведение, когда мы любуемся картиной или статуей, мы видим перед собой уже законченный и, так сказать, застывший результат того творческого акта, при котором мы не присутствовали. Но когда актер на сцене творит перед нами сценический образ, мы не только присутствуем при этом, но наше присутствие и наше соучастие в том, что происходит на сцене, составляет необходимое условие самого творческого акта. Существо сценического творчества в том и состоит, что во все время представления действующие перед нами живые актеры психически воздействуют на нас, а мы в то же самое время психически воздействуем на них. Актер неизменно чувствует настроение зрителя, и это чувство сейчас же отражается на игре актера. Это бывает то сознательно, то бессознательно, но это бывает всегда и неизбежно, и без этого никакого сценического творчества быть не может. Психический ток, связывающий сцену и зрительную залу, или, вернее, соединение двух встречных психических токов: со сцены в залу и из залы на сцену, и составляет существенный и основной элемент сценического искусства, не внешнее только условие этого искусства, а самое существо его содержания. Вот почему художник наедине рисует картину, и скульптор наедине лепит статую, и музыкант может наедине наслаждаться собственной игрой, но можете ли вы представить себе актера, который для собственного удовольствия наедине, в гриме и костюме разыгрывал бы для себя самого целую сцену? Если это и делается, то лишь в виде подготовительного упражнения, в расчете все же на будущего зрителя. И только в присутствии зрителя начинается не подготовка к творчеству, а самое творчество актера.

Психический ток, идущий от зрителя, играет громадную роль в творчестве актера. Конечно, актер – художник, а не ремесленник, изучает роль, составляет ее рисунок, разрабатывает все детали, прежде чем он покажется перед зрителями. Но создается роль только при зрителях, а не раньше.

Для примера приведу хотя бы два следующих сценических события из хроники Московского Малого театра.

Шла некогда на этом театре трагедия Аверкиева из византийской истории[295]. Ермолова играла принцессу Теофано, от козней которой пало немало жертв. Горев играл императора Никифора, имевшего все основания опасаться мстительности Теофано. После бурного и гневного объяснения Никифор уходит из тронной залы. Теофано следует за ним по пятам. Так уходили они в зловещем молчании, производя сильное впечатление на зрителей. И вдруг в один из спектаклей Горев–Никифор во время этого шествия резким движением обернулся назад, с выражением ужаса устремил взоры на Теофано, так, не спуская с нее обезумевших от ужаса глаз, и вышел, пятясь задом и как бы не решаясь отвернуться.

Зала замерла от нервного напряжения. Никто из партнеров не ожидал от Горева этого внезапного приема. Да он и сам не ожидал этого от себя. Потом он объяснил, как это вышло. Напряженное молчание всей зрительной залы во время вышеупомянутого шествия так подняло нервы актера, что он, войдя в роль, вдруг почувствовал испуг: «А вдруг Теофано возьмет да и пырнет в спину ножом», и – тут и разыгралась мимическая сцена, произведшая громадный эффект уже обратно со сцены на зрительную залу.

Вот и другой пример. Ермолова играла суворинскую «Татьяну Репину»[296]. На репетициях Суворин находил, что сцена смерти Татьяны от отравления выходит у Ермоловой слабо. И вдруг на самом спектакле, когда от сильной игры Ермоловой нервная температура в зале достигла великого напряжения, на Ермолову в последней сцене низошло вдохновение, и внезапно забушевала буря, артистка вдруг нашла неожиданные приемы для изображения предсмертных мук, бросившись на постель, кусая подушку, она испустила раздирающий душу вопль, потрясший всю залу так, что ее партнеры на сцене подумали, что артистка на самом деле отравилась.

Я привел два примера тому, как под влиянием общего экстаза, объединившего и сцену, и залу, актер может вдруг напасть на неожиданный для него самого счастливый сценический прием. Но оба эти примера выдаются из ряда вон своей исключительностью, недаром они закреплены в анналах русского театра. Однако в менее очевидных формах психическое взаимодействие сцены и залы сопровождает всегда весь ход сценической игры в театре, и сколько в связи с этим мельчайших новых оттенков в интонациях, в жестах оплодотворяет игру живого актера в процессе сценического исполнения!

Но если для актеров так важно иметь перед собою зрителей в момент творческого акта, то и для зрителей вся прелесть театральных переживаний состоит именно в том, чтобы иметь перед собою живых актеров, испытывать на себе нарастание их психических вибраций и чувствовать свое слияние с их настроениями.

Вот этого соучастия зрителя в творческом акте кинематограф дать и не может. Какой психический обмен может возникнуть между мной и картинкой на экране? Картинка, конечно, производит на меня известное впечатление, но совсем иного порядка, нежели живая сцена. Но все уже отлилось в законченную форму, и от моих настроений ничего там ни на йоту не изменится.

Итак, кинематограф вовсе не повторяет и не заменяет театра, он дает зрелище совсем иной психической природы. В кинематографе отсутствует то, что составляет душу театра. Кинематограф разъединяет актера и зрителя и их общий творческий процесс заменяет односторонним восприятием зрителями готового материализованного результата творческих волнений актера.

Одним это может нравиться, других это не может удовлетворить. Это – дело вкуса. Но одно несомненно: кинематограф вовсе не есть видоизменение театра; он совсем не есть театр, а нечто иное, и потому я не вижу основания полагать, что при наличии кинематографа театр утрачивает свой raison d’ être[297].

Позволю себе одно сравнение, которое на первый взгляд может показаться несколько тривиальным, но при ближайшем рассмотрении, думается мне, отвечает существу вопроса.

Какой настоящий кавалерист в душе согласился бы променять верховую езду на велосипедный спорт? Прелесть верховой езды состоит ведь всего более в том, что всадник сливается как бы в одно существо с конем, они чувствуют и понимают друг друга, вместе горячатся, вместе успокаиваются, словом – сливаются в психическом контакте. Какой же может быть психический контакт у велосипедиста с его двухколесной машинкой? Остается удобство быстрого сообщения, приятное чувство от быстрого движения, но это и все. Конечно, я не думаю проводить полной параллели между велосипедом и кинематографом, как не думаю проводить параллели между актером и верховым конем. То и другое, как говорят русские немцы, «две большие разницы». Но я хочу только иллюстрировать различие между взаимным общением двух живых существ и тем, что получается, лишь только одно из живых существ заменяется машиной.

Существует ошибочное мнение, что будто современные чудеса техники содействуют взаимному сближению людей. Так кажется с первого взгляда. Помилуйте, мы теперь перелетаем поверх океанов чуть ли не с быстротой птицы, разговариваем друг с другом на громадных расстояниях и так далее и так далее. Это ли не торжество людского общения путем победы над пространством? И, однако, примите во внимание следующее. Мы летим стремглав на хвосте воздушной машины поверх равнин, горных хребтов и морей, т. е. летим именно поверх всей той жизни, которая копошится где-то там, под нами, и которую мы уже не наблюдаем. С каким количеством людей пришли бы мы в соприкосновение, путешествуя менее сумасшедшим темпом и не отрываясь от земли? Теперь мы считаем наиболее пикантным удовольствием слушать оперу или мессу, не сливаясь в одном настроении с себе подобными, а сидя наедине в своем углу с ушами, оседланными трубками бездушного аппарата. Мне кажется, что в результате всего этого общение между людьми не развивается, а идет на убыль. Человек отучается иметь дело непосредственно с живым человеком; ему нужна трубка, пластинка, слышать человеческий голос из какого-нибудь хитроумно устроенного ящика ему уже интереснее, нежели слышать его из человеческого горла.

Замену театра кинематографом я отношу к этому же разряду явлений. Я почитаю величайшим счастьем, что видел много раз на сцене живого Шаляпина и вместе с ним переживал все переливы и молниеносные вспышки его вдохновенных настроений, и я вовсе не завидую тем, кто будет слушать раз навсегда им напетые и потому йота в йоту однообразно звучащие пластинки.

Я думаю, что придет-таки пора, когда нам надоест общаться с трубками, винтиками и пластинками и мы возжаждем общения с живыми носителями божественного огня в момент их творческого вдохновения[298].

Печатается по: Сегодня (Рига). 1930. 16 авг.

Молодой СЦЕНА ИЛИ ЭКРАН?

Нельзя сказать, что этот вопрос уже решен окончательно. До сих пор сторонники театра доказывают, что победа кинематографа – временная случайность, что будущее принадлежит все-таки театру…

Однако даже в среде деятелей сцены все чаще и чаще раздаются голоса, указывающие на то, что театр отжил свой век…

В этом смысле высказывается, в частности, Ф. И. Шаляпин, которого вдохновил успех звукового и говорящего фильма…

Противоположного мнения держится выдающийся знаток сцены – А. А. Кизеветтер, который доказывает на страницах газеты «Сегодня», что кинематограф никогда не сможет заменить театра. По его словам, незаменимой сущностью театра является взаимодействие психической связи, которая создается в процессе игры между залой и сценой. Живые артисты и зал, конечно, действуют друг на друга… Между залой и сценой существует незримая связь, благодаря которой зал соучаствует в игре с артистами…

Игра живого артиста переживается зрителем, который посылает на сцену заряд своей психической энергии… Последняя как-то воспринимается артистом и определяет его игру…

Но все же нам кажется, что успех кино и неуспех театра нельзя объяснять какой-то эпидемической модой… Не случайно театры пустуют, а кинематографы полным-полны… В театр люди не ходят отдыхать. Когда жизнь была менее осложненной, люди искали добавочных переживаний… Теперь люди ищут отдыха, и поэтому они идут в кино забыться на два часа и погрузиться в мир безобидной фантазии.

Алехин пишет, что во время трудного матча с Капабланкой он ходил ежедневно отдыхать в кино от головоломной борьбы шахматного турнира.

Хорошо, скажут мне, это Алехин.

Но разве каждому из нас не приходится в той или иной мере заниматься трудной головоломкой в процессе борьбы теперешней жизни?

Сама по себе современная жизнь слишком сложна, чтобы мы нуждались в растрате психической энергии на переживания в театре.

Мне кажется, что в желании отдыха кроется одна из причин успеха кино.

Причин много и кроме этого. Среди ряда этих причин можно указать на то, что «эстетическая средняя» кино выше театра.

Обычно защитники театра впадают в большую ошибку. Доказывая преимущества театра, они берут в качестве прототипа первоклассный театр, который доступен избранникам столичной толпы.

А масса с ее беднотой и провинциалами глухих медвежьих углов… Не все они могут переживать игру Качалова, покойных Ермоловой, Комиссаржевской. Ведь на долю провинции часто выпадает созерцание жалкой пародии театра. Говорят, что на этих убогих сценах рождаются жемчужины. Может быть, изредка и рождаются, но нормально провинциальная театральная халтура действует вам только «на нервы» и ничуть не радует вашего эстетического чувства…

Фильм проник в самые глухие провинции. Масса получила возможность видеть прекрасную игру выдающихся артистов, и если Ермолову видели избранники, то Мозжухина, Грету Гарбо, Михаила Чехова, Бригитту Хельм видели все. Их игра, их сценическое творчество доступно всем.

Но, может быть, поборники театра скажут, что это не игра, что на экране движутся манекены, и как бы ни относился зал, на экране ничего не изменится. Да, действительно, то, что запечатлено на экране, уже не изменишь.

Но вот чего нельзя забывать. Киноартист творит свою роль в фотостудии, в преддверии того, что его судить будет масса, многомиллионная масса, которая вынесет ему свой приговор. Наивно думать, что киноартист во время съемки находится в отрыве от живого воздействия зрительного зала. Я имею в виду, кроме режиссера, кинооператора, целую комиссию специалистов и знатоков дела, которые внимательно следят за игрой. Если это знаменитость, то стекается масса, кроме того, и любителей. Каждый жест, теперь каждое слово живо дебатируется в кулуарах. Статисты, поклонники с жадностью следят за ходом разворачивающейся сцены. Конечно, артист творит не в отрыве от психического воздействия зала, но… У киноартиста большая свобода. Сценарий не связывает его так, как театральная роль. Киноартист ближе к свободному творчеству, чем артист театра. Его таланту, его художественной инициативе больше ходу, больше простора.

То, что он создаст в процессе сложного взаимодействия его и тех, кто с ним работает, запечатлевается на ленте. Все неудачное выстригается, создается новое, оставляется лучшее… В таком виде это передается на суд массам… Конечно, массы непосредственно не соучаствуют в роли, но они к этому не стремятся. Они идут в кино посмотреть хорошую игру и отдохнуть от пережитых днем всевозможных сцен…

Главная сила кино заключается в его широкой доступности массам…

Хороший театр по своей природе аристократичен. Действие его рассчитано на ограниченное число зрителей, своего рода избранников… Творчество артиста театра предельно… Творчество киноартиста беспредельно в масштабах нашей планеты… В массовой репродукции кинолент, запечатлевших игру лучших артистов современности, сила кинематографа. А. А. Кизеветтер проводит параллель между велосипедным спортом и верховой ездой, между кинематографом и театром, отдавая предпочтение верховой езде и театру…

Но этот пример может быть истолкован различно. Слов нет, кавалеристу приятнее ехать верхом на лошади, чем кататься на велосипеде… Но не отживают ли свой век кавалеристы, как отжили и ушли в историю рыцари с их турнирами?..

В свое время рыцари негодовали против пороха, но порох разрушил их замки и покончил с феодалами. Теперь идея пороха развилась до страшных дробящих веществ, и о рыцаре в латах вспоминают только в музеях… Никто не спорит, красивая была форма у рыцарей, но надеть ее сейчас можно только на маскараде…

Современная техника нашла новые формы жизни. В формах искусства она нашла свое воплощение в кинематографе… И как ни приятно было кататься в колымагах, человечество оставило их и предпочло им современные аэропланы и автомобили…

Как ни хорош театр, но, вероятно, он разделит участь колымаги начала прошлого века.

Печатается по: За свободу! (Варшава). 1930. 24 авг. Подп.: Молодой. Сведениями об авторе мы не располагаем.

Сергей Эфрон ДОЛОЙ ВЫМЫСЕЛ. О ВЫМЫСЛЕ И МОНТАЖЕ

Когда-то еще Лев Толстой говорил: «Со временем вообще перестанут выдумывать художественные произведения. Будет совестно сочинять про какого-нибудь выдуманного Ивана Ивановича или Марью Петровну. Писатели, если они будут, будут не сочинять, а только рассказывать то значительное или интересное, что им случилось наблюдать в жизни».

Высказанная Толстым пятьдесят лет назад мысль приобретает особую значимость именно в наши дни. Может быть, ничто так не тяготит сейчас писателя (да и читателя), как момент вымысла в художественном произведении. Отсюда – несметное количество исторических романов, биографий, автобиографий, всевозможных записей и заметок, т. е. тех видов произведений, в которых вымысел в значительной мере заменяется домыслом и тем творческим процессом по отбору и организации личных впечатлений и исторических материалов, который аналогичен монтажу кинофильм.

Монтаж кинофильма, как известно, заключается в следующем: заснятый на пленку по задуманному плану, материал сортируется, подрезается и тщательно комбинируется не только соответственно с сюжетной последовательностью, а таким образом, чтобы отдельные комбинации отрезов фильма достигали максимального воздействия на зрителя. Всеми передовыми режиссерами монтаж считается самым ответственным моментом по созданию фильма. Монтажный глазомер необходим не только в процессе самого монтажа, но и при засъемках.

Понятие монтажа перерастает область кинематографии, он вскрывает перед нами нечто гораздо большее: новое взаимоотношение между жизнью и произведением. И не в литературе, еще слишком нагруженной многовековой традицией, следует искать осознания этого нового взаимоотношения, а в самом молодом из искусств, смотрящем лишь вперед. И действительно, именно в кинематографии и вокруг нее разрешаются сейчас вопросы, определяющие судьбы будущего искусства вообще.

Главная работа по самоопределению кинематографического метода творчества была проделана в Америке и в России. Америка обязана своими достижениями в этой области отсутствию у нее литературно-театральной традиции, Россия – революции.

В первую очередь обнаружилось, что нельзя вслепую копировать литературное произведение, прибегая при этом к театральным приемам актерской игры и бутафорского воспроизведения природы и вещей. Оказалось, что экран не терпит повествовательного начала, заменяя его показом. Можно бы сказать, что кинематографу не свойственен предложный падеж (о ком, о чем) и что он орудует лишь именительным (кто, что).

Одновременно было раскрыто и другое – кинематографическое время не схоже с литературным. С одной стороны, оно во много раз насыщеннее действием и, если можно так выразиться, впечатляющими зарядами (впечатляющий – термин, принятый в русской кинематографической литературе), с другой – временная планировка фильма производится по особым законам (до сей поры не получившим теоретической обработки). В смысле подчиненности временной конструкции кинофильм ближе к произведению музыкальному, чем к литературному.

На этих двух основных принципах построена как засъемочная планировка фильма, так и монтаж его. Но, кроме монтажа и засъемки (как), перед новым искусством встал еще один вопрос, вопрос темы (что), т. е. предварительного творческого задания.

В двух словах, вопрос о теме в кинематографии сводится к следующему: нужно ли придумывать фабульный сценарий наподобие литературного романа – с интригой, с развертывающимся действием, с выдуманными Иванами Ивановичами и Марьями Петровнами, или же и здесь кинематографу предстоит выбраться на свой путь, отличный от старо-литературного.

Большинство кинематографических предприятий Запада подошли к этой проблеме исключительно с точки зрения коммерческой выгоды. Завлекательный для массового зрителя сценарий с авантюрно-эротической подоплекой, обеспечивая верную прибыль, определил собою преобладающие типы заграничной фильмовой продукции.

С самого начала среди советских кинодеятелей образовалось два лагеря: правый, идущий старым путем и ставящий банальные кинодрамы и комедии, лишь искусственно насыщенные революционным содержанием, и левый, совершенно отметающий прежний подход к теме. Правые не выдвинули ни одного сколько-нибудь значительного имени, все лучшие советские кинорежиссеры, приобретшие мировую известность, вышли из левого лагеря.

Левый фронт в кинематографии оглавил с первых дней Дзига Вертов. С его именем связаны советские «Кино-Глаз», «Кино-Правда» и «киноки», это советская кинохроника и кинохроникеры, провозгласившие новые принципы кинематографической тематики и объявившие беспощадную войну старому фильму. Но послушаем самих киноков:

«Кинокам чужды эти странные люди, которые строят свои карточные города для того только, чтобы снять картонное убийство или любовное свидание при юпитерах. Киноки не понимают этих больших людей, приклеивающих себе носы и шесть часов играющих в папу и маму; кинокам жаль этих Джекки Куганов – детей, изнасилованных под взрослых…» и еще: «Мировой пожар искусства близок. Предчувствуя гибель, в панике бегут театральные работники, художники, литераторы, балетмейстеры и прочие канарейки. В поисках убежища они прибегают в кино… Вавилонская башня искусства будет взорвана!»[299]

Эти выдержки относятся еще к 1924 году.

Как видим, киноки выступают со старым толстовским лозунгом «долой вымысел» и заменяют последний монтажом самой жизни. Конечно, в основе такого монтажа лежит новая революционная идеология. Она руководит киноками при подборе засъемочного материала, она же выдвигает на первый план агитационный момент. Но даже если мы отбросим эту идеологическую подоплеку, основа нового искусства сохранится (она ведь может быть использована идеологией совершенно враждебной коммунизму), а именно – замена выдуманного сюжета и интриги общей направляющей идеей, которая имеет дело не с вымышленным миром, а с элементами подлинной жизни, по воле художника (подчиненного основоположной идее) в особом порядке смонтированными.

На первый взгляд может показаться, что новый подход лишает кино всех признаков искусства. Это, конечно, не так: не всех, а привычных для нас.

Мы нарочно начали издалека, с самого возникновения левого фронта в кинематографии. Теперь нам остается рассмотреть, в какой мере новые идеи воплотились в творчестве передовых русских режиссеров. К этому мы и перейдем в следующей статье[300].

Печатается по: Новая газета (Париж). 1931. № 4. 15 апр.

Юлия Сазонова НЕМОЙ И ГОВОРЯЩИЙ

Борьба между немым и говорящим фильмом, на время притихшая, загорелась с новою силой после постановки «Огней города». Примирительного исхода не может быть, так как каждый из противников требует уничтожения врага. «Для двух родов кинематографа места нет, один должен исчезнуть», – заявляют обе стороны.

В XVIII столетии во Франции «говорящие» театры требовали, чтобы «немой» ярмарочный театр не посягал на привилегию слова, дарованную лишь королевским артистам. Слово казалось высшим театральным выражением, и народный театр прибегал ко всевозможным хитростям, чтобы добиться права на него.

Теперь положение изменилось. Не «говорящий» театр требует запрета слова для «немого», но, напротив, немой театр требует, чтобы отрезали язык у говорящего: «Я не умею говорить, так пусть молчит и он, ибо двух родов кинематографов быть не может». Почему? Ведь существуют же не только два, но и гораздо больше родов театра. Высший расцвет французской пантомимы совпал с расцветом «говорящей» драмы. Величайшие достижения «немого» балета никогда не вызывали тревоги у представителей словесного театра. В театре принцип разнообразия всегда признавался желательным, а каждый новый жанр встречался сочувственно и радостно. Протест «немых» против говорящих вызвал бы просто смех.

Казалось бы, спор не имеет содержания. Чаплин – превосходный артист пантомимы, но не умеет говорить на сцене. Ал Джолсон пленяет главным образом своим голосом. Следственно, Джолсону надо выступать в звуковом фильме, а Чаплину крепко держаться за немой и не пытаться выступать в говорящем, к которому у него нет склонности. Яннингс, хороший комический актер, лишен выразительной словесной интонации; впрочем, в его «Павле I» одинаково неудачны и мимическое исполнение, и выкрики. Следственно, судя по другим его ролям, ему лучше выступать в «немом» фильме.

Почему если некоторые хорошие мимические актеры лишены дара сценической речи, то другие, которые, может быть, именно в словесной драме обнаружат свой талант, должны замолчать? Из того, что П. А. Гердт был изумительным мимистом, не следовало, что В. Н. Давыдов должен был молчать. Почему удача «Огней города» с лучшим мимическим артистом во главе должна быть смертным приговором для всех неродившихся талантов «говорящего» фильма? Триумф пантомим гениального Дебюро все же не заставил в начале прошлого века закрыть «Комеди Франсез» и не вынудил умолкнуть мадемуазель Марс или Муне-Сюлли.

В этом споре, который с такой азартностью ведется в течении почти двух лет и который во всякой иной области искусства не мог бы занять всерьез внимания хотя бы на четверть часа, яснее всего сказывается, до чего кинематографу еще остались чужды основные принципы нормальной художественной жизни. Нельзя было бы вообразить в среде живописцев спор о том, что лучше – станковая живопись или акварель – и которую из них следует уничтожить, ибо «двоим места нет». До подобного курьеза не додумались даже юмористические журналы. Но в области кинематографической это спор, и спор не на жизнь, а на смерть.

Участие публики может быть лишь косвенное в этом споре. Театральные вопросы, начиная с самой ранней эпохи развития, разрешались в нормальной и здоровой атмосфере благодаря постоянному общению с публикой. Сценическое представление приобретало окончательную форму под влиянием воздействия зрителей, и это лучше всего видно на истории французского народного театра. Приток свежего воздуха не ослабевал в театре, актер на сцене ощущал впечатление зрителя, и анонимное сценическое либретто даже в самой наивной форме носило печать народного художественного творчества. Наряду с замечательными исполнителями театр, благодаря здоровым условиям своей работы, мог из собственной среды создать Шекспира и Мольера. Театр мог поэтому отказываться от вмешательства «литературы», ибо он дал ей из своей среды хотя бы эти два великих имени, если не считать множества других.

Кинематограф, обладая прекрасными актерами, до сих пор не дал ни одного сценариста, достойного художественного признания. Творчество кинематографа происходит в изолированной замкнутой атмосфере «специалистов». Либретто, как в первую пору театра, создается по большей части собственными анонимными «мастерами», чуждыми литературе, и рассматривается с точки зрения «киносценичности». Влияние зрителей, вольное шлифование сюжета невозможно, как это бывало в старину в театрах, так как постановка обходится в миллионы и поступает на рынок в законченном виде. Успех фильма определяется тоже не на открытом первом представлении, а на закрытом просмотре – и материальная удача зависит от скупщиков, которые имеют в виду не живой театральный зал, всегда неожиданный в своих решениях, а некое среднеарифметическое зрителя, чей вкус, по их мнению, они одни знают хорошо. Таким образом, не зритель влияет постепенно на развитие сценического создания, но, напротив, сценические создания, выращенные в замкнутой атмосфере, влияют на образование вкуса зрителя. И влияют, надо признать, очень плачевно.

Печатается по: Последние новости (Париж). 1931. 14 февр.

ЗАРУБЕЖНОЕ КИНО

С. Храмов О ТЕАТРЕ И КИНЕМАТОГРАФЕ. ГРИФФИТ И СТАНИСЛАВСКИЙ

I

В наши времена не принято признавать авторитетов-учителей.

С легкой руки господ-футуристов. Школы, мол, убивают индивидуальность. Школы, мол, коверкают молодых жрецов Аполлона. Школу ищи в себе самом.

А потому долой авторитеты, классицизм и всякие системы.

Белогвардейца

Найдете – и к стенке!

А Рафаэля забыли?

Время

Пулям

По стенке музеев тенькать!

Выстроили пушки по опушке,

Глухи к белогвардейской ласке.

А почему не атакован Пушкин?[301]

(Маяковский)

Мне, грешному человеку, приходится сознаться.

С мнением т. Маяковского я совершенно не согласен.

И систему признаю, в учителей и школы верю. Рафаэлю преклоняюсь, а бездарность в сторону отбрасываю.

Одним словом, контрреволюционер в искусстве, и только.

II

Еще не так давно казалось многим, что начало европейской войны – конец так называемому «кризису театра».

Трагедия жизни, разыгрываемая на бесконечных фронтах, как бы способствовала этому. Волна патриотизма, залившая сознание большинства людей, мучительные и долгие страдания, подвиги и самоотвержение некоторых граждан должны были б родить героический театр.

Вместо героического театра в свет вышел уродыш – театр фарса и дешевых комедий.

Вместо театра переживаний воцарился театр пошлости и удовлетворения животных страстей.

Театра в мире нет. Определенно нет.

Лопе де Вега, Великий Шекспир, Чародей Мольер в глубокой опале.

«Его Величество» народ разлюбил их. На смену старым рыцарям сцены пришли авторы мелких трагедий, пошлых комедий, водевильных «актов» и сложных уголовных драм.

Театра нет. Театр умер. И на смену ему во всем величии своем идет «Великий Немой» господин Кинематограф.

* * *

У искусства мало покровителей. Нигде не обеспечили его охраняющими законами.

Голышом гуляет оно по белому свету, и каждый гражданин земли мирской может сделать его средством самообогащения, превратить в подпорку любого коммерческого предприятия.

Разве не страшно подумать, что еще немного времени нужно, чтоб художественный театр знали бы по книгам предков, а художественные картины превратились бы в музейные редкости.

Недаром создателей современного театра Станиславского и Макса Рейнгард[т]а, Андрэ Антуана и Гордона Крэга тревожат ужасные мысли.

Предпринимательский капитал покидает театр. Он заинтересовался кинематографическим искусством.

Ведь подумать только, одна модная, понравившаяся толпе фильма может обслужить сотни тысяч платящих за билеты людей.

Кинематограф мало-помалу съедает театр. Он перетягивает к себе лучших актеров и техников сцены, он растет и крепнет со сказочной быстротой, совершенствуется и овладевает культурными умами.

Еще лет десять тому назад – неоперившийся птенец, сейчас он в полном всеоружии своего могущества.

Наука, техника, сложная коллекция гениальных изобретений к его услугам.

От мелких никчемных вещей кинематограф переходит к разрешению сложных психологических задач.

Из циркового клоуна, из Дурашкина и Гупышкина его актер превратился в актера мимики, жеста и пластики.

Тончайшие переживания души научился он передавать слабым движением руки, разнообразием выражений в глазах, развитой в совершенстве мимикой лица.

Он овладел искусством руководить настроением толпы в совершенстве.

Захочет – заплачет она.

Захочет – будет умирать, в спазмах гомерического смеха.

К его услугам не кисейные, грубо размалеванные деревья, не жестяный диск, изображающий луну, а живая, неподдельная природа.

И мощь бушующего в приливах и отливах океана, и дикие заросли тропической Африки.

Чудесный закат солнца на море и живые, неподдельные, дикие звери.

Нигде не заметно сейчас такое стремление мириться с зрителем, идти навстречу его желаниям и инстинктам, как в «царстве Немого».

Но все же наряду с крапивой в последнее время зацвели своим весенним цветом и белоснежные розы.

А главное – открылись гениальные садовники.

Ближайшее будущее принадлежит кинематографу.

В это я глубоко и искренно верю. Счастливый. На его долю выпала задача более чем благодарная – создать чудесной красоты никогда не забываемые художественные ценности.

III

За время моего короткого пребывания в Соединенных Штатах знакомство с кинематографической индустрией убедило меня в одном непреложном факте.

Из группы многочисленных режиссеров двух полушарий одним из лучших и заслуженных представителей кинематографа несомненно является мало известный пока в Европе режиссер Гриффит.

Мне удалось повидать несколько его продукций – они являются полным апофеозом кинематографического искусства.

Его постановки и в технической, и в художественной части своей – конечные точки, каких достигла только «третья по величине» индустрия Америки.

Она может гордиться им. Этот «садовник» в совершенстве изучил свое сложное и трудное дело.

Он сделал для своей страны то же, что Станиславский для России.

Он создал «художественный кинематограф». Я много думал об одном. До чего сходны в характерах и мышлении эти два великих человека.

«Фанатик искусства. Чистейший его жрец, до мучительства строгий к себе, взыскательный, беспощадный.

Гениальная фантазия, неисчерпаемое вдохновение, округленный дух, безупречная художественная чуткость.

И гениальная художественная ценность, которая стоном стонет от каждого ложного звука, от всякого непочтительного обращения с театральным искусством».

Слова эти принадлежат одному из лучших театральных критиков России Николаю Эфросу. Посвящены режиссеру Станиславскому.

Проследите вы работу Гриффита в студии, понаблюдайте за ним, и вы скажете то же самое.

* * *

Известно, что Станиславскому удалось создать в Художественном театре почти молитвенное настроение.

Публике запретили выражать свои восхищения апплодисментами. Актеры (ведь это не анекдот), идя за кулисы, инстинктивно понижали тон и обнажали головы.

Имя Станиславского среди работников театра произносилось с дрожанием в голосе.

Каждое слово его считалось законом и исполнялось с математической точностью.

В студии Гриффита создалось то же настроение.

Мне рассказывали с большим удивлением, каким вниманием и любовью окружают актеры своего любимца.

Гриффит шутит. Гриффит кружится по студии с молодежью – все зашевелилось, зашумело, кругом радостно смеются, перебрасываются шутками и анекдотами…

Гриффит устал. Гриффит не в настроении. Актеры, встревоженные состоянием учителя, ходят надутые и злые.

Удивительно, каким интеллектом наделяет природа одних и как обижает других!!!

Баловни судьбы! Исчезнут ли они в царстве всеобщего равенства? А?

* * *

Еще в одном роднится он со Станиславским. Оба уничтожают «театр в театре», оба приближают его к большей натуральности.

Оба проповедуют теорию «любительства», оба считают, наконец, что для успеха пьесы не нужны общепризнанные звезды.

Необходим лишь спевшийся, согласованный и дружно разыгрываемый ансамбль.

Необходимо для каждого момента найти лишь подходящее настроение.

С удивительным мастерством, на которое способен лишь крупный художник, Гриффит «раскрывает актеру душу пьесы, ее внутренний ход, внушает ему те переживания, которые определяют этот внутренний ход, наконец, разрешает сложную задачу найти общее настроение между участниками пьесы» (Ф. Коммисаржевский).

* * *

Последние картины Гриффита указывают на сильный сдвиг его влево.

От душевно натуралистических переходит он к условным постановкам.

Исторические картины и эпос сменяются классическими мелодрамами.

«Way down East», «Dream Street» и подготовляемая к выпуску картина «Две сиротки» ярко говорят об этом.

Но разбору этих картин да разрешит мне читатель посвятить отдельную статью.

Печатается по: Новое русское слово (Нью-Йорк). 1921. 20 июня.

Юрий Офросимов [«РАБЫ СТРАСТЕЙ»]

Когда-то в России особенно ходким товаром на кинематографическом рынке были фильмы по мотивам известного цыганского романса «У камина» или «Угасли огни» и т. п.

Теперь, за границей, мы на особом положении. Мы обораны и ободраны, единственно, может быть, что осталось неразрывно с нами и в нас, – наше искусство, от которого всякий сколок принимается в смысле «что вы имеете предъявить».

И вот когда в Германии искусство наше начинает серьезно организовываться, общество под названием «Руссо-фильм»[302] – стало быть, сколько-нибудь русское и причастное к общему движению – первым своим показательным фильмом выпускает вымученную картину под бьющим заглавием «Странствующие души» или «Рабы страстей»[303] уже не по мотивам цыганского романса, а просто под маркой «Идиота» Достоевского, одно имя которого делает любой фильм боевиком у немецкой публики.

Перед выпуском картины режиссер печатно заявил, что он до того свято чтит память русского писателя, что, чувствуя наперед невозможность передачи на экране Достоевского, будет делать свой фильм просто «по мотивам», в результате чего «Идиот», как своеобразно-упрощенное выражение чувств режиссера, появился на экране одним голым своим остовом, загроможденный рядом присочиненных сцен, перенесенный из‐за стриженой головы кинозвезды и ее современных костюмов в наши дни, с вывороченными наизнанку перьями уподобился бульварному любому роману, притом скучному и непонятному.

Сценарий выкроен с одним намерением, как и постановка: дать поиграть героине. Первые части вымучены по второстепенным намекам романа. Мышкин появляется только к концу третьей в первый раз, после чего в последние части стараются ввернуть с головокружительной быстротой все наиболее эффектное. Здесь и балет, и гулянье в Павловске, а киносюжет заключается в том, что Настасья Филипповна перебегает от Мышкина к Рогожину и обратно, без конца, в промежутке попадает в объятия присочиненного сценарием незнакомца, отдается Тоцкому, собирается отдаться Епанчину, изображенному фарсовым стариком. Как выходит по смыслу сценария, единственно для того, чтобы прекратить эту бесконечную циркуляцию, Рогожин ее закалывает.

Кинозвезда так и изображает Настасью Филипповну по упрощенному сценарию – проституткой. Рогожина режиссер, должно быть, перепутал с Мышкиным или наоборот, судить же их игру вне Достоевского для читавших «Идиота» трудно, нелепо, да и ни к чему. Все это развертывается на фоне современных авто, костюмов и кабаков и создает после просмотра такое впечатление, что плюнули в лицо.

Берлинский «Идиот» – произведение «Руссо-фильма», и играют в нем также и русские актеры. Последние ли это чудеса кинематографии или спекуляция на имени Достоевского?

Печатается по: Руль (Берлин). 1921. 20 марта.

Андрей Левинсон ГРИФФИТ – ХУДОЖНИК РИТМА

Если полномочным наместником комического гения среди нас является сегодня создатель «Собачьей доли» и «Мальчугана», первенство в области трагического творчества безусловно принадлежит Гриффиту. Имя его далеко не столь известно массам, как кличка Шарло; но круг его воздействия не ограничен пределами его личной популярности. И, разумеется, никто из сочинителей писаных драм, предназначенных для подмостков, будь то Бернард Шоу, Ростан, Гауптман или Чехов, не может соперничать по влиянию своему на массового современника с режиссером «Пути на восток». Проводя эту благоприятную для мастера экрана параллель, мы памятуем о том, что материал и изобразительные средства «живой фотографии», как выражались еще лет пятнадцать тому назад, принципиально разнятся от приемов сценических. И если есть некоторое сходство между работой режиссера на сцене и руководством съемкой в кинематографическом павильоне, разница в установке огромна; здесь подлинное лицедейство на сценической площадке, там – проекция запечатленных пленкой действий на плоскую поверхность. Это-то специфическое свойство кинематографа и определяет способы и силу воздействия «экраниста» на зрителя. Процессу съемок, запечатлевающему на ленте шестнадцать моментов движения, шестнадцать отрезков жизни в секунду (ибо таково нормальное количество оборотов ручки аппарата), соответствует и особый язык форм. Богатство этого языка изумительно. Большим или меньшим удалением объектива от действующей группы, тем или иным углом зрения, отношениями между размерами фигур и пропорциями экрана, между человеком на ленте и масштабом декораций, словом, совокупностью оптических расчетов кинематограф поражает наше воображение. К его услугам и выразительные свойства светотени, сопоставление разнообразно освещенных масс и плоскостей, ресурсы фотографической химии и особенности пигментов; та или иная степень отчетливости снимка служит новым источником экспрессии, из которого бьет лирическая стихия ленты. Конечно, эстетические эквиваленты перечисленных приемов, законы их художественного бытия еще не вполне изучены. Техника опередила критику. «Живая фотография» еще ждет своего Лессинга. Но некоторые черты кинематографического творчества уже обозначаются вполне отчетливо. То же начало, которое положено в основу достижений Гриффита, есть ритм. Не следует, однако, придавать здесь этому термину (часто красноречивому, но пустому) его обычного смысла – правильного распределения движения во времени. Ритмическая линия музыкального произведения едина. Ритм фильма создается из удачных сочетаний движений, протекающих параллельно, из чередования отрезков, двух или многих сосуществующих, действия различного метража, темпа, длительности и психологического строя. Еще Аристотель поставил законом театральной драмы единство места. Кинематограф же вездесущ. Драма театральная протекает частью на сцене, частью «за кулисами», в некотором идеальном, воображаемом времени и пространстве. Кинематограф – всевидящее око, охватывающее своим хрустальным взором действие и противодействие. Для него тайное становится явным.

Сценарии Гриффита, особо же его знаменитые развязки, с очень точно учтенной неизбежностью захватывающие зрителя, вызывающие стихийные аплодисменты, радостные слезы и вопли (и это несмотря на явную фиктивность зрелища, бесплотной проекции актера, тени от дыма), построены по принципу этого параллельного движения. Параллельного не в евклидовском смысле, ибо линии действия, постепенно сближаясь, сходятся в одну точку. Сойдутся ли своевременно, чтобы герой спасся? Чем ближе роковой момент, тем резвее становится изображаемое на экране движение: бег, скачка, преследование; тем быстрее мелькают и сменяются также и отрезки перемежающихся лент. Растет сила кинематографического захвата; но вот Гриффит преграждает путь пущенному с предельной скоростью действию нечаянным препятствием. Он тормозит на самом крутом склоне. И когда препятствие устранено и обе линии пересекаются, зритель (хоть и отлично сознавал он, что автор не посягнет на его чувствительность трагической развязкой) встречает спасение героя с восторженным, почти истерическим возбуждением. В течение нескольких сот метров, нескольких минут он всецело был зачарован магией ритма. Изнемогающий и радостный, словно выздоравливающий больной, следит он за благоглупостями той краткой идиллии, что следует обычно за нервным разрядом развязки: герой женится, у него будут дом, доллары и дети. Примеры применения этого приема Гриффита у всех на свежей памяти; ибо, если и найдется немало людей, никогда не видевших «Гамлета» или «Царя Эдипа», всякий следил, задыхаясь, в помпеянском зале электротеатра «Мариво» за ледоходом в «Пути на восток» («Way Down East»). В ленте этой героиню (Лилиан Гиш) относит на льдине к водопаду, между тем как герой (Бартельмес) спешит ей на помощь. Сложной игрой масштабов, а главное, той пригонкой друг к другу разрезанных частей ленты, опущением некоторых других частей с пожертвованием иногда сотен метров использованной пленки, словом, упомянутыми выше приемами ритма напряжение здесь доводится до крайности. Одинокая человеческая воля противоборствует громадности слепых стихийных сил, и драма заостряется еще больше обмороком актрисы, делающим ее пассивным игралищем стихии.

В «Двух сиротках» ту же роль играет состязание в скорости между бесстрастными палачами, исполнительными поставщиками гильотины и бешеной «скачкой с препятствиями» (закрытие перед избавителями решетки, другие попытки задержать их) нескольких всадников. То, как направлено это второе движение, – одна из гениальных находок Гриффита. Группа всадников несется прямо на зрителя, в зал, из глубины и снизу, взлетая на возвышенность, дорога идет вверх, приближаясь к первому плану. В «Робин Гуде» тот же прием повторен почти буквально и ослаблен самой своей шаблонностью; сценическое положение недостаточно мотивировано; Робин Гуд без удовлетворительных причин отдается в руки врагу; он слишком откровенно играет в поддавки с кинематографическим роком, делает свою жизнь призом в стипльчезе. Все же новая мощь вливается в использованный уже прием: контрастом между живописным беспорядком скачки и механическим единообразием и единовременностью движений отряда стрелков, угрожающих Дугласу Фэрбенксу смертью.

Мы коснулись сегодня лишь одной из сторон мастерства Гриффита: техники и психологии его развязок. К захватывающей силе последних почти и сводится с некоторых пор значение его лент. В остальном сценарии Гриффита все более тускнеют и обезличиваются. За первенство свое на американском рынке он платит дорогой ценой: отказом от своей творческой индивидуальности, столь своеобразно отразившейся в некоторых более ранних его трудах. И лишь сопоставив эти специфически гриффитовские вымыслы с его сегодняшней, более умелой, но и куда менее творческой драматургией, мы сможем оценить по достоинству вклад этого крупного художника. Мы надеемся, что для этого вскоре представится случай.

Печатается по: Звено (Париж). 1923. 17 сент. Подп.: Леандр Венсанн. Перев. с франц. Ш.

Андрей Левинсон ГРИФФИТ – ПОЭТ ЭКРАНА

Недавнее, столь нашумевшее запрещение ленты Гриффита «Рождение нации», снятой с экрана в театре «Мариво», ныне отменено[304]. Но произволу министра, взявшего в административном порядке обратно визу, выданную цензурой, мы обязаны возобновлением на несколько дней другой ленты американского мастера, положившей свыше трех лет тому назад основание мировой известности его: «Сломанной лилии»[305]. В ленте этой, при относительной бедности механических приемов и отсутствии постановочных сенсаций, с волнующей силой сказался своеобразный и болезненный поэтический дар Гриффита, убереженный еще отчасти в «Улице грез» и совершенно почти загнанный внутрь в таких произведениях, как «Путь на восток». Рассмотрим, в самом деле, откинув пресловутую развязку «в грозе и буре», сценарий последней ленты – то банальнейшее и растянутое повествование, где мелькают условные типы бессовестного обольстителя или эксцентричной столичной дамы, где «униженная и оскорбленная» невинность в конце концов торжествует, а самое падение девушки-матери обставлено американским лицемерием и всеми гарантиями респектабельности. Бартельмес, как должно, «боксирует» соблазнителя. Словом, при всей прелести отдельных эпизодов, как, например, святочного бала в деревне, блестках юмора (кузина-сплетница), идилличности захолустного быта, при виртуозности подчас изумительной (игра с котенком), вещь остается шаблонной и плоской. Даже в чисто техническом отношении лента не безупречна: то и дело слишком углублены «intérieur’ы». Что же случилось? Чем объяснить подобное вырождение таланта? Тем, что у американцев называется «стандартизацией» творчества Гриффита, давлением цензуры художественной, злейшей и опаснейшей, нежели официальная цензура. Установленные опытным путем приемы и сценические положения, имеющие успех у американской публики, становятся непреложным законом, «стандартом» производства. И вот сам Гриффит подчиняется диктатуре спроса. Я оставляю в стороне такие вещи, как «Две сиротки» и «Робин Гуд»; хоть обе и пронизаны местами молнией гениальности, они задаются в них всего более второстепенной, «документальной» задачей воспроизведения исторической обстановки и режиссурой массовых сцен, конкурируя с монументальными лентами немца Любича. Правда, в «Робин Гуде» археология оживлена и искуплена несравненным юмором и увлекательной акробатикой Дугласа Фэрбенкса и грандиозными масштабами архитектуры. Однако совершенной формулой гриффитовского жанра остается пленительная и мучительная «Сломанная лилия».

На вещи этой лежит печать неповторимой индивидуальности. Пусть сюжет ее заимствован из какого-то безвестного романа[306]. Мы его не читали, да и читать не будем. Что могло быть дано в нем – остов сюжета. Но Гриффит окружил этот сюжет атмосферой необычайного. Атмосферой в обоих смыслах – буквальном и переносном. Он окунул действие в марево лондонских туманов. Он дал нам призрачное видение китайской гавани, Восток, увиденный сквозь «симфонии» Уистлера. Но и самое действие чередует кошмары действительности с неким пленительным и лихорадочным бредом.

Здесь мы касаемся патологических основ и корней Гриффитовых вдохновений.

Мой талантливый собрат Франсис Карко в последнем своем романе[307] находит разгадку русской души в ее «вкусе к несчастью». Если так, Гриффит – русский художник. И да не сочтут русские мои читатели кощунством или «манией величия» кинематографического критика, если я сравню его с Достоевским.

Гриффит – «сладострастник» сострадания. Ему нужно терзать, чтобы упиваться блаженством жалости. В этом его «подполье».

«Сломанная лилия» – история девушки-подростка, почти ребенка, которую отец-изверг, кулачный боец, заколачивает насмерть. Тщетно пытается спасти ее юный китаец, восточный мечтатель, которого таинственное призвание привело на свирепый Запад. И вот сценам избиения, телесных и нравственных пыток, причиняемых нежному и невинному существу, дано совершенно необычайное развитие. Каждый этап мученичества Лилии представлен воочию, на десятках или чуть ли не сотнях метров. Тщетно спасаясь от расправы, она забивается в чуланчик, а пока отец топором взламывает дверь, жертва вертится в тесном пространстве в исступлении несказанного ужаса. Тот же мучитель принуждает забитое дитя улыбаться, и Лилиан Гиш пальцами растягивает углы рта. В другой сцене девочке хочется купить убогий цветок, который в темноте и нищете ее кажется ей невыразимо прекрасным. Но Гриффит не подарит ей жалкого этого раздирающего счастья. У нее не хватает денег.

Я говорил в прошлый раз о ритмическом приеме Гриффита: состязание в скорости между двумя стихиями – доброй и злой, – призом в котором служит жизнь героя. И тут напряжение почти мучительно. Но это – «пытка надеждой» (как назвал Вилье де Лиль Адан один из своих «Жестоких рассказов»); счастливая развязка обеспечена; линии, по которым стремится движение, пересекаются.

В «[Сломанной] лилии» эти линии, напротив, расходятся все дальше. Когда отец похищает девушку из лавки китайца, мы тотчас видим китайца спешащим. Но куда? На помощь? Нет, на противоположную сторону, за цветами для любимой. Мы знаем, что Дантон (переименованный во французских театрах в Бриссо ввиду совершенного несходства между гримом актера и историческим лицом) спасет, несмотря ни на что, двух сироток[308]. Мы знаем так же точно, что китаец опоздает и «лилия» погибнет; Гриффит влюблен в нее и беспощаден к ней.

Нет темы страшнее, чем взятая здесь. Достоевский отказывался купить мировую гармонию ценою слез одного ребенка. Диккенс посвятил незабываемые страницы умиления и гнева детям-мученикам йоркширских школ или приходских приютов: вспомним Оливера Твиста или Смайка в «Николасе Никльби». Но не замутнен ли в «лилии» этот чистый источник жалости какими-то флюидами садического возбуждения? Хождение по мукам Лилии, полуребенка, полуженщины, не заставляет ли вспомнить об исповеди Ставрогина, опубликованной недавно[309], о предсмертном кошмаре Свидригайлова, словом, о неотразимой для Достоевского привлекательности некоторых самых темных уклонов сексуальной психологии? К этому голосу подполья прислушивается и Гриффит; тому порукой герой его, китаец. Он тайно влюблен в это кроткое дитя, его волнуют пуще всякой красоты ссадины на нежном теле, кровавые стигматы страдания. Есть момент, когда он едва не уступает соблазну; совесть побеждает, и он будет отныне упиваться лишь сладкой мукой неутоленного желания. Но странен этот восточный аскет, посягающий на свое божество. Отец «лилии» любит мучить, китаец любит мучиться. За всю ленту он улыбается лишь раз, когда над трупом сломанной «лилии» наводит на убийцу револьвер.

Для осуществления своей мечты, сотканной из светлого бреда и безобразной правды, Гриффит сумел найти или создать актеров. Неистребима память о лице Лилиан Гиш, увеличенная проекция которого вписана в раму экрана; снято оно слитно, в трепете рассеянного света; пленительны светлый ореол волос вокруг нежного овала, влажность взгляда, линия уст. Гиш превосходна в натуралистических сценах, в панике затравленного зверька, но особенно прекрасна она в бездумном скитании вдоль лондонских домов. Бартельмес-китаец ничего общего не имеет с драматическими актерами, которые, перенося обычные приемы со сцены на экран, «говорят» перед аппаратом. Он – кинематографический мимист, чрезвычайно скупыми средствами создает отчетливый образ: осанка, наклон головы – и образ закреплен нерушимо. Артисты эти особенно чутки к гриффитовскому лиризму, обращающему поэму о сломанной лилии при всех темных провалах и двусмысленных очарованиях в одно из наиболее замечательных произведений современной кинематографической, а стало быть, и драматической литературы.

Печатается по: Звено (Париж). 1923. 24 сент. Подп.: Леандр Венсанн.

Соломон Поляков ДОКТОР МАБУЗЕ

В одной из кинематографических зал Парижа демонстрируется большая фильма «Доктор Мабузе, игрок». Рекламная афиша на этот раз нисколько не расходится с истиной, докладывая публике, что фильма «показывается с блестящим успехом на первых экранах всех стран».

Возможно, что «крупные и американские и английские издания» действительно писали, что «по художественности исполнения и интересу фабулы эта фильма совершенно исключительна». Кинематографическая печать очень часто находится в полной зависимости от кинофабрикантов и хвалит всякий вздор, а «Мабузе» как-никак фильма во многих отношениях и отличная.

Помню, что в Берлине, на ее родине, эта лента была гвоздем сезона и едва ли не ставилась в образец. Словом, «Мабузе» – одна из тех фильм, которые никоим образом невозможно отнести к разряду ничтожных произведений небрежной кинематографической кухни. Любой кинофабрикант с гордостью занес бы ее в свой художественный актив. Он с большим основанием сослался бы на тщательность постановки, на ряд очень остроумных технических приемов, на красоту эффектов ночного освещения, на пикантную остроту некоторых фигур, характерно-современных, на достаточную устойчивость зрелищного интереса и в особенности, конечно, на игру исполнителей, возглавляемых выдающимся немецким актером – актером сильного и сочного таланта[310]. Все эти достоинства фильмы, бесспорно, оценит всякий зритель, но если его отношение к кинематографу не исчерпывается привлекательностью за два часа времени, без скуки убитого на вечернее пищеварение в обществе доктора Мабузе, он унесет из зала чувство досадливого раздражения. Сколько потрачено талантливой выдумки, художественных усилий, артистических средств на создание такой в конечном счете пустой и никому не нужной вещи! И досада будет тем законнее и сильнее, что в фильме содержится много очень ценных элементов, которые в иной комбинации, спаянные не детективной фабулой, а какой-нибудь здоровой творческой мыслью, правдивым человеческим чувством, могли бы дать великолепный результат – острую, современную фильму, документ эпохи. А что дано в действительности? Дан гипнотизер-мошенник, шулерствующий, право, слишком грубо, но зато ловко меняющий парики, бездушный отравитель, насильник и проч. и проч.

Что же, и такая фигура могла бы быть интересной. Но беда не в том, что она, по доброй кинематографической традиции, механизирована до полной мертвенности. От вопиющей банальности не спасает образа даже местами изумительная игра большого актера. И благодаря этому все то в отдельности хорошее, что могло бы волновать, оставляет совершенно равнодушным. Не трогает ни собачья преданность Мабузе его слуг-сообщников, не ужасает его жестокость, не вызывают негодования его мерзости, не потрясает и шекспировски величественная финальная картина, когда он, затравленный погоней, в бреде безумия, шулерствуя в последний раз, играет в карты с мертвецами, призраками загубленных им жертв… Потому что у зрителя ни на минуту не было чудесной иллюзии, составляющей красоту и правду всякого творения. Ни на минуту зритель не принял доктора Мабузе всерьез, ибо нельзя же обилием париков и гримов заменить трепет многоликого бытия, если оно не дано подлинно в правдивом искусстве. Результат – пустое место.

Менее всего я желал бы проповедовать прагматизм. Пусть каждый создатель фильмы идет по влечению своего художественного духа. Реализм, романтизм, психологизм, фантастика – что кому любо. Но есть одно основное условие всякого творчества – внутренняя правда данного, избранного стиля, правда и логика, правда и жизнь. И вот правда и жизнь каждый раз фатально творцу изменяют, когда в красный угол им кладется формальный эстетический принцип (в применении к кинематографу – техника). Эстетический элемент в произведении искусства (технический в кино), разумеется, живит произведение и дает ему силу, как кровь организму живого существа. Но очень печально, когда кровь, вместо того чтобы незаметно струиться по жилам, разбивает покровы сосудов и прорывается наружу. Это уже не животворящая сила, а рана.

Печатается по: Последние новости (Париж). 1924. 22 мая. Подп.: С. Литовцев.

Константин Терешкович НЕДЕЛЯ ФАТТИ

Для любителей кинематографа это был настоящий праздник: в один вечер можно было увидеть четыре картины с участием знаменитого американского комика Фатти, в ролях: кау-боя[311], артиста, повара и пожарного. Ленты эти уже сравнительно старые (снято около 3–4 лет тому назад). Заметно значительное количество технических пробелов, которые почти исчезают на новейших фильмах, сделанных в Соединенных Штатах. Но, несмотря на крупные недостатки, все четыре постановки Фатти смешно даже сравнивать по мастерству и пониманию принципов кино с дилетантской, несуразно снятой немецкой фильмой «Phantom» Г. Гауптмана[312], которая имела очень большой (и незаслуженный) успех, хотя все технические трюки в ней, исключая некоторые, целиком взятые у американцев, абсолютно некинематографичны и нелепы.

В то время как у Чаплина сюжет уже не играет почти никакой роли (все утрированные «моральные» качества его персонажей служат главным образом для большей выразительности движения, т. е. «злодей» делает особые движения, только ему присущие, «добряк» – другие особенные и т. д.), у Фатти еще до сих пор над всем доминирует сюжет, что, несомненно, отзывается на технической конструкции картины. Это особенно ясно заметно в фильмах «Фатти-каубой» и «Фатти-пожарный» (ленты менее удачные)[313], в которых есть много пустых и скучных в кинематографическом отношении мест, ничего собой не выражающих и нужных только для выявления сюжетной интересности. Такие, например, места, как оркестр Армии спасения, снятый на эстраде, освещенной электрическими лампами, или появление деревенского франта в гараже и некоторые другие, представляют из себя какие-то мутные, помятые и ненужные сцены, без отчетливой композиционной работы над движением, светом и над свойствами материалов для декораций.

Вообще, к числу сравнительно крупных недостатков в постановках Фатти надо отнести слишком большое однообразие в расположении света и его эффектах, из‐за этого на протяжении всех лент чувствуется какая-то вялость, почти нет сильных и напряженных в этом отношении мест…

Но самый большой недочет у Фатти – это непроявление почти никакой заботы над художественно логическим построением сцены (или места действия), то есть движений актеров и предметов. О том, какие здесь есть данные и возможности, очень легко судить по фильмам Чарли Чаплина (особенно в ленте «Шарло и ребенок»[314]). Поэтому у Чаплина не может быть на картинах некрасивых и неинтересных мест, а у Фатти таковые сплошь да рядом, наряду с шедеврами, которые он создает исключительно благодаря своему таланту, большому чувству и серьезным познаниям в технике кино.

Единственное преимущество у Фатти перед Чаплином – это то, что он придает в своих картинах громадное значение акробатизму и превосходно знает его применение в кино. Доказывать, что движения акробата организованы, мне кажется, не приходится, а ведь всякое организованное движение так необходимо в кинематографе. Совершенно бесподобна в этом отношении картина «Фатти-повар»[315], в которой он со своими сотрудниками эквилибрирует не хуже любого циркового артиста.

Моменты забавных и четких перебрасываний всевозможных предметов настолько удачно выполнены и сняты, что стушевываются и становятся почти незаметными все недостатки картины. В этой же ленте очень хорошо задумана и снята (с художественной точки зрения) группа негров – «джаз-бандистов» на фоне белого ресторана со сверкающими скатертями.

Но самая удачная из лент – это, бесспорно, «Фатти-артист»[316]. Какое прекрасное «кинематографическое» начало. Необыкновенно остроумны два представления (в картине), особенно первое «их величество король и королева», где движения Фатти и его партнеров строго продуманны и удачно скомбинированы. «Король» очень четко и планомерно бросает «королеву» в разные стороны, хороши полеты «королевы» через всю сцену и смерть короля…

Я вспоминаю картины, сделанные Фатти лет 7–8 тому назад, когда у него еще ничего не было, кроме изумительной игры, которая с успехом могла быть применена в театре. На лентах же, показанных в «Альгамбре»[317], есть уже много специально кинематографической выдумки, трюков, положений, есть также и много превосходно снятых сцен, например кладбище шерифов, саморассыпающийся автомобиль, так и другие, которые присущи исключительно кинематографу.

Надо думать, что теперь Фатти еще продвинулся вперед в понимании принципов кино и уже не во многом уступает Чаплину.

Печатается по: Дни (Берлин). 1924. 31 дек.

Сергей Волконский ЖИВОЕ КРУЖЕВО

Я видел сказку на экране. Потому она была действительно сказкой, что в ней не было живых людей. Люди всегда нарушают сказку. Эта движущаяся плоть и кровь актерская не может ведь дать впечатления несбыточности; эти ужасно подведенные глаза разве могут ввести в круг очарования?.. И вот предстало движущееся зрелище, все из черных силуэтов. В черных вырезанных очертаниях двигались бестелесные образы людские: индейские царевичи, с дальних островов принцессы, волшебники, волшебницы, китайские императоры и войска, процессия, дворцы, сады, галереи, башни, птицы, леса, горы, моря, долины, облака и звезды – целое игрушечное мироздание жило перед нами, но с трепетным правдоподобием.

«Похождения принца Ахмада», поставленные в театре Елисейских Полей, – одно из самых очаровательных зрелищ, какие себе можно вообразить. Настоящий большой спектакль – «пять действий»! Он сопровождается специально для него написанной музыкой (Целлер). Прекрасно иллюстрирующая все разнообразие действия, она отлично совпадает с движениями. В этом, конечно, заслуга не только композитора, но и дирижера, который никогда не упускает из виду то, что происходит на экране. Взлеты, падения, походка, остановка – все эпизоды динамического разнообразия находят соответственное слуховое изображение: все, что на экране видим, то в музыке слышим.

Что же мы видим на экране? Очень трудно рассказать содержание этой сказки – так она разнообразна. Юный принц на волшебном коне, которого он стащил у злого волшебника, поднимается в небеса и после путешествия в облачных и звездных высотах спускается на остров, где живет прекрасная принцесса. Видения дворцов, лестниц, мостов, перил и минаретов, куполов и балдахинов. В тихом, между гор лежащем озере купается принцесса…

Сквозные ветви над водой колышутся, дикая козочка пробегает… В этой обстановке протекают эпизоды любви. Длинные, сухие фигурки принца и принцессы целомудренно-родовиты, царственно-девственны, напоминают фигуры Гогена, но тоньше – как лани. Не знаю, кто автор этих силуэтов (говорят, женщина, с детства занимавшаяся вырезыванием). Но кто бы ни был, у него поразительное знание мимики телесной. Осторожность, с какою сходят с лестницы, порыв, с которым кидаются, гнев, ласка, ужас, покорность, все это говорит и в руке, и в постановке ног, и в сгибе поясницы; и все без помощи лица, ибо в силуэте лицо лишь черное пятно, и только в белом глазу иногда видно движение черного зрачка…

Это есть, конечно, на экране применение принципа «театра марионеток». Но оно еще большее упрощение, потому что в марионетках остается трехмерность, здесь же человек приведен к образу двухмерности. Эта двухмерность, это отсутствие объема действует сквозь всю последовательность картин, и зрелище, которое сперва невольно нас поражает бедностью, понемногу заставляет не только примириться, но и полюбить этот отказ от третьего измерения. Понемногу вы начинаете ощущать, что именно в этом залог сказочности. Мы до такой степени втягиваемся в это зрелище, что происходит в нас как бы перемещение внутренних восприятий, и прямо жалко становится, когда кончено – когда исчезает этот мир, к которому уже мы так хорошо привыкли…

Это, собственно, не мир, это разные миры. Действие перекидывает вас с дальнего острова на вершины каких-то гор. Злой волшебник разлучает любовников. Начинается история двух скитаний. Тут вплетается борьба волшебника с волшебницей – он разлучитель, она стремится соединить. Борьба принимает невероятно фантастические образы с исчезновениями, с превращениями – из птицы в зверя, из дракона в рыбу… Во всем этом развертывается большое знание форм движения, постепенности переходов. Изумляться приходится той подробности переходов, какую дают нам вырезанные картины. И когда подумаешь о том, что малейшее перемещение в фильме требует уже новой картины, с повторением всего, кроме сдвинувшейся подробности, то сумма исполненной работы представляется невероятной: это уже вторая сказка, сказка в реальности. Сколько тысяч вырезанных картин? Сколько тысяч метров вырезанных картин? Сколько миллионов ножничных надрезов, чтобы сделать силуэты этих листьев, решеток, кружев, перьев?..

Все кончается, конечно, так, как всегда кончается в сказках: [герои] обрели друг друга, из страдальцев превратились в торжествующих. Возвращаются в его царство, издалека выплывают дворцы, купола и галереи. Царь, подданные, войска и народ встречают. Мир и любовь, и, вероятно, в будущем – «много детей»…

Из отдельных картин отметим облака, дающие впечатления простора, высоты, свободы… Отметим игрушечную бурю морскую, составленную как бы из линий, изображающих гребни волн; в игре этих гребней гибнет челнок с мачтой, с парусами; в брызжущей пене принц выкидывается на скалу… Еще отметим толпы китайских мандаринов, коленопреклоненных перед императором и являющих живописную картину подобострастия, дисциплины и – симметрии…

Очаровательно дремлющее озеро с озирающейся ланью… Всех не перечислить, но много раз зала разражалась рукоплесканиями. Зрители завоеваны. Завоеваны главным образом тем, что эта фильма как будто поставила себе задачей изображать только то, что живой человек не может выполнить или изобразить так, как никакой театр не может представить. Задание это, совсем помимо содержания, одним лишь способом изображения уже обеспечивает сказочность.

В этом опыте зародыш больших потрясений в кинематографическом царстве. Если окажется возможным целые истории, занимательные, трогательные, смешные, страшные, осуществлять без посредства живых людей – какой удар по «труппам». Многие артисты призадумаются, и многие составители остановятся в раздумье: что же преодолеет – живые люди, плоть и кровь, грим, туалет, лживые улыбки и глицериновые слезы, или – ножницами прорезанное теневое кружево?..

Что бы ни преодолело, а пойдите в театр Елисейских Полей, если «среди повседневной суеты» хотите увидеть сказку.

Уже по написании моей статьи узнаю, что описанная фильма есть произведение г-жи Лотты Рейнингер в сотрудничестве с несколькими художниками, музыкантами и специалистами кинематографического дела. Осуществление фильмы потребовало три года работы. Все картины были вырезаны г-жою Рейнингер из черного картона. Любопытно, что ни одно кинематографическое предприятие не захотело взять на себя «представить» это зрелище публике – ни одно, кроме Общества артистических фильм «Софар» (Париж)[318].

Печатается по: Звено (Париж). 1926. № 183.

Сергей Волконский «ЧЕРНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ»

Яковлев, несомненно, большой художник. Если вы посетили его выставку картин, вывезенных им из ситроэновской экспедиции через пески Сахары и дебри Центральной Африки, вы, конечно, восхитились мастерством этого рисунка, с какою-то безжалостной четкостью воспроизводящего виды пустыни и дебрей, типы тамошних людей, всевозможных оттенков черного, мужчин, женщин, детей, животных и растений.

Все это полно тою изумительностью, какою полно все непохожее на виденное нами, что никогда не было видано и, конечно, не будет никогда увидано… Все – каждый тип, каждый взгляд, каждая губа, поворот, прическа, одежда и оголенность, бронза тел и играющий по бронзе свет, красноречивое, о гибкости говорящее углубление вдоль спинного хребта, напряженность женской груди, девственная первобытность со всею таинственностью ее недосягаемости – все удивительно, и ценность этой удивительности поднята дальностью и недоступностью…

Да, все это чувствуется в том собрании набросков и картин, которые привез оттуда Яковлев[319]. Но чего-то не хватает на его полотнах. Ведь пять, шесть комнат наполнено, около часу ходил между этими картинами, а не испытал атмосферы, ни разу не испытал, что захотелось мне в лучах этого солнца купаться, в этой тени отдохнуть. Неумолимая безупречность рисунка не приближала, а отдаляла от меня этих людей и эту природу. В конце концов я пришел к заключению: это один огромный атлас, атлас к тексту, который, вероятно, кем-то написан, а то просто написан природой и становится известен только тому, кто сам в этих местах побывает. И странное ощущение от живописи – ощущение закрытой книги, во всяком случае – недораскрытой действительности… Его действительность совсем не одухотворена; ней нет ни дикости, ни наивности, ни страха, ни жалости. Это только документ; огромнейшей ценности документ…

И вот уже после этого побывал я в кинематографе, видел фильм «Черное путешествие». Я увидел – не текст, конечно, – но некоторую часть текста. Я увидел, как эти люди живут, как улыбаются, стесняются, приветствуют, как сочетаются с природою в движениях своих, как изменяется их тело в соприкосновении с тем или другим ремеслом, в приспособлении к той или иной работе. И я увидел (что больше всего меня пленило), как они соприкасаются с интересами европейского путешественника-исследователя. Для этих людей, никогда не видавших автомобиля, прибытие «ситроэнок» было равносильно какому-то чуду. И понемногу это чудо стало им близко, вошло в их дикарский обиход. Восхитительна охота, с какой они за машиною бегут, чтобы помочь на трудном переходе вытащить ее из ручья или оврага. Восхитительна радость, с какою они кидаются с топорами на лианы, бамбуки и деревья, в девственном лесу препятствующие движению автомобиля. Помню удивительную картину гигантского дерева, падающего под их топорами и ложащегося собственным падением в раскрытую просеку. И как муравьи бросаются на ствол, на ветви темные люди с белыми повязками… Я узнал их характер, почувствовал их душевные движения… Они много пляшут. Пустыня – их паркет, пыльный, конечно, но им все равно. Пляшут толпой, всей деревней. И пляс их носит характер народного обряда, серьезного, важного. Танцуют взрослые, и видно, что не для потехи; а дети смотрят, вероятно, завидуют… Отношение к детям милое, шутливое. Трудно забыть картину шестилетнего ребенка, который подходит к большому верблюду, приказывает ему лечь, взбирается ему на хребет и приказывает встать. Черная точечка там наверху, а верблюд гордо озирается. А взрослые внизу смеются – вот, мол, какие наши дети…

Во всех прежде виденных мною кинематографических воспроизведениях путешествий по Африке поражало меня всегда, что и люди, и звери ничем не заняты, как только пищей. Там все едят: люди едят, гиппопотамы едят, птицы едят… Говорят, животных легче снимать, когда они заняты пищей, и потому им подбрасывают. Но это очень однообразно и малоинтересно. В этом фильме было большое разнообразие интересов. И гораздо интереснее того, как едят, было видеть, как пища приготовляется. При этом нам была показана туземка, которая, стоя на коленях, растирает просо; и тут же после этого была показана каменная египтянка из флорентийского музея, которая за две тысячи лет до Рождества Христова в совершенно одинаковом положении растирала такие же просяные зерна…

Такое же совпадение с древним Египтом видели мы и в положениях танцующих женщин. Наблюдение это облегчено было замедленным движением. Вы любите, видали когда-нибудь на экране замедленное движение? Мало знаю зрелищ столь восхитительных. Однажды я видел таким образом изображенное укрощение в Мексике диких лошадей. Всадник сидит на лошади, а лошадь под ним неистово брыкается. Каждый эпизод этого брыкания был представлен по два раза: один раз в действительной скорости, другой раз в замедленном. И вы не можете себе представить красоту этого конского движения, когда вместо неистовства является плавное спокойствие. Так же показали нам тех черных пляшущих женщин, и мы увидели, как прекрасна в своем «примитиве» древняя мать-природа…

Мы видели этих древних и вместе наивных детей, как они стоят перед вертящейся машиной снимающего их кинематографа, – сколько любопытства, сколько радости, как раскрывались эти не запыленные культурной пылью глаза… И была в них известная гордость. Да и как не быть? Вспомнилось мне, как в деревне у нас один художник писал портрет одной дамы. Надоело ей позировать: «Ну, знаете, лицо вы кончили, а уж для платья, для шали возьмите кого хотите». И вот вижу, идет наша буфетная Дуняша в шелковом платье, с пестрой шалью на плечах. «Ты куда это разоделась?» – «А меня Артемий Петрович позировать будет». И в улыбке тех черных женщин и детей я узнавал горделивое удовлетворение, говорившее в глазах Дуняши, когда ее «позировали»…

Мы испытали всю разнообразную прелесть той природы. Если вы не видели «море пустыни» и по этому морю, где ничего нет, две глубокие колеи только что прошедшего автомобиля, вы не видели одной из великолепнейших, в простоте своей красноречивейших картин завоевательной силы человеческого духа… Какой красивый способ обозначать пройденный путешественником путь: на экране карта Африки, и вдруг на этой недвижной карте у какого-нибудь города появляется черная точка, и из нее проявляется чернильный канал до другого города – это пройденный путь. Таких путей было четыре, они сошлись на острове Мадагаскаре…

Как прекрасны по гладкой пустыне проходящие караваны! Как это так выходит, что обычай в силу необходимости складывается известным образом и сам собой осуществляет картину? Но ведь немыслимо даже представить себе караван в горах Швейцарии… между Люцерном и Лозанной!.. Все картины, в пустыне развертывающиеся, прекрасны, хотя и лишены, казалось бы, существеннейшего условия картины – не обрамлены…

Да, когда думаю о ситроэновском фильме «Черное путешествие», вижу либо голую пустыню и по ней две колеи, либо девственный лес, и валится под топором черных людей гигантское дерево, в падении своем рушащее вокруг себя другие, большие, но перед ним маленькие деревья, чтобы открыть проезд белому человеку…

Пустыню заселить, лес опустошить. Так движется цивилизация по пути водворения равновесия…

Печатается по: Последние новости (Париж). 1926. 23 июля.

Юлия Сазонова «LA CROISIÉRE NOIRE» [320]

Воспевая европейский гений, Поль Валери считает основным его свойством жить вне той физической среды, для которой он создан, жажду нарушить законы бытия и подчинить их своей мечте. Эта формула могла бы служить эпиграфом для описания недавней победы европейца над новой стихией – стихией пустыни. Колеи, которые прорезают автомобили Ситроена в песке Сахары, кажутся знаком этой победы, одержанной мечтою над законами природы. Фильма «La croisiére noire», вырезанная из тридцати тысяч метров, снятых во время поездки Миссии Ситроена вглубь Африки, добросовестно передает отдельные увлекательные моменты путешествия – красоту пейзажа с гигантскими деревьями, дивными реками и озерами, стада вольных слонов и гиппопотамов, охоту на львов, фантастическую страну лилипутов, куда, как новые Гулливеры, попадают путники, и бесконечное разнообразие туземных нравов и обычаев. Коренные дефекты кинематографической техники все же сказываются в этой фильме, мешая общей прелести впечатления.

Отсутствие аппарата, который записывал бы точный ритм движений, всегда мешает кинематографу воспроизводить танцы, так как при демонстрации фильмы ритм произволен и не совпадает с ритмом первоначальной записи. Этот основной недостаток, который является одной из причин нехудожественности кинематографа, становится особенно досадным при воспроизведении обрядов и праздников дикарей, интересных именно гибкостью своего ритма; уничтожение ритмического рисунка, общекинематографическая смазанность его превращают отчетливые обряды и танцы в бесформенную сутолоку.

Второй технический недостаток кинематографа – неумение записывать длительный период движений, не перерезая его надписями, еще более неприятен: прекрасные картины путешествия мелькают на мгновение, и едва вы начинаете ими увлекаться, как вместо гиганта-жирафа или премилых человечков-пигмеев появляется аляповатая длинная надпись вроде «И розовая заря Африки осветила наутро…», которая уныло маячит перед вашими глазами до тех пор, пока окончательно не выведет вас из себя. Получается, будто вы смотрите из‐за чьих-то спин, случайно успевая увидеть тот или иной интересный эпизод. Но это всецело по вине техники кинематографа, а не съемщика, с большим вкусом делающего свои фотографии. Публика встречает рукоплесканиями отдельные героические моменты и выражает свое восхищение перед бесстрашием и самоотверженностью путешественников. Эти новые земли, открывающиеся нашему глазу, волнуют несказанно, и в переполненной зале «Мариво» невольно создается восторженное настроение одержанной победы.

Но сквозь эти восторги вскоре начинают просачиваться досадные и тревожные мысли. После великих и героических усилий что насаждает европеец в новом месте, полном разнообразия и чудес? Все тот же крошечный штампик, который он вечно таскает с собою в кармане, все ту же маленькую пуговичку, которую он готов пришить к любому месту земного шара. Честная запись кинематографа дает одну и ту же схему: изобретательность и разнообразие жизни, пока дело идет о туземцах, и убогая одинаковость форм, как только автомобили въезжают в европейскую колонию. Жизнь дикаря гибко применяется к малейшему колебанию климата и природы, изобретая с детской фантазией новые, подчас нелепые формы; в них есть всегда свое, выдуманное для данного случая, для данной комбинации условий, и на протяжении нескольких десятков километров есть иногда разительное изменение нравов и обстановки жизни. Но вот автомобили подкатываются к европейской колонии: где мы – в Монте-Карло, в европейской части Сингапура, в Австралии или в Сицилии? Все те же однажды установленные для всех жарких мест белые домики, на которых боишься увидеть вывеску галереи Лафайет[321], те же люди в белых кителях и шлемах, изобретенных англичанами для Индии. Под картинами европейских городов можно поставить безразлично любую надпись – чем не Ницца эта широкая аллея с гуляющей толпой? Какая скука и какая убогость выдумки в этом городке Мадагаскара!

Первоначальное стремление победить природу – быть сухим, когда снаружи идет дождь, – создавшее первое жилище человека, выродилось при европейском искажении в желание не замечать природы, не знать об ее переменах климата и пейзажа. Если европейцу удастся внушить туземцу свои идеалы, все живое разнообразие местной жизни кончится, как это случилось уже в Турции и всюду, где прочно оседает европеец. Тогда все будет застроено одинаковыми домиками, и идеал отельного лакея будет окончательно воплощен на земле. Нельзя будет отличить, где Африка, где Индия или Европа – будет только юг и север: на юге будут белые домики и белые шлемы чиновников, на севере большие серые дома и синие фуражки чиновников. А внутри все будет то же.

Печатается по: Звено (Париж). 1926. № 174. 30 мая.

Сергей Волконский ФИЛЬМА БЕЗ СОДЕРЖАНИЯ

Декоративная живопись в движении. Так можно бы определить фильму, которую сочинил граф Этьен де Бомон[322]. Она шла здесь, на ул. Урсулинок[323], шла в Англии и Америке. Автор этой забавной выдумки – друг всего нового в искусстве. Музыка ли, живопись, театр – все ему близко, и Орик, Пуленк, Кокто, Пикассо, Дягилев, все испытывают притяжение его гостеприимства, а также его умственного сродства. И вот он задумал фильму без сюжета, из одних только первичных элементов «кинематографического» материала.

Он прибег к тому, что составляет исключительно материал кинематографа: движение во всевозможных его проявлениях, исчезновение, свет и тень, верх и низ, падение и взлет, расхождение из точки и слияние в точку, движение на зрителя, движение от зрителя, то есть надвигающееся и убегающее, фигуры, растущие и развивающиеся по принципу центробежности или центростремительности, и пр. и пр. Привлечены в качестве вещественного материала отчасти элементы природные, как вода, пена, брызги, отчасти материал обработанный – мука, тесто, стекло. Наконец, привлечены к участию такие свойства, как прозрачность, непроницаемость, винтообразность эксцентрическая и концентрическая.

Выдающиеся моменты этого зрелища: силуэты деревьев (преимущественно пирамидальных тополей и плакучих ив), выступающих то черными на белом фоне, то наоборот. Перерождение черного в белое и наоборот совершается тут же, на глазах. Это один из самых красивых моментов, можно сказать – романтический момент в фильме, которую в общем можно охарактеризовать как геометрическую.

Очень интересный случай удвоения и умножения образов получился в картинах, где сопоставляются в разных положениях зеркала. Здесь неисчерпаемые возможности. Картины дробления, преломления до бесконечности, ухождения в какие-то непонятные миры. Перспективы линий и углов… Царство отражений и действующих в них законов: обратные пропорциональности и квадраты расстояний… Это было достигнуто путем постоянной перестановки зеркал и постановки новых под разными углами. Для того чтобы не были видны руки управлявших зеркалами людей, они действовали в черных перчатках.

Совсем фантастические эффекты были достигнуты путем быстродвижущихся фонарей, бегущих с большей или меньшей быстротою в концентрическом или эксцентрическом направлении. Здесь иногда получались световые фонтаны или световые брызги, выносившие вас за пределы подлежащих наблюдению явлений природы.

В общем, получалась удивительная новизна впечатлений. Какая-то свежесть, ощущение девственных углов впечатлительности, еще не затронутых явлениями внешнего мира. Наши глаза становились снова детскими, мы ахали, как перед никогда не виданным, в котором за диковинностью достигнутого ощущали простоту способов достижения. Ведь, в конце концов, все в природе достигается исполнением природы же. Изумляться приходится, как элементарные законы природы дают такое разнообразие в применениях своих. И еще изумляться приходится, как человек этими страшными, неумолимыми законами играет, тешится, вертит ими для своей потехи. Ведь та же электрическая искорка, которую он вводит в свое жилище то в виде звонка, то в виде телефона, то в виде лампочки, то, наконец, в виде световых картин, та же искорка действует и в грозе, и в великих катастрофах, разрушающих человеческие жилища…

Понемногу начинает в зрелище действовать скорость, все сильнее и сильнее. Как раз в это время идет на черном фоне эксцентрический дождь фонарных огней. Они летят вам навстречу со зрительной быстротой, какой вы, вероятно, никогда ни испытали. И вот тут является уже отступление от «бессюжетности». Как раз когда световые точки достигли предельной густоты и скорости, когда вы получили несомненное ощущение тоннелей, тогда вдруг вас выносит на полотно железной дороги, по которому вы мчитесь, – дух захватывает, так вы мчитесь. Повороты, встречи, поперечные поезда, ощущение неминуемых столкновений. Прямо страх овладевает и растет с возрастанием скорости. В зале стоит крик, взвизги наподобие «Montages russes»[324]. С геометричностью движения, идущего от неминуемости встречи к внезапности расхождения, устанавливается геометричность переживания, идущего от ужаса перед неизбежным к удовлетворению перед избегнутым. Какой-то двойной, параллельный динамизм, физический и психологический. Захватывающий страх, следствие всегда живущего в вас чувства самосохранения, и тут же смех от никогда не дремлющего сознания нереальности того, что видим. Это впечатление было, между прочим, достигнуто тем, что снимавшие ехали с поездом под поездом… Очень едкое ощущение фантастичности при реальности обстановки. Фантастичность еще увеличивается, когда летящий поезд выкидывает вас на воду и вы летите уже не по полотну железной дороги, но по Сене. Вы узнаете Париж, правый и левый берег, знакомые мосты. Но все это в такой быстроте, что перед каждой мостовой аркою зал оглашается женским криком. Страх увеличивается, конечно, встречными пароходами, которые снуют перед вами, иногда прямо как волчки какие-нибудь…

Ощущение скорости и чувство страха растут и выходят за пределы всякой реальности, когда вдруг несется вам навстречу Эйфелева башня вниз головой. После этого что же может быть еще? Быстрота выкидывает вас в белую пустоту. Конец…

Выдумка графа Бомона, несомненно, раскрывает новые, не использованные еще возможности. Вероятно, она внушит инсценировкам новые приемы, а может даже, и новые сюжеты. Но мне кажется, что одно из самых интересных в виденном нами зрелище, это – отсутствие надписей: можно быть безграмотным и ничего не потерять.

Фильма имела несколько названий, но последнее, на котором остановился автор, – «Неожиданности света и движения». Тоже любопытно: как великие законы природы отдают себя «напрокат» забавляющемуся человеку, как великие начала физической природы – движение и свет – свои имена отдают на подержание человеческой игрушке.

Печатается по: Звено (Париж). 1926. № 181. 18 июля.

Сергей Волконский СИНЕМА НА УЛ. УРСУЛИНОК. «ВАНИНА»

Кинематограф в улице Урсулинок имеет особый характер. При скромности помещения и обстановки он сумел приобрести отпечаток чего-то редкого, изысканного, «для немногих», сумел сделаться «модным». Там встретите и парижскую литературную, музыкальную и живописную молодежь. Там можете встретить Пуленка, и Орика, Жана Кокто и даже молодого патриарха Пикассо… Перед этой дверью маленького переулка стоят нарядные автомобили.

Сейчас там идет немецкий фильм «Ванина». Эпизод, любовный, трагический, развертывается среди картин революционного бунта в немецком городе в 1820 году. У старого губернатора, инвалида, на костылях, идет бал в то время, когда раздаются первые факелы восстания. Переполох. Картины дворцовых хором и картины улицы чередуются в смятении. Нарядная бальная толпа в ампирных платьях и мундирах, под светом люстр, разбегается по лоснящимся паркетам зал и галерей, сбегает по ступеням мраморных лестниц… По темным, извилистым старинным улочкам с факелами, с барабанами, с ружьями наперевес, в больших поперек головы свисающих треуголках идут полки, повстанцы и защитники. Все это чередуется с такой быстротой, что у вас совершенно утрачивается впечатление чередования, – вы ощущаете единовременность.

В этой единовременности событий внутренних и внешних нет ни на минуту остановки, напряженность движения если и останавливается, то только ради моментов сильного патетического молчания: мгновенная картина, после которой движение возобновляется с новой драматической устремленностью.

Такой момент – когда по получении известия об аресте зачинщика старый губернатор дает приказание привести его, и встает перед ним романтическая фигура известного немецкого актера Гартмана. Это молодой офицер, только что на балу танцевавший и имевший любовную сцену с дочерью губернатора, прекрасной, лучшей кинематографической актрисой Германии (одной ли Германии?) – Астой Нильсен. Толпа нарядных гостей за нею, толпа суровых, жестоких гренадеров за ним, и смотрит ему в глаза седой, всклокоченный, на костылях губернатор, лучший актер Германии, старый Вегенер. Еще не успели все опомнится, как Аста Нильсен, величественная, переходит на другую сторону, становится рядом с арестованным: «Неправда – он мой жених». Молчание возобновляется, и в этом молчании падают слова старика-губернатора: «Да, это правда, он жених моей дочери».

Да, он сказал, что правда, что он ее жених, но он не сказал, правда или неправда, что он был зачинщиком восстания…

Свадьба свершается тут же, во дворце, пока на улице свирепствиет мятеж, рыщут факелы, загораются дома…

Аста Нильсен, хотя уже не первой молодости, восхитительна в длинных белых покрывалах. Ее движения прекрасны, ее мимика достигает высокой степени напряжения и очень разнообразна. Сияющие от счастья, они выходят из дворцовой часовни; гости, поздравления, цветы… Суровый отец костыляет за ними, а за ним процессия гостей… Перед ними раскрываются одна за другой двери зал, и за последней дверью вдруг набрасываются на жениха по пояс оголенные палачи. Его увлекают, проводят коридорами, темными ходами в подвал, где он будет дожидаться виселицы…

Они разлучены; дочь бросается к отцу. Великолепнейшая сцена мольбы и суровой непоколебимости. У Вегенера замечательная голова, он мог бы дать живой портрет Мирабо. Хорошо сшит его сюртук, с приподнятыми плечами, как «в онегинские времена», что еще больше подчеркивает упор костылям; его седые кудри развеваются, его глаза огромные раскрыто сосредоточены на одной точке… Он неумолим. Аста кидается ему на шею; его костыли падают, он сам падает на гладкий пол. Она отбрасывает костыли в сторону и пользуется беспомощным положением губернатора, чтобы написать приказ об освобождении; пишет, прикладывает губернаторскую печать и выбегает.

Надо сказать, что это все разыграно в совершенстве и с такой быстротой, которая вовсе не смазывает ни разнообразие, ни насыщенность мимического действия.

Длинный ряд коридоров и подвалов; двери, стража, замки, ключи, лестницы, подвальные ходы, наконец, последняя стража, но и она, как все, расступается перед печатью губернатора… Она входит в тот подвал, в котором он сидит. Здесь, конечно, одна из лучших виденных мной мимических сцен. Он с раскрытыми, «белыми» глазами смотрит и не видит, не от мира, ушедший, не присутствующий. И она проходит через все разнообразие лицевой игры от радости к страху, от недоверия к ужасу, от отчаяния к проблеску надежды, от радости к торжеству, когда вдруг его лицо просияло и, изнеможенный, но блаженный, он упал на ее грудь.

Обратное шествие, радостное шествие из мрака к свету. Опять коридоры, подвальные ходы, двери, ключи, замки, они все ближе, ближе к выходу, вот и последняя дверь – вдруг они разлучены. Он поднят на воздух, сильные руки тащат его туда, где уже готова виселица… Веревка на шее…

Прекрасна она, оставшаяся одна и повисшая на замке больших ворот, за которыми он исчез. О, два женских кулака по невнемлющей двери! Сколько раз мы это видели! И всегда это действует как в первый раз. А здесь гораздо больше, чем когда-либо. Ее руки, ее кисти, ее пальцы говорят, умоляют – это зрительные вопли. Но вопли ни к чему. Неизбежное там, за стеной, свершается. Она в ужасе падает навзничь. На грязном каменном тюремном полу перед страшной дверью старого, изгрызенного временем дерева лежит распростертое белое кисейное подвенечное платье…

Дверь немножко приотворяется, и выходит, ковыляя, костыляя, с поднятыми плечами, с уставленными вдаль стеклянными глазами, всклокоченная фигура старого инвалида – губернатора. Его походка, как всегда, устремленная, напряженная, к цели стремящаяся. Заметил он или не заметил лежащее тут белое платье? Он прошел так, как будто не заметил. А может быть, и замечать не надо то, что он, и не заметивши, знает?..

Все это сделано прекрасно, так прекрасно, что, когда на экране появилось слово «конец», душа облегченно вздохнула… Но Павла Вегенера, Асту Нильсен и Павла Гартмана не забудут те, кто их видели.

Печатается по: Последние новости (Париж). 1926. 19 окт.

Сергей Волконский «МАНОА» [325]

«Маноа» – фильма из жизни туземцев острова Самоа, в Полинезии. Сюжет? Никакого. Действующие лица? Отец, мать, двое сыновей, невеста старшего. Обстановка? Тропики. Пьеса? Жизнь. Автор? Природа.

Да, вот тут спросишь себя: искусство или не искусство? И не знаешь, что ответить. Очевидно, эти милые туземцы – ловкий, стройный отец, почтенная, серьезная мать и вся молодая тройка – два брата и невеста, веселая, радостная, улыбающаяся молодая тройка, – очевидно, они знают, что их снимают, они знают, что стоят и лежат, и охотятся, и рыбу ловят, и кокосы с пальм снимают – перед аппаратом, и, несмотря на это, ни одного взгляда в аппарат, ни единого нарочитого движения, ни малейшего поползновения на театральность, на актерство. Они как будто сказали аппарату: «Хочешь видеть, что мы делаем? Изволь. Ты нам не мешаешь». И пошли по своим делам, не заботясь о том, что съемщик за ними по пятам. И получается нечто совсем удивительное.

Когда животный мир в фотографии изображается, это всегда «естественно», в этом никогда нет «позы» – это есть подсмотренная, воровски врасплох захваченная природа; но здесь не природа, а люди в природе. И совершенно исключительное впечатление, производимое этим снимком, – естественность. Нам ничего не показывают, а мы допущены посмотреть, даже правильнее было бы сказать – «подглядеть».

Вот идут оба мальчика собирать кокосовые орехи. Веселые, радостные, идут вприпрыжку; на голых телах скользят тени тропической листвы; глаза щурятся от тропического солнца, лица улыбаются – всегда улыбаются, все время улыбаются, всему улыбаются. О, эта улыбка детей природы! Видеть эту улыбку голых людей, босиком топчущих тропическую траву, людей, сытых бананами, соком кокосового ореха, пойманной своими руками в теплой воде тропического моря черепахой, – видеть улыбку этих людей, ни в чем не нуждающихся, – о, какой отдых! Общественные вопросы, социальное положение, экономические условия, техника!.. Где все это? Потонуло в сиянии тропического солнца? Нет – просто не родилось еще…

Идут радостные, вприпрыжку; вот пришли к высокой, над морским берегом свесившейся пальме. Маленький братишка из кокосового лыка скручивает жгут и обвязывает вокруг обеих щиколоток – как у спутанной лошади; но жгут как раз такой длины, чтобы можно было обнять круглый, гладкий ствол пальмы. У нас, у «цивилизованных», человек, чтобы лезть на телеграфный столб, привязывает к ногам металлический крючок, который зубьями вонзается в дерево… Лезет: ноги, руки, ноги, руки… Дух захватывает от этой высоты… А вот и макушка. Огромные орехи в гуще развесистых листов. Мальчик их хватает, вертит, чтобы закрутился стебель, и орех обрывается, летит в бездну… А внизу старший брат подбирает, на кол насаживает орех, протыкает; работает, а сам смотрит вверх, что-то кричит, щурится и улыбается, – конечно, улыбается… И братишка маленький отправляется в обратный путь обратным движением: теперь руки притягивает, а ноги вытягивает – руки, ноги, руки, ноги, – пока не коснулись тропической травы…

Очаровательна картина рыбной ловли. Лодка длинная, узенькая, такая узенькая, что только человеку место сесть. Таких мест три; садятся трое: отец и оба сына; но и невеста как-то ухитряется примоститься. Душегубка так узка, что для устойчивости сбоку рядом с лодкой решетчатая пристройка. Скользит, как стрела, по гладкой воде. А какие весла красивые, наподобие листа тропического дерева… Скользят по глади водной, и вдруг увидали стаю рыб под водой; вмиг оба брата уже в воде, а там кишит, и на палке, как на копье, вытаскивает мальчуган и поднимает над поверхностью серебристую рыбу. Они живут в воде, как в своей стихии – плавают, кувыркаются, ныряют, преследуют свою добычу, как будто они тоже с плавниками, как и спасающаяся от них рыба…

А вот истовая, почтенная мамаша из того же лыка кокосового делает платье для невесты сына. Толстое лыко разнимается на пласты, и выходит большой кусок тонкой материи. Старушка ее разрисовывает квадратиками, решетками… Невеста примеряет. Надо видеть движение этих пальцев, прицел прищуренного взора в откинутой голове: сколько оценки в этом, какое скопление стародавнего обычая. У них, очевидно, «мода» и обычай одно и то же. Но как красивы руки, и как точны, благородны их движения. И какое довление самим себе, какое высокомерное забвение того, что мы (виноват, аппарат) на них смотрит.

Но вот самая значительная, психологически значительная сцена. Старший сын перед женитьбою должен от руки жреца принять татуировку. Радостный юноша, как покорная жертва обычая, предоставляет свое тело болезненной операции. Вокруг него родители и невеста. Редко можно видеть что-нибудь более трогательное, чем сосредоточенная заботливость почтенной матери, с равным спокойствием следящей за движением жестокого инструмента и обмахивающей раненые места опахалом. Прекрасное, всегда улыбающееся лицо юноши на этот раз серьезно сдержанно, и стиснутые зубы, сдвинутые брови, да иногда – при прикосновении тряпицы, которой невеста обтирает разрисованное место, – едва заметное вздрагивание всего тела выдают страдание и терпение юноши, послушного обычаю и велению предков…

Очаровательна сценка, когда после утомительной поимки морской черепахи невеста, свесив ноги, отдыхает на борту лодки, а он в мелкой воде лежит на животе, смотрит на нее и, конечно, улыбается, сияет, глядя, как она уплетает живую рыбку, которая трепыхается между ее пальцами… Наверно, и эти соленые губы сольются в сладкий поцелуй….

Совсем удивительная картина, когда они танцуют. Она, перед ним стоя, чуть-чуть плечами поводит, а он перед ней на одном колене и, собственно, не танцует в нашем смысле слова, а, не сходя с места, извивается всем корпусом, руками, пальцами… Поразительна красота этих движений. Смотришь и изумляешься: из недр этих далеких сынов природы говорит дух настоящей «классической» пластики. Впрочем, чем же и велика классичность, как не тем, что выразила то, что усмотрела, осознала и узаконила в искусстве, – закон Природы? И так как классицизм есть узаконенный закон природы, то естественно, что люди, ближе к природе стоящие, осуществляют его, бессознательно осуществляют, в то время как люди, от природы оторванные, должны сознательным путем искать возвращения к природной красоте…

Почему название «Маноа»? Это имя старшего сына, жениха. Вообще, на этих островах Самоа, по-видимому, все имена кончаются на ОА. Так же кончается и заглавие повести «Ноаноа», написанной Гогеном, живописцем и поэтом тех тропических далей. Оживает Гоген в незатейливой истории этих детей чуждой нам и близкой нам природы…

И припоминаются последние слова этой Ноаноа: «О, ветры южные и восточные, что встречаетесь и скрещиваетесь над моей головой! Летите к соседнему острову, разыщите моего любимого, найдете его под его любимым деревом: скажите ему, что вы оставили меня в слезах»…

Любимый, любимая, дерево, остров, море… Вот и все…

Печатается по: Звено (Париж). 1926. № 201. 5 дек.

Сергей Волконский ВОЙНА НА АМЕРИКАНСКОМ ЭКРАНЕ

Сознание своей безопасности, усыпленное чувство самосохранения, конечно, есть непременное условие всякого «любования», всякого эстетического восприятия действительности. Если Нерон мог во время римского пожара с лирою в руках воспевать пожар Трои, то потому, что он знал, что сам он не сгорит. Если бы Плиний, подползши к краю кратера Везувия, не погиб под горячей лавой, он сохранил бы на остаток дней своих воспоминание о величественнейшем зрелище, какое было дано человеку увидеть.

Но не только любование исключается пробужденным чувством самосохранения; исключается и сама возможность обнять взором (и сознанием) некоторые картины в жизни природы и в жизни народов, которых человек становится свидетелем. Такие явления, как пожар, землетрясение, наводнение, невместимы очам отдельного человека. Опасность суживает зрительный горизонт человека, сосредоточивает его наблюдение на непосредственной близости, суживает всякую окружность в точку. Можно сказать, что человек видит, только пока он зритель; но он перестает видеть, как только становится жертвой, даже уже с того мгновения, когда боится стать жертвой. Одно из таких необъятных для человека явлений – война со всем размахом и ужасом от картин.

И вот еще одно из преимуществ кинематографа: он делает нас «зрителями» того, что мы не только не видели, но чего бы не увидали даже тогда, когда бы были участниками. В мягкое кресло усаживает нас кинематограф и в приятном полумраке, под звуки музыки преподносит нам то, от чего в жизни захотелось бы бежать, без оглядки бежать…

«Большой парад» – огромное достижение кинематографических возможностей. Никогда еще не приходилось видеть большой картины жизненных явлений в таком масштабе. Что кинематографически подстроено, что взято «с натуры», трудно разобрать – так искусно все подобрано, переплетено: широкие картины народных масс и скромные эпизоды личных приключений. И действие неотразимо. С первых тактов музыкальной увертюры в вас пробуждается тревожная настроенность, которая все время, без единого ослабления, растет до захватывающей напряженности.

С первых же картин бросается в глаза поставленная себе автором задача использовать то, что я бы назвал «кинематографический символизм». Сами посудите. Работает человек вверху, в поднебесье, прилаживает к столбу какую-то проволоку. Только успели увидеть его – другая картинка, другой мастер за станком, потом еще один… Вдруг на экране – паровой свисток, неистовый, пар идет, в оркестре пронзительно свистит; вдруг колокол, мотается, мотается, и в оркестре тот же колокол бьет, гудит, зовет… На минуту все те же работники по очереди проходят перед вашим взором: каждый от своей работы поднял голову, насторожился, бросает инструмент, уходит… И новая серия тех же картинок: на пустой доске или на неподвижном станке лежит инструмент – картина молчания, ненужности, прерванности. И встает перед этими маленькими картинками сознание чего-то большого, высшего, перед чем все прочее перестает существовать…

Такой символизм проникает все зрелище. Подходит к крыльцу дома почтальон; выходит на крыльцо Мать, и захвачено ее мягкое платье и мягкий кисейный шарф захвачен порывистым ветром; этот «противный» ветер раздувает ее одежды, когда она берет из рук почтальона газету… В газете объявление о том, что Америка присоединяется к союзным державам против Германии. Приходит Отец, приходит и Сын…

На улицах волнение. Просыпается военный пыл, развеваются знамена, автомобили везут добровольцев – крики, шапки вверх… А в оркестре ритмичный марш отбивает все громче и громче… Наш Сын стоит в коляске и смотрит. Задор воинственный забирает и его. Вдруг странная картина: на экране виден только кузов коляски и две ноги стоящего в ней человека, и одна из этих ног концом сапога отбивает такт того марша, под музыку которого все идут и который и вас, зрителя, захватывает в свой наступательный ритм… Только кинематограф может дать такую красноречивую «подробность»; другое искусство покажет вам отбивающего такт человека, но только кинематограф может показать тактирующую ботинку, и – искусство или не искусство, это восхитительно, – вы уже знаете, что «он» доброволец. Да, за толпой виден остановившийся автомобиль, и трое из него машут и кричат: «Ты что же, Боб, – не с нами?..» В следующей картине он с ними…

И вот начинаются картины войны. Сперва тыл. Ферма, деревня, веселое житье на лоне природы, купанье; хозяйская дочка Лизет приглянулась Бобу… Но в самый разгар взаимности – приказ: «На фронт». Начинается исход: идут, идут; грохочут по дорогам грузовики, над ними, как стая птиц, аэропланы. Среди грохота, шума и тряски – картины раздирательного прощания Боба с Лизетой: из клокочущего моря безличной, шумящей массы выскакивают мятущиеся фигуры разлучаемых любовников; трясутся грузовики, бряцают цепи, стучат колеса, а он, приложив ладони, кричит, зовет… Она на цепи сзади грузовика повисла, тащит ее в пыли…

Он что-то ей бросает на дорогу, первое попавшееся, – ремень, сапог… Она подбирает как святыню, прижимает к груди… Летят, грохочут, орут… На фронт! На фронт!.. А она на пыльной дороге прикорчилась, мимо нее валит грозное море, в облаке пыли и в железном грохоте валит… Наконец, проехали, пронесло, она одна на большой дороге, вокруг нее молчание, и разливается в оркестре в лирическом отчаянии тот самый любовный мотив, который мы уже столько раз слышали, – то подползающий, то прерываемый, то грустный, то торжествующий… Так кончается первая часть.

Надо отметить совсем особенное музыкальное сопровождение этих удивительных картин. Всякое движение, начиная с марша, отмечено в музыке, разрисовано с разнообразием и исполнено с замечательным соблюдением одновременности: всякий шум, не только длительный (как грохот повозок, гул аэропланов), но всякое ударное движение музыкально отмечено: прыжок, падение, пощечина – всякий физический шум находит свое выражение в оркестре.

В развертывающихся затем картинах войны замечателен прием басового тремоло: на низкой ноте дрожание, долгое, очень долгое и только иногда прерываемое военным сигналом. Этот прием имеет свойство наполнить ваше внимание напряженным ожиданием чего-то неведомого. Так в окопе спящие ждут возвращения ушедшего (вернее сказать – уползшего на разведку товарища). Картины развертываются с трагической широтой разрушительного размаха и с трагической глубиной личного переживания. Очень трудно из массы впечатлений выделить, но припоминается это сидение в окопе. Ожидание. Внезапные всплески зловещего освещения и затем треск разрывающихся снарядов… Вспоминаю идущие ряды, через трупы шагающие, и им навстречу из кустов стрекочущие пулеметы; ложатся люди, через них идут другие… валятся в яму двое: американец наш и с ним в рукопашной схватке немец. Свалились, американец прикладывает к его шее острие штыка, но тот смотрит на него – как смотрит! Забыть нельзя. И рука со штыком отказывается проколоть. Немец еще раз смотрит на него – и тот вынимает папироску: благодарный, неизреченной благодарности взгляд от немца к американцу в ответ… Но губы уже не двигаются: еще мгновение – папироса выпадает из губ, покойники не курят… Но эта папироса, этот символ братства, просыпающегося в самый напряженный момент лютой ненависти!.. Какой взрыв в зале! Приятно было слышать это рукоплескание после всех тех, которыми встречались эпизоды кровожадного торжества американца над немцем. Как может что-либо подобное вызывать восторг восемь лет после войны? Непонятно. Люди, вероятно, очень разно «реагируют»; я не испытывал ничего, кроме сковавшего меня ужаса, перед отвратительными картинами, рисовавшими случаи помрачения человеческого чувства. И только жалеешь, что столько доблести человеческой сваливается в яму грустной и гнусной необходимости…

В таких картинах проходит вторая часть. И, наконец, мы присутствуем при «возвращении». Тот дом, в котором начался рассказ. Мать, сестра, отец, и – входит на костыле, без ноги возвращающийся Боб. Редко что-нибудь подобное можно видеть, по трогательности. И опять кинематографическая находка, ему одному доступное впечатление: мать осыпает сына поцелуями, и мы видим голову матери, вся в слезах, а вокруг нее, как бы через нее, проходят видения того же Боба ребенком, в ее памяти проходят картины детства – играет, бежит к ней, лежит в постельке… Очень хорошо в этом фильме использовано именно то, что преимущественно доступно и свойственно кинематографу.

Положив усталую голову на колени матери, он признается ей, что осталась там, во Франции, девушка… «Как выздоровеешь, поедешь искать ее», – успокаивает мать… И последние картины уже там, в поле, где мать и дочь пашут. Вдали появляется хромой юноша: все ближе, ближе… Лизет остановилась, замерла: это он!..

Все это не обыкновенно, очень значительно, пробуждает сильное сознание долга и раскрывает ценные свойства человеческой природы. Кто составил – большой мастер, знаток жизни, знаток человеческого сердца и в высокой степени чувствует значение символа в жизни и в искусстве, поэт.

Только как это можно того же самого человека представить и с ногой, и без ноги? Не отнял же он себе ногу «для роли», как для роли сбривают усы… Или так уже усовершенствовалась техника кинематографа, что и это ей возможно?..

Пойдите посмотреть, если не поздно.

Печатается по: Последние новости (Париж). 1927. 27 янв.

Сергей Волконский «MARE NOSTRUM»

Перед кинематографом «Мадлен» хвост стоит и заворачивает в соседнюю улицу, и хвост не из тех, кто хочет получить билет, но из получивших, ожидающих впуска. Это, конечно, один из самых выдающихся кинематографических успехов сезона.

«Наше море» (взятое из романа Ибаньеса) – любовный эпизод, вплетающийся в эпизод военного шпионажа. Он благородный, красивый лейтенант английского флота; она несчастная жертва, орудие в руках тетки, состоящей немецкой шпионкой в Неаполе. И, конечно, не любовный эпизод представляет интерес этой движущейся картины. Психологический интерес в использовании шпионской интриги, динамический интерес в подробностях минной тактики, в преследованиях парохода подводной лодкой.

Старуха-шпионка бесподобна[326]. С внешностью старой немецкой профессорши, большая, грузная, в очках, с приемами внешней обходительности, доходящими до самых искренних проявлений ласковой приветливости. Она сближает молодых людей, сама за дверью подслушивает. Рядом с внешними приемами доброй мамаши – деловая женщина, у которой на письменном столе книги, реестры, карточки – «фишки» с адресами, именами, фотографиями. Все это разыграно в совершенстве. Не знаю, актриса ли она (в театральном смысле), но мимика ее широкого, мягкого, «преувеличенного» лица бесподобна. Ее молодая партнерша куда слабее. Вообще всегда поражает в кинематографе преобладание хороших артисток в роли старух над артистками на молодые роли. Почему в старухах такая естественность, простота, незанятость собой, а в молодых такая ходульность, такая забота о внешности и производимом впечатлении?

Мало в кинематографе настоящих «актрис». Странно – кинематограф как будто преимущественно мужское искусство. Посмотрите афиши: все мужские портреты, мало женских. Кто же женщины? Мэри Пикфорд, и обчелся. Несмотря на все преимущества женской привлекательности, несмотря на все внешние средства воздействия, которые, казалось бы, столь большую роль играют в экранных впечатлениях, ни одна актриса не выдвинулась на роль Чаплина, Фэрбенкса, Гарри Л[л]ойда или маленького Кида[327], или покойного Валентино. В «Марэ Нострум» («Наше море») главную роль играет Алиса Тэрри (не из прославленной семьи Тэрри, давшей Англии столько прекрасных актрис, начиная с прославленной Элен Тэрри, партнерши Ирвинга и матери известного театрального деятеля и критика Гордона Крэга). Она холодна, деланна, занята собой. Она резко отличается от своего партнера Антония Морено (вероятно, испанец). Искренность его лицевой мимики, естественность и оправданная быстрота переходов таковы, что говорят лучше всякой надписи. Приятно бывает в кинематографе удостовериться, что быть грамотным – это излишний труд…

Морено прекрасный артист, с благородной сдержанностью, без «вылезания». Он сразу завоевывает сочувствие, и все страшные эпизоды шпионских козней, вражеских преследований и, наконец, минных нападений оживлены тем участием, которое он к себе внушает. Прекрасно использовано чередование внутренней, личной драмы с картинами бушующего моря, по которому идет его пароход и в волнах которого, то прячась, то выныривая, скользит, подобно злому привидению, хищная миноноска…

Есть несколько замечательных фигур. Старый, добрый толстяк повар, но вместе с тем преданный ему друг; трогательный, без слов понятный. Маленький сын лейтенанта, мальчик лет пятнадцати, отправляющийся из Барцелоны в Неаполь искать своего отца, – когда-нибудь будет очень хороший актер. Прекрасна и отвратительна фигура немца-шпиона. Восхитительна картина преследования по улицам, по набережной, по переулкам Неаполя и, наконец, под громы публики – поимка. Погони, конечно, один из излюбленных фортелей кинематографических постановок, но обычно они с техническим намерением; здесь погоня полна ужаса и, кроме того, отлично использован контраст между головокружительным движением и спокойными картинками уличных кофеен и трактирчиков. В этой последовательности трагических «пряток» скуластое лицо преступного беглеца мелькает в положениях притаившегося ужаса и стремительного отчаяния.

Но вне конкурса, по напряженности мимического выражения, тот немец, что руководит прицелом минного аппарата. И где только нашли такое зверски-пристальное лицо? Круглая лысая голова, кадык между сгорбленных плеч, выдвинутая нижняя челюсть и такое хищное внимание в затаенном спокойствии: он весь ненависть и прицел… Волны и брызги, всплески, свист ветра – и несутся по морю друг за другом корабль, за ним миноноска.

Корабль взорван, но лейтенант успевает перед смертью ответить взрывом… Публика рукоплещет, и нельзя на нее пенять: слишком долго длилось, слишком тяжело было томление. Нельзя не сказать, что отлично использована музыка, – искусство или не искусство те средства, которыми это достигнуто, но только невыносимо томительно было напряжение, невыносимо мучительно томление.

Перед самым концом, к сожалению, досадная безвкусица: утопленник с подъятыми руками идет ко дну, и навстречу ему в колышащихся покрывалах со дна поднимается какая-то Лои Фюллер. Это его коварная обворожительница, превратившаяся в русалку… Но и это неприятное впечатление развеяно: вот скалистый берег моря, и бьет о скалы с пеной брызжущий прибой.

Печатается по: Последние новости (Париж). 1927. 10 марта.

Сергей Волконский «НАПОЛЕОН»

В Опере состоялось первое представление долгожданной фильмы Ганса. «Большое гала» в пользу раненых и увечных. Президент республики, представители правительства, республиканская гвардия в парадных мундирах на ступенях великолепной лестницы великолепного вестибюля…

Да, этой картины давно ждали. И, как всегда, слишком большие ожидания обмануты. Огромно, грузно, тяжело. Вот первые слова, которые напрашиваются после этого представления, начавшегося в девять и кончившегося в час. Если только возможно приложить это слово к фильму, я бы сказал – шумно. Начиная с программы, великолепной тетрадки на глянцевитой бумаге с ее золотыми заглавиями, с портретами, с вензелем Наполеона и странным смешением рекламы и истории, исторического лица и экранного лицедея, все шумно. Все раздуто, широковещательно. И картины следуют по тому же пути. Есть и хорошие мысли, и отличные зрительные впечатления, но все испорчено перегруженностью; одна картина слишком долго длится, слишком часто возвращается. Несомненно, составитель задался целью подавить зрителя количеством: конца нет буре на море, конца нет идущим полкáм. Можно сказать, что самое главное действующее лицо, или, вернее говоря, самое главное воздействующее лицо этого фильма – Его Величество Количество. Этот фильм относится к прочим, как к аэропланам цеппелин.

«Цеппелинское» впечатление увеличивается тем еще, что в некоторых случаях массового движения или большого географического размаха экран утраивается. Иногда при этом все три экрана сливаются в одну картину, а иногда на среднем одна картина, а на боковых проходят одинаковые. Этот прием – находка Ганса, здесь впервые примененная, – еще не известен в Америке. Этим способом, например, изображается шествие «италийской» армии: на среднем экране Наполеон или только его голова, а по бокам проходят полки, бесконечно, беспрерывно. Это довольно удачный прием, когда картина не в крупном масштабе, но когда лица крупные и узнаешь на двух сторонах тех же людей, получается впечатление зеркала, и вместо удвоения массы получается раздвоение.

Как раз в этом месте картины вводится весьма безвкусный прием. На экране Наполеон говорит, то есть шевелит губами, обращаясь к мимо идущим войскам; и вдруг раздается из‐за кулис актерский голос, произносящий наполеоновские слова. Неприятный, не звонкий голос, и все вместе, вместо того чтобы поднять впечатление (как, вероятно, надеялся составитель), сообщает всему эпизоду нечто плоско-простоватое. Малоубедительность всего этого убога, и «находка» жалка…

Другой прием этого фильма – пристрастие к аллегоричности. Вот, например, плывет Бонапарт на лодочке в бурю-непогоду с Корсики во Францию. На экране сменяются то лодочка, то бушующие волны. Картины бунтующих волн все грознее: всплески, пена, брызги, – и вдруг заседание Конвента – волнующаяся толпа, и вся эта толпа начинает колыхаться, как море, а ее начинает обдавать брызгами, – та же буря (понимай – революция) колеблет и топит Дантона, Марата и Робеспьера, и та же буря выносит на берег Бонапарта. Тут, конечно, есть мысль, но кинематограф прежде всего зрелище, не мысль. И что же мы видим? Как бы ни [была] интересна мысль, но как зрелище, согласитесь, не представляет особой красоты видеть заседание революционных представителей, обливаемых брызгами и пеною морских волн. Точно так же и орел, играющий такую роль в наполеоновской эпопее. Красивейший образ, богатая аллегория, но, конечно, только в мысли или в живописи. А видеть настоящего, живого орла, запуганного, совсем не грозного, куда менее великолепно. Ведь на картине писанный тем хорош, что как бы участвует в славе, в победе, в торжестве; а орел, занятый тем, чтобы удержать свое равновесие на макушке древка знамени (к которому он, может быть, даже и подвязан), не может дать никакого впечатления участия в том, что интересует окружающих его лицедеев, – он с картиною не сливается… Таких недохватов, при лучших намерениях в этом воссоздании славы, очень много…

Из актеров следует упомянуть Наполеона-Дьедоне. Отлично изображает и хорошо подходит под внешность первого консула. Известно, насколько Бонапарт-консул не похож внешностью на Наполеона-императора. Если будет продолжение этой картины, то вряд ли будет тот же актер. Великолепны фигуры революционной тройки: Робеспьер, Дантон и Марат. Последний совсем бесподобен, когда после убиения лежит в ванне. Сам Ганс играет революционера Сэн Жюста – [он] благороден. Есть прекрасные типы злодеев, палачей, революционеров и революционерок; есть лица сильные, вдохновенные, есть и рожи, хари… Сцены массовых увлечений слажены великолепно. Особенно хорошо пение «Марсельезы» после того, как сочинитель, Руже де Лиль, спел ее собранию в первый раз.

Очень сильное впечатление производят две картины «италийской» армии. Состояние распада, в котором находит ее Наполеон, – как какой-нибудь табор, и в тот же вечер та же армия в состоянии дисциплинированных полков, проходящих перед ним церемониальным маршем, и он, объезжающий их ряды.

Интересны эпизоды взятия Тулона, того Тулона, про который Наполеон впоследствии говорил: «Тулон нельзя взять… Я знаю – я его взял»… Страшная ночь, дождь из ведра, а приступ идет. Вдруг барабанов больше не слыхать (барабанщики убиты). «Что же барабанщики?» – восклицает Наполеон, и в это время видим барабаны, и на них сыплется уже не дождь, а град… В оркестре мелкая дробь. Глаза Наполеона оживают радостью, надеждой, наконец – уверенностью.

Приятно, когда в оркестре подлинные звуки. А музыка Хоннегера похожа на какое-то нудное переползание!.. Ему удается только беспорядок, переполох, вообще хаос.

Из трех красавиц того времени – Жозефины Богарнэ, г-жи Рекамье и г-жи Таллиэн – только последняя действительно очень красива. Менее всего удачна Жозефина – обычная экранная «премьерша». Хотя эти дамы одеты лучшими «домами» Парижа, костюмы их не переносят в эпоху. То же надо сказать и о подробностях житейского обихода. Так, например, веер Жозефины совсем не «ампирный». Кстати, тут красивый ответ Наполеона (не знаю, исторично ли). Жозефина, глядя на него сквозь кружево своего опахала, спрашивает великого полководца: «Какое, по-вашему, самое опасное оружие?» – «Веер», – отвечает он.

Это кинематографическое представление во всяком случае осуществляет блестящую страницу того, что можно назвать обучение образом, – это интересный, легко усвояемый воспитательный прием. «Чтобы народы тебя понимали, надо прежде всего воздействовать на их глаза», – говорил сам Наполеон. И мы видели, несмотря на длинноты, на некоторые безвкусицы, мы видели воздействующее зрелище. Для учащейся молодежи это полезно. Волна идеализма полезна в юности, в особенности в такие времена, когда «воздействия» направлены совсем по иным путям…

Печатается по: Последние новости (Париж). 1927. 12 апр.

Диана Карен «НАПОЛЕОН» АБЕЛЯ ГАНСА

«Наполеон» Абеля Ганса – одно из самых выдающихся созданий кинематографа. Но именно поэтому и еще потому, что Ганс виднейшая фигура среди европейских кинорежиссеров, мы не должны молчать о недостатках его последней работы.

Техническое нововведение Ганса заключается в том, что он проектирует одновременно на три экрана три сцены. По замыслу, эти три сцены должны слиться в одно грандиозное целое. На центральном экране показывается главная лирическая часть действия, на двух боковых проходят события, служащие фоном. Ганс затратил много усилий, чтобы действия, снятые тремя камерами, слились в одну картину. Но попытка не удалась. Узенькая, темная полоска, отделяющая один экран от другого, мешает единству впечатления; несовпадение же ритма этих одновременных, но неодинаковых действий, искусственно и несовершенно связанных между собой, утомляет и раздражает зрителя.

Есть в картине Ганса еще один недостаток, утомляющий не меньше, чем три экрана. Ганс злоупотребляет скрещиванием планов. Почти ни один режиссер не обходится без этих приемов, но увлекаться ими опасно. Смешение реальности и видений, действительности и воспоминаний, лихорадочная путаница лиц, пейзажей, событий – все это, будучи взятым в большой дозе, утомительно. Абель Ганс волнует, увлекает, но не раз жалеешь, что этому художнику изменяет чувство меры.

Напомним хотя бы одновременную демонстрацию бури на море и бури в Национальном собрании. В продолжение нескольких минут перед зрителем мелькают, быстро сменяя друг друга, то волны моря, то волны лиц вершителей судеб Франции. В первую минуту нельзя не почувствовать поэзию этой пусть и не новой, но отлично сделанной аллегории. Зато уже в последующие мгновения, несмотря на бурное нарастание темпа, впечатление, безусловно, ослабляется.

Умей Ганс менее воспламеняться грандиозными видениями своего воображения, умей он несколько меньше увлекаться техническими приемами, умей он меньше перебивать себя, путая и смешивая наши впечатления, его «Наполеон» был бы едва ли не самой замечательной из существующих фильм.

Ганс, конечно, и сам чувствует необходимость умерить свой пафос и внести в замыслы больше естественности и простоты. Сцены, где двое мелких служащих тогдашней французской чека (одного из них играет Колин), чтобы спасти осужденных, жуют и глотают листы обвинительных актов, и другие, подобные этой, очень украшают картину и делают ее менее напряженной и более лирической.

У людей с тонким слухом, вероятно, вызвала усмешку претенциозная надпись фильмы: «Наполеон, как его видит Абель Ганс». Это, конечно, нескромность, но захватывающий, тревожный ритм картины почти оправдывает надпись.

Историческую фильму можно назвать удачной, когда зритель, зная, что будет показано, все же смотрит картину с напряженным интересом. Гансу вполне удалось еще раз увлечь публику рассказом о сказочной судьбе великого корсиканца. Он сумел отлично показать препятствия, встреченные Наполеоном в самом начале его пути. Охота за Бонапартом на Корсике, бегство его на парусной лодке, отвергнутый генералами план завоевания Италии – все это изображено так ярко, что, зная судьбу Наполеона, мы все же волнуемся за него и боимся, как бы все эти препятствия не помешали его чудесному взлету.

Победой Абеля Ганса надо признать и все сцены итальянского похода: от прощания Наполеона с Жозефиной до скачки его по дороге вдоль рядов вооруженных оборванцев, уже овеянных победой, уже поверивших в нее.

Ганс, несомненно, все видит по-своему. Это особенно сказывается, когда он снимает сцены трафаретные, например скачку. Погоня всадников за Наполеоном, скачущим в надвигающихся сумерках, сделана совершенно своеобразно. Обычный тип этого рода сцен известен: зрителю показывают попеременно то спасающегося бегством, то настигающего его, показывается также пыль дороги и летящие мимо нее пейзажи. Все это утомительно и однообразно.

У Ганса такие подробности почти отсутствуют; он нарочно выбрал сумеречный фон, чтобы дать невнятные и жуткие силуэты. Как хищные птицы, фигуры преследователей (белые на темном фоне) слетаются к какой-то ускользающей точке (преследуемый) и снова разлетаются в разные стороны. Это зрелище глубоко художественно.

Ганс – несомненный поэт экрана. Можно ли фотографировать внутреннее движение мысли и чувства? Можно, если заменить фотографа художником.

Когда от коляски Наполеона, которая и сама несется с огромной быстротой, разлетаются во все стороны гонцы, у зрителя создается впечатление, будто Гансу удалось сфотографировать самое напряжение Наполеоновой воли. Это непосредственное изображение внутренних чувств путем внешних осязательных образов – главное достоинство этого большого режиссера.

Есть у Ганса достойный сотрудник – артист Дьедонэ, исполнитель главной роли. Его умная, строгая, энергичная и гипнотизирующая игра создает живое впечатление о Наполеоне и запоминается надолго.

Дьедонэ сумел как нельзя лучше понять, в чем главная сила Ганса. В потоке быстрых и ярких картин Дьедонэ сумел остаться центром, все связывающим и организующим. Посредственный актер, вероятно, разгулялся бы и не пожалел жестов для «изображения» Наполеона. Дьедонэ нигде не позволял себе актерской вольности: перед зрителем все время маска Наполеона. Но маска живая, прекрасно задуманная, одухотворенная подлинным дарованием.

Лучшего Наполеона, чем Дьедонэ, кажется, среди артистов экрана не найти.

Хороши и другие персонажи фильмы. Колин в коротких своих сценах очень убедителен. Недурна и Жина Манэс в роли Жозефины. Она дает образ соблазнительно-легкомысленный и привлекательный.

Главная цель Абеля Ганса в его эпопее достигнута: как бы спорны ни были отдельные его приемы, выходя из залы, мы уносим с собой образы великих событий начала прошлого века. Уносим с собой и некую смутную тревогу, которую всегда вызывает в нас произведение настоящего художника.

Печатается по: Возрождение (Париж). 1928. 17 янв.

Сергей Волконский ВСТРЕЧА НА ЭКРАНЕ

В кинематографе на улице Урсулинок всегда бывает интересное. Но в этот раз было нечто неожиданное.

На программе «Тайна души». Психологический случай, «этюд» из области подсознательного, «под наблюдением» (так гласит программа) двух врачей. В конце концов – в картинах лекция о психоанализе знаменитого Фрейда.

Муж утром бреется, когда входит жена и просит его и ей побрить затылок (мода). Он отстраняет нависшие волосы и в ту минуту, как намерен приложить бритву, слышит на улице неистовые крики. Оказывается, в соседнем доме муж зарезал жену, зарезал («заметьте») бритвой. Этого совпадения довольно, чтобы в сознании мужа сочетались: бритва, затылок жены, убийство. Приходят в подмогу сознание и подсознание. Оба вместе «питают» его сновидение. Он мучится в кошмарах; жена утром застает его в состоянии едва ли не помешательства…

Однако он владеет собой. Приезжает к ним в гости из Индии их двоюродный брат, с которым они оба в детстве играли. Он очень к нему привязан, но тут, благодаря сновидению, втирается ревность. На фоне этой ревности при остатках ясности сознания в нем развивается страх не только перед бритвой, но и перед всяким ножом. Он бежит в ресторан, чтобы не обедать с женой и двоюродным братом.

В ресторане сидит против него человек, зорко за ним следящий; по-видимому, странное поведение поразило наблюдателя… И, когда наш одержимый встает, наблюдатель тоже встает и идет за ним… Перед калиткою своего дома муж останавливается, ищет в карманах. «Вы, вероятно, этот ключ ищете?» – «Да, но как…» – «Вы забыли его на столе в ресторане». – «Благодарю вас…» – «Вам, вероятно, не особенно хочется сегодня домой возвращаться?» – «Как вы это знаете?» – «Да ведь это мое ремесло – эти вещи знать…» Тот входит, и этот уходит.

На другой день борьба между позывом к преступлению и противодействием становится так сильна, что он решается разыскать того человека, который прошлой ночью проводил его до дому. В ресторане ему говорят, что это доктор, живущий в той же улице напротив.

«Я не думал, что мы с вами так скоро свидимся», – встречает его доктор. Какое милое, внимательное лицо у этого доктора! Оба великолепно играют, но какой поразительный контраст в этих двух лицах! Один весь живет вне действительности, взгляд точно надвое расколот, смотрит куда-то. Другой – весь сосредоточен на другом человеке, весь ушел в наблюдение, весь переселился в него. И какая в этом внимании доброта, любовь к чужому страданию, желание помочь!.. Смотрю, смотрю, и что-то знакомое начинает смотреть на меня из этого милого, умного, соболезнующего лица… «Я вас подвергну психоанализу… прилягте… Расскажите мне…» Начинаются вопросы, ответы… И среди вопросов о его прошлом, об обстоятельствах, при которых зародились странные, мучащие больного мысли, вдруг что-то совсем уже близкое пахнуло на меня из этого лица. Он раскрыл огромные глаза, посмотрел с удивлением; что спросил, я уже не знал, но я ясно услышал (теперь уже из моей собственной подсознательности): «Венчаться? Сегодня венчаться?» «Подколесин?» – воскликнул я про себя. Да, с этого немецкого фильма глядел на меня наш милый Павлов из Пражской группы [МХТ]. Глубина этих умных глаз, сосредоточенность этого внимания могли быть только его. С этой минуты весь фильм приобрел для меня новый интерес. Дальнейший разговор сидящего за столом доктора и лежащего на диване пациента прерывался картинами того, что мы уже видели, но с новыми объяснениями, вернее, с разъяснениями. Это мне напомнило, что кто-то сказал об операх Вагнера, что в них сперва рассказывается, что будет, потом предсказанное свершается, а потом рассказывается, что было. Немножко в этом роде и здесь. Но «лекция» была интересна, наглядна и понятна и была бесподобно рассказана обоими «лекторами».

Все кончилось благополучно. Больной, совершенно выздоровевший, поблагодарил доктора, а милый Павлов раскрыл книгу и записал: «Случай с профессором таким-то… Ножефобия». Закрыл свою книгу и закурил вкусную сигару. Экран показал нам одно слово: «Конец». Это было интересно, но самое для меня интересное была неожиданная встреча…

Печатается по: Последние новости (Париж). 1927. 28 апр.

Сергей Волконский «БЭН-ХУР»

Каждый большой фильм более или менее хвастает огромностью затрат, количеством народа, изображающего толпу, числом нарочно для него построенных домов, кораблей, целых городов… Вряд ли какой другой фильм может похвастать большими цифрами, чем «Бэн-Хур».

Для картины, изображающей древнеримское ристалище, был построен в Италии «Циркус Максимум» на 80 тысяч человек. По тогдашним условиям экономическим Италия оказалась не подходящей – был построен римский цирк в Калифорнии. Сорок восемь лошадей, запряженных четверкой в двенадцать колесниц, неслись по этому ристалищу, полня цирк неистовым своим бегом, пылью, грохотом, в то время как места для зрителей кишели восьмидесятитысячной толпой, ее волнением, напряжением, кликами нетерпения, ликования… И пока происходило все это по приказанию режиссера, в рупор говорившего с высокой башни, сорок два аппарата крутили двадцать тысяч метров ленты, то есть двадцать пять верст…

Конечно, ни один фильм с большей ясностью и большим торжеством над трудностями не показал, что настоящая задача кинематографа – движение. Но движение, пропитанное психологическим напряжением. Что восхитительно в бесподобной картине бегов, это страстность, которою она дышит. Кроме напряжения, захватывающего всяких состязающихся, тут, среди общего волнения, среди «массового» напряжения, все время как молнии пробегают, мелькают, загораются и пропадают в общей суматохе краткие картины личного напряжения двух главных состязающихся, личной ненависти, ревности и вражды. На четверке вороных лошадей летит римский воин Массала, на четверке белых летит ненавистный ему молодой еврей Бэн-Хур. Оба прекрасны. Оба дышат гневом; лошадьми управляют, стегают, кричат, а друг друга из глаз не выпускают. Вот эта личная нота поднимает картину состязания на степень такого захватывающего напряжения, какого, я думаю, и в действительном состязании мы бы не испытали. Не испытали бы потому, что впечатления действительности были бы менее сгущены, чем в этой изумительной постановке. Вихрь этого бега, гиканья непередаваемы. Удивительно и то еще, что в жизни, конечно, мы не могли бы с такой явственностью подглядеть участие в общем отдельных подробностей. Вот проносятся головы, только головы лошадей: разве на настоящем ристалище вы успели бы увидеть их огнедышащие глаза, разве испытали бы свирепость этих раздутых ноздрей? А вот копыта, одни копыта и взметаемая ими пыль… А разве глаз ваш успел бы с такой быстротой перелететь от одной картины к другой? Тут какой-то апофеоз быстроты – не только быстроты движения, но и быстроты перехода от одного движения к другому. И учащенность этих переходов, постепенно все увеличивающаяся, устанавливает такую зрительно-двигательную прогрессию скорости, которую я мог бы сравнить только с тем, что в музыке называется стрэтто[328], – когда тема является с удвоенной скоростью; но здесь это как бы прогрессирующее «стрэтто» – конца нет этому нарастанию, этому удушающему «крещендо». Еще поразительный участник живого движения – сами лошади. Ведь они действительно рвутся вперед, они действительно хотят выиграть – это не изображение; и действительность этого нетерпения, подлинность этого устремления заражают вас подлинностью чувства, какая может быть только при действительном участии в состязании…

В гикании, в ликовании толпы, в слиянном остервенении возниц и лошадей катятся, летят, заворачивают и относятся в сторону, на поворотах закручиваются головокружительные колесницы, – и в облаках вздымаемой ими пыли вдруг задевает колесница о колесницу, выскакивает колесо из оси, все опрокидывается, лошади продолжают свой неистовый бег и, в то время как из-под обломков вытаскивают раненого, окровавленного, обезображенного Массалу, перед средней трибуной останавливается взмыленная белая четверка и на торжествующего Бэн-Хура сыплется восторженный дождь цветов и розовых лепестков.

Конечно, в общем движении и переполохе мелькают мимолетные видения: невеста Бэн-Хура, любовница Массалы, толпа римских граждан, толпа евреев – Восток и Запад и Египет. Правда ли, похоже ли? Не все ли равно! Жизнь, и жизнь, которой верится. Чего же еще? Одно могу сказать: все это восхитительно… Так восхитительно, что забывается все последующее и даже предшествующее. А в предшествующем есть картина, заслуживающая внимания. Это – морское сражение.

На тихом море издали идут, приближаются римские галеры. Как торжественные птицы, мерно помавающие крыльями, идут они, грозные, торжественные, казалось бы непобедимые… Иногда раскрываются недра этих кораблей: вереницы рабов-гребцов, закованных в цепи, гребут в корабельном подполье. Гребут, точно ритм отбивают, потому что сидит за прилавком командующий и двумя молотами отбивает ритмическую команду… И в оркестре музыка идет под тот же ритм усталых, измученных гребцов, и охватывает нас недуг безысходной ритмической усталости… Среди гребцов вот красивое лицо Бэн-Хура: лихорадочно расширенные глаза, на теле струпья, запекшаяся кровь вокруг губ, – но без отдыха качаются под маятник командующего, качаются непрекращающимся ходом, под звук цепей, вперед-назад человеческие туловища и руки; а там, на воздухе, над синей гладью волн поднимаются и опускаются мерные колыханья весельных крыльев плавучего чудовища…

Вдруг корабль морских разбойников. Командующий сходит в трюм и дает приказанье грести полным ходом. И люди удваивают скорость, – казалось, при последнем издыхании, а удваивают… Но это не помогает: неприятель настигает – завязывается бой. Картина этого боя, конечно, одно из самых прекрасных изображений беспорядка, которые пришлось мне видеть. Закипает кровавый бой, и опять-таки что поражает: сочетание и чередование картин общего боя с картинами частных «рукопашных» эпизодов. Описать это невозможно, надо видеть. Глядя на все это, невольно задаешься вопросом: как может что-нибудь выдуманное давать столь верное впечатление не только действительного, но случайного? Но есть имя, которое заслуживает быть записанным в летописи сценических достижений, – это имя режиссера Фреда Нибло, того, кто, стоя на высокой башне, из рупора командовал и предписывал «случайные» движения скачущих лошадей и мчащихся колесниц.

Из действующих лиц нельзя не назвать прекрасного Фрэнсиса Бушмэна в роли величественного, статного римлянина – Массалы. Нельзя не упомянуть и нежную, трогательную невесту Бэн-Хура Эсфирь; если не ошибаюсь, г-жа Мэй Мак-Авой играла роль девушки в восхитительном фильме Фербанкса «Робин Худ»[329]. Но, конечно, отдельно от всех стоит удивительный Рамон Новаро, изображающий Бэн-Хура. Не знаешь, что прекраснее: то ли, что дала ему природа, – сложение, лицо, все средства пластики и мимики; или то, что он сам к природе добавил: простота этой скромности, естественность этого негодования, доброкачественная подлинность всего, что он изображает. Огромный, первоклассный артист Рамон Новаро. Не видал его в других ролях, но здесь нельзя оторваться от него; в течение двух часов он держит вас на привязи, не отпускает, и ведет он вас по стезе исключительно благородной честности. Испытываешь к нему не одно восхищение, но и благодарность.

Все вместе удивительное зрелище, редкое, новое. Конечно, и тут найдутся люди, которые будут иного мнения. Есть люди, видевшие, которые говорят, что сцена гонок в цирке «длинна»!.. Ну что же им ответить? Что ответишь, когда хотел бы, чтобы она продолжалась до завтра, – так она прекрасна?..[330]

Да, вперед или назад, наверх или вниз, но далеко шагнул кинематограф. До «Бэн-Хура» от Глупышкина, потерявшего штаны, ох как далеко!..

Печатается по: Последние новости (Париж). 1927. 15 мая.

Михаил Кантор «СВЕРХПРОДУКЦИЯ»

Должен сознаться, почему-то я не предполагал обмана в «Бен-Гуре». Обыкновенно слишком усердная реклама заставляет насторожиться, но на сей раз так решительны и единодушны были похвалы критиков, так внушительны очереди у касс кинематографов в Лондоне и Париже, так восторженны, наконец, отзывы зрителей, что скептицизму, казалось, не могло быть места. Тем сильнее было разочарование. Начать с того, что «Бен-Гур» просто скучен. Это – произведение не только не цельное, но и лишенное всякого подобия внутренней связи. Оно расплывчато, расшатано, противоречиво. Несколько мотивов переплетается в нем, но ни один не развит, не говоря уже о том, что режиссер (Фред Нибло) не сделал никакой попытки их гармонизировать. Личная судьба Бен-Гура и рамка, в которую она вставлена, – евангельская история – все время дает шокирующие диссонансы.

Но оставим в стороне содержание фильмы. Обратимся к ее чисто зрелищным элементам. И здесь все так же примитивно беспомощно: всюду чувствуется бутафория – будь то дом Бен-Гура, или тюрьма, или дворец Пилата, или улица Иерусалима. Верблюды, шагающие по пустыне, и сама пустыня точь-в-точь напоминают этикетку на коробке с египетскими папиросами, изготовляемыми в Саксонии, а вилла Аррия в Риме – наспех сколоченный выставочный павильон. Здесь дело не только в неумении захватить зрителя развитием драмы и тем отвлечь его внимание от деталей обстановки, но и в неспособности придать самой обстановке ту минимальную естественность, которая необходима для сценической иллюзии.

С чрезвычайной смелостью берется режиссер за евангельские сюжеты. Но вместо трогающего, волнующего, возвышающего он дает нечто приторно сладкое, сентиментальное, а кое-где – и почти кощунственное. Такие сцены, как путешествие в Вифлеем или поклонение волхвов, напоминают грубые народные олеографии на эти сюжеты (роковое сходство это усиливается вследствие очень плохой цветной фотографии) и с той лишь разницей, что в фильме отсутствует простодушие, которым в таких картинках иногда искупается художественное безвкусие. Декорация «долины прокаженных» – верх тривиальности и дурного вкуса: Беклин в трактовке Холливуда. О Голгофе с римскими солдатами, разыгрывающими в кости одежды Христа, говорить не хочется: до того безобразна миз-ан-сцен изумительного евангельского текста.

Остается динамика картины. В целом движение ее беспорядочно. То оно томительно замедляется, то ускоряется без нужды. Чередование темпов не подчинено единой направляющей воле, и зрителю никак не удается попасть в ногу с ходом фильмы. Пример – прославленная сцена бега квадриг. Она не подготовлена ничем, несмотря на все усилия режиссера. Фреду Нибло не удалось достигнуть того, чего десятки раз до него достигали другие режиссеры, ставившие состязание на велодроме или бой быков и умевшие сообщить зрителю чувство напряженного ожидания. Не могу я разделить и всеобщий восторг по поводу самого бега. Да, грандиозен сам стадион (хоть и он отдает бутафорией, как и все остальное), отличны лошади и, если угодно, возбуждает нервы бешеная их скачка. Но таково уже свойство всякого быстрого движения и всякой борьбы на экране, тут нет заслуги режиссера. Правда, он снимает лошадей и колесницы спереди и сзади, сверху и даже снизу, и зритель невольно дивится этим трюкам, но, говоря по совести, того же эффекта можно было достигнуть и более простыми средствами. Другой clou[331] фильмы: галеры и морской бой. Это, бесспорно, лучшие эпизоды и по построению, и по темпу, и в особенности в смысле фотографии. Но и в них немало мелодраматических черт и лишней суеты, а в сцене усыновления Бен-Гура Аррием – чисто оперная условность, не лишенная комического эффекта: на военном корабле матросы поднимают в знак радости мечи, совсем как хористы в «Вампуке»[332].

Бен-Гура играет Рамон Новарро. Это – очень красивый молодой человек и довольно посредственный актер. Без энтузиазма проделывает он все, что от него требуется бессвязной пьесой и бесхарактерной ролью. Остальные артисты – на том же приблизительно уровне.

И остается непонятным, как могли авторитетные критики признать «Бен-Гур» чуть ли не поворотным пунктом в кинематографии. Эта фильма – всего-навсего типичный образчик американской «сверхпродукции», покоящейся на предположении, что дыхание подлинного таланта и творческий порыв можно с успехом заменить миллионными ассигнованиями и беззастенчивой рекламой.

Печатается по: Звено (Париж). 1927. № 228. 12 июня. Подп.: Д. Озеров.

Сергей Волконский «ВОСКРЕСЕНИЕ»

Один известный французский постановщик затеял перенести на экран роман Льва Толстого. Много работы было уже сделано, много денег было потрачено, когда он неожиданно слег в постель. Когда после многих недель тяжелой болезни он встал и захотел продолжать работу, труппа оказалась в разброде, «звезды» получили другие приглашения, и в довершение всего из Америки пришло известие, что другой постановщик взялся за ту же задачу и даже заручился сотрудничеством одного из сыновей Льва Толстого… Эта картина сейчас идет в зале «Мариво».

Самый главный интерес этой картины в исключительно прекрасной игре актрисы Долорес дэ[ль] Рио в роли Катюши Масловой. Можно сказать, что это единственная исполнительница во всей пьесе, которая заставляет верить в себя. Все остальное очень надуманно, нарочито и, несмотря на «ближайшее участие» сына великого писателя[333], выходит не по-русски. В особенности не по-русски вся деревенская, усадебная часть. Не похож дом теток Нехлюдова, не похожа природа, не похоже убранство комнат, и уж совсем не похожи на русских барынь, помещиц, дворянок сами тетки: одна не по-русски чванна, другая не по-русски ласкова. Все это было во власти режиссера не в одинаковой степени, конечно, – надо помнить, что эта «Россия» ставилась в Калифорнии. И странно, что во всем этом самое «русское» впечатление получается от испанки Долорес[334]: она больше всех других отвечает заданию, она глубоко человечна, без всякого налета ложного «местного колорита». Только один раз, крестясь, она ошиблась и пошла от левого плеча к правому. Что, спускаясь по лестнице барского дома с завернутым в одеяло ребенком, она остановилась в молитве перед мадонной Карло Дол[ь]чи, это, конечно, не ее, а режиссерская вина, как не ее вина, что та фотография ее, которую хранит Нехлюдов, вставлена в эмалевый складень наподобие образа. Все это не ее вина, а она прекрасна и в особенности хороша в сценах нравственного падения, в тюрьме, в халате, всклокоченная, пьяная, циничная. Сцена, когда Нехлюдов входит в тюрьму и она его понемножку узнает, очень сильно захватывает.

Нехлюдова изображает довольно известный Род ла Рок, типичный актер «внутренних переживаний», с недостатками внешнего движения, вялый, рыхлый. Есть актеры кинематографа, про которых можно подумать, что их идеал – неподвижность. Эта «мимика внутреннего сгорания» в смысле зрелища очень утомительна, ибо она в корне противоречит кинематографическому принципу.

Если я сказал, что исполнительница Катюши единственная, которой «верится», то я упустил из виду двоих, которых в этом отношении следует выделить. Один – каторжанин, «сообщник» Масловой по суду. Типичен, напряжен, горяч и правдив в своем халате с бритой головой. Другой – председатель суда. Как знаком весь этот облик. Кто же из нас не видал его в провинции? Представитель судебного ведомства – шитый воротник, сигара, в лице способность к сарказму: он свободно и хорошо говорит, он с отменными манерами, образован, у него кабинет резной мебели и за стеклом резных шкафов выстроены в ряд синие, зеленые, красные корешки «наших классиков»… Только почему он все время один? Ведь tres faciunt collegium[335]…

Вообще не без «клюквы». В начале фильма Нехлюдов Катюшу под деревьями качает на каких-то качелях из больших березовых стволов, и на Катюше кисейное платье с воланами и кокошник!.. На Нехлюдове-офицере какой-то китель темного сукна с белыми позументами и на груди нашит карман, на котором вышита белым императорская корона!.. Когда Маслова после заседания суда бьется в истерике, ее выводят под руки с одной стороны полицейский, с другой стороны священник, сохранивший для этого случая ту епитрахиль, в которой приводил свидетелей к присяге!.. О, когда же русские режиссеры, изображая Россию, перестанут «клюквенничать»?.. Когда перестанут они превращать кинематограф из орудия назидания в распространителя заблуждений?.. Может быть, на экранном рынке заблуждения в большей цене, нежели истина? Не знаю, как по отношению Центральной Африки и островов Фиджи, но по отношению к России это, по-видимому, так…

Открывается этот фильм сценой в мастерской сапожника: мастер сидит, тачает у стола; напротив него сидит и тоже занят сапогом – сам Лев Толстой. Знаменитого отца изображает сын. Сходство очень поразительно, но… не знаю… может быть, лучше было бы этого не делать…

Печатается по: Последние новости (Париж). 1927. 22 июля.

Сергей Волконский «РАДИ СЛАВЫ»

В прошлом сезоне шла удивительная картина «Большой парад». В свое время был дан о ней отчет на этих страницах. Казалось бы, новых впечатлений и найти уже нельзя в страшном сочетании событий и чувств. Уже видели мы это соседство смерти и восторга, испытали это чередование от беззаботности привала к ужасам окопов; мы переживали (зрительно переживали) это перекидывание от самых высоких высот духовной доблести в самые низы грубости и зверства. Уже было все это, и вот опять и опять американцы (вероятно, в связи с недавним посещением Франции представителем Американского легиона[336]) снова показывают нам блистательную картину войны. Она, пожалуй, более значительна, чем «Большой парад». Там было больше вкрапленных посторонних эпизодов, и любовный эпизод слишком вылезал, что давало слишком много веса личному элементу перед стихийным. Здесь, в новом фильме, стихия первенствует, все поглощено войной, и любовный эпизод кажется маленькой искоркой на огненном фоне боев.

Разница с «Большим парадом» и в том еще, что там было некоторое злоупотребление длительностью впечатлений, а ведь всякая длительность несколько притупляет. Настоящее впечатление получается не от длительности одинаковой картины, а от нарастания, т. е. непрерывного перехода от одной степени напряжения к другой. Вот это последнее хорошо понято теми, кто построили картину «Ради славы». Нет ни одного мгновения застоя, и действует на зрителя не количество само по себе, а непрерывно меняющееся соотношение. В конце концов, принцип кинематографического воздействия зиждется в соотношении прибыли и убыли. Совершенно новы были эффекты нарастающих военных масс, настолько нарастающих, что при увеличении численности уменьшается и масштаб: горизонт раздвигается, а фигуры людские уменьшаются. И вот расстилается пред вами темная равнина, ночное пространство; ничего не видать, и только иногда зловещие вспышки орудийной молнии опаляют части этой темной ночи, и тогда видно вдали, что идут, идут, идут… Блеснет во тьме металлический отблеск шлемов, отсвечивающий лоск бесчисленных голов, – идут, идут, «стальной щетиною сверкая»[337]… Мгновенное видение, но оно из мрака вырвано, и мы знаем, что в наступившем снова мраке оно продолжается, хотя мы и не видим.

С тою же постепенностью прилажены переходы от массовых картин к личным эпизодам. Суживаются огромные горизонты, уменьшается численность, вырастают постепенно человеческие фигуры, и вот совсем незаметно перед нами траншея, окоп, даже уголок окопа, и сидит там два, три человека, прикорчившись, ждут, высматривают, и страшны их закоптелые лица, горячие глаза, но человечны, близки нам, уже знакомы по предыдущим картинам. И хороши же они, эти американские лицедеи! Как они просты, как искренни; какая изумительная мимика и какое полнейшее забвение себя, то есть своей «актерскости».

Совершенно изумительны два главных действующих лица, капитан Флэгг и сержант Куэрт. Что поражает в американском актере, это то, что хотя он по роли и не делает ни одного фокуса, но во всей его фигуре чувствуется спортивность, ловкость, разработанность физических средств до последней степени. Он не раб своего тела, он ему приказывает, властвует над ним, он не знает немощи. И вот почему, когда он должен немощь изобразить, оно выходит куда сильнее, чем у того, кто в жизни не закалил себя против подтачивающей силы закона тяготения. Эти два актера Маклаглэн и Эдмунд Лоу дают блистательный пример важности спортивного начала в сценическом воспитании.

На этих двух сосредотачивается интерес индивидуального содержания. Они все время пребывают в состоянии соревнования, но это соревнование, сперва носящее характер шутливый, понемногу принимает размеры настоящей вражды, когда дело доходит до миловидной девушки, служанки того фермера, в доме которого они стоят. Но и тут война первенствует, заливает всякие личные интересы: во время самых сильных эпизодов ревности, уже на пороге преступления, вдруг раздается сигнальная труба, призывающая к наступлению, – и все забыто, соперники превращаются в товарищей по службе, их вражда поглощена великою войной; они кидаются к своим местам, и девушка, в отчаянии только что разнимавшая их, в восторге смотрит вослед удаляющимся героям. Так по нескольку раз деревенская картина хаты, хлева, коров, свиней, гусей сменяется картинами войны по внезапному призыву сигнальной трубы: наступленье!.. Девушку играет довольно известная актриса Долорес дель Рио, но рядом с упомянутыми актерами она поражает деланностью своей. Вообще, к числу преимуществ кинематографа следует причислить и то, что он безжалостно выдает неискренность, гораздо более выдает, чем сцена. Нужно надеяться, что руководители кинематографических представлений поймут наконец всю ложь, которую несут на экран большинство так называемых «ведеток»[338]. Да и мужской состав часто грешит тем же: непрестанною заботой о том, чтобы «показать себя», навязать себя чужому любованию. Не будем называть, но такие встречаются среди самых знаменитых «имен»…

Вот этой стороны экранного лицедейства совершенно нет в разбираемом фильме (за исключением героини). Картина пестрит второстепенными, проходящими лицами, и все прекрасны в смысле естественности, непринужденности и искренности. Сколько выведено типов, и все различны. Прелестна в этом отношении сцена, где капитан, обходя ряды новобранцев, вызывает то одного, то другого и каждого расспрашивает, что он прежде делал; спрашиваемый выходит руку под козырек и отвечает капитану. Запомнился юноша, который «дома» занимался живописью, «маменькин сынок», получающий письма от матери. Этот Веньямин полка погибает, и трудно себе представить что-нибудь более трогательное, чем подробности его смерти, и роль сурового капитана Флэгга, закрывающего ему глаза и утирающего собственные глаза… Вспомнился мне наш один русский солдатик, который, умирая, все звал «маму», просил снести его «на бахчу, на нашу, под вишневое дерево!..» Вспоминается другой, который входит в подвал, где только что испустил дух этот юноша; он страшен в своем возбуждении, кричит, вопит: «Скажите мне, что все это неправда!» Были такие – не выдерживали потрясения, и этот не выдержал, начинает неистовствовать, к нему кидаются – он сошел с ума… Все это до последней степени правдиво, точно не разыграно, а аппаратом подсмотрено и вырвано у природы. Вообще, все это не солдаты; по словам программы, на все огромное количество действующих лиц только два «профессиональных» военных: все актеры, и прекрасные актеры.

По поводу «военных» фильмов приходится слышать голоса не одобряющие. Одни говорят: «К чему показывать ужасы, к чему волновать»; другие говорят: «Зачем разжигать страсти», а есть и такие, которые находят, что героическая сторона слишком увлекательна и затемняет собою те ужасы, которые одни должны бы запечатлевать внимание зрителя, в особенности молодежи; к чему примешивать красоту к тому, что должно оставаться отвратительным и не более… Можно быть какого угодно мнения о факте войны как таковой, но нельзя противостоять возвышающему воздействию той стороны нашей человеческой природы, которая в этот ужас вливает красоту духовной доблести. И с этой точки зрения картины войны на экране имеют глубоко воспитательное, облагораживающее влияние. Те, которые составили разбираемую картину, разработали подробности ее, были настоящими поэтами реальности, поэтами без слащавости, без жеманства. В омуте они сумели увидеть свет, увидеть и показать, а это всегда благотворно.

Но есть сторона, вызывающая на грустное размышление. Американский солдат увековечен; также французский, английский, вероятно, и немецкий. Неужели русский солдат так и останется неизвестен тем, кто его не знал? Неужели доблесть войны так и пройдет мимо него в памяти будущих поколений? Сильнейшее средство зрительно-воспитательного воздействия на юные воображения – кинематограф – не коснулся русской военной доблести. Сила сложившихся обстоятельств стерла со страниц победоносных летописей самую память о героической жертвенности русского оружия, и в созвучности победных труб уже не замечают, что есть в ней место и той трубе, которая звала русского солдата к наступлению в то время, когда другим грозило поражение. И это соображение больше всего теснится в разуме, когда думаю, что великолепная американская картина именуется «Ради славы»…

Печатается по: Последние новости (Париж). 1927. 20 окт.

Сергей Волконский «ЦАРЬ ЦАРЕЙ»

Уже давно Гордон Крэг восставал против участия живого человека в произведении искусства, утверждая, что актерская плоть и кровь неспособна быть художественным материалом по отсутствию в ней законности и преобладанию в ней случайности. На этом он строил свои предсказания (во всяком случае, свои требования) гибели живого театра и торжества «театра марионеток».

Почувствовал справедливость его негодования, когда увидал широкошумный фильм, идущий в театре Елисейских Полей, – «Царь Царей»[339].

На экране Иисус Христос. Скажем ли, что Христос не может быть предметом художественного изображения? Все богатое наследие пластического искусства от первых веков христианства и до наших дней свидетельствует об обратном. Да, но в этом искусстве говорит изображение человека, а на экране мы видим, как сказал бы ребенок, – «настоящего» человека. И как же он ужасен! До какой степени лжив в облике своем! До чего неприятен в движениях своих! Какой он именно не настоящий! Смотришь, и все время хочется не смотреть, не видеть. И вспоминается благородная мысль поэта К. Р., который в своем «Царе Иудейском» не показал Христа[340].

Редко испытывал более противохудожественное прикосновение чужого, чуждого намерения. Использовано все Евангелие, от Марии Магдалины, под взором Христа превращающейся из наглой блудницы в раскаянную ученицу, и до Голгофы, погребения, Воскресения, явления апостолам и, наконец, вознесения на небо. Все прерывается появляющимися на экране текстами со ссылками на главу [Евангелия] и стих… В каком духе использованы евангельские события, достаточно указать на благословение детей – когда Христос приказывает не мешать им подходить к нему. Один из детей говорит ему: «Сказывают, Ты вылечиваешь, ноги выправляешь… Вот, поправь ему сломанную ногу». И подает Христу куколку, болванчика со сломанной ногой. Христос берет, вставляет сломанную ногу в бедро, а сбоку втыкает – я бы сказал, спичку, если бы это не было две тысячи лет тому назад, – передает сияющему мальчику. Сам смеется, все смеются… Нужно ли еще?

Сквозь всю историю проходит гадкая до тошноты нота слащавости, в особенности в сценах с женами, – в саду по Воскресении. Цветут и цепляются за одежды фальшивые, из бумаги, лилии, летают, садятся на плечи, на руки белые голуби в бесчисленном количестве… Слащавость увеличивается тем еще, что все эти картины цветные, в розово-огненных тонах «восходящего солнца»… Есть и страшное. Так, например, после распятия, когда земля разверзлась, камни затряслись, завеса разодралась от верхнего конца и до нижнего, – тут происходит неистовое землетрясение, с молниями на экране, с громом в оркестре и с женскими криками за кулисами. Среди картин разверзающейся земли, падающих стен, рушащихся домов виден летящий в бездну огромный дуб, на нем болтается труп висельника – конечно, Иуды…

Для музыкальной иллюстрации мобилизованы «лучшие силы»: Гендель, Франк; во время Тайной вечери, конечно, Вагнер («Парсифаль»), во время Фомы неверного почему-то анданте второй симфонии Бетховена (то место, где идет скернандо).

Программа [показа] на «роскошной» бумаге. Текст на четных страницах, а на нечетных – объявления: ресторан, портниха, манекен, духи Изабо… Да, это хуже пошлости – это опошление…

Не прав разве Гамлет – разве не «квинтэссенция пыли» человек?

Печатается по: Последние новости (Париж). 1927. 20 нояб.

Дмитрий Философов БОЛЬШЕВИЦКИЙ ФИЛЬМ В ВАРШАВЕ

Речь идет не о фильме, изготовленном большевиками.

Речь идет о «Бурлаке с Волги», фильме, если не ошибаюсь, американского изделия.

Рекламирован был «Бурлак» старательно и пользуется большим успехом. Подумайте только, его режиссировал тот самый режиссер «всемирной славы», который в свое время поставил «Десять заповедей»[341].

Американцы вообще невежественны, грубы и наивны, как негры. А потому и развлечения их преимущественно «негритянские», что очень часто отражается и на фильмах. Недаром талантливый Гриффит недавно плакался, что художественный уровень американского фильма падает не по дням, а по часам.

Ввиду этого нельзя относиться к «Бурлаку» очень строго в смысле достоверности и правдивости сюжета в целом и его деталей.

А потому не стоит и придираться ко всем многочисленным «развесистым клюквам», которыми уснащен этот внутренне пакостный фильм.

Берется одна из величайших трагедий всемирной истории, причем трагедия эта еще не пережита, а в той или иной форме переживается всеми народами, и из нее делается глупая и лживая любовная перипетия.

Княжна Вера помолвлена с гвардейским офицером князем Димитрием. Но случайно, во время прогулки с женихом, она видит одного «сильного» молодого бурлака, который покоряет ее женское существо.

Впоследствии оказывается, что бурлак – коммунист и становится во главе революции.

Пропускаю бесконечную и совершенно бессмысленную чепуху развивающегося действия.

Финал же следующий. Бурлак спасает княжну, и заодно уж и ее жениха. За такую поблажку он попадает под революционный суд. Суд этот в высшей степени справедливый и благородный. Ввиду революционных заслуг бурлака суд его прощает, а княжне и ее жениху предоставляет на выбор: или переход на сторону большевиков, или изгнание. Благородная Вера, посмотрев на двух претендентов и посравнивав «качества» щуплого офицерика и «сильного» бурлака, избирает большевиков, а жених ее уходит в изгнание.

Женщины такого рода имеют на русском языке подходящее название. Но в американском фильме княжна Вера выставлена донельзя добродетельной и храброй. По замыслу фильма, она сознательно переходит на сторону большевиков. Все кончается апофеозом большевиков, и ничего не упущено, чтобы косвенно доказать их правду, а также полную глупость, жестокость и мерзость их противников.

Разгром княжеской усадьбы, разгром губернаторского дома в Ярославле (?!) во время бала изображены очень талантливо. Для вящего назидания общество, собравшееся у губернатора, представлено как шайка последних мерзавцев. Ревнивый жених велит расстрелять бурлака перед окнами того «дворца», где происходит бал. И все гости, в том числе и дамы, в открытые окна любуются этой сценой.

Как я уже отметил, фильм пользуется большим успехом. Живо себе представляю, как усилится его успех где-нибудь на восточных окраинах Польши.

Так сказать, предметный урок для всех социально неудовлетворенных крестьян. К чему аграрная реформа, когда следует произвести просто аграрный бунт и прежде всего перерезать помещиков, сжечь имения, а там… посмотрим.

Америка настолько насквозь буржуазна, настолько далека (пока что!) от революции социальной, что там такой фильм интересует наивного зрителя просто как экзотический сюжет.

Но можно ли сказать то же самое про Польшу?

Так ли уж прочны ее социальные основы, чтобы позволить себе беспрепятственную пропаганду лозунга: «Грабь награбленное»?

Если Польша чувствует себя в этом смысле застрахованной, то почему же идет такая резкая и беспощадная борьба с коммунистами? С одной стороны, польские тюрьмы переполнены коммунистами, а с другой – при помощи кино насаждается апофеоз большевиков и крестьяне толкаются на грабеж.

Логика довольно странная.

Представьте себе фильм с таким сюжетом.

Правоверные антисемиты производят грандиозный еврейский погром.

Во главе погромщиков стоит симпатичный, прекрасный и благородный монархист. Дочь еврейского банкира, какая-нибудь Сарра, бросает своего щуплого жениха-еврея и, влюбленная в погромщика, не только переходит в христианство, чтобы и венчаться с героем, но и открыто заявляет, что она на стороне погромщиков.

Демонстрирование такого фильма было бы возможно где-нибудь в Мюнхене, Будапеште или Бухаресте. Но отнюдь не в Польше. Однако, по существу, «Бурлак» ничем не отличается от этого предполагаемого фильма. Такое же социальное похабство, такая же социальная порнография.

Вряд ли американцы, накручивая свой фильм, думали о какой-нибудь пропаганде. Они на дело смотрели просто – заработать деньгу. А для наживы все средства хороши. Гениальность американских «операторов» состоит в том, что они уловили вкусы сегодняшнего зрителя.

И, в конце концов, может быть, тут и заключается основная трагедия сегодняшнего дня. До сих пор еще взбаламученная вода не отстоялась и социальная порнография по вкусу широким массам, у которых нет руководителей, вождей, идей, вообще каких бы то ни было ценностей.

Воистину лозунг сегодняшнего дня – хлеба и развлечений. Современное кино – это древнеримский цирк с гладиаторами. И мелкий буржуй, мелкий помещик, боящийся как огня не только коммуниста, но даже безобидного социалиста, идет на «Бурлака», чтобы пощекотать свои нервы…

Печатается по: За свободу! (Варшава). 1927. 12 янв.

Сергей Волконский «ИОАННА Д’АРК»

Долго готовился этот фильм датского режиссера Дрейера – «Мучения и смерть Иоанны д’Арк». Вот неделя, как он идет в зале «Мариво»[342]. Это нечто совсем особенное, ни на какой другой фильм не похожее и очень по своему приему значительное.

Представьте себе, что перед вами проходит нескончаемая галерея портретов, поясных, даже меньше, – одни головы, а иногда и половина головы, пол-лица. Трудно сказать, сколько портретов, но еще труднее сказать, сколько раз то же самое лицо. И, несмотря на множество и на повторение, – все время разнообразно и крайне интересно. Почти нет обстановки, лишь намеки. Почти нет событий: события отражаются в лицах. В глазах, в бровях, в раскрытых или сжатых или скошенных губах мы читаем то, что происходит, и то, как это отражается в душе того или другого. Нет почти и архитектуры: планы, дали, близости, лестницы, подъемы и опускания не показываются, а «играются» самими лицами. Когда измученное лицо Иоанны с заплаканными глазами, едва шевелящимися губами поднимается вверх, мы знаем, что допрашивающий ее епископ Кошон сидит выше ее; и его жестокие глаза, смотрящие вниз, ясно говорят о том, что она ниже тех ступеней, которых не видать, но которые ведут к его седалищу. Таким образом интерес переселяется в лица, а через них в психологию. И надо сказать, что лица подобраны так, что не верится даже, что они созданы жизнью, не художником. Конечно, выбор свидетельствует о художественности того, кто выбирал.

Главные две фигуры, Иоанна и епископ Кошон, исполняются г-жой Фальконетти и старейшиной Французской Комедии, Сильвэном. Г-жа Фальконетти дает нечто удивительное. Красива она или не красива, об этом и не спрашиваешь себя, ибо она вне этих обычных определений, она на совершенно ином плане – она прекрасна. Со стрижеными волосами, робкая, немножко неуклюжая, без малейшего намека на краску или пудру, с большими, сочными губами, с огромными, ясными глазами – она прекрасна. Растяжимость мимики от восторженности до убитости в своей постепенности проходит сквозь едва уловимые, но всегда полные значения изменения. Она приковывает к себе, внушает минутами бесконечную жалость. В конце только, когда она уже на костре, – но это не ее вина, – есть некоторая монотонность; это слишком долго длится, нельзя требовать разнообразия от того, кто дошел до последней степени изнеможения.

Если Сильвэн прекрасен в своей «крупной» мимике, то это не значит, что он среди прочих выделяется: они все великолепны. Что ни лицо, то миропонимание, личность, характер. И какое бесконечное разнообразие даже в одном и том же, хотя бы в том, как кто возмущается, как кто грозит, как кто говорит с другим. Все это огромнейшей ценности человеческий документ. По этим мускулам можно и следовало бы учиться. Пустить эти лицевые перемены в замедленном движении было бы интереснейшим и назидательнейшим уроком.

Прием, который применен в этой картине (разумею выбор лиц, их «отсутствующий» грим и их мимическое богатство без «пантомимной» преувеличенности), производит впечатление художественного «здоровья» (если можно так выразиться). Мы слишком устали от косметической лжи, от фильмовой слащавости, от экранных «эффектов». В приемах, примененных датским режиссером, нашла выражение северная нетронутость, «снеговая» чистота скандинавских рас.

Картина производит сильное впечатление – настолько, что можно было бы ожидать истерик. Приходится пожалеть лишь о том, что введены (в патетических местах) хоры. Всегда досадно, когда то, что должно «усилить», на самом деле ослабляет.

Одновременно с «Иоанной» идет картина, воспроизводящая полярную экспедицию. Снежные равнины, море с плавающими льдинами, трескающийся под напором корабля лед, караваны санок, перевалы через ледяные трещины, юрты, люди в меховых мешках и собаки – лохматые преданные друзья человека, и белые медведи, и тюлени… Давно замечено, что животные всегда «фотогеничны», – такие картины всегда прекрасны.

Первая картина полярной экспедиции, какую мне пришлось видеть, была экспедиция Скотта[343]. Незабываемая картина. Она развертывала пленки, найденные на трупах Скотта и его товарищей, замерзших во время путешествия. Показывалось это в тогдашнем театре Режан (ныне Парижский), и показ сопровождался чтением отрывков из их путевого журнала. То было лет двадцать пять тому назад, но до сих пор помню. Было такое впечатление, как будто люди сами сфотографировали собственную смерть, проводили себя до порога… Помню, как в последний раз они укладывались спать, залезли в свои меховые мешки, как в полутемной юрте был виден пар от их дыхания…

Во всех картинах, изображающих дальние северные путешествия, невольно думаешь о том, что все трудности и опасности, на картине воспроизведенные, надо, собственно говоря, удвоить, ибо рядом с тем, что мы видим, есть то, чего не видим, то есть аппарат, сани с принадлежностями и люди, занятые съемкой. Вот сани переезжают через ледяную трещину, собаки сорвались, их подпихивают и подтягивают; но где же тут над пропастью место для аппарата? Он висит в воздухе?.. Все это в высшей степени занимательно…

Печатается по: Последние новости (Париж). 1928. 30 окт.

Диана Карен «ЖАННА Д’АРК» КАРЛА ДРЕЙЕРА

Карл Дрейер создал картину, которая не забудется. Это не только исторический фильм, не только иллюстрация событий, это – борьба двух начал, светлого и темного, борьба между людьми, творящими злое дело, и нехитрой правдой, которая противится злу.

Та же борьба с таким же исходом велась, ведется и будет вестись всюду на земле. Надо было чувствовать именно это общее человеческое значение страданий Жанны д’Арк, чтобы показать их в такой нищей и потрясающей простоте.

На месте Дрейера другой режиссер снял бы множество прекрасных пейзажей, костюмов, церемоний. По трафарету исторических картин он старался бы развлечь и поражать зрителя богатством обстановки.

Дрейер от этого всего отказался. Перед нами на экране глубокая и простая драма совести. Судьи как будто говорят друг другу: «Ничего не поделаешь, такова жизнь». А жизнь ведь и в самом деле такова. В менее замечательных, иногда просто незаметных случаях истории, даже в простой, обыденной жизни сколько раз приходилось и приходится, как судьям Жанны д’Арк, из расчета идти против совести. И, к чести человечества, менее светлые, менее значительные, чем Жанна д’Арк, но тоже чистые и сильные люди нередко вступают [с] такими судьями в неравную борьбу.

Все это слишком общеизвестно, но только об этом говорит насквозь духовный фильм Дрейера. А хорошо говорить такое – не значит ли служить самым высоким задачам искусства?

Кинематограф надо поздравить. И надо благодарить Дрейера. Он, вероятно, долгими днями, закрыв глаза, вынашивал, следил в себе идею будущей постановки. Он должен был долгое время жить этим. Только кинематографисты поймут, как трудно такую идею осуществить, какое усилие воли нужно, чтобы победить внешние препятствия, увлечь, вдохновить необходимых людей, довести до конца постановку, такую неожиданную, как эта.

Только сила первоначального видения могла придать такое единство всей картине. Все лица найдены удачно, свойства их, их возможности изучены; ясно, что режиссер уже видел в воображении каждого из судей.

О самой Жанне и говорить нечего. Этот образ, прекрасно воплощенный Фальконетти, видимо, и в малейших деталях задолго до постановки стоял перед глазами Дрейера.

Вся картина сделана просто, но сколько в ней нового! Прежде всего, здесь впервые на экране снята живая речь. Впечатление такое, будто слышишь допрос, присутствуешь при страшном диалоге. Достигнуто это способом гениальным по простоте – Дрейер как бы заставил аппарат следовать за вниманием воображаемого слушателя.

Представьте себе, в самом деле, что вы присутствовали на этом допросе. Вероятно, каждый раз, как поднимается один из судей, вы не видели ничего, кроме его лица. Его губы, произносящие энергичную и злую реплику, его глаза с их хитрым и настойчивым выражением притягивали бы к себе все ваше внимание. На минуту вы бы не видели ничего другого. Но ваше беспокойство, ваше тревожное сочувствие уже искало бы другого лица, светлого, простого, страдающего. И вот уже снова перед вами подсудимая, и на ее лице все дольше и болезненнее сосредотачивается ваше внимание.

Этого достиг Дрейер, то удаляя, то приближая лица своих героев и тем самым вводя их в поле вашего зрения, чтобы затем вычеркнуть и заменить новым видением. Справедливость требует отметить, что нечто подобное уже было испробовано Абелем Гансом в сценах заседания конвента[344]. Но то был еще только черновой набросок. Дрейер сделал этот прием завоеванием экрана.

Вся картина построена на первых планах. Природа исключена, декораций почти не видно. Только лица, поворот головы, усмешка губ, пристальный, холодный, иронический взгляд, и снова и над всем глаза, в которых сквозь слезы сияет какой-то священный огонь.

К этому быстро привыкаешь, и тогда особенно трогает неожиданное явление всей тонкой, как у мальчика, фигуры Жанны д’Арк, одетой в мужское платье.

Режиссер отлично противопоставил холодный расчет и тонкий ум судей безгрешной простоте подсудимой. Первые не взглянут вверх; даже тронутые жалостью, они ищут лазейки здесь, внизу. Глаза Жанны все время обращены вверх: к Богу, которого она видит. Некоторым зрителям такое изображение покажется пристрастным. Есть ведь историки, готовые извинить поведение руанских судей.

Дрейер и сам достаточно ясно показывает, как опасно было членам суда проявлять милость и внимание к Жанне д’Арк. Фигуры английского губернатора и солдат, их ненависть к орлеанской девственнице и влияние этой вооруженной силы на исход приговора показаны очень ясно.

Но Дрейер, конечно, имеет право изобразить в самом черном свете Кошона, Луазелера и других судей. Картина от этого выиграла. Допрос и муки Жанны д’Арк – один из тех моментов истории, к которым художник не имеет права прикасаться бесстрастно.

Впечатление единства в картине так велико, что весь суд кажется олицетворением голосов расчета, а возглас Николая де Уипевилль: «Это не суд, а пытка! Эта женщина – святая!» – единственный голос совести, немедленно заглушенный. Сомнения и жалость воплощены в трагической фигуре Мартина Ладвеню, помогающего Жанне в самые трудные минуты.

Зритель как бы становится судьей самих судей Жанны д’Арк. Ему показан весь ад руанского трибунала.

Соединив в одно двадцать девять заседаний суда, режиссер слил в одно целое все психологические детали процесса. Материал картины все время однороден, каждый метр пленки равен другому по качеству, каждая сцена кажется моментом одного чувства, одной идеи.

В этом внутреннем единстве – намек на какие-то совершенно новые формы киноискусства.

До сих пор картина строилась по принципам литературного романа. Связь эпизодов была внешней. Зритель переходил от одной части картины к другой через множество занимательных приключений, уводящих от основной темы и разнообразных, как главы увлекательной повести.

Фильм Дрейера сходен не с романом, а с лирическим стихотворением. Все в этой картине сделано как бы одним дыханием; сила, простота и глубина чувства заменяют здесь все, что до сих пор считалось главным в кинематографической постановке.

Печатается по: Возрождение (Париж). 1928. 13 нояб.

Борис Глаголин ОБ «ИОАННЕ Д’АРК»

Прекрасная кинокартина показывается в Литтл Карнеги Плейхауз под названием «Страдания Иоанны Д’Арк» – «Ди Пейшен оф Иоанна Д’Арк». Если рассказ об исторических обстоятельствах, среди которых судьба Иоанны делала свое дело, даже сбавит незаслуженное удовольствие зрителей, то и это будет на пользу. Нет ничего предосудительнее удовольствий, которыми люди незаслуженно пользуются. Заплатить трудовые 75 центов за вход в кинематограф еще не значит заслужить удовольствие. Это значит только купить его, как покупают любовь в прямой убыток себе.

Тщетно было бы просить зрителей, уже насладившихся лицезрением мадемуазель Фальконетти, заглянуть в архивы Руанской библиотеки, хранившие до пожара подлинные документы об Орлеанской деве. Вряд ли можно рассчитывать, что и новые толпы зрители, запасшиеся билетами, чтобы смотреть высокохудожественное произведение французского кино, перечитают предварительно трагедию Шиллера, пьесу Б. Шоу, очерк М. Твена и другие популярные труды об Иоанне. Зрители привыкли обкрадывать свои впечатления и довольствоваться малым. Им кажется достаточным знать понаслышке об «Орлеанской девственнице» Вольтера.

Приходя на «готовое» за 75 центов, зритель только обманывает себя, что получает на приход больше, чем те же 75 центов. Он переоценивает свои крокодиловы слезы, которыми плачет от сентиментального сочувствия к французской героине. Ими он освобождает себя от последних признаков социального инстинкта, пользует свое благородство без всяких хлопот для себя, в иллюзорном плане. По мнению большинства, «могий вместити да вместит»[345] означает всяческую поблажку человеческому безволью и невежеству. Рядовому зрителю кинематографа и невдомек, что «могий» – это могущий, могучий, всесильный, что это слово обязывает каждого немощного духом, говорит о том, что нет такого человека, который не мог бы вместить, который не был бы к тому обязан.

Что вмещает в себя зритель на сеансе «Страстей» Иоанны? По крайней мере половина познавательных способностей поглощается любопытством к интриге, догадками об исторических обстоятельствах. Картина развертывает финальный акт из жизни крестьянки из Дом-Реми – ее плен у англичан, суд над нею и расправу. Не подготовленный знаниями, зритель проникается только персональной значительностью артистки, исполняющей роль Иоанны. Конструктивный метод монтажа картины, то есть сцепления отдельных сцен одна с другою, убеждает зрителя, действует на него разительно. Но примитивизм форм, простых, доступных по внешности, насыщен сложнейшими переживаниями и столкновениями сильнейшими. Они в большинстве пропадают для всех. Манера съемки увеличенных голов и лиц, взятых на фотографию почти без грима, обнажает человеческое лицо от театральной замазки, делает смелый шаг к обнажению человека от театрального костюма. Но и эта манера наполовину остается невоспринятой. Точность нарастания мимических моментов, развитие их пластических тем, вырастающих в удивительные вариации, принимается зрителями как «ничего особенного».

«Ничего особенного!» Когда все в этой картине «особенно», начиная с того человеческого документа, который режиссером К. Дрейером передается зрителю из рук в руки. Происходит проверка исторических данных путем очных ставок на экране…

Иоанна Д’Арк в истории – образ колеблющийся, неуловимый, именно такой, который просится в искусство и бежит «науки», несмотря на множество сохранившихся источников. История Иоанны похожа на калейдоскоп, который при каждом повороте дает новую конфигурацию, между тем как всегда перед глазами одна и та же Иоанна Орлеанская. Доступ к ее подлинности не менее труден, чем сам тернистый путь мученицы.

Припомним события, предшествовавшие появлению Иоанны на историческом горизонте. Это сделает нас грамотнее, восприимчивее, поможет проникновению в игру Фальконетти. Обратит ее слезу, повисшую на реснице, в драгоценный бриллиант. Разбудит в нас жертвенные мысли, привлечет к тому «особенному», которого так недостаточно в каждом из нас.

«Франция проходила страшные круги Дантова ада, называемого историей 14‐го столетия», – говорит Мишле. В Париже – мещанская революция. По всей стране – Жакерия, иначе крестьянские восстанья. Нищета, неистовства наемной продажной клики солдат. Ужас охватывает, когда читаешь о подвигах какого-нибудь из Орлеанов. Борюс привязывал, например, крестьян, не дававших хлеба его наемникам, к хвостам лошадей, собственноручно удавливал, топил и вешал народ на вязе, названном его именем. Однажды он велел бить палками беременную крестьянку, которая пришла к нему с выкупом за мужа неделю спустя после его повешения. Ей обрезали платье, привязали к вязу так, что ноги ее несчастного мужа (разлагающегося трупа) били ее по голове, раскачиваясь по ветру. В таком положении, говорит хроника, женщина провела холодную февральскую ночь, и под утро у нее начались родовые боли. Крики ее привлекли к себе только стаю волков, которые, кстати сказать, рыскали тогда всюду, забегая даже на улицы Парижа. Волки прогрызли женщине живот и по кускам вырывали ее внутренности и ребенка. Подобные факты приводятся как характерные для того времени. И это неистовствовали французы, объединившиеся в партию дофина. Пытали, уродовали, насильничали над крестьянами, выколачивая из них налоги и хлеб.

Несомненно, что дело Орлеанов или арманьякской партии было бы проиграно, если бы за видимой главой ее не было невидимой, которой нельзя отказать в гениальной сообразительности. Архиепископ Реньо де Шартр, канцлер королевства, не бездействовал, он готовил Франции и миру «чудо». Франция изнемогала в агонии. Народ в отчаньи возложил все упования на Провидение, иначе говоря, брал свое грабительское правительство измором. Романтик Ламартин объясняет это поэтически: «Когда народы не ждут спасения от людей, они обращаются к Богу». По существу, Францию призвал к Богу архиепископ Реймсский. Было необходимо прибрать к рукам обезумевшее темное стадо. Воодушевление народных масс было решено произвести на религиозной почве.

И вот политика Орлеанского королевского дома делает крутой поворот. Прекращается воинственное неистовство. В народ идет монашеская пропаганда под видом нищих, юродивых – пропаганда патриотических идей о спасении Франции «девой из народа». Обнародуется соответствующее пророчество Мерлина, и фанатическая проповедь «странствующей» политики возбуждает вскоре многих до того, что они доходят до видений и начинают в свою очередь проповедь спасения страны, но уже искреннюю и, стало быть, могущественную. Вся Франция оказывается в чаянии чуда, впадает в некий транс. Париж танцует и безумно пирует на кладбищах, когда «черная смерть» свирепствует по его улицам. Не только отдельные личности – целые города, области заболевают психическими эпидемиями, среди которых появляется и пляска св. Витта. Всюду экстатическое настроение, всюду прорицатели велений Бога, всюду предтечи Спасительницы Чистой Девы.

Таким образом, Иоанне Д’Арк предшествовала, если говорить современным языком, действенная, талантливая реклама. Она и возвела Иоанну на недосягаемые высоты. Современной рекламы, которой сопровождается кинокартина об Иоанне Д’Арк, недостаточно для того, чтобы зрители последовали на недосягаемые выси. Литературным комментариям далеко от гипноза исторических данных, окружавших крестьянку из Дом-Реми…

Печатается по: Русский голос (Нью-Йорк). 1929. 7 апр.

Сергей Волконский «ПЛЕННИКИ ГОРЫ»

Очень интересная картина идет сейчас в кинематографе «Мариво». Не в первый раз видим на экране снеговые вершины, глетчеры и людей, перепоясанных канатами, болтающихся над безднами. Здесь есть нечто новое, достигаемое тем, что интерес этого восхождения не исключительно спортивного характера. Тут примешивается небольшая любовная история – она хочет непременно ему сопутствовать, и двое товарищей забирают ее в качестве третьей.

Конечно, спортивные перипетии самого устрашающего характера. С трудом верится, что это настоящие горы. Конечно, когда видна вся гора с макушкой, когда развертывается на солнце сияющий полукруг снежных вершин, сползающие по белым скалам черной елью поросшие ложбины, тогда мы не сомневаемся, что пред нами проходит настоящая природа. Но когда мы видим просто голый профиль ледяной скалы и вдоль него на канате висящего человека, да этот профиль под ним, ниже него не только не выступает, а как бы уходит, уклоняется от его ног, когда обитые гвоздями подошвы тщетно ищут опоры, а вокруг и, главное, внизу, под ним пустота, – тогда с трудом верится, что это есть действительность. Но фильм состоит не из одних таких моментов – они (эти моменты) чередуются с «настоящими», такими, относительно которых нет сомнения, и эта несомненность как-то естественно, без натяжки распространяется и на самые невероятные картины.

По-видимому, дело происходит так, что, показав вдалеке человека, висящего на скале, мгновенно нам показывают искусственное подобие такой же скалы, воздвигнутой, вероятно, из снега, облитого водой, на очень удобном месте, где кругом площадь, с которой и снимать удобно, и на которую свалиться не больно, и есть куда мягко спрыгнуть… Думается, что именно самые «опасные» картины наименее опасны. Но, как сказано, все это так искусно перемешано, что беспокойство перед действительностью вырастает в настоящий страх перед искусственной опасностью.

Это не значит, что нет и настоящей опасности. Но именно тот факт, что эти моменты показаны мелко, следовательно, сняты издали, заставляют усомниться в действительности тех моментов, которые сняты вблизи, в большом размере. И в самом деле – чтобы так снять, надо было бы, чтобы рядом со скалой, на которую человек лезет, была другая, по которой взлез съемщик. Но, во-первых, трудно предположить подобный «параллелизм», а во-вторых, если он взлез, то как же он может владеть аппаратом на таком месте и в таком положении? Как трудно взобраться туда и там держаться, это мы видели по его товарищу. Поневоле приходится предположить, что не все скалы настоящие и что около такой ненастоящей скалы поставлена удобная лесенка с удобной площадкой…

Использованы все средства живописности и опасности с замечательным мастерством. Солнце, туман, блеск белого снега, мрак ледяных провалов и пещер, перебрасывание через пропасть – человек как маятник, над бездной качающийся, снежные бури, постепенное замерзание, обрывающиеся глыбы и, наконец, снежные лавины. Последние производят огромное впечатление, сперва даже трудно понятные: они похожи на пенящиеся водопады, что поражает, конечно, среди замерзшей природы и замерзающего среди этой природы человека…

Девушку играет Лени Ризенталь; редко красивая голова и отличная актриса на свободное, «естественное» движение. Ясно, что в обстановке альпинистских катастроф пудреная, нарумяненная «ведетка» не годится. Тут мы видели девушку, исключительно занятую тем физическим усилием, которого требует от нее ее геройское решение следовать за любимым человеком. Ни тени рисовки, ни капли жеманства. Как важно в сценическом воспитании понимание того, что значит настоящее физическое усилие, движение, вызванное «рабочей» необходимостью. Я бы в студиях прямо ввел класс «рабочего движения». В этом классе преподавались бы не пластика и танцы, а обучали бы людей тянуть, тащить, разбрасывать, толкать, вонзать, выдергивать и пр. и пр. Стояли бы в классе инструменты физического труда: канаты, винты разных величин с разной силой противодействия. Все это необходимо для развития выразительности человеческого тела, ибо для выражения внутреннего (душевного) движения нет других движений, кроме тех, которые вызываются требованием физического порядка. И выразительность свою наши движения получают в соответствии с силою воображаемого препятствия. Вот почему настоящее мимическое воспитание есть, в сущности, упражнение в физическом противодействии. Тут вырабатывается не установленного образца миловидность, а та настоящая красота, которая является бессознательным последствием динамической целесоответственности[346]. Все это есть в лице, в теле и в движениях г-жи Ризенталь.

Она и он начинают замерзать. Товарищ их жертвует собой, чтобы их спасти; скид[ыв]ает свою одежду, чтобы прикрыть его, расталкивает ее, чтобы помешать ей заснуть. В самую отчаянную минуту появляется над ними аэроплан. Восхитителен момент пробуждения надежды. Летчик увидал их, улетел, чтобы дать знать кому надо о месте их пребывания.

Тут начинается самый трогательный, волнующий период фильма. В быстрой смене чередуются картины их мучения, беглые картины горной деревушки, где в церквушке молятся строгие, почти каменные лица благообразных стариков и старух, а в это время по ослепительным снежным равнинам с быстротою птиц на лыжах летят спасители. Оркестр играет «Аве Мария» Шуберта, и эта музыка ложится связующим молитвенным покровом на разнообразие чередующихся картин. Музыка звучит, снежные обвалы ревут, колокола церквушки неистово звонят; они там умирают в снегу, люди на лыжах летят к ним на помощь, сосредоточенные лица стариков и старух молятся, и вдруг из школы высыпает орава ребят; смотрят на солнце, и по лицам видать, что там по белоснежной равнине где-нибудь спускаются уже люди и несут носилки со спасенными путешественниками…

Растирают, приводят к сознанию. Они открывают глаза… А там, наверху, в недосягаемых льдах заснул пожертвовавший своею жизнью товарищ…

Печатается по: Последние новости (Париж). 1929. 20 дек.

Константин Мочульский ФИЛЬМА Л’ЭРБЬЕ

Фильмы Л’Эрбье рассчитаны на эстетов: в них «художественность» бьет в глаза. У широкой отсталой публики они не имеют успеха. Поклонникам «Сюркуфов» и «Биби la Purée» эти «изыски» постановки недоступны. Л’Эрбье стремится возвысить кинематограф до искусства, однако представление его об искусстве чрезвычайно поверхностно. Ему ненавистен натурализм, но чем его заменить, он не знает. Он жаждет «уловить ритм современности» (прелестная формула), но вместо ритма получается какой-то сбивчивый, спотыкающийся лепет. И сколько усердия и труда истрачено на эти причудливо-бессмысленные постановки. Помню в прошлом году загадочную и демоническую, с расходящимися звездой коридорами «L’ Inhumaine»[347]. Какие interieurs[348], какие непостижимые холлы с бассейнами, кафельными стенами и шахматными досками паркетов. И какие костюмы – не то из Ассирии, не то из Galerie Lafayette[349].

Все это было и символично, и кубистично в достаточной мере. Актеры двигались по-египетски, сидели по-эллински и жестикулировали под Пикассо. И среди всех этих прямоугольников, радиусов и усеченных пирамид происходило таинственнейшее действие – некая мелодрама со зловещими страстями и стилизованными «настроениями». Добавим к тому трагическую замедленность темпа, туманы, прожекторы, светотени и полутени – и мы почувствуем всю значительность этой «суперпродукции».

Конечно, вульгарного натурализма здесь не было – ни в сценарии, ни в декорациях. Но от прямого ведьмовского варева «L’ Inhumaine» даже у самых утончившихся зрителей появлялся аппетит к простому хлебу.

В том же ультрамодернистическом обличии показана нам другая фильма – «Покойный Матиас Паскаль». На помощь режиссеру пришел сам маг и волшебник маэстро Пиранделло. Он замесил сценарий густо: и философия (герой пишет книгу о «свободе»), и одновременные смерти (сына и матери героя), и «живой труп» – совсем как у Толстого, – и чисто рембрандтовский мрак, в котором копошатся злые силы; это еще не все – я забыл о спиритических сеансах и о раздвоении личности. Разнообразие, впрочем, внешнее. Режиссер – человек с художественными заданиями – постарался погрузить всю эту путаницу в мутный аквариум своей любезной стилизации. И вышло все темным, символическим, жутким и «полным смутных предчувствий». У актеров – застывшие маски, у вещей – острые углы, в природе – геометрия. Глубокомысленно и невыносимо скучно. Традиция этого претенциозного жанра – немецкая. Все тот же «Доктор Калигари» с его бредом a la Гофман, который никак не удается французам. Л’Эрбье всеми своими световыми эффектами и уходящими в бесконечность кулуарами достигает эффекта пародии. Зловещая бутафория ничем не оправдана – и развязка (Матиас Паскаль благополучно и весело женится на хорошенькой и отнюдь не демонической девушке) разбивает весь «стиль» и превращает «мистерию» в водевиль. В таких условиях работа актера очень затруднена. Иван Мозжухин старается представить благородного мечтателя, человека с возвышенной идеей, но это уже удается только минутами. Цельного образа создать он не может: ему постоянно мешают и автор, и режиссер. Чувствуется, что его движения скованы нелепой и неестественной стилизацией. Он неподвижен: он не играет, ибо реалистическая игра не допускается, а символической не существует. И все же из борьбы с «постановкой» он выходит не вполне побежденным. В мертворожденном «Матиасе Паскале» Мозжухин остается живым человеком и большим артистом.

Печатается по: Звено (Париж). 1926. № 166. Подп.: Театрал.

Константин Мочульский ИСТОРИЧЕСКИЕ ФИЛЬМЫ

Этот сезон отмечен в Париже обилием исторических фильм: одна из них, «Судьба» («Destinée»), заканчивает свой первый – аристократический – стаж в зале «Мариво»; другая, «Мадам Сен-Жен», продолжает свой круговой путь по кинематографам Парижа. В «Мадлэн» – историческая фильма из времен итальянского Ренессанса «Ромола» (с Лилиан Гиш); в «Корсо» – французский XVIII век «Дюбарри» (с Полой Негри); в «Гомон» – Екатерининская эпоха – «Черный орел» (Рудольф Валентино). Все они разного качества, все более или менее ловко скроены и плохо сшиты. Но, несмотря на индивидуальные особенности режиссуры и интерпретации, один недостаток их объединяет: они не кинематографичны. Нам показывают пышные зрелища: придворные балы, коронации, торжественные шествия, битвы и осады, мятежи и народные торжества; тысячные толпы статистов мелькают перед глазами, дергаются, корчатся в «accélere»[350]; строятся целые города, воздвигаются замки, пишутся сложные декорации, тратятся громадные деньги на костюмы и бутафорию – и в результате «сильно обстановочные» мелодрамы без ритма и без стиля – нечто среднее между феериями «Шатле»[351] и ревю в «Казино де Пари»[352]. Такие фильмы сочиняются наспех для толпы, которую необходимо оглушить грандиозностью и ослепить блеском. Это производство массовое и для масс; столь необъятны задачи, что о работе, о технической законченности нечего и мечтать. Для ревностных искателей авантюрно-исторических романов в «Журналь»[353] важно количество. Как можно больше знаменитостей (Людовик XVI, Дюбарри, Наполеон), королей, королев, графов, разбойников, заговорщиков, министров и контрабандистов, как можно больше массовых сцен и ярких ударных эффектов! Мелодраматическому театру с его ограниченными возможностями нельзя соперничать с кинематографом. Пьесы «à grande spectacle»[354] с участием живых людей не могут выдержать конкуренции экрана. Сравните какой-нибудь «Quo Vadis»[355] в театре и кинематографе.

Но обстановочная историческая мелодрама для кинематографа – не путь, а тупик. Искусство превращается в ремесло, движение становится живой картиной. Это «живописно» (например, Савонарола на костре), поучительно (дух эпохи!), патриотично (победы Наполеона), но, несмотря на пестроту декораций и костюмов, – безнадежно однообразно. В историческую раму вставляется обычно любовная история с приключениями – и «возвышенная правда истории» чередуется с бурными приключениями страсти. В «Ромоле» на фоне народных мятежей и флорентийских пейзажей (кстати сказать, снятых необыкновенно небрежно) зловещая фигура гонфалоньера[356], изменяющего своей жене и весьма трагически утопающего в Арно. Сценарий сколочен из всего, что попало под руку: преступные страсти, карнавалы, изгнание Медичи, фотографии косой пизанской башни, проповеди Савонаролы, пиры и кораблекрушения. «Ромола» – рекорд нелепости и распадения: актеры еще подчеркивают этот сумбур бездарно натуралистической игрой. Режиссер «тонко» комбинирует кораблекрушение и удаление объектива: когда актер делает безобразную гримасу, аппарат тотчас же подкатывается к нему вплотную; шедевр мимики запечатлевается в трехаршинном увеличении. Печальная, прелестная Ромола – Лилиан Гиш, но роль у нее незначительная и неинтересная. И она ограничивается тем, что показывает свою изящную голову в профиль, анфас и три четверти.

В «Судьбе», построенной на военных эффектах (итальянский поход Наполеона), есть удачные моменты, но какое освещение! Фильма погружена в какую-то буро-желтую муть, все расплывчато, смутно, неразборчиво; режиссер злоупотребляет контрастами света и мрака, особенно в батальных картинах. Движения войск, перестрелки, атаки хаотичны и скомканы. Темп взят преувеличенно быстрый – все сливается в грязно-сером тоне. Но эту фильму стоит перенести из‐за одного актера. Жан-Наполеон Мишель создает поразительную фигуру юного Бонапарта. Худое, вдохновенное лицо, горячечный блеск огромных прекрасных глаз, порывистые движения, тонкие благородные жесты незабываемы. Остальные исполнители добросовестно бездарны; о сценарии и говорить не приходится – его просто не существует.

Печатается по: Звено (Париж). 1926. № 168. Подп.: Театрал.

Константин Мочульский ФИЛЬМЫ СТРОГЕЙМА

Новая кинематографическая знаменитость – режиссер Строгейм. Одна из его постановок, «Greed», идущая в «Ursulines», производит томительное, почти оттталкивающее впечатление. Это – натурализм школы Золя, перенесенный на экран и тем более еще подчеркнутый. Сюжет самый мрачный: в погоне за жизненной правдивостью режиссер пренебрегает всеми условностями кинематографа. Публика привыкла к чувствительным эпизодам и счастливым развязкам: она любит поплакать умиленно. В «Greed» суровость и жестокость «правды» – безобразное, преступное, патологическое. Без «примирительных аккордов» – все черно, страшно, безнадежно. Это поэтика низменного и звериного – в сущности, такая же условность, как фильмы салонные с смокингами и апашские[357] с каскетками. И условность еще худшая: начать любовную завязку в кабинете дантиста, заставить героиню сидеть с безобразно разинутым ртом перед бормашиной – трюк нелепый и ни для какого «искусства» не нужный. Согнать с экрана шаблонного любовника с прилизанным пробором и английским профилем и заменить его тучным, рябым, растрепанным мясником – достижение не бог весть какое.

Как угнетает все это бытописание, преподнесенное на первом плане в чудовищно-увеличенном виде! Когда читаешь в романе описание сцены убийства со всеми «натуральными» подробностями, все же чувствуешь себя на расстоянии. Между событием и читателем – условные знаки слов, кисейный занавес. На экране не то: лицо убийцы, ярко освещенное на черном фоне, увеличенное, – перед самыми вашими глазами. Вы видите, как сквозь лупу, его напряженные мускулы и надутые жилы. Оно напирает на вас, искаженное, с выпученными белками глаз, блестя по́том и брызгая слюной. К тому же режиссер старается, чтобы снимки были «повыразительней». Он вам все покажет: и прыщ на шее. В такой близости сцены ярости, страсти, безумия отвратнее фигур из Musée Grevin[358].

В «Greed» «выявлен» каждый тик лица и каждый гвоздик обстановки. Все преподнесено с беспардонной отчетливостью. История заболевания героини скупостью иллюстрируется жестом-символом (тонкие, цепкие пальцы движутся, трутся друг о друга – сцепляются: автоматизм навязчивой идеи).

Печатается по: Звено (Париж). 1926. № 203. 19 дек. Подп.: Театрал.

Константин Мочульский «ФАУСТ» НА ЭКРАНЕ

Первая часть поэмы Гете переделана для кинематографа Гансом Кизером и поставлена F. W. Mornay [так!]. Из сотрудничества этих двух деятелей экрана получилось нечто удивительное и чудовищное. Восторгаться и возмущаться приходится одновременно: хаотичность, перегруженность, «германские туманы» – и вместе с этим необыкновенные достижения, невиданные и блистательные приемы. Автор сценария, очевидно, боялся порабощения экрана литературой – и сделал все от него зависевшее, чтобы его «произведение» зажило самостоятельной кинематографической жизнью. Не переделка, не приспособление, а свободная «Nachdichtung»[359]. Поэма Гете – только повод для его «творческой импровизации» – лирика целиком переплавлена в движение и трагизм – в мелодраму. И какое движение! Любая американская фильма позавидует. Гретхен, странствующая с младенцем в снежную бурю, стучащаяся у окон и едва не замерзающая на перекрестке под распятием, – эффект, достойный Гриффита с его половодьями и лавинами. Но это еще не все. Г. Кизер умеет сгущать экспрессию. Самый неожиданный трюк припасен к финалу. Гретхен сжигают на костре. В толпе Фауст; он стремится к несчастной страдалице. Мефистофель не пускает. Фауст вырывается из его рук – Мефистофель в ярости снова превращает его в старика. На костре погибают вместе и соблазненная, и седобородый соблазнитель.

Не забудем, что фильма, несмотря на всю свою самобытность, носит название «Фауст». Отнесемся к ней как к произведению иного искусства, управляемого своими законами. Перед нами – рядовой образец американской авантюрной драмы с массовыми сценами, превращениями, фокусами (Фауст при дворе герцогини Пармской), побоищами, метелями, полетами (великая традиция ковра-самолета Д. Фэрбенкса) и роскошной постановкой. Режиссера не занимают вопросы композиций, ритма действия, распределения материала; он отмечает ситуацию и спрашивает себя: как использовать ее «для максимальной ударности». И удары сыплются без передышки, изобретательность заменяет вкус и чувство меры, трюки громоздятся какой-то вавилонской башней: рекорд побит. Эта бессмысленная претензия на супер-ультра-гипер и пр. губит целое. Частные достоинства фильмы (а они весьма значительны) незаметны в этой дикой скачке с препятствиями. Если бы режиссер не торопил нас, мы бы с удовольствием остановились на превосходно сделанных картинах старого немецкого города, на техническом совершенстве полета Фауста и Мефистофеля над Рейном, на живописности Пармского двора. Но тихий, медлительный средневековый быт пытается угнаться за нью-йоркским time is money[360], и нежная мечтательница Гретхен со своими цветами и прялкой пролетает мимо нас в экспрессе.

И все же «американизм» не до конца преодолел немецкий романтический дух. Через спешку и искажения актеры пронесли поэзию несложной и печальной повести. Экман, Дитерле, Камилла Хорн манерой и обликом были ближе к Гете, чем творец сценария. Их такая простая и четкая игра резко выделялась из модной пестроты постановки. Они оставались естественны и «человечны» во всей этой пиротехнике. Есть чему поучиться у этих мастеров – и прежде всего умной экономии их выразительных средств, подобранности жестов, сдержанности движений. Но все они – на втором плане. О них забываешь, как только припомнится один из самых великих актеров современности – Эмиль Яннингс.

Фауст на распутье чертит круги и вызывает дьявола. Поднимается буря, сверкает молния: дьявол не является. Фауст выходит из своих пентаграмм и вдруг видит: на камне у дороги сидит толстый человек с круглым простодушно-лукавым лицом, приподымает свой колпак и приветливо кланяется. Он проходит мимо: в городе, на скамейке у дома – тот же добродушный толстяк приподнимает колпак и кланяется. То же явление и тот же жест повторяются несколько раз. Ничего «сатанинского», но по-настоящему жутко. Яннингс делает своего Мефистофеля бюргером – до конца обыкновенным, «земным». И этими «будничными» средствами убеждает нас в своей дьявольской природе больше, чем банальными оперными рогами и плащами. Когда Фаусту возвращается молодость, Мефистофель из бюргера превращается в элегантного кавалера, насмешливого и циничного. После мещанства – аристократизм – изысканная испорченность, блеск, надменность. Создание Яннингса – не просто интерпретация гетевского образа, это новый образ, удивительный и неповторимый.

Печатается по: Звено (Париж). 1927. № 211. Подп.: Театрал.

Константин Мочульский «VARIETÉ»

Фильм «Варьете» с Эмилем Яннингсом в роли Босса – самое значительное кинематографическое произведение этого года. Оно спокойно, без полемики и дискуссии заняло подобающее ему первое место. Французская пресса, обычно столь критически относящаяся к немецкой кинематографии, называет его шедевром.

В «Варьете» блестяще оправданы принципы немецкого «стиля»; после этой фильмы мы вправе говорить о немецком искусстве экрана, противопоставляя его американскому. Гегемония Америки кончается; теперь мы знаем, что понятие кинематографа не совпадает и не исчерпывается продукцией Голливуда; что поэтика авантюрных сценариев со скачками, гонками, преследованиями и матчами бокса – чистая и притом дурная условность. Американские режиссеры оправдывали свое банальное производство потребностями массы. Они выдвигали коммерческую сторону кинематографа и этим обрекли его на убогую роль международной забавы. Немцы имели дерзость забыть о вкусах австралийских захарт и галицийских крестьян и позаботились о доброкачественности своей работы. Реакция против суматохи и переполоха, наполняющих американские фильмы и ложно выдаваемых за «действие», привела к упрощению сценария, к замедленному движению и сдержанному жесту.

В «Варьете» дана психологическая драма, сведенная к самым общим линиям: история любви и ревности. Бывший акробат, владелец ярмарочного балагана Босс влюбляется в Иностранку, девушку, почти ребенка. Покидает жену, возвращается к своему прежнему ремеслу – знакомится в Берлине со знаменитым вольтижером Артинелли, и они втроем – Босс, Иностранка и Артинелли – летают на трапециях. Босс долго не догадывается о том, что в[оз]любленная изменяет ему с его партнером. Случайно в кафе он узнает об этом. Убивает соперника и отдает себя в руки правосудия.

Ничего «ультра-modern’ого», дерзновенного в сценарии нет. Традиционной психологической фабуле соответствует столь же традиционная романтическая техника. «Характерное» подчеркнуто резкими чертами, все детали показаны в ярком свете на густом черном фоне. Прием blanc et noir[361] проведен систематически, с бесподобной обнаженностью форм, объемов и массы. Нигде нет ни расплывчатости, ни затуманенности. Все прямо перед глазами – рельефно, осязательно, почти навязчиво. Американцы любят обман зрения, общее случайное впечатление, «приблизительное»; у немцев сцена не загромождена; немного предметов, еще меньше иллюзий, но то, что показано, – то принадлежит зрителю: это не чудеса за стеклом витрины, а обстановка, в которой зритель может двигаться. Изгнаны бутафория и картонажи – все настоящее: увесисто и напористо. Эта «осязательность» особенно выразительна в сцене цирка: проплывают ряды зрителей, и каждый на мгновение захватывает своей простой экспрессивностью. Ослепительно освещенные прожекторами, качаются на трапециях тела в белом трико. Здесь рисунок постановки достигает четкости поразительной: линии веревок, железных стропил потолка, палок трапеций, ног и рук вольтижеров связываются в целостный чертеж. Момент громадного напряжения: в полумраке цирка белой стрелой летит Артинелли – дуга полета может закончиться отвесом падения; мы ждем этой линии как разрешения. Мы подготовлены к трагической развязке предшествующим: нам уже ясно, что Босс должен убить своего соперника. Поэтому графика этой сцены воспринимается внутренне как наваждение, как навязчивая идея будущего убийцы. Вот пример психологического углубления и «реальной постановки».

Американские режиссеры приучили нас к ускоренным финалам; действие, нарастая, берет разбег; в фильме все мчится: лошади, автомобили, люди. Мелькают отрезки, головокружительно чередуются эпизоды, перегоняют друг друга ландшафты. В «Варьете» напряжение дает неподвижность. Движение – в экспозиции, в эпических отступлениях, и полная статика, почти оцепенение в развязке. Монтаж основан на переходах от оживленного внешнего действия к «замедлению». Босс в комнате Артинелли – мы видим его могучую квадратную спину. Она еще увеличена первым планом; она неподвижна. И в этой грузности и косности – непреодолимость и неизбежность. Артинелли мечется – переходит с места на место, садится, падает на кровать; Босс стоит. Это длится несколько минут и кажется вечностью. Наконец из разжатой руки на стол падают два ножа. Жеста почти не видно; та же вросшая в землю, громадная, каменная фигура и застывшее каменное лицо. Артинелли набрасывается на Босса с ножом. Он наклоняется – медленное, неотвратимое движение: судьба, смерть. Так же, в «ralenti»[362] показана зарождающаяся в душе Босса страсть к маленькой иностранке. После сцен балагана, каруселей, толпы эти отрезки приобретают особую длительность. Экран как будто приближается к нам; мы видим в страшном увеличении лицо Босса; ничего не происходит – никакого внешнего действия – одно лицо нечеловеческих размеров. И оно приковывает нас на долгие минуты: взгляд, складка губ, морщина, вдруг прорезавшая лоб, дрожь, пробежавшая по щеке, – весь смысл драмы укладывается в символику лица. Эти средства – замедление и увеличение движения – принадлежат только кинематографу; только в нем мимика становится глубоким и сложным искусством. Яннингс – великий актер, но, подчеркнем, его мастерство неотделимо от экрана. Иностранку играет знаменитая немецкая красавица Лия де Путти – ей удается эта двусмысленная роль – кроткого ребенка и испорченной женщины одновременно. Она очень остра в своей наивной «perversité»[363], но рядом с Яннингсом все же несколько незначительна. То же и Артинелли: Варвик Вард – хороший артист, заслоненный от нас исполинской тенью своего партнера.

Печатается по: Звено (Париж). 1927. № 212. Подп.: Театрал.

Диана Карен «КОНЕЦ» ДУГЛАСА ФЭРБЕНКСА

Последняя картина Фэрбенкса вызвала много толков, неблагоприятных для артиста. Заговорили даже о его «конце».

Это, по справедливости, казалось невероятным. В своем жанре Фэрбенкс достиг совершенства, и, чтобы поверить толкам о его крушении, надо было предположить, что артист изменил себе, бросился на поиски новой дороги и в этих поисках потерпел неудачу. В такой уверенности я и пошла в зал «Мариво». Но, увидев «Гаучо», убедилась, что Фэрбенкс и не думал изменять своему жанру и поэтому «конец» ему не угрожает нисколько.

Последний фильм Дугласа в целом не лучше и не хуже других его картин. Может быть, постановка «Гаучо» уступает в «блеске» хотя бы «Вору из Багдада», может быть, и некоторые детали новой фильмы менее удачны, чем обыкновенно, но, конечно, «Гаучо» так же привлекателен и так же примитивен, как «Черный пират» и как любое из созданий популярного артиста.

Начнем с его недостатков. Движения Фэрбенкса, его прыжки, его походка очень разнообразны и живы, но лицо его почти не участвует в игре. Лицо Фэрбенкса знает два-три выражения, а этого бесконечно мало для экрана. Правда, некоторые артисты сознательно заменяют мимику живого лица скупым однообразием маски. Но Дуглас этого не хочет. У него просто органически не хватает какой-то душевной и артистической сложности. Вот почему всегда, во всех картинах он – артист ограниченный, примитивный и навсегда замкнутый в круг одних и тех же ролей, одного репертуара. С этими оговорками я и постараюсь описать все достоинства новой картины Фэрбенкса.

«Гаучо» – герой народной легенды, герой вопреки всем законам здравого смысла. Таковы обычно все роли Фэрбенкса, такими они и должны быть.

В «Черном пирате» он один обезоруживает экипаж целого корабля, и эта сцена никому не кажется невероятной. Вообще, чудесное в фильмах Фэрбенкса не нуждается ни в каком оправдании.

Недавно, отвечая на анкету «Куррье синематографик», я подчеркивала, что неестественное и условное необходимо в искусстве экрана не меньше, чем в других искусствах. Но чрезвычайно трудно соблюсти необходимую меру условности. Почти всегда условное и чудесное на экране кажется нарочитым, придуманным и плоским.

Отчего же этого нет ни в одной картине Фэрбенкса?

В чем причина его убедительности?

Отчего хочется верить самым невероятным похождениям пирата или гаучо в исполнении Фэрбенкса?

Есть у Фэрбенкса какой-то непередаваемый лиризм, какое-то загадочное обаяние. Артисту удалось найти и воплотить образы, близкие каждому зрителю по смутным видениям детства.

Детское воображение в сказках, в романах Майн Рида и Фенимора Купера привыкло восхищаться именно теми героями, которым Фэрбенкс дал жизнь на экране.

Изобретательность этого артиста неиссякаема. Прелесть его авантюр в том, что он никогда не выбирает кратчайшего пути к намеченной цели.

Ему необходимы препятствия; чем больше их, тем замечательнее его победы.

Здесь мы подходим вплотную к загадке подлинного таланта.

В самом деле, представьте себе на месте Фэрбенкса любого мюзик-холльного артиста, умеющего хорошо прыгать, вертеться и вообще способного исполнять все пируэты «Гаучо». Его ловкость займет вас, быть может, но вы не забудете ни на минуту, что никакой пальмы перед вами нет, а есть шест, украшенный листьями. Вы не забудете, что все шесть балконных навесов, расположенных один над другим и почему-то одновременно опущенных, – лишь шесть обыкновенных цирковых трапеций, плохо замаскированных тканями. Вообще нарочитость и обдуманность постановки «Гаучо», все цирковые аксессуары его декораций выступят на первый план и уничтожат самый смысл зрелища.

Нужен неподражаемый лиризм Фэрбенкса, чтобы этого не случилось.

В постановке «Гаучо» есть напрасное усилие как бы оправдать невероятность Дугласовых авантюр.

И без чудесного источника, исцеляющего проказу, игра артистов переносит зрителя в атмосферу сказки; без непрерывного напоминания, что «Гаучо» – легенда, зритель хочет верить всему, что показывает Фэрбенкс.

Самое магическое в картинах Фэрбенкса – его движения. Не замечательно ли, что исцеление самого гаучо нам кажется вполне естественным, а исцеление самого прокаженного – совершенно лишним и неубедительным?

Эту сцену следовало бы выкинуть.

В игре гаучо есть деталь, как будто не очень важная для всей картины. Эта деталь – папироса.

Сначала зрителя смущает ее появление. Папироса и стиль легенды как будто несовместимы. Это раздражает вплоть до той минуты, когда выясняется, зачем понадобилась артисту папироса. Захмелевший гаучо проникает в комнату святой и, смеясь, хочет обнять ее. Но раньше, чем заключить в объятия странную и чистую девушку, гаучо привычным жестом вставляет в зубы папиросу. В эту минуту он встречается взглядом с грустными и беззлобными глазами святой. Моментально он гасит зажигалку, машинально вынимает папиросу изо рта и бросает ее на пол.

Этим штрихом Фэрбенксу удалось показать, что святая из народной легенды действительно существо необыкновенное. Гаучо, не признающий над собой никакой власти и всюду и всегда верный своим привычкам бродяги и героя, вдруг не смеет сделать того, что уже стало для зрителя неотъемлемой чертой его образа: не смеет зажечь папиросу. Эффект этой детали едва ли не гвоздь картины. С этого момента как бы обратным светом озаряется все поведение гаучо до проникновения в комнату святой.

Гаучо – сказочный, чудесный, но не сверхъестественный герой. Он такой, как и все другие, просто он самый ловкий, самый изобретательный и самый счастливый из обыкновенных смертных.

У Фэрбенкса хватило ума, находчивости и скромности, чтобы подчеркнуть разницу между гаучо и мистическими героями легенды.

Все авантюры гаучо интересны и занимательны. Первое же появление Фэрбенкса во главе страшных и свирепых всадников привлекает к нему зрителя. Гаучо мог бы отлично атаковать город с помощью своего войска, но тогда он не был бы сказочным героем. Поэтому он все делает один, без посторонней помощи.

Трудно даже приблизительно перечислить все разнообразные моменты его авантюр. Все они показывают легкость, остроумие и необычную акробатическую ловкость артиста. Но авантюры – бесспорная стихия Фэрбенкса, и поэтому я лучше остановлюсь на более спорных достоинствах его игры, на психологической ее стороне. Здесь, кроме папиросы в зубах, есть еще одна деталь: разница в отношении гаучо к двум героиням картины. Об отношении гаучо к святой мы уже говорили. Но есть в картине и другая героиня. Эта – вполне по плечу гаучо-Фэрбенксу: такая же смелая, ловкая, властная и бешеная, как он сам. Она очень, бурно в него влюбляется, ревнует без меры и ежеминутно ссорится с гаучо по каждому поводу. С ней гаучо – прежде всего товарищ, и Фэрбенксу удается показать это с большой смелостью.

Почти на границе вульгарного все его обращение с этой женщиной. Она хлопает его по плечу, он отвечает ей тем же; она вырывает у него из рук стакан – он делает то же самое. Но эта грубость нисколько не оскорбляет, потому что гаучо не глумится над своей героиней.

Он чист и наивен в своем детском соревновании с ней. Примитивная любовь народной легенды должна быть именно такой непорочной и грубой, какой сумел показать ее Фэрбенкс. Фэрбенкс неудержимо радостен. Непосредственное, как у зверя, чувство жизни всегда необычайно заразительно.

Прислушайтесь к публике в воскресном синема, когда на экране появляется эмблема «Мэтро-Гольдвин»: рыкающий лев. Меньше полминуты в маленьком медальоне, окруженном надписями, поворачивается и беззвучно рычит прекрасная голова зверя. Зал наполняется криками детей и взрослых, подражающих рычанию льва.

От Фэрбенкса исходит совершенно такое же звериное обаяние, как от льва в медальоне «Мэтро-Гольдвин». Улыбка Дугласа, его кошачья ловкость и, главное, его веселое увлечение игрой действуют неотразимо.

Но достаточно ли это для большого артиста? Не объясняются ли все толки о «конце» Фэрбенкса просто тем, что публика, наконец, потребовала от самого любимого своего артиста более сложной и глубокой игры?

Будем надеяться, что рано или поздно Фэрбенкс сумеет ответить на это справедливое требование.

Печатается по: Возрождение (Париж). 1928. 1 марта.

Диана Карен ЕВРОПЕЙСКИЕ КИНОАРТИСТЫ В АМЕРИКЕ. ЯННИНГС И МУРНАУ

Среди новых американских фильм, идущих сейчас в Париже, две напомнили нам о двух европейских именах, лишь недавно замеченных за океаном и уже приобретающих там уважение и широкую популярность.

Я говорю о двух немецких именах первой величины: о режиссере Мурнау и артисте Эмиле Яннингсе. Первый поставил фильму «Aurore», второй выступил в картине «Quand la chair succombe». К сожалению, эти два имени, идеально дополняющие друг друга, оказались разъединенными и от этого потеряли кое-что в силе и выразительности.

Любители экрана помнят, вероятно, картину «УФЫ» «Der letzte Mann». В этой фильме главную роль играл Яннингс, ставил ее Мурнау. Фильма имела заслуженный успех, американцы заметили режиссера и главного артиста и пригласили их к себе. Картина в самом деле была выдающейся. Так как сейчас ее нигде не показывают, мне хочется напомнить сценарий этой фильмы.

Швейцар большого отеля по старости получает расчет. Это – жестокий удар для его самолюбия и благосостояния. Потеряв уважение своих соседей: привратников, сапожников и других маленьких людей, он быстро опускается в их глазах. К картине приделан благополучный конец, как бы подаренный несчастному герою. На него сваливается миллионое наследство, и он с очаровательной наивностью и грубой сердечностью делает добро тем, кто не презирал его в несчастье.

Эта двойная роль благополучного «нувориша» и несчастного швейцара сыграна Яннингсом прекрасно. Стихийный талант Яннингса и его исключительное умение играть «нутром» как-то сдерживалось и укрощалось искусством Мурнау. Со своей стороны, Яннингс оживлял и одухотворял умелую артистическую работу режиссера. Американцы, заметив и оценив того и другого, заключили с каждым из них контракт, но, к сожалению, разделили их.

Я нарочно сопоставляю «Aurore» и «Quand la chair succombe» по многим причинам. Прежде всего, несмотря на кое-какие недостатки, та и другая картины принадлежат к самым интересным фильмам этого года.

Яннингс и Мурнау имеют между собой много общего. Их сближает не только артистическое прошлое, но и то, что оба они в Америке сумели сохранить свою индивидуальность и остаться верными своему европейскому, быть может, даже специфически немецкому пониманию экрана.

Я не хочу сказать этими словами, что европейские артисты выше американских. Есть в Америке несколько совершенных «мэтров» экрана, с которыми вряд ли можно сравнить кого бы то ни было в Европе. Но попробуйте исключить эти пять-шесть имен, искусство которых, оставаясь американским, имеет значение интернациональное, и вы останетесь перед каким-то средним слоем американских артистов и режиссеров. Этот средний слой, правда, имеет в себе людей талантливых; но все картины, поставленные и разыгранные ими, уже не имеют всеобщего значения и носят на себе неизгладимую печать чисто американского искусства. До сих пор европейский артист за океаном, попадая в зубцы могучей и технически совершенной американской кинематографии, перерабатывался ею на свой лад и не в силах был остаться самим собой. Огромная заслуга Яннингса и Мурнау в том, что каждый из них (в особенности Яннингс) с честью вышел из этого трудного испытания. Яннингс в фильме «Парамонта» тот же, каким был в «УФЕ». Мурнау ставит фильму для «Фокс-Фильм», почти не изменяя приемам своей работы в Германии. Это показывает высокое качество каждого из них и свидетельствует о большой самостоятельной энергии европейского киноискусства. Разбирая порознь обе картины, о которых идет речь, я постараюсь попутно отметить, в чем именно каждая из них отличается от обычной американской фильмы среднего образца.

Последняя картина Яннингса напоминает фильму «Der letzte Mann», о которой я говорила выше. События и там и тут происходят в среде незаметных горожан. Трагедии этих серых людей показаны в условиях будничной жизни, но имеют общечеловеческое значение.

В новой фильме Яннингс играет роль банковского служащего, доброго и честного бюргера. Яннингс в этой картине как бы развивает и дополняет черты своего излюбленного героя. Трагедия униженного самолюбия обнищавшего швейцара становится более страшной трагедией невольного воровства и убийства, совершенных по роковому стечению обстоятельств честным и добрым кассиром Шиллингом.

Маленький буржуа становится в изображении Яннингса все более отчетливым и наподобие образов Чаплина и Фербанкса делается одним из самых живых и типичных героев экрана. В чем же особенность игры Яннингса? Чем последняя его картина выделяется из серии обычных американских фильм?

Больше, чем кто бы то ни было из артистов, играющих «нутром», Яннингс любит показывать медленное и органическое изживание страдания. Другой особенностью его игры является исключительная любовь ко всяческому правдоподобию. Многие могли бы поучиться у Яннингса бесстрашию, с каким он показывает самые будничные, самые мелкие детали обывательской жизни.

Очень хорошая американская артистка[364], изображая опустившуюся Катюшу Маслову, почему-то заламывает руки, как балерина. Этим жестом она, вероятно, хотела смягчить грубую правду своей роли. Яннингс ничего не смягчает. У него прорываются иногда нотки чересчур сентиментальные, но в целом и главном он очень правдив. Он старается ничем не прикрасить обыкновенную жизнь и умеет показать ее именно такой, какой она бывает для самых серых и маленьких людей.

Вся картина «Quand la chair succombe» держится на бытовых деталях. Блестящее начало фильмы посвящено самому подробному изображению будничной жизни Шиллинга и его семьи. Глава семьи пробуждается от сна, встает и в длинной ночной рубашке появляется перед зрителем. Некрасивый, толстый, босоногий Шиллинг благодушен и обаятелен. Он купает детей, делает с ними гимнастику, разнимает их, когда они дерутся, и вообще ведет себя так просто и так основательно, что образ типичного немца-бюргера запоминается зрителем надолго. Для полной убедительности этого образа Яннингс не жалеет подробностей, иногда грубоватых. Так, сцена с носовым платком, которым Шиллинг любуется, высморкавшись сначала, оставляет впечатление неприятное. В этой сцене и в некоторых других Яннингс чуть-чуть переигрывает. Но это легко прощается артисту за убедительность и простоту других моментов фильмы.

Бережливый Шиллинг, не докурив сигару, старательно гасит ее у дверей банка и аккуратно кладет в сигарницу, чтобы докурить после службы. Множество таких деталей знакомит зрителя с характером добродушного и честного героя фильмы.

Через полчаса после начала фильмы зритель чувствует, что уже лет двадцать знает Шиллинга.

Вместе с директором банка начинаешь верить в абсолютную честность кассира, и его падение ощущается как страшный удар судьбы. К концу фильмы место бытовых деталей заступают внутренние страдания Шиллинга. Яннингс изображает их с большим напряжением.

Его стихийное волнение увлекает даже в тех местах, где артист излишне сентиментален.

Перейдем теперь к последней американской картине европейского и немецкого режиссера Мурнау.

Сюжет фильмы «Aurore» заимствован из довольно популярной пьесы Зудермана. Эта картина сходна в чем-то с фильмами «Der letzte Mann» и «Quand la chair succombe». Все три фильма можно назвать психологическими.

Фермер, желая избавиться от жены, решает утопить ее; на заре затем он приходит в себя. Но Зудерман хочет показать, что преступление в идее – почти такой же грех, как преступление осуществленное. Поэтому фермера ждет испытание, похожее на кару. Его жена чуть не становится жертвой бури, и несколько часов он уверен, что она погибла.

Так как после своего преступного замысла фермер горячо полюбил жену, ее мнимая гибель доставляет ему очень тяжелые страдания. Но все кончается благополучно.

Как видит читатель, сюжет «Aurore» чисто литературный. При постановке картины это могло быть большей опасностью для режиссера. Литературный сценарий всегда очень труден, потому что требует замены словесных достоинств пьесы достоинствами образными. Убедительность мысли, изложенной словами, должна стать убедительностью зрелища.

Мурнау с этой задачей справился. Не следовало только режиссеру такого уровня пользоваться в некоторых местах фильмы слишком тривиальными приемами. Не следовало подчеркивать аналогию между явлениями природы и состоянием души героя. Бурная ночь и тихий рассвет в природе слишком явно соответствуют преступным мыслям и просветлению в душе фермера. Это мой главный упрек режиссеру. Ведь нашел же он много аналогий гораздо более тонких.

Все центральные сцены картины очень хороши. Чайки, взлетающие в диком месте севера, фермер с расставленными руками, приближающийся к перепуганной жене, наконец, погоня его за женой по берегу исключительно удачны. Замечательны ритм и темп этой погони, где убегающая женщина видит в своем преследователе только убийцу, тогда как он уже переполнен чувствами сильнейшего раскаяния и нежности к ней. Как они спотыкаются, с каким ужасом и отчаянием бегут, прыгая через камни и кочки, как потеряны они в трамвае и в городе, куда попадают случайно, и, наконец, как естественно и неизбежно они вырываются из недавнего наваждения и бросаются друг к другу.

Если не все места фильмы на высоте только что описанных сцен, то, может быть, в этом не виноват Мурнау. Ему явно не хватало актеров с дыханием Яннингса.

Исполнители главных ролей – незаурядные артисты, но стихийной силой оживлять невыгодные, чисто литературные места картины они, к сожалению, не обладают.

Как бы там ни было, «Aurore» – картина очень удачная.

Даже разъединенные, Яннингс и Мурнау оказались в Америке на высоте своей европейской известности. Выступив в условиях американской техники, самой совершенной в мире, оба европейца получили сейчас возможность еще шире, чем раньше, пропагандировать во всех странах европейское понимание экрана, которое во многом дополняет достижения американцев.

Печатается по: Возрождение (Париж). 1928. 29 марта.

Диана Карен АДОЛЬФ МЕНЖУ

Я уверена, что кинематограф – искусство. Но все нападки на него, самые суровые даже, мне вполне понятны.

Слишком много ничтожного, бульварного и безграмотного сопровождает истинного артиста и всю закулисную жизнь экрана. Подавляющее большинство картин не имеет к искусству никакого отношения. Публика пока что без разбора поглощает все, что ей подносится, и часто поощряет именно то, что особенно безвкусно и грубо. Все это очень затрудняет защиту кинематографа. Потому-то и хочется как можно внимательнее относиться к таким явлениям экрана, которые, несмотря на свое несовершенство, все же несут в себе искру искусства бесспорного. К этого рода явлениям я отношу игру американизированного француза, Адольфа Менжу.

Оговорюсь сразу: недостатки его игры для меня очевидны, и я не буду молчать о них…

Про Менжу и Яннингса можно сказать, что один – первый в городе, другой – первый в деревне. Область Яннингса для изобразительного искусства – деревня, провинция. Артист этого типа старается убедить зрителя не искусными и условными жестами, а примитивным и правдивым волнением, идущим «из нутра». В этой области Яннингс не знает себе равных, но сама эта область в мире экрана кажется мне второстепенной.

Есть искусство совершенно противоположное этому, искусство игры, отчасти даже механической, но зато переносящей зрителя в какой-то особенный и до конца художественный мир. Вершина этого искусства для меня – Чаплин, о котором я буду писать особо. Есть и другие артисты, хотя и менее яркие и талантливые, чем он, играющие по тем же законам. Искусство их тоже условное. Один из этих артистов – Менжу.

Гордон Крэг в свое время мечтал об артистах-марионетках. Менжу прекрасно подходит к этой роли. Несколько сдержанных жестов, вежливо-бесстрастное лицо, легкий наклон головы, безжизненная улыбка и умный, косой, как бы случайный взгляд, делающий зрителя его сообщником, – вот постоянный портрет Менжу… Перед нами марионетка, всегда и при всех обстоятельствах одна и та же. Принципиально такое искусство надо приветствовать!

Вместо слез и чрезмерного надрыва артистов, подражающих жизни, Менжу показывает кукольную драму, которая действует на зрителя иногда сильнее, чем грубое правдоподобие. Недостатки Менжу не в принципах его игры, а в нем самом. Характерно, что «открыл» Адольфа Менжу именно Чаплин, истинный мэтр условного искусства[365]. Но между этими двумя артистами есть глубочайшая разница. Чаплин ничем не связан, его изобретательность неиссякаема, свою «куклу» он умеет оживлять бесконечным обилием улыбок, усмешек, гримас, изгибов торса, прыжков и т. д. Менжу всегда равен себе, с первой картины до самой последней он не выдумает нового жеста, он скуп до последней степени, он связан. Это влечет за собой много неудач для артиста.

Как раз сейчас в Париже идут три картины с Менжу. Недостатки его игры, слишком бедной разнообразием, легко проверить, сравнивая эти картины. Приведу хотя бы одно из случайных наблюдений, но таких у меня много…

Известно, что только лакей и джентльмен носят фрак вполне легко и непринужденно. На экране, где разница в стиле жизни действующих лиц не может быть показана, как в театре, путем диалога, артист должен придумать для двух очень разных ролей что-то резко отличающее каждую из них. Менжу не удалось этого сделать. Он изображает метрдотеля и князя совершенно одинаковыми средствами. Если видеть только одно из этих изображений, ничего нельзя сказать против него, но, имея случай сравнить Менжу-метрдотеля и Менжу-князя, начинаешь сомневаться, допустимо ли такое тождество артиста в двух ролях столь несходных?

В картине «Мэтр Альбер»[366] игра Менжу безупречна. Ловкость, с которой он готовит салат (сцена эта исключительна по находчивости и редкому чувству меры), изящество и умелость, с какими он встречает и устраивает посетителей, достойны быть руководством для лучших метрдотелей. Но вот Менжу в роли владетельного князя, и зрителю ясно, что переменился только сценарий, только судьба героя, артист внутренне ни в чем не изменился. По новой роли ему уже не нужно готовить салат, а надо изображать брезгливое пресыщение довольством и роскошью. Менжу изображает прекрасно то, чего требует от него новый сценарий, но создает ли он тип пресыщенного аристократа? Нет, ни в той, ни в другой роли он типа не создает. Менжу показал только несколько безупречно похожих жестов метрдотеля и несколько не менее удачных выражений утомленного прожигателя жизни.

В механической кукле Чаплина все время действует какая-то пружина. Распрямляясь и сжимаясь, она придает непрерывное разнообразие его игре. Искусство Менжу, безупречное в своем мастерстве, страдает однообразием почти безжизненным.

Мне хочется подробнее остановиться сейчас на одной из трех картин, идущих сейчас в Париже, с участием этого артиста. В «Печалях Сатаны» знаменитый режиссер Гриффит потерпел серьезную неудачу. Разработка сценария, который и сам по себе нехорош, вызывает недоумение. Блуждающие по стенам тени от тряпичных крыльев Сатаны никого не пугают и никакого настроения не создают. Соблазнительные видения этой картины удивляют: неужели Гриффит не мог для роли полураздетых танцовщиц найти женщин с менее могучими торсами и менее толстыми ногами? Но подбор ролей в этой картине вообще оставляет желать лучшего. Кто поверит, например, в очарование Лии де Путти, которая по своей роли должна отбить героя фильмы у его невесты, очаровательной Кароль Демпстер?

Лиа де Путти играет русскую княгиню. «Роковая женщина» ежеминутно щурит глазки, изображая этим коварство. Ее коротенькая, полная и неуклюжая фигурка непомерно раскачивается в бедрах, что, вероятно, должно смущать и поражать воображение героя. Он и в самом деле поражается и бросает ради комической Лии де Путти свою прелестную невесту. Надо сознаться, что герой этот тоже не очень «на высоте». Мутными, томными глазами смотрит то на Лию де Путти, то на толстоногую танцовщицу, то на свою невесту, то на Сатану-Менжу и, кажется, на протяжении всей картины не изменяет растерянного и плаксивого выражения лица. Роль эту играет Рикардо Кортец. Каким-то светлым пятном на фоне всех персонажей выступает Кароль Демпстер. Глаз отдыхает на ней… В «Печалях Сатаны» под заголовком неотразимых женщин показаны такие, что одна уже внешность Кароль служит зрителю наградой и утешением. Но Кароль не только внешне обаятельна, ее игра свидетельствует о том, что она – артистка с очень большими возможностями.

Вернемся к Адольфу Менжу. В роли богатого князя, пресыщенного жизнью, он должен по сценарию изображать одно из соблазнительных воплощений Сатаны. Это он сбивает с доброго пути героя фильмы, он чарами Лии де Путти отдаляет Рикардо Кортеца от Кароль. Чтобы оправдать все эти сатанинские проделки Менжу, режиссер поминутно освещает его лицо вспышками малиново-красного огня. Бесстрастное лицо артиста от этих световых эффектов не делается более зловещим.

Есть, правда, в этой роли Менжу, как и во всех его многочисленных изображениях Дон Жуана, одно несомненное достоинство. Он разоблачает пустоту изображаемого им типа. Можно играть Дон Жуана по-разному, но если артист поставил себе целью развенчать соблазнителя, трудно сделать это удачнее Менжу. За этими скупыми улыбками и заученно изящными жестами столько скуки и равнодушия ко всему, что нельзя не испытать презрения ко всем жертвам Дон Жуана. Такое изображение одной из масок севильского соблазнителя, по-моему, интереснее и глубже, чем сахарный его образ, созданный недавно Барримором[367].

Вообще Менжу, при всех своих недостатках, артист настоящий и, вероятно, большой. Теперешнее его мастерство нуждается только в одном: Менжу должен перестать бояться ошибок и срывов. Оставаясь на уровне уже достигнутом, он, конечно, без риска может продолжать свою карьеру. При всем однообразии его игры в ней столько вкуса и чувства меры, что широкой публике Менжу вряд ли когда-нибудь наскучит. Это уже много. О дальнейшей судьбе Менжу сказать трудно. Если он начнет искать новых путей, возможно, что искусство его потеряет свои достоинства. Но… только рискнув этим, Менжу – при удаче – может до конца показать все качества своего таланта.

Печатается по: Возрождение (Париж). 1928. 23 апр.

Борис Глаголин «КРАСНОЕ И ЧЕРНОЕ»

Немцы перенесли в Берлине на экран старый французский роман[368].

Ж. Сорель, молодой провинциал, увлекается жизнеописанием Наполеона и сам мечтает о блестящей карьере. Представляется случай, он перебирается в Париж и расстается со своей возлюбленной – женой захолустного мэра, у которого состоял секретарем. В Париже он секретарствует у влиятельного и богатого маркиза, замешанного в династической интриге. Дело происходит в царствование Карла X. Поднявшая при Реставрации голову старая знать – таково окружение маркиза – постоянно оскорбляет нашего героя напоминанием о низком его происхождении. Разумеется, герой доказывает свое превосходство над титулованными фатами, и дочь маркиза отдает ему свое сердце.

Между тем созревает заговор, имеющий целью возведение на престол Людовика-Филиппа, и скромному секретарю дается ответственное и опасное поручение. Пока Сорель «преодолевает все преграды», дочь признается отцу-маркизу в своих отношениях со скромным секретарем-плебеем. Скрепя сердце титулованный отец старается сделать все, чтобы исправить положение. И вот французский Молчалин (таким именно выглядит Мозжухин) немедленно назначается корнетом в драгунский гвардейский полк и вскоре должен быть возведен в дворянское достоинство. Но тут вдруг маркизом овладевает сомнение, и он решает навести справку о возлюбленном дочери у его прежнего патрона.

Ответ маркизу пишет супруга мэра и дает из ревности такую аттестацию нашему герою, что все его благополучие немедленно рушится. Безумствуя, он убивает свою прежнюю возлюбленную, попадает в тюрьму. Его судят и приговаривают к гильотине. В ход событий вмешивается революционная толпа, и герой находит смерть на баррикаде. Таков новый фильм с участием И. Мозжухина.

Режиссер Ригелли проявил много изобретательности в «декупаже» фильма. Недурны и фотографии, и освещение. Но это и все: внутренне фильм оказался пустым.

Мозжухин не наполнил, не согрел никаким человеческим содержанием фигуру изображаемого им Ж. Сореля. Скучнейший сверх-Молчалин, он «вдруг» оказывается блестящим фехтовальщиком и наездником. Так сразу делается ясным, что все это не настоящее, невозможное и потому и не трогающее. А его скачка с секретным пакетом! Гонец Мозжухин из кожи лезет вон, чтобы навлечь на себя подозрение. Наконец, откуда у этого скромнейшего писца размах и песни, развязность и эта покровительственная мина, с которой он поучает настоящему кутежу собрание гвардейцев, в среду которых впервые вступает? Наконец, наш Жюль Сорель явно выступает в том возрасте зрелого сорокалетнего мужчины, когда радоваться мундирчику корнета по крайней мере поздно. Не пора ли поискать Мозжухину иных ролей и в них показать нам, ошиблись ли американцы, отпустив его из Холливуда?

Печатается по: Возрождение (Париж). 1929. 1 марта. Подп.: М.

Борис Глаголин «ЛАТИНСКИЙ КВАРТАЛ»

Огюсто Женина молод. Его имя стало известно кинематографическому миру недавно, но он сразу оказался в первых рядах европейских режиссеров. А сейчас, после постановки «Латинского квартала», Огюсто Женина вошел в первый десяток мировых режиссеров кино. То, что он создал, это – прекрасный образец подлинного искусства, еще одно доказательство, что в искусстве важно не что, а как.

В самом деле, что представляет собою «Латинский квартал» в сюжетном отношении? Ничто! Морис Декобра написал очередной сценарий – литература, как известно, невысокого достоинства. А мастер экрана Женина сложил из него такую чудесную кружевную картину, которая увлекает, волнует, зачаровывает зрителя, заставляет ужасаться, смеяться, страдать и радоваться.

Как достиг этого Женина?

Он выстроил свой фильм на аксессуарных, эпизодических, но правдивых и ярких мелочах, в которых отражаются переживания героев – переживания, о которых зритель знает гораздо больше, чем видит или читает в надписях. Психологические моменты угадываются, будучи непоказанными, и чем они значительнее, тем старательнее завуалированы режиссером. Нет и намека на обычное подчеркивание и уточнение их. Оправданность и жизненная правдоподобность чувств и душевных движений героев вытекают из неуловимых деталей, из которых сплетено тонкое кружево фильма, а потому художественное впечатление сильное, иллюзия полная.

К этому надо добавить, что «атмосфера» Латинского квартала выдержана с исключительной тщательностью Женина, как и прекрасный подбор и игра второстепенных артистов, движение и настроение масс, ритм и законченность как отдельных больших сцен, так и мгновенных…

Содействовали О. Женина в создании этого блестящего фильма артистки: Кармен Бони, Жина Манес и Эльга Томас и артисты: Иван Петрович, Гастон Жаке, А. Бандини, Н. Оттави и М. Брадель. Они все хороши, просто и искренне создали несколько прекрасных, остающихся в памяти образов. А Кармен Бони во многих сценах показала себя и вовсе великолепной актрисой – актрисой «Божьей милостью». Образ студентки Луиз Мерсье в ее изображении пленителен, ее жизнерадостность, искренность, ее счастье и горе волнуют зрителя, оставляют большое, радостное впечатление…

После просмотра картины представителями прессы и кинематографическими деятелями, устроенного фирмою «Софар» в театре Елисейских Полей, Кармен Бони была устроена публикой овация как в самом театре, так и на улице. Огюсто Женина, который присутствовал на просмотре с температурою в 40 градусов (в таком же состоянии он, кстати сказать, «докручивал» свои самые сильные сцены на Лионском вокзале и заканчивал монтаж фильма), бежал из театра, чтобы избежать оваций.

«Латинский квартал» скоро пойдет в одном из больших театров.

Печатается по: Возрождение (Париж). 1929. 28 марта. Подп.: М.

ЧАРЛИ ЧАПЛИН

Валентин Парнах ЧАРЛЬ ЧАПЛЭН

В наши дни Чарль Чаплэн, или Charlot, как его называют французы, – европейская и американская знаменитость, любимец детей, имя мелькающее и повторяющееся, как имена премьер-министров. По его образу и подобию выделываются в Париже образчики мыла, под Charlot наряжаются танцовщицы в «Casino de Paris», ему посвящаются поэмы и статьи в серьезнейших и крупнейших журналах и целые книги. Он дорог всем – от великого художника современности Пабло Пикассо до парижского «консьержа».

А Россия, выдержавшая четыре года блокады, не видела его фигурки. Вертлявость курчавого «обормота» с маленьким котелком на голове, в какой-то подозрительной визитке, широких падающих штанах, в стоптанных башмаках с поднятыми носками, беспечно или многозначительно помахивающего гибкой тросточкой. Таков он на экране и многочисленных плакатах. Глава новых людей нашего времени, создающая жизнь и жизнь-искусство жестом и движением. Пульчинелла, Петрушка, Гиньоль[369] не могут дать представление о новом выразительном человеке XX века.

Эпопея Шарло: Чарль Чаплэн на войне, Шарло-Кармен, алкоголик в санатории, каторжник, подмастерье у портного, роликобежец, боксер, скрипач, эмигрант в Америку на океанском пароходе, «Шарло не унывает», «Шарло кутит», Шарло у ростовщика на балу, Шарло в магазине, пожарный, Шарло в баре, Шарло-бродяга, Шарло ухаживает за больными и т. д. и т. д.

По одним сведениям, еврей из Каменец-Подольска, эмигрировавший в Англию и Америку, по другим – сын эмигрантов из того же города. По-видимому, понадобились эмоциональность и культура древней расы, тяжкие политические и экономические условия, школа великолепной пантомимы в Англии, прерывисто-ускоренный темп американской жизни, чтобы создать этот тип международного мима-эксцентрика.

Эксцентризм, не умирающий в древней еврейской расе, соединился с американским; Каплан или, по другим сведениям, Левинский превратился в Чаплэна[370].

Есть врожденный жест, прирожденное движение, врожденная выразительность тела и лица, как есть врожденный тон у музыканта, манера класть краски у живописцев, движение слова у поэта. Жесты Чаплэна действуют на зрителя и вне фабулы. Кто его видел, навсегда запомнил, как в забавном отчаянии он пальцем силится высвободить шею из воротника, крутя головой и закатывая глаза, как он насмешливо, победно помахивает тросточкой, подбрасывает и ловит ее, расправляет мускулы, готовясь бороться с противником, который вдвое больше его, трагически ковыляет, убегает от полисменов особым бегом, ступая правой ногой и горизонтально выкидывая левую. Есть усмешки Шарло – наивность, кокетство, смущение, ирония – крупные белые зубы под подстриженными черными усиками, теперь знаменитыми. Есть в Шарло мгновенная жестокость и мужественность, есть почти женственная кокетливость и хрупкость, наконец, детское, мальчишеское выражение. Стиль сложился из манер, ухваток, повадок, усмешек, ужимок и оглядок.

Он не только исполнитель, но и создатель своих фильмов, в противоположность всем кинематографическим актерам. У него не только природное дарование, соображение и ум, но и опыт в области английской пантомимы – «Ночь в английском мюзик-холле»[371]. «Keystone Film Company» была первой кинофирмой, для которой начал работать Чарли. Его жанр, по его собственным словам, – синтез нескольких англичан, виденных им в Лондоне, с черными усиками и тросточкой. «Я скоро стал известен благодаря тросточке», – заявляет он. Чаплэн соблюдает экономию средств. Одно событие, вызывающее два раздельных взрыва смеха, ценнее двух событий, вызывающих такое же количество смеха. Контраст и неожиданность участвуют в системе этих средств. «Представить себе, чего ждут от меня зрители, и сделать совершенно иное – в этом удовольствие для меня», – говорит Чаплэн. Так, фильма «Чарли-эмигрант» (или «Шарло путешествует»)[372] открывается сценой на палубе III класса океанского парохода, везущего эмигрантов в Америку. Шарло свесился через борт. Видна лишь его спина. Плечи судорожно движутся. Зритель уверен, что Шарло страдает морской болезнью. «Если бы это было так, было бы большой ошибкой показывать это в фильме», – говорит Шарло. Но в действительности, выпрямившись и весело улыбаясь, он вытаскивает на удочке рыбу. Мнимый больной, оказалось, удил рыбу. Чтобы показать трудность «искусства смешить», Чаплэн признается, что он «вертел» 60 000 дюймов фильмы и лишь 2000 были показаны публике. Понадобилось бы 20 часов, чтобы представить на экране 60 000 дюймов фильмы. Все же фильма должна продолжаться лишь 20 минут.

Все замыслы Чаплэна построены на знании повседневной жизни и человека. Чаплэн с годами расширяет область своих приемов и чувствований. Уже в ранних ролях Шарло чувствовался его траги-буффонный дар («Собачья жизнь», «Шарло-бродяга»[373] и др.).

В 1921 году впервые в Париже была показана настоящая трагедия-буфф «Ребенок»[374], которой Чаплэн является и творцом, и главным исполнителем.

Намеренно оборванный, жалко ковыляющий, истуканизированный, Чаплэн обладает врожденной значительной элегантностью, что причудливо обнаруживается в его игре. Легко угадать, что элегантная и нежная улыбка в этом маленьком человеке очаровывает в жизни, вне игры. «Истуканизация» тела и жестов способна создать новую выразительность.

Чарли Чаплэн является лишь предшественником мимов нашего времени, выразителей жанра трагедии-буфф, необходимого нашей эпохе.

Печатается по: Рупор: Литература – Театр – Искусство – Культура. Экономика (Москва). 1922. № 3.

Валентин Парнах ЧАПЛИН

В коридорах парижского метро сиял плакат лимонного цвета: «Salome avec C… Ch…»[375].

Украшенные перстнями пальцы поддерживали широкое блюдо с отрубленной курчавой головой Шарло (Charlot) – Чарли Чаплина.

Персонаж комических и трагибуффонных эпопей нашего времени красовался на кафельной стене.

Черноглазый Чарли из Америки – потомок черноглазого комического персонажа турецкого театра цветных теней, Карагеза.

Оба – пролетарии-эксцентрики, наивные авантюристы.

Чарли – синкопствующий манекен, бухающийся среди тел Америки XX века.

Как Чарли, Карагез создавал причудливые положения, движения и жесты, преображался в живой мост, по которому проходили носильщики, или в кол, к которому привязывали стамбульских лошадей.

Его восклицание «Баккалум!» («Все равно!») соответствует трагибеспечному тону Чаплина.

Чаплин – кино-кинто.

Интересно снять его кавказским разносчиком-апашем (кинто), героем приключений на Кавказе и в России.

Его последняя трагедия-буфф «Ребенок» («The Keed»[376]) – щемящая жизнь бедняков ночлежек в духе Достоевского и насмешливое представление рая в стиле Маяковского.

Изречения Карагеза замыкались в острый куплет, поддерживаемый поразительными диссонансами турецкой музыки.

Ковыляния и бег Чаплина фиксируются взрывчатыми перебоями американского лада.

У каждой эпохи – свои движения и жесты.

Было бы естественно образовать Международный Союз Мимов, Акробатов, Эксцентриков, Танцоров, Джаз-Бандистов, истуканизированных выразительных тел нашего века.

Печатается по: Зрелища (Москва). 1922. № 2.

Константин Терешкович НОВОЕ В ФИЛЬМАХ ЧАПЛИНА

Так же как несколько лет тому назад принято было поносить кинематограф, так теперь модно его хвалить. Но хвалят больше из снобизма, не отдавая себе отчета в подлинных достоинствах кинематографа, т. е. в его сущности, в его совершенно обособленных «специальных» идеях и принципах.

Может быть, в настоящее время еще почти невозможно установить закон для искусства экрана, т. е. сказать, что такой-то трюк, такая-то декорация и такое-то движение присущи исключительно кинематографу и неприменимы в других областях искусства.

Но с постепенным техническим усовершенствованием положение начинает вырисовываться. Исходя из последних достижений, уже определенно можно сказать, что в основу кинематографических методов ничего не должно входить ни от театра, ни от живописи и архитектуры и уж, конечно, ни от литературы.

Несомненно, останутся некоторые аналогии в конструкции фильмы с другими искусствами – например, построение живописной картины от центра. Это сравнительно часто применимый случай композиционного построения. Он может быть внешне с успехом использован на экране.

Вот в чем основа построения на центре, который, конечно, не должен быть обязательно в середине картины:

1) когда фигуры, расположенные в центре, играют второстепенную роль и служат только для усиления интересности окружающих фигур; 2) когда, наоборот, окружающие фигуры играют второстепенную роль и служат для усиления центра; 3) когда и центр, и окружающие фигуры в одинаковой мере действуют друг на друга и ни то ни другое не доминирует.

Так в живописи. В фильмах, казалось бы, этот принцип применяется аналогично.

Главный артист – центр, окружающие фигуры – второстепенные артисты, статисты. Но на самом деле нужно строить совершенно по-другому. Ясно: артист двигается – центр в картине неподвижен; артист трехмерен и сделан из материи, мяса, кожи, картона, а центр в живописи – краска (цвет). А самое главное, что станковая картина делается для того, чтобы смотреть на нее одну. Исходя из этого, она и строится, а кинематографическая картина есть момент, который никогда не должен рассматриваться как что-то целое. Целое в кино – это вся лента, т. е. сопоставление отдельных моментов, каждый из них должен подготовлять к следующему и композиционно быть связанным со всей лентой.

Вот этот случай можно считать исключительно кинематографическим, потому что ни в какой другой области он не может быть применим…

Аналогии у кино есть также с театром – принцип конструктивной трехмерности декораций[377], разных уровней сцены и т. д. Это все идеи, очень применимые в фильме. Но и здесь сходство в принципах должно существовать исключительно внешне. В театре каждый акт продолжается около 25 минут, а в кино в среднем не больше 50 секунд, так что строить декорации по одинаковым законам было бы просто смешно и нелогично. А затем, второе и не менее значительное – это то, что ведь живые актеры и осязаемые декорации в театре производят совершенно другое впечатление на глаз и чувство, чем серые мелькающие снимки. От театра кинематограф еще более далек, чем от живописи.

Говорить о том, что в основе экранных построений и в конструкции литературного произведения нет ничего общего, кажется, не приходится. Хотя все же существенно общего есть и здесь очень много. Например, сюжет в романе дается по заранее обдуманному плану, то есть автор знает, что если порядок в развертывании сюжета будет перестановлен, то впечатление у читателя будет совсем другое. Затем обоснованное распределение силы и интенсивности в произведениях литературы отчасти, конечно, соответствует отдельным случаям в построении сценария. Но так как дело приходится иметь совсем с другими материалами, то и здесь речи о каком-либо заимствовании быть не может…

Каждое искусство должно иметь свои законы.

Импрессионизм так быстро и провалился, потому что его собственные живописные основы были слишком незначительны и легки. А чересчур большое увлечение световыми эффектами, конечно, совсем не присуще искусству делания картин.

…И вот великая заслуга Чарли Чаплина и заключается в том, что он отделил кинематографическое искусство от всех остальных, поставив его, так сказать, на собственные ноги.

Мне кажется, что первые открытия Чаплина носили совершенно случайный характер, то есть что у него не было заранее обдуманного плана, по которому он мог бы построить настоящий кинематограф. Он видел безобразные нелепости в конструкции фильм и, благодаря своему изобретательному уму постепенно исправляя их, наталкивался на бесконечные возможности. Гениальный кинематографический реформатор двигается сравнительно медленно, и только съемки последних 4–5 лет можно назвать почти совершенными. Ленты, снятые 9–10 лет назад, представляют из себя интерес только как первые попытки.

Пока всю деятельность Чаплина нужно делить на три периода:

1) до войны, 2) во время войны, 3) после войны.

В картинах, сделанных им до войны, кинематограф (так, как мы его понимаем теперь) совсем еще не понят. Игра Чарли и его сотрудников могла быть применена с таким же успехом в театре, декорации тоже. Очень мало специально экранных трюков, а те, которые есть, только в зародыше, то есть не доведены до конца. Совсем нет интересных массовых сцен. Световые возможности съемок не использованы…

И только в игре самого Чаплина проскальзывает какая-то кинематографическая острота, что-то вроде механизации движения, так присущей кинематографу и так великолепно и законно разработанной им впоследствии. Заключается она приблизительно вот в чем: зная, что впечатление от какого бы то ни было движения получается на экране какое-то неестественное (хотя, возможно, сделано оно было с высшей простотой и жизненностью), желая найти точку соприкосновения между естественной игрой и впечатлением на экране, Чаплин выдумал специально кинематографическую игру, движения в которой напоминают движущиеся части машин. Ввиду того, что каждый артист механичен в разной степени и в разном роде, возможна разнообразная композиция массовых сцен и групповых движений.

Теперь во втором периоде обращается большое внимание на художественность и чисто внешнюю интересность картины. Чаплин с помощью технически опытных сотрудников изобретает и работает над новыми световыми эффектами и трюками. Ничего уже не снимается просто, без обработки – каждое дерево, скамейка и т. д. – с определенно направленным светом. Иногда попадаются уже очень хорошие контрасты материалов и красивое распределение черных и белых пятен. Но поскольку отдельные части сами по себе сделаны хорошо, постольку они еще не связаны между собой ничем, кроме сюжета и в некоторых лентах движением. Вот один из примеров: мы видим на экране спину едущего на мотоцикле Чаплина, он едет от публики, в то время как пейзаж двигается на публику; итак, желая получить особую кинематографическую динамику, в следующей соседней сцене мотоцикл со спиной Чаплина приближается к публике (оператор снимает с автомобиля), а весь пейзаж с серой мохнатой травой в обратную от публики сторону.

Вот это один из простых и остроумных случаев конструктивной динамики в соединении соседних сцен… Или еще так: Чаплин медленно и ритмически падает с правого угла экрана к центру, а в следующей сцене уже с левого (для уравнения) угла к середине бегут таким же медленным темпом, каким он падает, несколько полисменов…

Остановимся подробнее на двух более удачных лентах этого периода: «Чаплин-эмигрант» и «Чаплин в Армии спасения». В этих картинах закономерная экранизация (т. е. особая, как я уже говорил, специально выдуманная Чаплином художественная естественность, которая дает возможность режиссеру кинематографически строить движения как отдельного артиста, так и композицию из движений групп) есть не только у самого Чаплина, но и у его сотрудников, играющих значительные роли. Этого еще не было в первом периоде, а если и попадался там какой-нибудь балаганный (в хорошем смысле слова) турок, негр или цыган, то он как-то слишком выделялся своим костюмом и странными движениями из общего построения. (Это же было, между прочим, и игрой самого Чаплина. Отчасти это хорошо, как забавный, остроумный контраст, но тогда это носило еще слишком случайный характер и не было узаконено.) Теперь фактически Чаплину нужны разные моральные качества персонажей фильма главным образом только для урегулирования и согласованности движений нескольких артистов и для оправдания сильно утрированных жестов и игры каждого в отдельности. Так злодеи делают особые движения, только им присущие, добряки, франты, полисмены и так далее – тоже. И благодаря этому можно законно и логично скомбинировать движение группы добряков и группы злодеев и тому подобное.

В первом акте «Чаплин-эмигрант» Чаплин благодаря бурливому морю и качающемуся пароходу, которые дают уже сами по себе двойное движение разной силы и характера, достиг необычайных результатов. Чаплин «дрыгается» по борту (в середине экрана) то поднимающегося, то опускающегося парохода. Свет распределен на три плана, сзади небо, средний серый – вода и самый темный – металлический борт парохода. Черный сюртук Чаплина находится как раз в середине экрана. Средняя часть воды блестит. Опускаясь, пароход открывает этот блестящий кусок воды и, поднимаясь, закрывает его. Превосходна в смысле художественной композиции сцена с поддержанием равновесия на пароходе при помощи вытянутой ноги. Затем очень интересно сделана сцена дергания бородатого эмигранта. За его ногу держится Чаплин, и каждый толчок бородача как бы электрическим током передается ему…

Но особенно хороши два снимка в пароходной столовой за обедом. Сцена равномерно качается из стороны в сторону, а в центре экрана маленькая блестящая тарелка на столе повторяет это движение быстрее и короче… Затем перекатывающаяся с боку на бок женщина и Чаплин, скользящий на животе от стены к стене и перескакивающий через нее, опять соединение и комбинация разнородных движений…

Во втором акте интересно задумано избиение не уплатившего 10 сентов посетителя ресторана. Сцена эта построена на центре. То есть главное и основное движение в ней – это падающий и поднимающийся посетитель (в светлом костюме и шляпе с ворсом, лакеи в черных, блестящих, гладких фраках) находится в середине экрана и движения его самые длинные (в пространстве и во времени), а справа и слева короткие движения лакеев… Забавен обратный «парад» лакеев, из которых задний самый большой, но движения делает самые быстрые и отрывистые. Заключительные сцены интересны в смысле работы над повторно сменяющимися съемками: 1) нотариус у двери, теплое, неподвижное матовое пятно; 2) Чаплин с невестой на фоне серой стены в блестящих от мокроты костюмах, а спереди и сзади поблескивающий дождь. Эти сцены несколько раз сменяются одна другой. В картине этой уже почти нет длинных, т. е. пустых, ничем кинематографически не оправданных и незаполненных мест. Зато в отношении фотографии большой шаг вперед. Особенно это заметно в том, что артисты здесь сняты уже не как отдельные случайные люди, а как неотъемлемые составные части кинокартины, в сумме с декорациями дающие что-то нерушимое целое.

В картине «Чаплин в Армии спасения» самое остроумно задуманное место – это там, где по малейшему движению Чаплина, находящегося посредине сцены, попеременно с одной и с другой стороны то показываются (на секунду), то исчезают люди…

В последний период, начиная с 1919 года, Чаплин достиг колоссального развития в технике кинематографа, в мастерстве специальной игры для экрана, в режиссуре, в построении отдельных сцен, в комбинации нескольких в одну общую картину и т. д. и т. д.

Замечательны постановки этого времени: «Чаплин в свете», «Чаплин-артист», «Чаплин на водах» и затем совершенная по постановке, но с небольшими недочетами в фотографии картина Чаплина с участием маленького артиста Джекки Куган[378]. Здесь уже всюду введены совершенно разнообразные эффекты благодаря точной, почти математической работе над материалом, светом, движением и т. д.

После долгих лет практики и опыта найден, наконец, специальный неестественный способ игры (о котором я говорил раньше), который годен только для кинематографической съемки и ни в каком случае не может быть применяем в театре.

Несмотря на неестественность, всем зрителям, не очень близко знакомым с бытом кино, игра Чаплина и его сотрудников должна казаться (и, несомненно, кажется) очень жизненной. И это несмотря на то, что артисты играют и двигаются чуть ли не по секундной стрелке… То есть для каждого движения артиста дается определенное количество секунд. Да и вполне понятно, если б этого не было, нельзя было бы правильно рассчитывать при построении сцену и динамику в ней. Получилась бы страшная каша, какая и есть налицо абсолютно во всех не американских фильмах, особенно в массовых сценах и при съемках большого движения[379].

Печатается по: Чаплин: сборник статей. Берлин: Изд. журнала «Кино», 1923 (перепеч. в кн.: Чарли Чаплин / Сборник статей под редакцией Виктора Шкловского. Л.: Атеней, 1925).

Евгений Зноско-Боровский ТРИ АКТЕРА (Морис Шевалье, Шарло, Макс Дэрли)

Когда в оперетке «Дэдэ»[380] Морис Шевалье в первый раз выходит на сцену, ничем к себе он не привлекает внимание публики: гримом, голосом или повадкой. Высокий молодой человек с серым лицом, в обыкновенном сером костюме, с неизменным канотье на голове – такой же, как все, и если чем и разнится от других, то лишь более крупной, чем надо, нижнею челюстью, вызывающей в памяти морду с плакатов «Cnaff», несколько широко раздвинутыми локтями при некоторых жестах да неслышною поступью мягких ног, которые он ставит прямо, а не носками врозь.

И когда заговорит, тоже ничем не поражает он на первых порах, только широкая улыбка тонких губ да плутовские огоньки в слипающихся глазах наполняют зрителей ожиданием.

Но вот он начинает играть и сразу преображается, преображается все кругом него, и сразу все остальные отходят в сторону, и между ними и им кладется резкая грань.

Морис Шевалье играет: это значит, что все его тело вдруг приходит в движение и каждый орган внезапно получает самостоятельную жизнь. Тело вдруг ломается посередине, бедро выпячивается вбок, нога, неправдоподобно изогнутая, ушла далеко в сторону, а рука причудливо чертит непонятные рисунки в воздухе. Начинается странная жизнь разрозненных частей, словно у акробатов-конторзинистов[381], и они, подлинно, наполняют пространство фантастическими фигурами, конструируют воздух для зрительных впечатлений.

Но как ни разрозненны эти чертежи, все они подчинены внутреннему ритму, не только музыкальному, но и оптическому, ритму геометрических фигур. И если к концу музыкальной фразы Шевалье вдруг упадает, скрестив ноги, раздвинув их и растопырив руки, или прыгнет на диван – он заключает этим не только музыкальную, но и живописную фразу.

В выдумке поз, жестов, движений Морис Шевалье неистощим. Вот опустится он на колени и, упираясь одною рукой в пол, а другую поместив на свой круп и помахивая ею, словно хвостом небывалого животного, движется так на другого актера. Вот он ставит свою партнершу себе на носки и так танцует с нею. И не только он сам или актеры: помогают ему в его игре все предметы, находящиеся кругом. Диван, подушка, палка, шляпа, пишущая машинка, банка, чужая туфля – все танцует вместе с ним, заполняя каждую паузу, зрительную, как и слуховую.

Так английские опереточные актеры, воспитанные на пантомиме, нашли чудесный способ экстериоризовать каждый момент представления, насыщать его неотразимыми комическими эффектами, вводя в музыку целый ряд шумов, ритмически подобранных и производимых всевозможными предметами: то из часов выскочит что-нибудь неожиданное, то актер примется отбивать такт на «Ундервуде»[382], зонтик с треском откроется, свернется и т. д.

Но игра Мориса Шевалье не только в движениях: он – шансонье, актер оперетки и, значит, поет. Что он поет – не все ли равно: не его слова. Хороший ли голос, тоже как-то нисколько не важно. Ибо все дело в том, как исполняет, как он играет свои песни.

Поет он просто, без драматического или лирического пафоса, не впадая в сантиментальность, но внося всегда в свое исполнение стыдливую, беззлобную иронию, насмешку над песней и над собой, насмешку, которую не подчеркивает, но которая, словно против воли, прорывается. Скажет слово и в такт, не прерывая пения, рассмеется, а то вдруг взвоет, чтобы подчеркнуть возвышенную мысль, иногда же просто начинает разговаривать или, еще лучше, подойдет к крайней ложе, обопрется на ее борт и интимно, с глазу на глаз с сидящим там зрителем, не повышая голоса, докончит ему песню. И все время он, не переставая, играет: палкой, руками, ногами, и неизменное канотье то съедет на глаза, то откинется на самый затылок или гордо заломится набекрень.

Так в движение ли, в пение ли или в игру – всюду вносит Морис Шевалье свою неисчерпаемую фантазию, которая никогда не покидает его, даже тогда, когда он выходит раскланиваться с публикой. Один из уморительнейших его номеров в только что открытом «Ампире» заключается в том, что он выходит справа с огромной собакой, проходит всю сцену с ней, скрывается налево и оттуда немедленно возвращается с крошечной, еле видной собачонкой. Соответствующая игра актера, который словно стыдится своей выдумки и, конфузливо улыбаясь, говорит неслышно: – о, как глупо! – довершает комический эффект этого выхода.

Как ни богата, однако, как ни разнообразна фантазия Мориса Шевалье, она не так случайна, как это может показаться. Пусть гротескны и парадоксальны его выходки, производимые без малейшего напряжения, с бесшумной легкостью и грациозной внезапностью, – в основе всегда лежит жизненное наблюдение, подмеченные черты, которые обобщены, усилены до гротеска, превращены в шарж и всегда переведены в тот или иной план, что отличает творчество от жизни.

Каждый крупный шансонье составляет себе вымышленный тип, под маской которого он выступает перед публикой. Если шансонье лишен дарования, он копирует других; если он наделен лишь формальными способностями, он измышляет просто внешне забавные трюки, уподобляясь ординарному клоуну. Но шансонье настоящий подолгу ищет, постепенно совершенствует тот тип, который лучше соответствует его артистической натуре и в котором безупречно разработана каждая деталь.

Гоголь, говоря о Хлестакове, писал, что во всяком человеке есть Хлестаков[383]; в нем соединились черты, находящиеся во многих характерах.

Так же поступает и шансонье. Он подмечает различные подробности, занятные особенности в различных людях и сливает их в один небывалый, но убедительный образ. И с этим образом уже не расстается, что бы ни пел, какую бы роль ни играл.

Вот недавно скончавшийся Форппоже, немного робкий и вдруг распаляющийся, довольный собой и смеющийся сквозь слова, которые говорит, в широком смокинге, манжетах без запонок, плохо завязанном галстуке и неровных брюках; вот вечно юный Майоль, жеманный, в франтовском костюме, на фоне декораций с ландышами, ни на минуту не прерывающий вкрадчивых движений телом, руками, все время приплясывая и поясняя текст песни.

Вот, наконец, элегантный Шевалье, с широкой улыбкой и плутовскими глазами, широко расхаживающий по сцене и по окончании куплета вдруг начинающий какой-нибудь экстравагантный танец с гротесками или уморительно копирующий всех своих собратьев.

Не так же ли создавали свои маски актеры итальянской комедии дель арте? Не так же ли Шарло в основу своего всему миру известного облика положил черты, подмеченные им в небогатых лондонских жителях, посетителях того театра пантомим, где популярный актер проходил всю артистическую подготовку? Найти и создать такой тип труднее, чем выдумать псевдоним, ибо он становится подлинно второю натурой, даже больше: Шарло полностью вытесняет Чарли Чаплина, и в каких бы ролях он ни выступал, всюду зрители узнают Шарло, и он может переменить свой традиционный костюм – внутренний образ остается неизменным.

Шарло – помятый котелок, широченные брюки, согнутая палка, крошечные усы. В подробных деталях узнается преемник знаменитого Литтл Тича. Он сам рассказал источники и приемы своего комизма, который веселит многотысячные толпы всего мира: оставить в дураках городового, извлечь все эффекты из падения предмета и т. д., – но главное, что позволяет ему из всех трудных положений выкручиваться, выпутываться из самых невероятных обстоятельств, это применение законов механики, которые для успеха должен знать один он, а всем остальным они должны быть неведомы. Вот он раскачивается на лестнице, так что у зрителей дух захватывает, – Шарло ничего, смеется и не падает. А если и упадет, то непременно так, что сам окажется наверху, а предмет, который заденет или на который свалится лестница, отскочит, полетит, пробьет окно и кого-нибудь другого обязательно ударит по спине. Кто-нибудь сильный гонится за Шарло: незаметно между [ними] окажется стол, или труба, или лестница, и без всякой силы, путем простого нажима, Шарло заставит другой конец ударить и смять силача. И так всегда спасается Шарло, Иванушка-Дурачок, на помощь которому приходит не здравый смысл, счастье или Конек-Горбунок, но современная общеобязательная механика.

Маленький, хилый, слабый, несчастный, на него сыпятся несчастья и злоключения, которые вынести и атлету было бы впору, и все же всюду изворачивается Шарло, трагические положения обращая в комические, и толпа тем радостнее приветствует щуплого героя, чем неожиданнее его победа. Вот тащит Шарло рояль по лестнице; он так мал и слаб, а рояль так громаден, так тяжел! И рояль катится вниз, давит Шарло, но прошла минута, и каким-то чудом он умудряется задержать рояль. Контраст этих двух фигур действует неотразимо; но сквозь хохот невольно пробивается грусть и печаль. Не таков ли всегда результат комического?

В Брюссельском музее есть коллекция знаменитых скульптур Менье. Рядом с гигантскими фигурами мускулистых рабочих, символизирующих мощь и силу труда, мощь всего класса, поддерживающего общество, жмутся другие, щуплые, чахоточные фигуры, показывающие изможденное, жалкое тело, сгибающееся под бременем непосильной работы и слишком смелых и широких заданий. Рабочий-символ и рабочий в жуткой реальности представлены в разительном контрасте.

Такова роль Шарло. Потому и рукоплещут ему миллионы замученных и загубленных людей, видя в нем своего представителя. На Мориса Шевалье столько ведь не падает, а те, кто встречаются, он их обходит и отводит с грацией и иронией. На одного Макара-Шарло все шишки валятся, но он, не без злобы, умудряется спастись и восторжествовать над ними.

Может быть, неуместно, говоря о Шарло, подымать социальные темы? Но толпа требует себе и своих актеров, и Шарло, играя перед миллионами и для них, все же может быть не чужд самых высоких и серьезных идей. И если английская армия по окончании войны покидала Францию под напев «Au revoir Paris»[384], сочиненный клоуном Грок[ом], а французские солдаты всю войну распевали песню «Мадлон», обязанную творчеству шансонье Буайе[385], почему Шарло не обогатить своего искусства общественными мотивами? Недаром же в одной из [своих] постановок «Дитя»[386] он во сне представил социальный рай, где все будут как ангелы, где полицейских не будет или они будут ласковы, как родные, где все будут помогать друг другу и любить всех, в белых рубашках и с белыми крылышками, – ситцевый, конфетный рай доброго дедушки Диккенса. И как бы хорошо чувствовал себя в нем покойный Варламов!

Эти мысли и такие чувства никогда не явятся при виде третьего великого актера из той славной семьи фантазистов, эксцентриков и комиков – Макса Дэрли.

Он – победитель, герой, он всегда торжествует. Едва он входит на сцену, и уже сразу замечен. Грим, походка, одежда – все обдумано так, чтобы немедленно привлечь к себе внимание. И всегда все брошено резко, сильно, четко, красочно. Актер комедии, он не имеет раз навсегда определенного образа, напротив, он вечно меняется, и одно из свойств его – это неузнаваемо гримироваться и разнообразно одеваться, так что все роли, где требуется переодевание, мистификация и т. д., отдаются ему и исполняются им бесподобно, со всей фантазией, присущей английским эксцентрикам: когда в одной пьесе он должен изображать человека, едва не утонувшего во время купанья, он входит голый с пробковым поясом и лодочным рулем за спиной. Недаром он начинает свою деятельность вместе с Шарло в той же английской труппе.

Но при всем его разнообразии вы всегда узнаете Макса Дэрли по внутреннему его облику, который, непрерывно меняясь, остается в основе тем же.

Резкие, угловатые жесты, резкий, кричащий голос, – даже играя лакея, он держится повелителем. Это не изящная волнистая линия Мориса Шевалье: весь из углов Макс Дэрли. Но фантазия его так же неисчерпаема, как у первого, ни одного слова не пропустит он без того, чтобы не извлечь из него всех возможных комических эффектов. Заговорят о поездке по железной дороге – Макс Дэрли уже разыгрывает целые сценки на эту тему, упомянут о свадьбе – Макс Дэрли уже качает ребенка – подушку.

Вот расхаживает он широкими шагами по сцене в одежде английского пастора, невероятно высоко подымая ноги, поставив их на стул, усаживаясь на столе, облокачиваясь на голову сидящей в кресле старушки – так играет фантазия Макса Дэрли, беря поводом слишком сильно увеличивающие очки, наспех насаженные на нос. Вскочить на диван, спрятаться под ним, залезть под стул, сесть растерянно на клавиши рояля и сыграть таким необыкновенным манером причудливую мелодию – все это дело пяти минут, на все такие выдумки неистощимый мастер Макс Дэрли, герой гротеска, вырастающего в фантастику.

И, как Морис Шевалье, он без устали заставляет играть с собой всю окружающую бутафорию. Нет предмета, мимо которого он прошел бы без того, чтобы не разыграть с ним какую-нибудь пантомиму, и ничтожная подзорная труба в его руках превращается на протяжении акта в слуховую трубку, пожарную кишку, винтовку или пулемет.

В том, как они играют подобными предметами, видна вся разница между иронической и грациозной легкостью Мориса Шевалье и угловатой напористой резкостью Макса Дэрли. Одновременно с «Дэдэ», где действие происходит в сапожном магазине, шла в «Пале-Рояль» забавная пантомимная пьеска, где выступал Макс Дэрли, играя аптекарского помощника. Однородность обстановки и сходство позволяло особенно отчетливо отличить угловатую жестикуляцию комедианта рядом с волнистой плавностью шансонье.

Когда-то я высказал мнение, что Макс Дэрли отлично сыграл бы Хлестакова. Оно было подхвачено в России, занятой тогда обсуждением исполнения этой роли г. Чеховым[387]. Я продолжаю думать, что был прав, несмотря на то что в самозванце-ревизоре «ничто не означено резко». Артист сумел бы спрятать свои углы, но сама натура его вполне созвучна темпераменту гоголевского героя, мастерство же его в создании типов, меткость их характеристики у него совсем безупречна.

Если бы захотеть восстановить артистическую родословную его, пришлось бы отступить до итальянской импровизированной комедии и дойти до английской пантомимы, помянуть добрым словом и английских клоунов-эксцентриков, которые не чужды шекспировским комедиям. И в этой родословной находят свое место и Макс Дэрли, и Морис Шевалье, и милый Шарло с широкой улыбкой и грустными глазами.

Кинематограф, комедия, оперетка сливаются здесь в самой сущности сценического искусства – движении.

Печатается по: Записки наблюдателя: Лит. сборники. Кн. 1 / Под ред. Д. Н. Крачковского, А. А. Несси. Прага: Чеш.-рус. изд-во, 1924. С. 224–230.

Соломон Поляков БУНТ БАРАНОВ

Вкус большой публики, заполняющей кинематографы и питающей своими пятиалтынными миллиардную промышленность, давно признан безнадежно дурным.

Директоры, сценаристы, режиссеры, за некоторыми исключениями, убеждены, что чем фильма банальнее, бессодержательнее, глупей, тем больше она публике нравится. Кинематограф не может существовать без миллионов зрителей, как не может без миллионов пассажиров окупаться большая железнодорожная магистраль. Не угодить публике – значит погубить несколько сот тысяч франков. В результате кинематографическое производство оказалось в плену у боязливого шаблона. Правда, отдельные деятели экрана, среди которых мы с удовлетворением могли бы назвать русские имена, не без успеха стремятся поднять производство выше общего уровня.

Но и они не могут позволить себе роскоши слишком рискованного отдаления от существующего уровня. А так как этот уровень весьма низок, то и отдельные дерзновения не очень высоки. Новшества сводятся главным образом к утончению технических приемов и к несколько более сносным вариантам господствующих мотивов, почти всегда несносно пошлых.

Исторические пьесы, в которых сюжет, естественно, более значителен, трактуются в духе самой удручающей условности. Об истолковании характеров и эпох нет и речи. Сценаристы приспособляются к ходячим и невыразительным уличным представлениям о данном герое или данной эпохе. И все это потому, что публика будто бы рада, когда ее обкрадывают и под видом искусства сервируют ей тухлятину.

Реабилитировать вкус большой публики – задача трудная. Разумеется, он не высок. Но было очевидно, что он все-таки оклеветан. Не так он низок, как о нем говорили фабриканты художественных непристойностей. Лень, корысть и непристойность некоторых кинофабрикантов располагали их к утверждению трафаретного производства. Зачем, в самом деле, искать, делать опыты, рисковать, когда дешевка дает бешеные прибыли? Пассивность публики, принимавшей без протеста все, что ей предлагали, оправдывала беззаботный цинизм кинофабрикантов.

Но вкус развивается не только на хороших образцах – его развитию содействует и избыток плохих образцов. Когда любитель кинематографа изо дня в день смотрит в сотнях вариантов одну и ту же патентованную глупость, он в конце концов начинает понимать, что это глупо. Джентльмен, падающий с шестого этажа в автомобиль красивой женщины, с которой он не виделся десять лет, и радостно восклицающий: «Ба, да ведь мы с вами знакомы!» – потерял уже кредит у самого невзыскательного зрителя. Стало ему также скучно неизменно догадываться – и всегда безошибочно – об ожидающих его неожиданностях. И зритель начинает протестовать. Так, весьма знаменательная сцена разыгралась на днях в одной из больших кинематографических зал квартала Этуаль. Ее следовало бы заэкранить в назидание кинофабрикантам. Публика смотрела-смотрела на какую-то очередную чепуху и вдруг «как один человек» закричала:

– Долой! Глупо! Идиотство! Деньги назад! Деньги!

Оператор продолжал вертеть, а публика – кричать. Перекричала. Экран погас, зажглись люстры, заиграла музыка, как после мнимого пожара – для успокоения. Картина была снята. Стали вертеть другую.

Итак, бараны, наконец, взбунтовались. Первое предостережение – благотворное, радостное для всех друзей кинематографа, этого орудия величайших художественных возможностей, притупленного меркантилизмом.

О том, что парижский бунт не случайность, а выражение глубокого процесса, можно догадываться по новой ленте, сочиненной и поставленной Чарли Чаплином, «Общественное мнение»[388]. По запискам Чаплина мы знаем, как систематически этот выдающийся актер изучал вкус публики. Прежде чем показывать ленту публично, он показывал ее анонимно в маленьких кинематографах предместий и внимательно следил за тем, как публика откликается на тот или иной прием. И не только отмечал Чаплин отношение публики, он вдумчиво его анализировал – старался уловить закономерность в различных проявлениях симпатии и антипатии публики. И затем считал себя обязанным подчиниться приговору зрителей, полагая, что последнее слово принадлежит им. Как видите, Чаплин совершенно благонадежен. Герой толпы, он желает быть ее выразителем. Это не революционер и безумный творец рискованных художественных опытов. К какой же формуле пришел он в качестве сценариста и режиссера? (Сам он в фильме не актерствует.)

Сюжет банален. История о том, как хорошая молодая девушка сходит с пути добродетели потому, что пуританская среда не прощала ей самых невинных, чистых, человеческих вольностей. Конечно, любовь к ней чистого юноши и легкомысленное влечение к красивой игрушке молодого миллиардера. Самоубийство юноши, разрыв с богатым покровителем и возвращение на путь добра, рука об руку с матерью несчастного юноши, прежде презиравшей блестящую кокотку, а теперь открывшей в ее скорби по погибшем юноше чистую душу. Что может быть банальнее! А между тем фильма смотрится с удовольствием и намекает на многозначительный поворот во вкусах большой публики, которым Чаплин, несомненно, стремился угодить.

Прежде всего, приятна тихость картины, ее спокойный темп. Этим качеством картина Чаплина посягает на одну из священнейших, хотя и бессмысленнейших традиций американской кинематографии: бурный темп во что бы то ни стало! Нужно ли, не нужно – все равно: качай же, черт, качели… Действие развивается вразумительно, живо, но без головокружительной поспешности, так что Чаплин позволяет себе даже задержать на минуту внимание зрителя на жанровом эпизоде, не имеющем отношения к теме, но интересном психологически или сатирически. Другими словами, вносит в фильму элемент литературности. Но самое характерное в «Общественном мнении» – это полное отсутствие тех «неожиданностей», про которые я говорил выше, что зритель неизменно о них догадывается за десять минут до начала. Ваша кинематографическая догадка подсказывает вам, что вот сейчас должно произойти – «неожиданно»! – то-то и то-то: бурная сцена, скандал, выстрел. Ничего подобного. Чаплин самым естественным образом отклоняет предчувствуемое развитие действия и дает взамен шаблона простое, психологически содержательное действие. Вы выведены из сонного состояния кинематографического идиотизма – подумали, почувствовали, взволнованы, тронуты. Замечательна в этом отношении сцена встречи молодого художника со своей бывшей возлюбленной. Он трагически потерял ее при необыкновенных условиях (как хорошо и просто это сделано!), и вот через год он встречает ее в парадоксальной обстановке пышно одетой красавицей. И отношения, и обстановка, и прошлое, и настоящее – все заставляет ждать «объяснения» в духе канонизированной фильмовой мелодрамы. Чаплин же с изумительной тонкостью извлекает из положения ряд простых, содержательных психологических эффектов, раскрываемых им скупо и постепенно на расстоянии целого акта. Прием, которому мог бы позавидовать любой мастер интимной драмы. И этому своему методу Чаплин остается верен до самого финала. Молодой миллиардер мчится на своем роскошном автомобиле. Навстречу ему в крестьянской телеге едет его бывшая любовница, ведущая в глуши обывательский образ жизни. Расстояние между телегой и автомобилем все сокращается. Кинематографическая логика повелительно диктует столкновение. Автомобиль наехал на телегу. Сцепились. Остановились. Всмотрелись друг в друга. Ах!..

Но зритель разочарован. Автомобиль промчался. Проехала телега. Никакой встречи. Даль. Две дали, если хотите. И после секунды недоумения (ибо нарушено привычное кинематографическое «мировоззрение» публики) зритель признательно улыбается. Он признателен за кусочек правды, за секунду задумчивости.

Чаплин в своей картине, несомненно, уловил новое настроение широкой публики, уставшей от трюков, суеты и бессмысленной психологии экрана. И хотя картина Чаплина мало приближает нас к идеалу, который всякому позволительно чувствовать по-своему, заслуга и интерес «Общественного мнения» в том, что эта фильма уводит публику от пережившего себя трафарета. Если такие картины станут нормой обычного уровня, перед искателями высших форм экранного творчества откроется немного больше законного простора.

Печатается по: Последние новости (Париж). 1924. 8 мая.

Всеволод Базанов ПЛОСКОСТИ ЭКРАНА (К проблеме искусства кино – «La Ruée vers l’Or» [389] Чаплина)

Отмечалось, что движение механизмов, в которых обнажена структура движения (паровая машина, в частности локомотив), особенно приятно на экране. Так, довольно длительны планы локомотивов в фильме «Der blinde Passagier»[390]; особенно использование движения этого рода в «La Roue»[391] Абеля Ганса. Отсюда выводится иногда заключение о механизации движения актера как желательном и удачном принципе кинематографической условности: так, например, [пишет] Виктор Шкловский в сборнике о Чаплине[392].

Это неверное и очень поверхностное заключение. Прелесть движения Чаплина на экране и прелесть колебания шатунов не в том, что они механичны. Когда мы смотрим на движение локомотива по железнодорожной насыпи, мы получаем иное впечатление, чем то, которое переживается нами при созерцании куска фильма с локомотивом. В первом случае это просто движение механизма, обогащенное рядом ассоциаций, во втором – очищенное от этих ассоциаций, введенное в кадр ленты абстрактное ритмическое движение. Оно так же действует тут, как скандирование гекзаметра в поэзии или такт в музыке. Чем это обусловлено?

Причина лежит в том, что экран – плоскость, и кинематографический материал располагается в плоскости, а не в трехмерном пространстве. В том же сборнике о Чаплине Терешкович допускает грубую теоретическую ошибку, указывая как на общее у кино с театром на трехмерное построение декораций[393]. Декорации в павильоне трехмерны, но пространство павильона – только подготовительный для кинематографической обработки материал, в то время как декорации на сцене уже есть готовый кадр. Поэтому, вероятно, пышные декорации Шухаева для «Песни торжествующей любви» лишены интереса на экране, а макеты Билинского, художника, который специально работает над искусством кино, не представляющие ничего особенного в павильоне, в рамке ленты полны интереса. Когда Билинский работал для театра Комиссаржевского[394] и для испанских постановок в Барселоне, он совсем иначе делал макеты, чем для кино. Очевидно, декорации в кино должны быть рассчитаны на плоскость.

Упоительная прелесть колебания шатунов локомотива в том, что это движение без остатка укладывается в плоскости. Воздействие Чаплина на зрителя могущественно по форме не потому, что у него механизация, а потому, что – планизация движения. Он подсознательно или сознательно рассчитан на плоскость экрана. Знаменитая расстановка ног и походка есть не что иное, как стремление уместиться в плане кадра.

Когда Чаплин водворился в Голливуде, первым долгом он запечатлел на цементе свою «Trade-mark»[395] в виде следов. «Задача человечества, – обмолвился Евреинов в прагматической части “Театра для себя”[396], – как можно больше “наследить” в истории»… Чаплин буквально наследил в истории экрана, и его «Trade-mark» символически возносится легким треугольником параллельных лепестков.

Мозжухин пытался в «Les ombres qui passent»[397] пойти по следам Чаплина. Из этого ничего не вышло, потому что он не вгляделся в цемент, а попробовал сходство внешних сюжетных приемов. Сюжет не завязался в форме.

Когда я впервые попал в павильон, меня поразило постоянно слышимое слово «план». Казалось смешным и неточным это выражение, примененное к пространству павильона, лежащему перед объективом аппарата. Только потом в работе над фильмом я понял, как оно бессознательно удачно. Именно из свойства киноискусства – расположения материала в плоскости – родились присущие кино приемы, такие как «крупный план», «общий план» и градация промежуточных. Легко летящая в «Днях» статья Левинсона опускает это, скользя в образах сравнений[398]. А между тем учет плана, учет того, что перспектива «вдавлена» в план, раскрывает ряд кинематографических особенностей и успех или неуспех априори конкретных попыток… Феноменальный прыжок Фэрбенкса в «Робин Гуде» достигнут благодаря этому. Выразительность перемещений фигур в «Нибелунгах» покоится тут же.

Последний фильм Чаплина[399] иллюстрирует указанные свойства с редким красноречием. Сценка в самом начале. Чарли идет по краю пропасти. За ним появившийся неизвестно откуда медведь. Публика ждет, что Чаплин обернется, испугается и начнет убегать. Он действительно оборачивается, но лишь тогда, когда медведь уходит в боковую пещеру так, что Чаплин и не видал угрожающей опасности и спокойно продолжает движение: типичный для Чаплина прием – «обманутое ожидание». Но интересно, как он выполнен по форме. Медведь – темная масса в плоскости экрана – движется за фигурой Шарло – явная опасность. Но вот боковая пещера, выход ее trois-quart’ом[400] зияет на плоскости. Trois-quarts на экране всегда напоминает об уходе с его плоскости. Темное угрожающее плотное пятно медведя исчезает в отверстии пещеры, сливаясь с ее темнотой. Медведь покинул плоскость, в которой двигается Чаплин, теперь эта плоскость свободна от странных пятен, и Чарли спокойно продолжает путешествие.

Великолепно построена сцена в хижине с ураганом. Тут в плане экрана проносится ветер, который мешает Чаплину подчиниться приказанию хозяина и выйти. Момент действия в плане – его тщетная попытка удалиться против ветра под дулом ружья – чередуется с выходом из плана ветра и забавной мимикой «я, мол, рад уйти, но вы же видите, что делается». Получается равномерное падение: движение в плане – покой вне плана; движение в плане – покой вне плана.

Обратный сцене с медведем прием. Обезумевший от голода приятель Чарли преследует его, принимая за петуха. Жуткий момент, когда Чарли с ружьем, испуганный до последней степени, ожидает, откуда появится преследователь. И он появляется, двигаясь под углом в 45° приблизительно к плану. Это направление движения неполно развертывает настоящую величину перемещения фигуры в пространстве, соответствуя «труакару» неподвижного пятна. Ясно, что Чарли не регистрирует его появление, а переживает лишь смутное ощущение надвигающейся опасности. Публика с нервным холодком следит за сценой, и вот когда Чарли оборачивается профиль в профиль, целиком размещается в плане фигура преследователя, происходит столкновение.

Замечательно, как Чаплин чувствует, что такое на экране чистый фас и чистый профиль. Все развертывание ленты построено безупречно в плане сочетания в драматических узлах того и другого. Кульминационный пункт фильма – это грезы Чаплина, который ждет героиню на встречу нового года. После воображаемого маленького и малокрасноречивого (намеренно) спича красноречивый «танец булочек»: две вилки, воткнутые в продолговатые хлебцы, – символическое и поразительно живое изображение знаменитого движения ног, тоже своего рода движение – покачиваются в очаровательном ритме пластически музыкального (т. е. кинематографического) рисунка, – танца в плоскости под аккомпанемент головы Чаплина, – сочетание последовательных профилей-фасов.

Я помню постановку «Принцессы Турандот», начатую Вахтанговым и законченную фактически Завадским: Вахтангов уже умирал[401]. Там была в последнем антракте пантомима, пластически и музыкально выражающая в упрощенных движениях квинтэссенцию действия всей пьесы. Этот танец хлебцев параллельно имеет то же значение, но есть еще более абстрактное выражение уже не действия, как там, а принципов действия всего фильма. Это возможно только в кино благодаря отсутствию перспективного построения и замене его отвлечением данного плана, точнее, градацией отвлечений. Этот кусок ленты прямо очаровывает.

Еще один образчик композиционного чутья Чаплина. Тут ключ к чисто кинематографической концепции так называемого построения на центре.

Сюжетная тема фрагмента фильма:

Чаплин и его спутник улеглись спать в обретенной вновь хижине среди снежной равнины Аляски. Ночной ураган сорвал хижину, и она несется по снежной равнине к пропасти. В миг, когда хижина повисла над пропастью так, что ее геометрический центр на краю пропасти, ураган утихает. Утром золотоискатели (Чаплин и приятель) просыпаются и не подозревают, что хижина наполовину висит на воздухе в состоянии неустойчивого равновесия, и от перемещения их она наклоняется к пропасти. Чаплин относит ощущения, вызываемые покачиванием, за счет желудочного недомогания, пока, побужденный спутником, не убеждается в реальности покачивания. Тут хижина сорвалась и повисла на веревке. После долгих усилий выбирается сначала приятель, а потом выпрыгивает Чаплин, и хижина обрушивается в пропасть.

Композиция фрагмента:

Масса спутника по плотности пятна значительнее массы Чаплина. Но динамически Чаплин напряженнее. Поэтому его передвижения – основная тема вариации, а движения спутника – аккомпанемент. Чаплин – центр действия фрагмента. Тут интересны моменты пространственного совпадения геометрического центра рамки – точка опоры хижины и центра куска ленты – Чаплин. Это совпадение влечет каждый раз неуверенное состояние легкого колебания – момент неустойчивого равновесия проявляется, т. к. плотная фигура спутника в движении Чаплина, переносящем внимание на него, становится перевешивающей, и композиция падает в его направлении. Чтобы восстановить равновесие, Чаплин перемещается от геометрического центра и одновременно переносит внимание на неподвижные предметы утвари хижины. Перемещение спутника к центру не вызывает успокоения. Наконец спутник переходит в левую часть плана – часть хижины, стоящую на земле, и посылает Чаплина посмотреть, в чем дело. Когда Чаплин убеждается в опасности – поздно, – его перемещение вызывает такую пертурбацию, что после тщетных усилий обоих восстановить равновесие хижина срывается и повисает на веревке. Несколько мгновений длится напряженная работа с вылазанием.

Комбинация рамки (живописная) летит вправо.

Композиция комплекса рамок (кинематографическая) перегружена устремлением туда же.

И когда пятно Чаплина покидает хижину, результат сказался – хижина оборвалась. А Чаплин тяжелой массой обессилевшего тела повисает на неуклюжей фигуре приятеля в обратную сторону. Композиция напряженно выравнивается во времени. Композиция рамки (живописная) летит влево.

Композиция комплекса рамок (кинематографическая) перегружена контрустремлением предыдущей фазы туда же.

Замыкающий кусок ленты момент: (в сюжете) результат бедствий – они нашли золото; (в композиции) равновесие из неустойчивого стало устойчивым. Новый центр – золото – вошел в линейное построение заключительной рамки фрагмента. Тут, кстати, редкий случай совпадения живописной и кинематографической композиции.

Я не исчерпал всех, но указал наиболее характерные и значительные моменты композиционной работы Чаплина в этом фильме. Ее результаты играют блеском такой законченности, как ни одна из предыдущих. При некотором навыке легко увидать, что в основе общего построения ленты положен треугольник: завязывание и осложнение узлов действия, в вершине которого упомянутый танец с хлебцами, венчающий перелом к разрешениям узлов. Это лучший фильм Чаплина, и классическое построение оправдывает славу взлетающих лепестков на белом плане цемента.

Печатается по: Кинотворчество (Париж). 1926. № 15/16.

Сергей Волконский ЧАРЛИ ЧАПЛИН [I]

Вот он! Вот он идет вялой, сонной своей походкой; с огромными, не по росту ступнями, неряшливый, неуклюжий, обчекрыженный, в широченных брюках, не по росту скроенных, – да полно, были ли когда скроены? – так прямо из чего-то сшиты бечевками, не нитками…

Ох – наткнулся на столб… Остановился – оскорбленное достоинство в умных, добрых, покорных глазах… Посмотрел высокомерно на высокий столб и пошел дальше, беззаботно помахивая палкою, знаменитой своей чаплинскою палкой…

О, эта палка! Сколько он ею осуществил! Какая помощница, какая фея, добрая и злая – как когда. То она заденет, повалит (его или другого), то подцепит, притянет ему то, чего так давно хочется. А сколько раз спасала положение! Вот танцует с очаровательным созданием в объятиях своих, а какая-то собака тут путается, мешает; висит под рукой веревка – он веревкой собаку привязывает, а оказывается, веревка-то от брюк, поддерживает широкие шаровары; собака как дернет, брюки сползают – а девица-то танцует… Как быть? И на размышление времени нет: скорей крюком палки зацепил брючный карман, палку левой рукой тянет кверху и тут же держит руку барышни. Все вверх, вверх, чтобы брюки не сползли, а тем временем танцует и даже в экстаз входит, и рука его и рука девицы вон где наверху, там, где подобает им быть, когда парочка умеет танцевать и знает, что значит самозабвенье при исполнении завлекательного вальса… Да это не палка, это – скипетр в руках художника.

Вы видели его? Знаете его бледное, в нормальном положении такое незначащее лицо? Знаете эти полуусики, эту всю его мимическую застылость, которая так внезапно меняется, оживляется, озаряется, чтобы с такою же внезапностью потухнуть? Вам знакомо это воплощение человеческого ничтожества, безвольной растерянности, стыдливой покорности? Почувствовали ли вы, глядя на него, эту готовность приятия всех человеческих унижений? Ну вот, если почувствовали это все, то почувствовали и другое. Вы не могли не заметить, что ни одно из пробуждаемых им чувств не единично, что в каждом заключается и другое, а именно – его противуположность. Если спрашиваю, заметили ли вы, то потому, что не все замечают. Одна моя знакомая долго приставала:

– Ну пойдите же посмотреть «Погоню за золотом»[402]. Это так хорошо.

Я пошел, я видел эту трагедию в пустяках; я видел этого человека, который в унижении горд, а в гордости жалок, который в геройстве смешон, а в смешном положении героичен. И это сочетание (даже не чередование) человеческих верхов и низов произвело на меня совсем небывалое впечатление.

– Ну что же? – спросила моя дама. – Были вы наконец на «Погоне за золотом»? Видели?

– Был, был, видел! Это…

– Правда, смешно?..

Вот почему я спрашиваю вас не – «Видели?», а – «Заметили?» Эта двойственность направлений, по которым идет на вас его мимическое воздействие, дает в результате равнодействующую совсем удивительной философской содержательности. Верх и низ, глубина и мелкота, сила и слабость, напряжение и бессилие, духовное богатство и духовное нищенство – всегда два воздействия и всегда двойная реакция.

А средства достижения? Ничто. Не только он не прибавил ничего к тому, что дала ему природа, – он уменьшил, он лишил себя всех средств обычного «театрального» воздействия. Это ясно, когда вы посмотрите на его изображение в жизни. Стоит коренастый англичанин крепко на растопыренных ногах, со скрещенными на груди руками, смотрит прямо в глаза (значит, в объектив), смеется всеми белыми зубами! Это Чарли Чаплин? Быть не может! Куда все это девалось? Ведь он себя уничтожил, он обокрал себя, ограбил, лишил всего, что составляет его мимическое богатство. Какой удивительный случай большевизма: ограбить самого себя! А он это сделал – к вящей своей славе. Ибо разве не подвиг – обобрать себя, так сказать, раздеть себя и в этой «наготе» скрыть свое лицо для того, чтобы создать другое, создать другого человека. Он это сделал, и этот «другой» живет отдельной от него жизнью, всегда тот же самый и всегда разнообразный. И, однако, долго он мне был чужд, даже противен; потребовалось время, чтобы распознать его.

Дело в том, что первое появление Чаплина, то есть когда вы его видели в первый раз, поражает своею пошлостью. Есть и в его репертуаре сцены в последней степени пошлые, невыносимые, такие, которые внушают сострадание к тем, кто может им смеяться. Может быть, этот репертуар относится к тому, что называется грехами молодости; во всяком случае, он относится к периоду исканий, когда он нащупывал, что может в публике вызвать смех. Это период, когда Чаплин не был еще «двойной». По этим образцам его искусства, вернее, его находчивости нельзя и подозревать, сколько в нем скрывается глубины. Но как только эта глубина проступает, лишь только проступает наружу оборотная сторона того, что мы видим, тогда вдруг раскрывается картина, в которой пошлость есть нечто, как рамка, а в ней прекрасная, если можно так выразиться, нравственная картина, невидимая, но ясная очам духовным и бесконечно ценная. Эта сторона Чаплина обнаруживается с особенной яркостью в фильме, в котором он не участвует, а был автором и режиссером[403]. «Общественное мнение» – обыкновенная, самая обыкновенная история. Пошлая будничность с начала и до конца. Но тут он показал себя настоящим поэтом. Поэт пошлости. В плоскодонной повседневности так глубоко захватить! Я видел вокруг себя людей, и старых и молодых, и женщин и мужчин, – плакали. Потрясающая простота средств. Эта сцена, где сын в первой комнате готов бежать за женщиной, которую любит, и в следующей комнате мать-старуха на стол, кажется, накрывает: едва видно сквозь щелку занавески; и эта щелка только иногда раскрывается, когда молодой человек мечется от матери к возлюбленной. Да, только занавеска разделяет эти две трагедии, эту посюсторонность от той потусторонности… Но она уходит, он кидается за ней; сбегает вниз – поздно, автомобиль отъезжает: пыль…

Вы испытали когда-нибудь жгучее, мучительное впечатление от облака пыли? О, природа тоже мастерица: напустит облако, рассеет – и нет ничего, а было… Чаплин – поэт пыли и грязи, и лохмотьев, и затхлости, и многого другого, от чего мы отворачиваемся…

В этом фильме, в особенности к концу, сгущаются – что мы в театре называем – немые сцены. Юноша застрелился: мать сидит перед трупом сына, ее взор падает на портрет «той женщины». Она вскакивает, выхватывает из стола револьвер сына, поспешно надевает шляпку, быстро уходит. Но «ее» дома нет. Мать возвращается, у трупа сына – «она». Мать стоит в нерешительности, садится с другой стороны кровати… Обе в слезах; и тут рука матери ищет, находит и сжимает руку «той женщины».

Редко в театре видал я что-нибудь равное по сосредоточенной силе, чем эта немая сцена…

Красивый примиряющий конец. Обе женщины вместе в деревне, воспитывают каких-то детей. Лоно природы… Она с одним из детей на большой дороге встречает повозку с работниками, их подбирают, едут, сзади свесив ноги. Пение, гармоника… Вот автомобиль – два господина; один из них ее бывший любовник, едут. Оба экипажа встречаются. Вы думаете – остановка? Нет, разъезжаются. Едет автомобиль, его видно в спину; дальше, дальше, «сверлит воздух», пропадает… Пыль…

Когда в темном зале на черном экране световые буквы возвестили, что – «конец», раздались рукоплескания – горячие, взволнованные, невольные. В них, конечно, звучало: «Автора!»

Если бы кто-нибудь крикнул, наверное, господин в пиджаке объявил бы, что «автора в театре нет». Какая несправедливость! И какая неправда!

Печатается по: Звено (Париж). 1926. № 161. 28 февр.

Сергей Волконский ЧАРЛИ ЧАПЛИН [II]

Появился давно обещанный, давно изданный «Цирк». И на бульваре перед кассой хвост ожидающих очереди.

Как-то раз я написал о Чарли Чаплине в «Звене». Помню, начал статью: «Вот он! Вот он!» Должно быть, иначе нельзя. Когда открылась первая картина нового его фильма «Цирк», сейчас же вокруг меня голоса взволнованно прошептали: «Вот он!» Да, он стоит вместе с толпой, спиной к зрителям. Но разве можно даже в толпе не узнать и эту спину, и эти несуразные брюки, и этот несидящий на голове неугомонный котелок, и эту всегда помахивающую тросточку? Все это мы знаем, всегда любили, но после этого фильма полюбили в тысячу раз больше.

О Чаплине много писали последнее время, писали в связи с какими-то его бракоразводными делами[404]; и так много занимали внимание публики этими биографическими подробностями, что мы почти уже забыли, что дело идет об артисте. Но он не забыл, что он артист, и, несмотря на хлопоты общественно-семейного порядка, успел не только сочинить новый фильм, не только поставить его, но успел сделать огромные успехи.

Поразительно, до чего дошла разработка этого лица. Да одного ли лица? Все играет, живет; все говорит. И вместе с тем разработано то, что можно бы назвать вторичным, невидимым смыслом его мимического поведения. То простое балагурство, которое в самых ранних ролях его забавляло не многих невзыскательных зрителей, теперь если не отсутствует, то отходит совершенно на второстепенный план: становится важно не смешное, что он делает, а то душевное, страшное или доброе, или сострадательное, – всегда глубоко трогательное, – что под этим смешным. Вот эта «двойная игра», Чаплину свойственная и столь ни на чью иную не похожая, – она в этом последнем его произведении выступает во всей силе главнейшего, единственного драматического и мимического его задания как автора и как исполнителя. Как никогда, выступает оборотная сторона того, что мы видим, все в нем живет, но все живет двойной жизнью, и вас он заставляет жить вдвойне. И мелкота и глубина, и верхи душевные и низы, сила и слабость, духовное богатство и духовное нищенство, как комизм и трагизм, сливаются в этом удивительном, ничтожном, щупленьком образе.

И, при перечислении сочетающихся в нем контрастов, как не вспомнить постоянную в нем соприкасающуюся близость комического геройства в скромности и скромной забитости в том, чем другой бы хвастал и кичился. В нем новый Дон Кихот; только не «рыцарь», а бродяга, не латы, а потертый, в поясе стянутый пиджачок, не шлем, а неугомонный котелок, не усы, а скромно подстриженные полуусики, не копье, а гибкая, шаловливая и шалая тросточка. Но он столь же благороден, столь же трогателен, как тот, великий, – печального образа. И он такой же справедливый.

Опять же эта сторона выступает в «Цирке» более, чем в каком-либо из его произведений. Весь эпизод с хорошенькой наездницей проникнут таким благородством преданности и самопожертвования, что, хотя зал хохочет, на дне у каждого накипают слезы; они не раз поднимаются к глазам, навертываются на ресницы. И вызываются они не тем, что он делает, а тем, чего он не показывает. Пасынок природы, бедный «Чарли»; он ее любит, но она любит красивого, блистательного канатного плясуна. И бедный «Чарли» не только мирится со своей судьбой, но и устраивает их судьбу. Как Джоконда, он говорит: «Любите друг друга и будьте счастливы»… И когда цирк снимается, когда грузные повозки с цирковой поклажей трогаются и длинной вереницей следуют за первой повозкой, в которой сидят они, Чарли остается позади; он пропускает все повозки до последней и остается, как в пустыне, на лугу. Он сидит на сундучке, а вокруг него на песке большой круг – то след, где цирк стоял. Попадается ему под ногу лоскут бумаги, большой, рваный, на нем звезда, – то прорванный бумажный обруч, через который она скакала, проскочила… На нем звезда; ее звезда? – он бережно подбирает; а может быть, его звезда? – он комкает в руке, бросает в сторону, на ветер, да еще и ногой брыкнул – лягнул свое «счастье»…

Чарли Чаплин автор, не только лицедей, не только режиссер. Разве автор только тот, кто книги пишет? Он автор и он сам в свою книгу вошел и зажил в том, что сам родил. Да он не только родил свое произведение, он и сам себя родил. Разве это он, он сам, господин такой-то, Чарли Чаплин, портреты которого мы иногда видим в журналах, в биографиях? Тот, другой, тот «настоящий» именно не настоящий Чарли Чаплин. Тот – человек как все, прилично одетый, с крупными, сильными чертами лица, с тонким, проницательным взглядом, совсем не удивленными глазами… Разве это Чарли? Да он ни у кого не останется в памяти, а этот, щупленький, у которого все им самим переделано по-иному, не так, как природа создала, этот всем известен и останется, конечно, навсегда в памяти.

Ибо Чаплина не коснется капризница-мода, то выдвигающая, то развенчивающая. Это слишком сильное, исключительное, личное явление: Чарли Чаплин один, неповторим, незаменим.

Заговорив об авторстве Чаплина, нельзя не отметить, что в своих «повестях», писанных средствами житейской прозы, он не только прозаик, он поэт. Тонкий, благоуханный поэт. Он поэт лохмотьев, пыли, грязи, затхлости и многого, от чего мы отворачиваемся, но в чем он умеет показать нам то, чего мы не умеем видеть.

Да, не в бальных платьях кинематографических «ведеток», не в раскрашенных гирляндах цветов и экранных эффектах лунных ночей – поэзия жизни во всем том, что остается в нашей душе, когда валкою походкой, помахивая палочкой и усаживая на непослушных кудрях свой неугомонный котелок, Чарли Чаплин на экране удаляется, удаляется все дальше, становится все меньше и наконец пропадает в черном пятне сомкнувшегося вокруг него теневого круга…

Печатается по: Последние новости (Париж). 1928. 21 февр.

Диана Карен О ЧАПЛИНЕ

Если не количественно, то качественно враги «великого немого» ничуть не слабее его защитников. Пишется и говорится против кинематографа немало злого, интересного, верного. К возражениям стоит прислушаться. Новое искусство действительно полно ошибок и недостатков. Многие решительно запрещают кино называться искусством. Все основания для такого приговора нетрудно свести к двум главнейшим. Первое: кино будто бы не имеет ничего своего и пользуется только чужим добром; второе: у кино нет никакой традиции, никакой связи с древними музами, оно родилось случайно, вне искусства.

Оба эти аргумента, в довольно причудливом и противоречивом сочетании, я нашла не так давно в интересной заметке В. И. Поля («Кино и музыка»)[405]. Музыкальный критик прежде всего энергично восстает против механического соединения музыки и кинематографа. Я не беру под свою защиту всех таперов и все оркестры всех синема. Они играют часто прескверно, и музыкальные отрывки, исполняемые ими, нередко не подходят к темпу картины. Но это еще не значит, что кино и музыка не имеют ничего общего. Мне кажется, что оба явления ритмические, а потому близкие друг другу. Ритм и музыка – почти одно; о кинематографе этого не скажешь сразу, но можно ли отрицать его ритм?

Различно чередуются кусочки разбитого действия, которое, когда лента пущена, снова становится единым и цельным. Ритмична и сама игра артистов, их немое, но выразительное искусство мимики и жеста. Связь музыки и кино нельзя назвать механической. Это связь не такая тесная, как между музыкой и балетом, но тоже органичная, неслучайная.

Вместе с другими противниками «великого немого» В. И. Поль называет его непрошеным гостем среди древних признанных искусств. В этих словах слышится все то же ошибочное утверждение, о котором я упоминала выше: у кино будто бы нет традиций, оно – без рода и племени, оно родилось случайно, вне искусства. На это я ответила бы напоминанием, что в основе кинематографа – пантомима, одно из самых древних искусств.

В другой части своей статьи Поль выражает сомнение, есть ли у «великого немого» что-нибудь свое. Как было только что сказано, и это один из обычных доводов обвинения: кино будто бы пользуется только чужим добром. Мне приходилось возражать против этого недавно в ответе на одну анкету о синема.

Если материал музыки – высота тона, живописи – краска, поэзии – слово, театра – актер, то зато самостоятельный и ни с чем не сравнимый материал киноискусства – световой луч. Световым лучом пользуется и простая фотография, но разница между ней и кино огромная.

В простой фотографии нет движения, действия, драмы, актера, вообще ничего того, что вместе с игрой светового луча составляет содержание киноискусства. Искусство пантомимы сквозь игру светового луча – так определила бы я кинематограф.

Подвожу итоги.

У «великого немого», по-моему, есть элементы настоящих древних искусств (пантомима) и, сверх того, есть свое, новое, ни с чем не сравнимое (световой луч).

Таковы мои главные возражения В. И. Полю и другим противникам киноискусства.

Но это все теория. Мне приятнее напомнить, что перед нашими глазами есть сейчас лучший и живой довод в защиту кино, бесспорный и блестящий пример чисто кинематографического вдохновения. Я говорю о Чаплине, первом артисте экрана.

Он угадал, что двигаться и жить на экране – особое искусство, трудное и новое. Его игра учит, что выразительность кинозрелища зависит от каждого жеста, от костюма, от мельчайших его деталей (тросточка, котелок, сапоги и т. д.), от разнообразных комических или драматических положений, от чувства меры, от внутреннего, а не от внешнего увлечения своей ролью и, может быть, главное, от того неуловимого чутья своего искусства, которое сразу устанавливает связь между артистом и зрителем.

Есть в каждом живом искусстве нечто совсем «неуловимое» и «эфирное». Главное в кинематографе создается счастливым вдохновением и блестящими догадками артиста, оператора или режиссера. Кино требует от артиста особой кинематографической интуиции, которой больше чем кто бы то ни было одарен Чаплин. Если, говоря об элементах кино, упомянуть только о световом луче (отчетливая фотография) или о пантомиме (движение артиста), – этим еще не исчерпаешь содержания нового искусства. Останется еще нечто трудноопределимое, что я называю кинематографическим вдохновением. Сейчас многие объясняют успех Чаплина его бергсонизмом[406] и вообще какими-то его познаниями в философии. Научные познания Чаплина кажутся мне сомнительными и, во всяком случае, несущественными. Не дисциплина ума, а редкое чутье кинематографа помогло ему создать замечательную фигуру Шарло.

Где-то кто-то рассказывал, как Чаплин себя выдумал. Первый артист экрана, еще никому не известный и бедный, как-то попал под дождь и промок до нитки. Чаплин будто бы жил тогда в одной комнате с тремя артистами, такими же никому не известными бедняками, как и он сам. Пользуясь тем, что все трое после какого-то бедного, но пьяного пира спали крепким сном, промокший Чаплин надел на себя вещи спящих товарищей. Один из них был толстый, другой худой и длинный, третий маленький. Торопясь, Чаплин надел сапоги самого большого из трех, брюки самого толстого, пиджак самого маленького. Артист поглядел на себя в зеркало и впервые узнал в своем отражении Шарло, почти такого, каким его сейчас знает весь мир.

В истории, вероятно вымышленной, все же больше понимания киноискусства, чем в разговорах о философской эрудиции Чаплина. Счастливая случайность и гениальная догадка играют в кино такую же роль, как в других искусствах.

* * *

Фильмы Шарло показывают непрерывное сплетение и столкновение мечты и действительности. Отсюда все комические и драматические положения, которыми так богаты эти картины.

Чаплин любит показывать столкновение Шарло с каким-нибудь силачом-великаном и победу счастливой звезды тщедушного мечтателя над темной и грубой силой. На этом построены почти все маленькие картины Чаплина, сделавшие знаменитым не только его самого, но и огромного его партнера с характерными свирепыми бровями, могучей бычьей шеей и кулаком с голову взрослого человека.

На этом построены главные сцены «Золотой лихорадки» и многие сцены «Цирка», где грубая физическая сила воплощена даже не в одном, а в двух лицах: самого хозяина цирка и его свирепого плечистого помощника. Шарло в неравной борьбе с этими могучими врагами вдохновенно верит в свои силы, и звезда удачи, горящая над ним, обращает ему на пользу почти каждый его смешной и нелепый жест.

При этом Чаплин, изображая Шарло невольным героем, придает ему правдоподобие целым рядом иронических штрихов. Шарло борется с могучими своими противниками, но побаивается их. Он даже трусоват и вообще не чужд всех человеческих слабостей. Зато он мил публике, видящей в нем что-то свое и благодарной Чаплину за правдивость. Шарло не похож на ходульного романтического героя, он плоть от плоти современного обывателя, от которого он отличается только все той же своей мечтательностью; он всячески пытается сделать вид, что похож на всех других, но это ему не удается.

Очень характерна для Шарло сцена его объяснения с хозяином цирка. Желая показать характер и напомнить про свою «физическую силу», Шарло грозно мнет и ломает в руках… пук соломы. При этом между ним и предпринимателем происходит следующий характерный диалог.

Хозяин цирка предлагает ему 50 долларов в неделю. Шарло, узнавший себе цену, требует более высокой платы.

Предприниматель предлагает ему 60 долларов. Шарло пожимает плечами.

– Я удваиваю сумму, – говорит хозяин цирка.

– Меньше ста долларов я не возьму, – отвечает Шарло.

Обсчитать самого себя с уверенностью, что совершил выгодную сделку, стремиться быть практичным и не уметь этого очень характерно для Иванушки-дурачка – Шарло.

Его рассеянность доходит до того, что, стирая пыль с предметов, он заодно обтирает пыльной тряпкой рыб, которых предварительно вылавливает пальцами из аквариума. Но зато немало поэзии в его беспомощном, простоватом и комическом житье-бытье.

Вспомните замечательный танец булочек в «Золотой лихорадке». Вспомните влюбленного Шарло…

По счастью, Чаплин никогда не приторен, как многие другие артисты. Растрогав зрителя, он тут же умеет перебить впечатление и показать себя откровенным эгоистом, равнодушным к чужому «горю». Так, жалея цирковую наездницу, он преспокойно взбирается, как на бревно, на лежащего в пыли человека, чтобы удобнее наблюдать сквозь дырочку балагана за предметом своей страсти.

О «Цирке» в связи с грустным финалом этой картины писали, что она вносит трагическую ноту в искусство Чаплина. Это вряд ли справедливо. «Цирк» – серия «поэтических» сцен, местами печальных, местами беспечных, нигде не трагических. Чаплин никогда не был и, вероятно, никогда не сможет быть трагиком. Всегда в его сценах есть налет грусти, иногда она чувствуется очень сильно и почти ранит зрителя, но в целом фигура Шарло не имеет ничего общего с трагедией, комическое в этой фигуре, наоборот, очень разительно. Есть сцены, заставляющие смеяться неудержимо. Напоминать о них не стоит – их слишком много. При этом одно свойство Чаплина делает его несравнимым с другими комиками экрана: комическое в нем всегда облагорожено, одухотворено.

В заключение мне хочется отметить еще одну особенность Чаплина, о которой я уже говорила мимоходом в статье о Менжу[407].

Чаплин как никто угадал значение искусственности и условности в кинематографе. Такой фигуры, как показал этот артист, в жизни, вероятно, не найти. Шарло почти кукла, почти марионетка, о которой мечтал Гордон Крэг. Благодаря этой своей исключительности фигура Шарло резко бросается в глаза, прекрасно запоминается и представляет большие выгоды при съемке. Само собой разумеется, кукольным, точнее – цирковым является наряд Шарло и некоторые ужимки. Игра этого артиста – сложное психологическое явление, она человечна и совсем не кукольна. Но внешний облик Шарло – торжество условности, искусственности, артистичности. Меня несколько удивило, что такой ценитель кинематографа, как кн. С. Волконский, считает едва ли не самым ценным на экране то, что безыскусственно. Артисты, играющие свою роль, их грим, условные жесты, костюмы и т. д., в самом деле нередко проигрывают от сравнения с природой, животными и обыкновенными людьми (не артистами). Тут кн. С. Волконский совершенно прав. Но сила и обаяние кинематографа далеко не исчерпываются фотографией живой природы.

Мне хочется нарочно прибегнуть к примеру, самому незаметному и все-таки стоящему серьезного внимания. Я говорю о кинорекламе. Бумажные драмы, где рекламируют шоколад такой-то фабрики или запонки такого-то магазина, нередко художественнее, чем иная длинная пьеса с живыми людьми и живой природой. Картонные фигурки часто веселят и забавляют публику; многие во время антракта не покидают место только для того, чтобы не пропустить «Пюбли-Сине»[408]. Какой-нибудь невероятный бумажный негр, совершающий героические подвиги, чтобы раздобыть драгоценную зубную пасту, или страшный раскрашенный лев, становящийся тихим и кротким при виде плитки шоколада, имеют иногда самое прямое отношение к настоящему искусству

Я не случайно заговорила об этих картонных фигурках в статье, посвященной Чаплину. Есть в костюмах Шарло и в некоторых его нарочито механических жестах что-то общее с персонажами «Пюбли-Сине». Мне приходилось сравнивать обаяние Дугласа Фэрбенкса с тем чисто звериным обаянием, которое исходит от головы беззвучно рыкающего льва в медальоне «Метро-Гольдвин». Костюм и кое-какие жесты Шарло имеют что-то общее с картонными фигурками кинорекламы[409], например хотя бы с котом Ратапуалем. Этот на редкость удачный образ «Пюбли-Сине» одним своим появлением вызывает тот же смех и ту же симпатию, какую вызывает фигура Шарло. Походка Ратапуаля, его длинный пушистый хвост и все, что он делает, напоминает о серьезной роли искусственного и условного на экране. Внешность Шарло напоминает о том же.

По внутреннему содержанию эта фигура, конечно, неизмеримо сложнее. Шарло – яркий и глубокий кинематографический тип, это пока что лучшее достижение «великого немого».

Приглядевшись к игре Чаплина, нельзя не согласиться, что кинематограф – самостоятельное и новое искусство.

Печатается по: Возрождение (Париж). 1928. 23 июня.

Валентин Парнах НОВАЯ ПОБЕДА ЧАПЛИНА

Больше двух лет со времени первоклассной «Погони за золотом» в Европе не появлялось новых фильм Чаплина.

И снова в фильме «Цирк» Чаплин лишний раз доказал, что он не только замечательный актер, далеко оставляющий за собой Кейтонов, Фэрбенксов и др., но большой поэт, подлинности и изобретательности которого не устаешь удивляться.

Безнадежно разочарованный в жизни, Чаплин глазеет на всякого рода приманки. На ярмарке карманный воришка, вытащивший у некоего джентльмена из кармана бумажник и накрытый владельцем, успевает вложить деньги в карман Чаплину. Чаплин обнаруживает столь непривычное для него богатство, гордо заказывает себе вафли, готовится расплатиться, когда его неожиданно накрывают. Начинается неизбежная погоня. Он мчится по направлению к баракам, где вращаются механические истуканы; подражает им. С большим трудом полисмен узнает в нем живого человека. Погоня возобновляется. Оба попадают в галерею зеркал, в лабиринт, откуда нелегко выбраться. На ощупь, кое-как они вырываются из этого плена и стремительно вбегают в цирк в разгар клоунского действия, на арену, где вращается деревянный круг. Чаплин и полисмен, вскочив на него, гонятся и борются. Публика принимает этот бег за новый номер программы и неистово рукоплещет небывалому актеру.

Не понимая, в чем дело, возмущенный директор цирка выгоняет полисмена. Мало-помалу он замечает, какой клад нашел в Чаплине. Директор хочет сделать из него клоуна, но на репетициях ничего не выходит. Чаплин слишком самобытен, чтобы исполнять обычные трюки. Тогда его делают своего рода помрежем. Он вбегает с целой башней посуды в руках, падает, раскланивается, и даже эти простейшие движения непобедимо действуют на публику. Он знакомится с наездницей-танцовщицей, дочерью директора, очаровательной Мэрной Кеннеди.

Директор держит его в черном теле. Чаплина заставляют вдунуть в рот большой цирковой лошади пилюлю – слабительное. Чаплин изо всех сил дует, но пилюля катится обратно и попадает в желудок не лошади, а самого лжеветеринара. Чаплин проглотил лошадиную дозу, вызвав безудержный смех зрителей.

Между тем Чаплин влюбляется в кроткую Мэрну Кеннеди, которая питает к нему нежную дружбу. Но тут появляется новый герой – «красавец-мужчина», танцор на канате. Мэрна восхищена им. Чаплин ревнует. Когда как-то этот эквилибрист не является к спектаклю, директор заставляет Чаплина заменять его. Все циркачи в ужасе, но директор заявляет: «Наплевать! Пусть убьется, я его застраховал на случай смерти».

Чаплин привязывает себя к веревке, соединенной с куполом, и номер начинается. Ему на голову вскакивают обезьяны, у него падают штаны, наконец, веревка обрывается, но Чаплин кое-как удерживается на высоте. Он спасен.

Но его ждет горшее испытание: он обнаруживает, что Мэрна влюбилась в танцора. В унынии Чаплин больше не веселит публику. Когда директор по какому-то поводу набрасывается на свою дочь, Чаплин, ринувшись в бой, украшает глаз своего эксплуататора большим фонарем. Его выгоняют из цирка. Он опять в голой степи, у котелка, где кипит вода. Ночью в отчаянии прибегает к нему Мэрна, умоляя спасти ее от отца и взять ее с собой. Вместо этого Чаплин бежит в цирк к своему сопернику и предлагает ему жениться на Мэрне. Он сам ведет их к мэру и женит. С притворным восторгом он провожает их к отцу. Тиран-директор прощает дочь. Бродячий цирк должен тронуться в путь. На радостях директор с подбитым глазом прощает и Чаплина и предлагает ему ехать с ними. Мэрна благодарно обнимает Чаплина и просит его ехать в одном фургоне с ней и с ее мужем, но Чарли смущенно отвечает: «Вам лучше остаться наедине, я сяду в последний фургон». Цирк снимается, как цыганский табор. Фургоны трогаются. Остается только один из них. Но Чаплин пропускает и его. Скрывая отчаяние, решительно замахав руками, он пересекает большую арену, на которой мы еще видим следы кольев, и, подняв голову, одиноко удаляется в степь. Так заканчиваются и пушкинские «Цыганы»: одна телега, где жил Алеко с убитой им Земфирой, остается в степи, а табор уже двинулся в путь.

«Цирк» – не только трагедия любви и голода, как «Погоня за золотом»: в новом творении Чаплин жертвует собой.

Печатается по: Огонек (Москва). 1928. № 11.

Лев Максим ЧАРЛИ ЧАПЛИН

Революция, освободившая в человеке многое, что было под замком, выпустила на волю и его энтузиазм, раньше довольно сурово регулировавшийся полицейскими правилами. Теперь за долгие годы заточения он как бы мстит тем, что не знает удержу. Как бурный весенний дождь он выливается на что попало, так что под него одинаково попадают и достойные, и недостойные.

Я, конечно, отнюдь не отношу к недостойным Чарли Чаплина, которого Европа встречает сейчас с таким неслыханным восторгом. Наоборот – к самым достойным. Обидно именно то, что Европа, отучившаяся отличать, что подвернулось ей под руку, с таким же точно восторгом встречала недавно какого-то победителя в эстафетном беге, словно между кем-то случайным, на миг вынырнувшим из неизвестности, и человеком, которого знает в лицо и обожает население, вероятно, всех пяти частей света, нет разницы.

Не знаю, есть ли кто-нибудь сейчас популярнее Чаплина. Английские карикатуристы рисуют его без лица; сдвинутый набок котелок, непомерные штаны, ноги носками врозь и тросточка. И нет [того], кто не улыбнулся бы, не угадал, кто это. Котелок Чаплина почти так же знаменит, как треуголка Наполеона.

В первый раз я увидел Чаплина 22–23 года тому назад. Тогда фильм было еще мало, известны были только две фирмы – «Люмьер» и «Пате». Итальянская фирма «Чинес» появилась потом[410].

Это были веселые времена, когда экран еще плясал и механик крутил ленту рукой, так что темп всецело зависел от его настроения, и когда картина бежала бодро, даже бодрее, чем надо было, так что люди неслись как лошади, смешно сливались фонари, дома, вывески, улицы, все дрожало, поднималось, опускалось, пока вас не схватывал приступ морской болезни и вы не закрывали в изнеможении глаз. Но иногда, когда механик бывал не в духе, темп замедлялся, и случалось даже, что картина совсем приостанавливалась, и герой вдруг коченел на экране с недонесенной ко рту ложкой и несколько минут кротко смотрел на публику недожмуренным глазом, терпеливо ожидая, когда припадок с ним кончится.

В такую именно минуту я увидел в первый раз Чаплина. Я вошел в темный зал «Мулен Руж», крохотного, убогого кинематографа – считавшегося, впрочем, в те времена очень шикарным и аристократическим – на Невском, недалеко от Владимирского проспекта, и с застывшего экрана на меня посмотрел маленький человечек, необыкновенно смешно одетый, с большими печальными глазами.

Картина двинулась, двинулся и человечек – очень странно, как заведенная механическая фигурка, и все, что он ни делал потом, – он проделал целый ряд нелепостей – стало вызывать неудержимый, какой-то особенный смех, не столько потому, что нелепости были так смешны, сколько по совершенной серьезности, с которой они проделывались.

Глаза же оставались печальными, даже трагическими.

Тогда этого маленького человечка никто еще не знал и сам он, вероятно, тоже не предвидел ни своей головокружительной карьеры, ни того, что влюбившийся в него мир от него потребует, чтобы, как он был на этой первой пленке, он прежде всего не изменился.

Люди обычно непостоянны. В своих требованиях к актеру – тем более. Для Чаплина они сделали исключение, потому что тот угадал сразу что-то такое, что не нуждалось ни в изменениях, ни в дополнениях.

Из нищенских кварталов Лондона, где Чаплин провел детство, где он сталкивался с самыми разнородными людьми, родившимися на дне и опустившимися на дно, он принес в фильму два больших знания: человеческой природы и природы смешного.

Где люди не сдерживались никакими этикетами, они проявляли свои чувства откровенно, как дети, и маленький Чарли, актер от рождения (он выступал еще ребенком), все схватывал на лету и подмечал, все скапливал в себе.

Вероятно, низы – хорошая школа для людей, которым Бог дал лучшую, благословеннейшую из профессий на земле – вызывать смех. Великий Диккенс тоже провел детство на низах, среди рабочих на чернильной фабрике. Самуэль Клеменс превратился в Марка Твена на Миссисипи, среди матросов и лоцманов.

На низах, на простом примере пьяного, который упал в лужу и, грязный с головы до ног, с достоинством встал, надел шляпу и пошел дальше, Чаплин понял то, что он положил потом в основу созданного им типа: странную силу контрастов. Он рассказывает сам: «Если б пьяный остался лежать и принялся рычать, это, может быть, не вызвало б и улыбки. Смех вызвал пьяный, который захотел убедить всех, что он трезв. Вот почему, в каком бы неловком и ужасном положении я ни находился, даже если я разбиваю себе затылок, первым делом для меня – сейчас же спокойно поднять мою тросточку, поправить шляпу и галстук…»

Отсюда невыразимо смешные положения и трагические глаза.

Чаплин понял еще всю важность простого закона для фильмы, предназначенной для масс: в смешное положение должен попадать только сильный и счастливый. Слабый, обездоленный должен торжествовать. Девяносто девять сотых людей на земном шаре всегда завидуют остальной сотой. Утешение следует давать большинству. И Чаплин подносит его в том единственном виде, который в комической фильме еще не превзойден.

«Если бы мороженое, – говорит он, – упало на шею бедной женщины, вместо смеха это могло бы вызвать только сострадание. Притом бедной женщине не пришлось бы терять достоинства, так что это не было бы и смешным. Когда мороженое падает на шею важной богатой даме, публика не только хохочет, она вообще удовлетворена: с дамой, по ее мнению, случилось именно то, что она заслужила…»

Так Чаплин, бесподобный актер, потешая людей, старается по мере сил восстанавливать попутно и нарушенную мировую справедливость.

Любопытна его манера работать. Работник он беспримерный. Сценарий для себя он составляет обыкновенно сам и разрабатывает его с величайшей тщательностью. Он никогда в фильме не импровизирует. Он не верит в импровизацию. Он подготавливает свой смех медленно, по дюймам.

Чтобы создать маленькую фильму в 600 метров, он тратит два месяца времени и 12 000 метров негативных пленок. Иначе говоря, каждую сцену он воспроизводит не менее двадцати раз. Помимо того, без съемок он столько же раз каждую сцену репетирует. Он взвешивает и проверяет каждое движение каждого лицевого мускула, движения своих усиков, походку, малейший жест. Не довольствуясь этим, когда все готово, он дает еще пробное представление, после которого фильма частично, а иногда и целиком безжалостно уничтожается. Для этого достаточно нескольких замеченных Чаплином в публике равнодушных лиц.

Макс Линдер, бывший с ним в большой дружбе, рассказывал, что Чаплин вырезал раз из фильмы несколько превосходных сцен только потому, что они, как ему показалось, не произвели хорошего впечатления на нескольких малышей.

– Мальчишки не смеются!.. – трагически сказал он.

Когда он ставил свои первые большие фильмы – «Кид»[411], «Золотую лихорадку», – Америка не знала еще настоящих художественных постановок. Больших немецких режиссеров она стала переманивать из Европы потом.

Чисто же американские «художественные» фильмы отличались тогда только невероятным масштабом, грохотом, безвкусицей и безумной стоимостью. Главное было в рекламе, на которую бросались миллионы и в которой был даже выработан свой комический порядок. Так, прежде всего, например, становилось почему-то известным, что на картину уйдет 150 к[и]л[о]м[етров] тюля. Считалось, что тюль должен заинтриговать. О сюжете, об актерах, актрисах – ни слова.

Потом постепенно следовали добавления: 100 000 досок, 2000 тонн глины, 8 миль проволоки, 2000 тонн гвоздей, 3 барки войлока…

И, когда картина появлялась, оказывалось, что не было никакого преувеличения. Каждый легко мог проверить, что весь тюль, все доски, вся глина, вся проволока налицо. Но зато и больше ничего не было.

Чаплин первый показал, как можно обойтись без тюля и глины. И американцы, сначала скептически покачивавшие головами, – как это без глины? – ахнули.

Я не знаю, какова его последняя картина «Огни города». Знаю только, что она немая, что Чаплин поэт и мечтатель, может быть, очень одинокий, как все мечтатели, – он иногда бежит из Холливуда и целые недели скрывается один с удочкой на каком-то островке, – может быть, печальный и тоскующий – удел многих, которым дарована способность вызывать улыбку, – знает великое очарование молчания. Из больших фильмовых актеров он, кажется, один остался верен немой, как истинный художник, понимая, что слово ставит границы и только немота дает благодатный простор.

Говорят, он приехал в Европу ради своей фильмы. А мне кажется, это только предлог и приехал он ради самого себя, потому что, когда человек прошел какую-то точку в жизни, где бы он ни находился, его неодолимо начинает тянуть назад, в места, где он родился.

Чаплин не в первый раз совершает это далекое путешествие из Америки в Лондон. Не в Лондон, [а] в Уайтчепль, вот туда, где пьяный раз свалился в лужу, а он, маленький Чаплин, стоял и смотрел.

Теперь он вернулся поседевший. Хотя странно: Чаплин – поседевший.

В Лондоне он обедал с Шоу, ужинал с леди Астор, ему, вернувшемуся мировым кумиром, были возданы величайшие почести, самая чопорная в мире лондонская знать наперерыв старалась иметь его своим гостем. А он, урываясь, один-одинешенек блуждал по знакомым нищенским кварталам, блуждал ненасытно, без конца, жадно цепляясь за то, что осталось, с детским восторгом узнавая дома, иногда людей, и я много дал бы, чтобы подсмотреть его лицо, когда он остановился против старенького нищего, которого двадцать пять лет тому назад, пускаясь из Лондона мальчиком в неизвестный путь, он оставил на том же углу.

Печатается по: Сегодня (Рига). 1931. 22 марта.

СОВЕТСКОЕ КИНО

Александр Аркатов О ВОЗРОЖДЕНИИ РУССКОЙ КИНЕМАТОГРАФИИ

В настоящее время, когда пламя революции и гражданской войны улеглось, когда страна снова приступает к накоплению новых материальных и духовных богатств, растраченных с момента войны, уместно будет заговорить и о необходимости возродить русскую кинематографию, в культурно-воспитательном значении которой никто не станет сомневаться.

Закладывая же новый фундамент под русскую кинематографию, необходимо учесть старые ошибки и принять к сведению уроки прошлого.

И прежде всего нужно установить факт, что кинематография, несмотря на свою чисто художественную природу, есть не что иное, как продукт индустрии и промышленности, и как таковой должна опираться на твердый экономический базис. Принимая же во внимание, что продукт кинематографии носит ярко выраженный международный характер, материальный успех коего зависит главным образом от широкого вывоза его за границу, то и подходить к нему нужно с точки зрения экспортного материала.

Бросив беглый взгляд на прошлое русской кинематографии, нам станет ясным, почему она прозябала и не могла выбиться за пределы своей страны.

Причина этого состояла в том, что русские фабриканты выбрасывали на рынок преимущественно картины из русской жизни и быта, не представлявшие никакого интереса для иностранца. Такого рода продукция была пригодна исключительно для русского зрителя, но так как ни одна страна, а тем более Россия с ее слабо развитой кинопромышленностью, не в состоянии окупить стоимости своего производства, а тем более давать прибыль на затраченный капитал, то в русскую кинематографию потому и не шел ни банковский, ни частный крупный капитал, а она была предоставлена маленькой группе мелких и средних кустарей с ничтожными средствами при абсолютном отсутствии не только широкого коммерческого размаха, необходимого в каждом индустриальном предприятии, но даже лишена была самых элементарных знаний по ведению и управлению делом.

Совершенно очевидно, что такого рода материал, помимо своего художественного и технического убожества, нося узко национальный характер, не мог представить никакого интереса для иностранного рынка, точно так же как первые американские картины, сюжеты для которых брали из народной американской жизни, вроде похождений ковбоев, жизни в прериях и т. д., никогда никаким успехом не пользовались ни у нас в России, ни вообще где-либо в Старом Свете. Но американцы со свойственным им коммерческим чутьем очень скоро это поняли и круто изменили свои производственные планы, что сразу не замедлило отозваться на тираже, т. е. экспорте, дошедшем в наши дни до сказочных цифр.

В России же до последних дней продолжали работать по старинке. Лучшие из последних постановок – «Девьи горы» и «Отец Сергий» – постигла та же участь, что и предыдущие. Ибо что знает француз или американец про русские скиты и какой вообще интерес может питать современный иностранец к такого рода узконациональным в бытовом и религиозном отношении фильмам? Впрочем, «Отец Сергий» кое-где прошел и за границей, конечно исключительно благодаря имени Л. Толстого, которого, как и Достоевского, за границей знают и читают.

Из сказанного должно быть ясно, что будущие сюжеты для картин главным образом должны иметь общеевропейский характер. Оставить историю и этнографию для научных картин. Эти не европейские сюжеты, как ни обидно, но трактовать и разрабатывать их нужно в духе и вкусах широкой публики. Здесь приходится констатировать тот печальный факт, что самые сознательные и передовые слои широких масс, являющиеся, как известно, главным посетителем, на котором, так сказать, построено благополучие кассы кинематографа, – эта именно публика, как ни странно, совершенно не приемлет картин из рабочей жизни и вообще из жизни бедных классов, точно так же как и картины, в коих проводится какая-нибудь определенная доктрина философского, религиозного или просто идейного характера.

Интересуясь этим вопросом и желая проверить это утверждение, казавшееся мне клеветой на пролетариат, я побывал в крестьянских центрах Нижней и Верхней Австрии, в рабочих центрах Германии, Франции и Англии и, к сожалению, должен был убедиться, что там действительно демонстрируются в кинематографах самые салонные, так называемые фрачные картины, составляющие девять десятых общего количества картин.

Английские рабочие, как известно, одни из наиболее развитых. Они все поголовно хорошо грамотны и почти все состоят членами различных политических партий, клубов, кружков и т. д., где так или иначе приобщаются к культуре и знаниям. И вот в Манчестере, посетив несколько кинотеатров при рабочих поселках, я был удивлен тем, что там демонстрируются исключительно архисалонные картины самого изысканного характера и где выставленные плакаты предстоявших программ предвещали все в том же духе. Я разговорился с одним из тамошних учителей (социалистом) и спросил его, чем объяснить то, что в кинематографах демонстрируются исключительно буржуазные картины, хотя и с высокой моралью и концом, где добродетель обязательно торжествует, и он, улыбнувшись, ответил мне приблизительно то же, что раньше говорили мне фабриканты: «Рабочие видят у себя дома, в своем быту, достаточно нищеты, горя и лишений, а в кинематографе они хотят отдохнуть, хотят увидеть другую жизнь, кажущуюся лучше, нарядней, сытей, хотя на самом деле эта жизнь и фальшива, и дурна…»

Вот факт, с которым нужно считаться.

К этому следует еще добавить, что картины исторические и вообще костюмные также не пользуются успехом у народа. Для примера назову выпущенный недавно американской фирмой «William Fox» мировой шедевр «Нерон», картина, затмившая собой все решительно, где, когда и кем-либо выпущенное в свет до сих пор. Не стану сейчас разбирать этого поистине величайшего произведения киноискусства, скажу только, что все, все решительно в нем огромно и недосягаемо. Чудеса кинотехники, чудеса режиссерского и актерского мастерства, десятки тысяч прекрасно костюмированных римлян и т. д. И в результате – этот шедевр в Лондоне продержался на первом экране всего две недели, т. е. картину смотрели только ценители искусства и учащиеся в сопровождении наставников, а не широкие массы, таким образом, «Нерон» провалился, так как одни ценители искусства и учащиеся не делают сборов. А ответ один: «публике» не нравится.

На этом вопросе немного задержусь и расскажу про свою беседу с лондонским директором фирмы «Fox». Я спросил, неужели фирма не знала, что, ухлопывая три миллиона долларов в подобную историческую картину, она не только не заработает, но, безусловно, потеряет? Директор улыбнулся: «Конечно, знали. Да этого требовало достоинство американской киноиндустрии… Чтобы немец не зазнался».

Я понял все. Оказывается, что «Нерон», снятый целиком в Америке, в Лос-Анжелесе, где был сооружен весь Рим, был ответом на замечательные две немецкие постановки «Das Indische Grabmal» (реж. Джоэ Май), «Das Weib des Pharao» (реж. Любич).

В первой, на территории Германии, немцы построили и воссоздали Индию со всей фауной и флорой, во второй – Египет. Но эти картины как современные прошли везде с колоссальным успехом, в то время как «Библию» не стали вообще демонстрировать, а «Нерон» не сделал сборов.

Еще один шедевр назову, хотя и ниже по достижениям: «Библия» (Италия). Видел картину эту год тому назад на просмотре, и до сих пор она не только не появилась на первых экранах, но ее уже и рекламировать в журналах перестали. Между тем все согласны, что «Библия» – капитальная, превосходная картина, а вот сборов не сделает. Италия вложила в эту картину все, чем только обладала, отдала всю себя. Это была ставка ва-банк в пылу разгоревшейся международной борьбы за рынки, о которой я уже писал. Провалилась и окончательно сошла со сцены.

Вот эти сведения и следует принять во внимание нарождающейся русской кинематографии.

Теперь о технической стороне производства. На первом месте стоит абсолютно безупречная фотография. Для этого ателье должны быть оборудованы всеми новейшими и совершеннейшими орудиями производства: двигателями, лампами и аппаратами, какие только существуют в Европе и Америке. Операторы нужны первоклассные, образованные, с большим служебным стажем.

Русская кинематография в силу сложившихся условий пять долгих лет пребывала в спячке. Много художников и техников разъехалось, а те, что остались на родине, обречены были на бездеятельность. Благодаря же оторванности России от других центров, а также всяким блокадам они не только лишены были возможности совершенствоваться, но даже не могли следить за результатами чужих достижений в этой области и тем окончательно растеряли и тот скромный багаж, которым раньше располагали.

Ясно, что теперь придется им начинать сначала; все то, что знали раньше, теперь настолько устарело, видоизменилось и дифференцировалось, что стало почти неузнаваемым.

На втором месте стоит художественное исполнение: режиссер, актер и архитектор. К сожалению, высказанное в отношении операторов относится и к ним. Режиссерская, как и актерская работа уже давно вышла из области вольной импровизации, догадок и предположений, в которой она пребывала до сих пор. Теперь под все это подведен научный грунт; нет более места догадкам. Все почти найдено, систематизировано и узаконено. Работа должна быть уверенная, чеканная и убедительная.

В этом отношении нужно избегать пагубного пути кустарничества, по которому шли раньше. Лишь кустарные условия работы допускали ангажировать актеров на разовых или от картины; собирать актеров из различных театров – значит, различных театральных традиций и школ… Мог ли найти режиссер один общий язык для такого ансамбля? Конечно, нет. Какой же результат можно было ожидать от такой работы?

Кинематографу нужны свои киноактеры и свои режиссеры, которые всецело посвятили бы себя экрану, жили бы его традициями, его исканиями, его радостями и его печалями. Такого рода группу из молодых, способных людей нужно иметь постоянно при фабрике. Параллельно с текущей работой должна функционировать мастерская-студия, где эти актеры отшлифовывались бы, систематически бы пополняли свои знания и знакомились с достижениями других актеров в этой области.

И, безусловно, следует раз навсегда отказаться от ничем не оправдывающей себя погони за именами из театра. Это ложно в самом корне. Ведь картину готовят не для одной России, а для всего света, а что за границей знают о каком-нибудь хотя бы самом любимом в России актере?

Актеров и режиссеров, повторяю, фирма должна создавать сама. Публика, часто видя их на экране, со временем привыкнет к ним и полюбит, а гастрольные имена, раз они появляются редко, все равно забудутся. Вообще не в имени режиссера или актера успех картины, а в общем исполнении ее, в ансамбле. Хорошая картина делает сборы даже с безымянными актерами, а плохая картина, будь хоть все исполнители крупные имена, все равно провалится.

Само собой разумеется, что все это зависит главным образом от того основного фонда, который будет положен на организацию дела, но необходимо, чтобы при фабрике был бы выстроен хотя бы маленький киногородок; ряд декоративных улочек и площадей, домиков и садов разных стилей и эпох: кусочек Индии, клочок Египта, уголочек Китая; фасад какого-нибудь готического дворца, пару окон с балконами в итальянском ренессансе и т. д.

Нужна собственная первоклассная лаборатория, оборудованная по последнему слову техники и руководимая хорошими мастерами.

Особенно же важно хорошо организовать торговый и прокатный аппарат с хорошо поставленным иностранным отделом, чего раньше не было у нас. Фирма должна иметь своих агентов во всех крупных центрах за границей, беспрерывно общаться с международным рынком, дабы всегда быть в курсе, что снимают люди, что особенно в спросе в текущем сезоне и т. д., не дожидаясь, пока готовые картины прибудут в Россию. Тогда уже будет поздно конкурировать.

Также необходимо тщательно следить за тем, что нового в области технических усовершенствований, и поспешить ввести это у себя.

Лишь таким образом правильно организованное дело с солидным капиталом может рассчитывать на право конкурировать с другими странами, если разумно сумеет использовать все достижения Америки и Европы, обошедшиеся им в миллиарды и дающиеся России даром.

Касаясь суммы, потребной на такого рода предприятие, считая масштаб его средним, полагаю, что при использовании одного из двух ателье, находящихся в Москве и по устройству своему вполне пригодных для работы (бывшего Скобелевского комитета или Ханжонков[а]), которые со сравнительно небольшими затратами можно привести в надлежащий вид, – я полагаю, что фонд предприятия должен быть не ниже 10 миллионов золотых рублей, из коих 1/4 ассигновать на покупку картин и организацию проката, 1/4 – на приобретение новейших машин и предметов оборудования ателье и лаборатории, а остальные – на производство. Вопрос, где и откуда достать такой сравнительно крупный капитал?

Деньги эти должны быть добыты только в России, ибо рассчитывать на иностранцев не приходится. Оно логически и понятно. Если иностранец тянется в Россию за концессиями угольными, железными или нефтяными, то он рассчитывает вывезти нужный ему продукт, которого у него на родине или не имеется вовсе, или который обойдется гораздо дороже нашего в другой стране. Но в кинопромышленности что он вывезет? Картины? Да ведь их сколько угодно на всех рынках. К тому же, чтобы изготовить хорошие картины в России, он должен привести туда помимо капитала также полное оборудование и специалистов, и все для того, чтобы в какой-нибудь короткий срок в лице России же породить себе конкурента, ибо нет сомнения, что талантливые русские актеры и техники очень скоро постигнут всю эту премудрость, и Россия тут же начнет сама продуктировать не хуже его.

Это не мое личное мнение, а соображения, высказанные мне несколькими директорами и кинофабрикантами за границей, с которыми мне приходилось беседовать на эту тему.

Очевидно и вполне понятно, что русская киноиндустрия должна самостоятельно народиться. Я полагаю, что советское правительство, принципиально входящее в коммерческие сношения с иностранными концессионерами, и тут явится пайщиком. Правительству может быть обеспечено по договору известное количество картин, необходимых для комиссариатов просвещения, здравоохранения, земледелия, военного и т. д. Остальные деньги могут быть собраны путем выпуска акций и паев, установив минимальную стоимость пая, дабы помимо банков, кооперативов, прокатовладельцев, театровладельцев и т. д. в предприятие могли бы войти и лица со средним достатком и трудящиеся.

Если же предположить, что правительство в виде поощрения нарождающейся отрасли индустрии согласилось бы освободить от пошлины ввозимые из‐за границы картины, пленку и орудия производства, то этим самым были бы достигнуты крупные сбережения, суммы, которые пошли бы на расширение организуемого предприятия.

Ведь нет сомнения, что в ближайшем будущем станет вопрос о постройке в России собственной фабрики пленки, ибо без собственного сырья не может быть уверенной и планомерной работы. Всем еще памятны дни, когда русские кинокустари обивали пороги контор «Пате» и «Кодак», выпрашивая за деньги хоть какое-нибудь количество пленки, лишь бы ателье не закрыть.

А сколько Россия переплатила за заграничную пленку, получая вместо хорошего товара 50% брака?

Итак, дело только за хорошим организатором.

Хочется верить, что таковой найдется.

Печатается по: Кино. 1923. № 2/6. Подп.: Александр Аркатов. Лондон.

М. Курдюмов КИНОГНУСНОСТИ. Советские фильмы

Несколько дней назад, кажется, в прошлую субботу, мне случилось присутствовать в синематографе «Колизей» (Ав[еню] де Шан Елизе) на просмотре фильм, привезенных из Совдепии отделом внешней торговли краденым, – сокращенно говоря, Внешторгом.

На просмотре были преимущественно покупщики фильмов, ценившие товар с точки зрения его ходкости, но было немало и русской зарубежной публики. В нескольких ложах сидели «товарищи». Дирекция синема пропускала их, по их просьбе, в зрительный зал по какому-то черному ходу. У подъезда стояли полицейские.

Советские фильмы – заряд, рассчитанный на двух зайцев: нажить деньгу и пустить гнусно-зловонную пропаганду.

Наглость, ложь и жульническая подтасовка волной удушливых газов хлынули с экрана. Все рассчитано на то, что французы одинаково мало знают Россию и до, и после революции, а потому верят, что эта страна целиком обязана всем своим прогрессом (начиная с синематографических фильм) исключительно заботам III Интернационала.

В первую очередь демонстрировались «завоевания» в области техники.

Съемочный аппарат, украденный в «национализированном» ателье одной из прежних фирм русского синема, или оказывался попорченным, или плохо повиновался руке советского «спеца», но большинство снимков исполнены очень плохо. Зато содержание фильм было поистине откровением высшего нахальства.

В первую голову шли странички «Совкино» – иллюстрации изумительной и счастливой, творчески богатой жизни и деятельности в советском раю.

В качестве чуда новой «комтехники» был показан… знаменитый мост через Амур под Хабаровском.

Мне пришлось еще в 1915 году любоваться этим мостом с горы, где возвышается памятник Муравьеву-Амурскому, но не только французы, и многие русские никогда его не видели даже на фотографии, ergo[412] – пусть думают, что мост построен по приказу Реввоенсовета.

Затем четыре или пять тракторов, уцелевших от уничтоженного в больших имениях инвентаря, очень назойливо и долго колыхались по экрану, показывая, как в России вспахивают ее огромные поля и какой там настал «соврасцвет» сельского хозяйства.

За тракторами следовала культура хлопка в Туркестане, тоже преподнесенная под таким соусом, как будто и хлопок, и Туркестан были впервые выдуманы на одном из заседаний Совнаркома, а до тех пор даже и не существовали на свете.

Публика видела военную мощь Эссесерии – парад Красной армии на площади у кремлевских стен и инородца Фрунзе, галопирующего перед войсками, потом разношерстную федерацию разных республик в виде чуваша, башкира, киргиза и еще нескольких азиатских физиономий мужских и женских, запечатленных на советской фильме. Потом были показаны два мужика, крутящих цыгарки у колонны Большого театра во время Съезда советов, и баба в платке – эмблемы и «вещественные доказательства» подлинного и несомненного народоправства.

Неусыпная забота о детях со стороны чадолюбивой советской власти тоже не была забыта: человек десять-двадцать малышей были сняты сначала с мисками и ложками в руках, а затем (вероятно, по настоянию наркомздрава Семашки) этих же детей сажали на суденышки – глядите, мол, у нас это тоже имеется.

Игра в сентиментальность со стороны преступников особенно отвратительна, но она неизбежна: в государстве, где мрут, вшивеют, покрываются струпьями, болеют сифилисом и гибнут физически и морально миллионы беспризорных детей, особенно пикантно выглядит устроенная напоказ, как музей, детская комната…

И почему бы Дзержинскому или Петерсу не поиграть окровавленными руками с двухлетним ребенком или даже просто с детским суденышком? Палач и суденышко – какая иллюзия!..

Я не буду перечислять всех фальшивых киногадостей, но на один особенно гнусный и отвратительный «трюк» не могу не обратить внимания. Надпись гласит: «В СССР полная религиозная свобода, верующие не стеснены ни в чем». Дальше следует: «Похороны патриарха Тихона». Прочтя эту надпись, зрители невольно насторожились; у русских, вероятно, мелькнула мысль: неужели большевики осмелятся показать эту величайшую православную и национальную манифестацию, эту миллионную толпу, собравшуюся на погребение великого русского Святителя?

На экране мелькнул на секунду Донской монастырь, потом небольшая толпа, выходящая из ворот. Лица и движения спокойные, будничные… Ни похоронной процессии, ни духовенства, снят лишь старик, продающий портреты патриарха. Все ясно: Донской монастырь в обычный будний день и сотни две богомольцев, вероятно, пришедших поклониться могиле Святейшего, как там ходят ежедневно. Почему не выдать эту фильму за изображение похорон патриарха? Почему не обмануть? А чтобы не удивились малолюдности этих похорон, надпись поясняет: «В процессии участвовали лишь старики и изуверы». Главная же масса народа с нами, с властью, посмотрите на наш пролетарский праздник: на экране фигуры трех советских трубачей, потом опять Красная площадь и опять советские войска…

Так преподносятся иностранцам снимки «с натуры», «подлинной жизни» в Советской России…

Все великолепно, все прекрасно – «Музыка играет, штандарт скачет»[413].

Кстати, «музыка» почему-то во время демонстрации фильм играла «Жизнь за царя», и особенно торжественно, особенно выразительно оркестр повторил «Славься, славься, наш русский царь!» Кто-то из публики закричал: «Браво, оркестр!», и загремели аплодисменты.

И несмотря на то, что в конце шла художественная фильма по Пушкину «Станционный смотритель» в хорошем исполнении хороших русских актеров (если не считать втиснутых в нее классовых тенденций), впечатление получилось не только отвратительное, но и оскорбительное, гадкое, обидное.

Сидя в зале синема в присутствии большевиков, владеющих и торгующих не только этими фильмами, но владеющих и торгующих нашей Россией, я со всей силой ощутил, как открылись и заныли мои душевные раны, затянувшиеся в период трехлетней моей зарубежной жизни. Ненависть острая, жгучая, невыносимая своей безысходностью поднялась комком к горлу, как бывало там…

Я подумал:

– Нет, здесь мы разучиваемся по-настоящему ненавидеть, а ненавидим издали, как-то отвлеченно. Потому что глядим-то на них тоже издали, «через решетку», как на гадюк в зоологическом саду, не ощущая их поганого прикосновения, не вдыхая их удушливого смрада…

Зал синема показался мне Советской Россией, а все мы, русские, глядящие на экран, где одна мерзость сменяла другую при нашем полном непротивлении, – советскими подданными, связанными по рукам и по ногам… Ужасно было то сознание, что это происходит во Франции, что Франция признала, приютила этих гадов…

А все же я не жалею, что ходил на просмотр советских фильмов. Больше того – если их будут показывать во французских синема, усиленно рекомендую русским зарубежникам пойти посмотреть. Нужно это поглядеть: больно это отвратительно, жутко, но полезно, ибо снимается с сознания и с чувства вот эта самая пленка тихого, обыденного, буднично-уравновешенного и, да простят мне резкость, мещанского в своем спокойствии нашего жития. Как все заклокочет и заноет внутри, так почуешь живую муку истоптанного советскими сапогами нашего народа, что все и личное, и партийное пойдет насмарку… Когда от отчаяния обиды у людей темнеет в глазах, заснувшая энергия и воля к действию просыпаются разом. Меньше рассуждений, всяких там «дискуссий» – не до них, когда закричит человек криком непереносимой боли.

Надо сказать правду, мы утонули в рассуждениях и обсуждениях, увлекаемся теоретическими построениями, оперируем с идеями, покаяниями, идеалами, принципами, а воображение гаснет, потускневшая фантазия не может нарисовать достаточно ярко того, что происходит там. Большевики подхлестывают заснувшие наши чувства. Точно ножом полоснет такая вот советская фильма: изнасилованная, оплеванная, истерзанная взглянет с советской дыбы в самое сердце родная наша Россия.

Печатается по: Возрождение (Париж). 1926. 6 мая. Настоящие имя и фамилия автора: Мария Александровна Каллаш.

Екатерина Кускова «БРОНЕНОСЕЦ “ПОТЕМКИН”»

После преодоления цензурных препятствий советская фильма «Броненосец “Потемкин”» увидела, наконец, свет в Чехословакии, в Праге[414]. За две недели до постановки в двух больших пражских кинематографах – «Kapitol» и «Hvezd»[415] – билеты на премьеру уже продавались и жадно раскупались: интерес к России не потухает, несмотря на то что великой страной правит правительство «других принципов»… А за несколько дней до первого дня представления по Праге поползли слухи: быть скандалу…

– Кто же собирается скандалить?

– Здешние фашисты…

– Не русские, надеюсь? Было бы весьма невежливо переносить наши скандалы в гостеприимную страну.

– Не беспокойтесь. Фашизм столь же интернационален, как и коммунизм… Найдется достаточно протестантов и чехов…

И действительно, в «Капитоле» скандал произошел, несмотря на большое количество полиции. Начали коммунисты. Криками возмущения встретили они картину расстрела царскими солдатами матросов броненосца. Им ответили фашисты. «Великий немой» продолжал менять картины на экране… В зале началась самая настоящая драка… Демократическая страна не любит, однако, публичных потасовок: расторопная привычная полиция уняла буянов. Фильм не был доведен до конца…[416] Однако второй сеанс в тот же день прошел более благополучно. Свистели, шипели, аплодировали, но уже не дрались… Это было в пятницу, 29 октября. А в субботу в оба кинематографа снова вливались по три раза в день густые толпы: предсказания фашистов, что они фильму «снимут», пока не оправдались.

* * *

В субботу подхожу к «Hvezd’ е» – одному из больших кино на Вацлавском Наместве[417]. Глаз сразу останавливает большое количество полицейских. Как странно: где мы, русские, там и полиция. Так было всегда – там, на родине, и здесь не позволяют «скопляться». Опять расторопны. Быстро сортируют публику. Кто с билетами – пожалуйста внутрь. У кого билетов нет – не заслоняйте дорогу. Мимо!

Внутри зал переполнен. Все сообщают: после вчерашних драк в фильме произведены купюры… Сначала угощают африканскими животными, красотами природы. Затем идет гротеск с фокусами необычайными. Рассеять внимание? На этот раз смешной гротеск не вызывает смеха: нетерпеливо ждут того, за чем пришли. Наконец-то! Надпись: «Броненосец “Потемкин”». И дальше – экран с поучением: «Просим не выражать своих чувств и помнить, что это – лишь история прошлого».

Да, «Броненосец “Потемкин”» – лишь история прошлого. Почему же такие страсти? Когда-то давно такие же демонстрации и драки происходили в России на представлении «Контрабандистов» в Суворинском театре[418].

Но ведь в «Контрабандистах» была совершенно явная тенденция – подогреть не умирающий ни при каких режимах русский антисемитизм. Какая тенденция в «Потемкине», этой «истории прошлого»?

* * *

Да, Россия умеет приковывать внимание даже при правительстве «других принципов». С замирающим интересом следит публика за развертывающейся трагедией прошлого. И напрасно такой большой писатель, как И. А. Бунин, скверно ругает искусство «новой» России… Так тяжело и неприятно читать его озлобленную брань. «Почему я должен принимать и вкушать всю ту мерзость, которая подносится нам “новой Россией”, как тот сосуд, полный гадов, что спустился за искушение Петру Апостолу, когда он “взалкал и поднялся наверх, чтобы помолиться”».

По окончании сеанса спрашиваю у людей скорее бунинского толка – в отношении «новой России» – что дала им фильма?

– Фильма? Постановка великолепна. Она волнует и внешней красотой, и напряженностью содержания. Это – подлинное искусство большой силы.

Искусство большой силы – где? У «гадов»? Боже, но до чего же исковеркана русская душа, русская жизнь…

* * *

Да, эта фильма волнует и воскрешает картины пережитого. Я не знаю, что выкинуто цензурой и какова была тенденция творцов фильмы. В том, что дается здесь, тенденция есть лишь в одном месте. Бунтующий «Потемкин» пристает к Одессе. «Потемкин» – олицетворение разгорающейся революции. На пристань выносят с него тело матроса, убитого вождя бунтарей. И вот – симпатии мирного населения… Один вставляет свечку в руку усопшего, другой упорно смотрит ему в лицо, утирая слезы, третьи несут провизию матросам-бунтарям. Яйца, хлеб, куры. Тут же дети машут ручонками в знак симпатии… Слияние бунтарей с народом – сначала в обывательской форме. А затем – грозная демонстрация рабочих. Мол и лестницы Одессы. Густые толпы народа… Лица, жесты – все воспроизведено с огромным талантом. А затем – разгон демонстрации солдатами, бегство врассыпную, пальба, маршировка солдат – все-все, как было когда-то… Какая тут тенденция? Разве всего этого не было в нашей истории? И разве нельзя воспроизводить мрачные эпохи нашего прошлого? Или искусство в России появится лишь с того момента, когда фильма изобразит, как в молчании вешают большевиков?

* * *

И еще есть «тенденция»… Правда, факт дается в его исторической правдоподобности. Но есть и нарочитая подчеркнутость «злодействия». Это сцена, когда врач броненосца Смирнов, осмотрев червивое мясо, ставит диагноз: годно к употреблению… Годно к употреблению матросами. Вся фигура интеллигента-врача – в пенсне, с подобострастными ужимками – должна говорить: посмотрите, какая гадина! Врач-спец на службе у царизма! Картина отвратительная, что и говорить. Конечно, это – прошлое? И сейчас спец должен быть изображен совсем иначе? Гордым носителем свободы духа и неказенного труда? А не сливается ли в этой сцене прошлое с настоящим? Когда, например, современный профессор подписывает исключение способного студента лишь за то, что он не благородной пролетарской крови… Вероятно, в творчестве режиссера в фильме из современного быта фигура врача Смирнова повторялась бы постоянно… Прошлое не так уж редко сливается с настоящим…

* * *

В «Hvezd’ е» сеанс прошел благополучно. Лишь по окончании раздались аплодисменты. Чему аплодировали? Искусству ли новой России, или замыслу, или тенденции волнующей фильмы? Или России – во всех видах, во всех стадиях истории своей идейно напряженной? Да, Россия царская, Россия советская – все же ведь Россия… Броненосец «Потемкин», плававший в бунте в открытом море, не символ ли самой России, ищущей в бунте новой правды?

А сбоку стоят наши же русские люди с готовым приговором: бросьте, отойдите! Это ведь только беснование гадов…

Печатается по: Дни (Париж). 1926. 5 нояб.

Сергей Волконский «ИОАНН ГРОЗНЫЙ»

Никогда еще со времени своей зарубежной жизни не испытал такого сильного, могучего прикосновения России, как от кинематографической картины «Иоанн Грозный». В маленькой комнате квартала Клиши, куда меня пригласили посмотреть фильму «частным образом», прежде чем пустить ее в «Елисейские Поля», я увидел Россию, русских людей, русского крестьянина, русский снег, русскую слякоть, но главное – русского человека в множественной численности и в наивысшем, во всяком случае безупречнейшем художественном напряжении. В смысле кинематографического изображения, специфического подбора, подбора лицедеев, в смысле использованности природных данных всех вместе и каждого в отдельности, наконец, в смысле распределения, постройки или «кройки» это, конечно, самое много-жизненное, густо-насыщенное, правдиво-пережитое, что я видел на экране.

Во всей этой массе лиц – бояр, опричников, крестьян, крестьянок, – во всей этой гуще людской, копошащейся и в быстрых картинах проходящей мимо Иоанна Грозного, только две фигуры несовершенны: сам царь и царица.

Царя играет Леонидов, умнейший и талантливейший артист Художественного театра. Но его образ совершенно не соответствует. Он рыхл, толст, лицо недостаточно гримировано, брови не свисают, глаза недостаточно глубоки, нос не орлиный, даже руки не гримированы – толстые архиерейские руки, как подушки; он весь скорее отъевшийся монах, нежели жестокий, хищный властелин. И уж совсем никуда не годится царица. Это татарская ханша, но не русская царица. У русской царицы волосы выбиваются из-под татарской папахи, заплетенные в бесчисленные косички! Или не знают люди, что на Руси не полагалось женщине на людях показываться «простоволосой»?.. Все вокруг нее татарское, и сенные девушки, ей сопутствующие, с задернутыми лицами, по магометанскому закону. У нее нерусский тип, и вся повадка ее резко выделяется своею «актерской» деланностью на фоне общего народно-русского сочного, жизненного действия…[419] Жаль…

Прежде всего скажем, что народ был в действительности народ, не статисты, не гримированные под народ, а прямо как есть народ. Во всяком случае, это такое впечатление давало. Разработка массовых сцен сделана в совершенстве в смысле естественности и движения. Нельзя забыть толпу, стоящую на ослепительном снеге, которая, сама ослепленная снегом, стоит и ждет приезда царского поезда. Бердышами тогдашние милиционеры, держальники, сдерживают их, оттирают, а под натиском задних толпа все меняется в составе. И что за лица! Тут и красота, и уродство, и страшное, и до последней степени смешное. Откуда только набирали? Ведь сколько надо изъездить, чтобы набрать такой «букет». И каждый играет, то есть именно не играет, а есть, живет, – и хохочет, и плачет, и ругается, и грозится, и в ноги кидается, и без оглядки бежит. Что удивительно в этих «мимоходных» лицах, в этих «маленьких ролях», это то, как они мало, то есть совсем даже не заняты собой; ни одного, даже самого скользкого взгляда в аппарат. Вот видна плита царской кухни; накладывает повар пищу, какой-нибудь стольник пробует: «Ладно, неси». И приказывающий смотрит туда, в ту комнату, которую нам с вами не видать, а слуга несет туда, без малейшего промедления, – исчезает. Такими приемами достигается впечатление, что самое важное не это, не то, что мы видим, а то, чего не видим. Совсем нет того «засиживания» в роли, которое, можно сказать, есть язва кинематографической картины, в особенности в женских ролях, да еще когда с «туалетом». Ничего этого нет: люди настоящие, все равно как настоящие и лошади, и земля, и снег на ней, как этот по снежной равнине тянущийся обоз, как тот темный между снежных берегов ручей, из которого чье-то ведро черпает воду (не видать, кто).

Какой удивительный режиссер[420]! Какое понимание света, тени, какое умение резать картину – прямо в клочки резать, когда это нужно. Ведь резать картину какого-нибудь спокойного разговора за письменным столом, давать вам попеременно то одного разговаривающего, то другого – это не интересно, это ничего не добавляет к действию, это один из тех гнусных кинематографических приемов, которые потворствуют личному стремлению «вылезть», показать себя. Но когда быстрая перемена картин проносит перед вами лица… лица, разнообразие испуга или хохота, или удивления, или страха, – такое дробление способствует впечатлению множественности, производит некую скученность впечатления, то есть то, что никакое другое искусство дать не может. Ни одно не может дать подобную картину массовой спешности. То, что в жизни называется «глаза разбегаются», то дает вам кинематограф, пока глаза ваши устремлены в точку…

Если будем разбирать отдельные роли, хотя бы и маленькие, тут конца нет изобразительному совершенству. Вижу маленькую, нервную фигурку начальника разбойницкой шайки. Вижу шапку, бородку, под ней тулуп, свистящий хлещущий кнут и стальные, огненные глаза. «Попробуй ослушаться!»…

Страшно лицо священника, застывшим стеклянным взглядом уходящего куда-то по ту сторону, – запуганный духовный слуга, застращенный холоп, по приказанию читающий установленные молитвы, по мановению царского костыля совершающий установленную требу…

Бесподобен тот, кто по афише именуется Друцкой, – начальник опричников. Редкой красоты лицо и поразительное умение им владеть. Кто он был прежде? Откуда взялся? Сказали мне, что сапожный мастеровой…[421]

Необыкновенно хорош старый боярин-самодур, но не угодивший Иоанну, более сильному самодуру. Это один из самых больших артистов, каких я в жизни видал. Такая мимическая игра, что и описать невозможно. У него все время двойная игра: на фоне радости сомнение, на фоне недоверия блестки надежды, на фоне раболепства ужас неизвестности. Царь приглашает его к столу, но приказывает посадить на последнем месте, потом издевается над ним, «жалует» в шуты, и, наконец, уводят его в подвал, где он проваливается на колья…

Здесь, на царском пиру, выступает удивительная фигура: царский «любимец» Басманов. Где нашли такого юношу? Точно из скита какого-нибудь. Прекрасный, как точно с образа сошедший, и он во всем этом омуте разврата, жестокости, обжорства… Вспоминаются покаянные слова Иоанна Грозного:

Уста божбой и сквернословием,

А чресла несказуемым грехом…[422]

Но какой актер! Царь подзывает его взглядом. Он подходит к царскому столу, и уже видно, что он понимает, что царь хочет ему шутливое порученье дать. С какой шаловливой почтительностью он наклоняется! Подмигнув, уходит, подходит к старому боярину. Тут два раза он перед нами проходит, только навытяжку стоит и… говорит. Да, говорит. И я каждое слово понял, по губам понял, что он говорит: «Царь жáлует тебя шутом!» Так ясно были произнесены гласные буквы, что в «немом искусстве» вынужден подчеркнуть это совершенство произношения. О, если бы и в словесном искусстве встречалось то же совершенство!..

Еще назовем трогательную парочку: «грек», изобретатель летательного снаряда, и его невеста, милая крестьяночка. Она очаровательное явление – красивая, мягкая, выразительная в лице и обворожительная в преданности жениху. Но он совсем исключительное явление. В лице что-то индусское, та же смуглость, тот же блеск наивных глаз и в общем облике что-то аскетическое и честно-неподкупное. Его лицо по разнообразию сменяющихся выражений и по быстроте мимической реакции – один из самых необычайных инструментов. И потом, поражает в нем искренность: всякая другая мимика покажется деланной, составленной, по хлопку режиссера скорченной, тогда как у него все изнутри – внешнее и внутреннее совершенно слилось в нечто такое единое, что уже не разберешь начало приказывающее от начала исполняющего[423].

Таковы беглые впечатления о того, что я видел в маленькой комнате «на Клишах»[424] и что идет сейчас на экране большого театра «Елисейских Полей»[425]. Под прикосновением этой волны русского духа, русской художественной мощи припоминаю следующее. Когда в Кремле, в помещении бывшего дворца в[еликого] кн[язя] Сергея Александровича я преподавал читку в клубе красноармейцев, один из них как-то в разговоре, уж не помню по какому случаю, склонив голову набок, с доброй улыбкой сказал мне: «Ведь мне совсем все равно, что я – русский ли, француз или итальянец»… Мягко, безразлично звучали заученные слова. Я стоял и думал: «И какой же ты, пока говоришь это, русский, до глубины природы русский, всем русский, и обликом, и голосом, и всей повадкой… Какой ты русский в то самое мгновение, когда от России отрекаешься!»

И хлынула Россия на экран в этой постановке «Госкино». Да, Россия, и кто бы ни был режиссер, кто бы ни были деятели, вызвавшие к жизни эту картину, не могу не отдаться чувству благодарности тем, кто дали мне возможность еще раз – издали – поклониться русской земле и русскому человеку.

* * *

В изложении моих впечатлений я коснулся исключительно исполнения. Я не говорю о задании, не останавливался ни на недочетах, ни на искажениях, ни на том, что можно назвать «советской указкой». Меня интересовал исключительно состав исполнителей и исполнители как художественный материал: меня интересовал «ХУДИСПОЛ» – не «ИСПОЛКОМ»[426].

Печатается по: Последние новости (Париж). 1927. 28 марта.

Сергей Волконский МОСКВИН НА ЭКРАНЕ

После Леонидова (Иоанн Грозный) вот приехал из Москвы на экране Москвин. Он изображает старика – станционного смотрителя в пушкинской повести[427]. И, надо сказать, изображает прекрасно.

Начиная с карамзинской «Бедной Лизы», литературное воображение увлеклось изображением горькой судьбы простой девушки, обманутой барчуком, офицером или купчиком. Но повесть Пушкина озаглавлена именем отца, и отец главное лицо, и это главное лицо Москвин. Он в этой роли достигает поразительных контрастов: от добродушной простоватости до крайнего предела трагического безумия. Прямо скажу, что на сцене ни в одной роли он не давал такой шкалы переходов от трогательного к страшному. Ни одна роль не давала ему случая к такой мимической разработке, и видевшие его только на сцене не могут составить себе понятия, на что он способен.

Как полюсы его мимического осуществления упомяну, во-первых, сцену, когда он доктора угощает табачком: это одна из лучших картин живого комизма, которые мне пришлось видеть. Надо, впрочем, сказать, что и играющий доктора Александров бесподобен. А как противоположность этой упомяну сцену, когда он дома один и ищет отсутствующую дочь за пологом ее постели. Это большой артист, больший еще, чем мы привыкли думать. Вот странно – экран дал ему большие возможности выявления, нежели сцена, – как раз обратное Леонидову. Разработанность игры можно сравнить с поверхностью мозга: известно, что чем больше мозговой работы, тем более мозг изрыт. Игра Москвина – мельчайшими черточками изрытый мозг, Иоанн Грозный Леонидова гладкий, как поверхность яйца…

Дуню изображает очень красивая и привлекательная Малиновская. Но она хороша только в первой части, пока в скромном платьице дочери смотрителя. Во второй части она потеряла свою искренность; ее разодели в «ампир», прицепили какой-то бархатный шлейф, сделали ей крученые букли тридцатых годов, и вся она уже не та. Ее партнер, Тамарин, совсем хорош, внешностью похож на известный портрет партизана Давыдова.

В этом фильме много русской зимы: красиво использованы снег, ели под снегом, зимний путь, возок, тройка… но когда же это видано, что офицерский денщик в пути, сидя с кучером на облучке, одет в лакейскую ливрею с галунами, в треуголке?.. Всегда ужасно, когда режиссер не знающий хочет показать свое знание…

В общем, фильм скучный и интересный лишь как случай увидать действительно выдающуюся мимическую игру Москвина; этот случай на днях представится, хотя еще не знаю, в котором из кинематографов.

Печатается по: Последние новости (Париж). 1927. 3 июля.

Сергей Волконский РУССКИЙ ЭКРАН

В чем искать причину огромного удовлетворения, какое нахожу, наблюдая игру тех русских людей, которые подвизаются в «русских фильмах», от времени до времени появляющихся на парижских экранах? Конечно, не в том, что это русские: это удовлетворение уже вторичного порядка: первое требование – чтобы было хорошо, а если не хорошо, то никакое патриотическое соображение не заменит. Нет, тут есть что-то другое, и причину надо искать в разницах с тем, что мы видим на обычном экране.

Думаю, что прежде всего – полное соответствие между тем, кого надо исполнить, и тем, кто исполняет. Есть ли это соответствие природное или добытое путем приспособления к роли, трудно судить, не видав того же человека в разных ролях. Другими словами, скажем: есть ли это со стороны режиссера уменье вышколить или уменье найти того, кто как раз для роли создан? Но они положительно производят впечатление, что они родились для данной роли. Тут происходит полнейшее слияние актера с изображаемым. Совершенно отсутствует тот беглый взгляд «в аппарат», который выдает «заботу», – беглый, но предательский взгляд: одна секунда разрушает напряжение целой сцены. Этого «воровского» взгляда почти не бывает в русском фильме; когда бывает, то он внезапен – указывает на то, что актера окликнули, «дернули за ниточку». Его вывели из роли, но сам он никогда не выходит.

Среди всех этих безымянных лиц, проходивших мимо нас в «Иоанне Грозном», в «Демоне степей», вот вдруг знакомое лицо. В пьесе «Трое в подвале» одного из двух рабочих изображает Баталов. Я видал его в Художественном театре – грузный, довольно грубый, в особенности в смысле владения голосом грубый, неотесанный. И вот тут он выступает – немой: не говорит, сразу теряет то, что в нем было плохо, и сразу же выдвигает то, что в нем хорошего, даже скажу – прекрасного. Его движение – одно из лучших по богатству мимической насыщенности, какие мне пришлось видеть. И вот уже слиянность полная: мы положительно не знаем, когда глядим, кем мы больше восхищаемся, изображаемым или изображающим.

То же самое скажу и о его товарище (Фогель), и о их товарке Семеновой. Все «трое» одинаково хороши. Следовало бы повидать каждого из них в другой роли (хотя в одной), чтобы судить о них, но нельзя не сказать, что в этой пьесе они бесподобны. Двое мужчин и одна женщина – в одной комнате, и что из этого выходит, – вот все содержание. Вы думаете, драма? Но никаких «ужасов», ни поножовщины, ни потасовки, ни даже драки. Ничего из того, что мы ждем от жизни и тем более от экрана. И в этом отсутствии трагедии вся трагичность. В том трагичность, что это так просто и кончается тем, что бедная женщина, бессловесное, покорное существо, забеременев и видя, что это обоим неприятно, собирает вещи, пишет записку, оставляет обручальное кольцо и уходит из «подвала»: рельсы, поезд, рельсы… А там остались: один на кровати, другой на диване…

Кровать и диван – на этом вся история. Мало, замкнуто, разве иногда вид Москвы, Тверская, Большой театр, храм Спасителя, а то все – кровать, диван, обеденный стол, да еще шашки! О, эти шашки! Они играют, и каждый поглядывает на нее, а другой его призывает к вниманию: что же ты, мол… Как прекрасно играна эта игра в шашки! Как малы, скупы средства мимики и как значительны! Как значительно движение брови, когда все лицо спокойно! В этой обстановке, одинаковой во все время действия, как было найти столько разнообразия? Режиссер (Роом) отлично чувствует значительность, символическую содержательность самых обыкновенных вещей. Нельзя забыть движение ложки, мешающей сахар в стакане чая и замедляющей движение, потому что он начинает понимать, что она к нему возвращается. Гадание на картах: «Дама червонная скучает, одна…» Валет бубновый выползает, ложится на нее… Медленность действия, затаенность придают всему тяжелую значительность, которой нет в самих предметах. А когда муж, поставив медный чайник на огонь, ушел за булками, – возвращается, а из чайника клубом пар валит, – тех не видать, перед кроватью ширма… Вся эта легкая простота событий как свинец тяжела…

Нельзя сказать, чтобы это была пропаганда свободной любви. Пьеса до известной степени даже нравоучительна: когда она покинула постылый дом, они обмениваются взглядом: «Она права, – мы подлецы»… Нет, в этой части нет пропаганды. Вот обстановка «подвала», эта, пожалуй, идеализирована: там и чай, и сахар, и яйца, и белоснежная скатерть, и много-много такого, чего мы не только в подвалах, но и в «квартирах» тамошних не видали…

Новый кинематограф на Монмартре («Студио 28») показывает сцены, как снимались картины для «Наполеона», то есть снимки снимания[428]. Забавно: Наполеон подъезжает к войскам на автомобиле, над его лагерем летают и снимают его аэропланы; войска Наполеона возвращаются домой и идут по рельсам трамвая… Также показывают картины на «тройном экране» – изобретение Абеля Ганса. Оно очень хорошо, когда снимается движение, идущее на зрителя, но поперечное движение дает такое мелькание, что и в глазах, и в мозгу путаница, – публика вопит, и нельзя с ней не согласиться. Но когда развертывается перед вами ширь океана и идут на вас трехэтажные волны, огривленные (можно сказать?) пеною и брызгами, это действительно очень красиво.

Печатается по: Последние новости (Париж). 1928. 3 марта.

Е. Жарновский «ЛЮБОВЬ ВТРОЕМ»

В небольшом зале, превращенном из художественной мастерской в кинематограф, собирается «избранная» передовая публика[429]. Кинематограф – тоже передовой: здесь вы не увидите набивших оскомину американских лент с героями-спортсменами и дочками миллионеров. Здесь демонстрируется «изнанка» кинематографа – закулисная сторона «Наполеона» Абеля Ганса, его же «фантазии» для тройного экрана, показываются старые, иногда очаровательные по наивности, картинки для волшебного фонаря и, наконец, довольно неудачные попытки «стенных проекций», названных почему-то «кошмаром».

Но все это только заполнение программы. Настоящая сенсация, ради которой съезжается публика, впереди. Это – советская лента, производства «Совкино», по сценарию Виктора Шкловского. Ударное название «Любовь втроем» целомудренно переведено на французский: «Trois dans un sous-sol»[430].

Идет поезд. Мелькают вагоны, вертятся колеса. Длинные нити рельс убегают назад. На ступеньках вагона сидит человек, рабочий-типограф Федор. Он едет в Москву.

Раннее утро. Москва просыпается. «Управдомы» (б[ывшие] дворники) и их домочадцы метут улицы. Газетчик разносит газеты: «Известия», «Правду», «Рабочую газету». Одна из газет попадает в окно подвальной комнаты и будит хозяев – молодого плотника Николая и его жену Веру. Николай встает, ставит самовар на шкаф, становится ногами в таз, открывает кран, и вода тонкой струйкой течет на голову Николая (физкультура!). Вера моется в грязной раковине. Кошка моется лапкой.

Комната не лишена советского уюта. Есть кровать, но есть и диван. На стенах открытки и фотографии. На отрывном календаре портрет Сталина. Другой портрет Сталина, побольше, висит на почетном месте.

Николай уходит на работу. В это время Федор, приехавший утром в Москву, совершает длинный путь от вокзала к центру. Тут начинается рекламно-агитационная часть: на улицах порядок образцовый, масса трамваев. Фасад магазина «Мосторг» не уступает ничем любому универсальному магазину в Париже. Правда, это бывший «Мюр и Мерилиз», но публика этого не знает, и нарядный вид улиц вызывает сочувственное одобрение.

Затем происходит нечто совсем странное. Федор приходит в одну из самых больших гостипографий, и ему сразу, без всяких формальностей, дают работу. А где же биржа труда? А профсоюзная карточка? И это при чудовищной безработице в Москве! Разве что Федор партийный – но на это нет нигде ни малейшего указания.

Но работа – работой, а квартира – квартирой. Работу, оказывается, получить – пустяки, ну а вот комнату… Федор исходил всю Москву и ничего не нашел. Утомленный, он засыпает на скамейке сквера перед Большим театром.

Вера ждет мужа к обеду и дает понять зрителю, что «мещанский уклад жизни» ее не удовлетворяет. Муж возвращается с Федором, которого он встретил в сквере. Оказывается, Федор и Николай – давнишние друзья-товарищи. Николай предоставляет Федору диван и даже, для приличия, вытаскивает какую-то ширму, которую собирается поставить около дивана. Но в дальнейшем мы с этой ширмой больше не встречаемся. Начинается идиллия. Федор помогает по хозяйству, моет стаканы, заваривает чай. Покупает радиоприемник. Дарит Вере принесенную из типографии книжку «Нового мира». Вера очень тронута, ибо муж ее, Николай, хоть и любит ее, но нисколько не заботится об ее духовных интересах. Вера и Федор начинают переглядываться.

Николай получает телеграмму – его вызывают в Петербург, чтобы заменить заболевшего «коллегу». Николай – всего-навсего плотник, и такой вызов, в особенности в советских условиях, более чем невероятен… Но не будем слишком придирчивы.

Федор остается с Верой и удовлетворяет ее «духовные запросы»: днем они летают на аэроплане «Добролета» над Москвой (здесь, кстати, показаны стройные ряды «наших ответов Чемберлену»[431]), вечером идут в кинематограф. Денек выдался настолько удачный, что Федор с явной неохотой направляется к своему дивану. Он возвращается к столу и предлагает Вере погадать на картах. Бубновый валет ложится на червонную даму…

На следующее утро Вера и Федор констатируют, что диван остался пустым. Такое положение длится до возвращения Николая. Люди новых взглядов, Вера и Федор решают сообщить о происшедшей «перемене» Николаю. К величайшему изумлению публики, молодой, сильный и непосредственный Николай принимает эту новость очень спокойно. Правда, в первую минуту он был готов вспылить, но, очевидно, вспомнив о «новом быте», желает счастья новой чете и уходит. У него нет пристанища, и он располагается в знакомом советском учреждении на письменном столе какого-то «зава». На следующий день под проливным дождем он приходит за своими пожитками. Вера, вспомнив о квартирном кризисе, предлагает Николаю остаться и расположиться на диване.

Идиллия продолжается. Федор и Николай играют в шашки. С тех пор как Николаю приходится спать на диване, он делается внимательным и помогает по хозяйству. Зато Федор становится требовательным и не думает больше о «духовных запросах» Веры.

Однажды, на почве приготовления вечернего чая, между Верой и Федором происходит размолвка. Не получивший чая Федор засыпает на диване. Этот необдуманный шаг имел большие последствия, ибо на диване ему и пришлось остаться. Произошла очередная перегруппировка. Сосланный на диван Федор естественно и спокойно переходит на роль галантного помощника по хозяйству: жарит яичницу, моет тарелки, чистит примус.

И неизвестно, сколько раз происходили бы эти перестановки, если бы Вера не почувствовала себя беременной. Узнав об этом, и Федор, и Николай кидаются к отрывному календарю и начинают мучительно высчитывать. Однако определенного результата добиться нельзя, и они, уже в полном единодушии, говорят Вере о том, что «этот ребенок не должен родиться». Вера возмущена. Она собирает свои пожитки, оставляет на записке пару «теплых» слов для Николая и для Федора и уезжает из Москвы. Она сама будет воспитывать своего ребенка. Окно вагона. В нем «поэтически» обрисовывается силуэт Веры, устремляющейся вперед, «к лучшей, свободной жизни».

Этот конец сделан по требованию французской цензуры. В оригинальной редакции, идущей в СССР, лента кончается иначе: Вера тоже не желает иметь ребенка и делает себе аборт. И только после этого уезжает от опостылевшего ей «мещанского очага».

Об этой перемене приходится искренне пожалеть. Советская лента, производящая в самом начале некоторый желательный для большевиков эффект на публику (ловко подобранные сцены уличной жизни), по мере развития этого своеобразного «романа» начинает действовать отталкивающим образом на европейского зрителя. То, что в глазах идеологов «нового быта» является вполне естественным и даже похвальным, для людей европейской культуры кажется чудовищным нагромождением неряшливого и грубого разврата. Заключительная сцена только усилила бы это впечатление.

Печатается по: Возрождение (Париж). 1928. 8 марта.

Константин Мочульский «ДЕРЕВНЯ ГРЕХА»

«Деревня греха» – одна из лучших советских картин, какие нам приходилось видеть в Париже. После американских и французских шаблонов свежесть и подлинность русской кинематографии кажется поразительной. Это – совсем иной мир. Конечно, технически русские фильмы связаны с американскими и немецкими, но своеобразие их так глубоко, что невольно забываешь о заграничных образцах. У русских режиссеров другое умение и другие средства, и прежде всего – великолепный человеческий материал, незабываемая острая характерность актеров, выразительность лиц и пластика тел; в Америке выработался шаблон кинематографического жен-премьера, злодея, комика, простака, мошенника, афериста, сноба; при наличии этих неподвижных масок, ловко скроенного сценария и известной суммы долларов возможна массовая продукция. В России вместо масок – живые люди, вместо статистов, которые все на одно лицо, – настоящая толпа, разнообразная и живописная. Нет главных и второстепенных ролей, никаких «звезд» и «ведетт»; все актеры одинаково значительны. Так, в «Деревне греха» – превосходный актер Ястребицкий, играющий первую роль, не занимает центра экрана, не вытесняет своей фигурой остальных действующих лиц.

О. Преображенская (режиссер) подошла к своей задаче с большой простотой: никаких трюков и эффектов в ее постановке нет; сюжет самый несложный: богатый крестьянин Широков женит своего сына Ивана на бедной сиротке Анне; в спокойном ритме проходят сцены смотрин, свадьбы, деревенского праздника; широкие поля, на которых волнуется безбрежное море хлеба; размытая ухабистая дорога, осененная молодой листвой деревьев, пухлые весенние облака высоко в небе. Наступает война – резко обрывается мирное течение полевых работ; быстрее смена эпизодов. Иван уходит на войну – в тучах пыли исчезают телеги с новобранцами. Деревенская скорбь так же пристойна и благолепна, как и деревенское веселье. Режиссер выдерживает строгость тона, сдержанность и стыдливость в проявлении чувств. Любовь Анны и Ивана показана в немногих скупых жестах, в выражении глаз. Ни любовных сцен, ни мелодраматических положений. Старик Широков в отсутствие сына живет со снохой. «Муку» Анны мы чувствуем все с большим напряжением, хотя она и не проявляется во внешних условных знаках горя, отчаяния, тоски. Анна не ломает рук, не извивается от боли, не закатывает глаз, как на ее месте «сыграла» бы какая-нибудь «ведетта». Она работает, нянчит ребенка, прижитого от свекра, хозяйничает. Но нельзя забыть ее застывшего лица, тусклого взгляда и автоматических движений. Наконец, Иван возвращается. Немая сцена свидания неверной жены с мужем у колыбели младенца. Самое напряженное место фильма и самое взволнованное и действенное лишено обычной в кинематографической технике суеты и суматохи. Иван отталкивает Анну – она бросается в реку. Никто ее не спасает, и, как это ни странно, добродетель не торжествует. Декорации Колупаева обрамляют замысел режиссера: никакой экзотики и русского Востока – все просто и правдиво. Фотографии Кузнецова, несмотря на посредственные пленки, отличаются удивительной четкостью и графичностью. Картина колосящегося поля, снимки фигур на первом плане, суета народного гуляния под качелями сделаны большим мастером[432].

Печатается по: Последние новости (Париж). 1928. 17 мая.

Константин Мочульский «ДОМ НА ТРУБНОЙ»

На днях на закрытом просмотре был показан новый советский фильм «Дом на Трубной» (постановка Барнета). Агитационное содержание его настолько примитивно (фильм доказывает, что домашней прислуге надо записываться в профсоюзы), настолько не соответствует затраченным средствам, что производит даже впечатление камуфляжа. Просто придали картине «идеологии», чтобы иметь возможность показать советскому зрителю картину нравов.

А картина получилась действительно изумительная. Приезжающая из деревни в Москву Параня Питунова (ее чудесно играет Марецкая) поступает одной прислугой к парикмахеру Голикову (Фогель), который берет ее только потому, что она не состоит в профсоюзе. Голиков и его жена измываются над Параней, пока к ужасу своему не узнают, что Питунова избрана членом Московского совета от домашней прислуги. Паране готовится торжественная встреча, весь дом на Трубной готовится к этому событию. Тем временем выясняется, что жильцы дома на Трубной стали жертвой ошибки, избрана однофамилица Питуновой. Бедную Параню позорно изгоняют, и на помощь ей приходит профсоюз.

Но дело не в сюжете. Разыгранный в комедийных тонах, фильм показывает нам современную Москву, какой мы ее еще никогда не видели. Каждый актер – тип. Дом на Трубной, все его жильцы, парикмахер, его жена, рабочий клуб, любительский спектакль на клубной сцене, Параня в большом городе, советский шофер, советский автомобиль – все это сделано изумительно. Такой фильм для московского жителя – свой, родной. Для нас – при всей его веселости и легкости – он незабываемая картина современной Москвы.

И еще одно. С первых же кадров на экране вы сразу же видите, что это фильм – русский, резко отличный от американского и от немецкого. И суть – не в оригинальных и свежих приемах, а во всем его построении. Пустячная картина нравов местами захватывает зрителя блеском монтажа и постановки.

Печатается по: Последние новости (Париж). 1928. 20 сент. Подп.: К.

Сергей Волконский «БУРЯ НАД АЗИЕЙ»

Зала «Диамант» показала большой советский фильм[433]. После первых заглавных проекций на экране появилось французское «дозволено цензурой», и даже с номером разрешительной бумаги. Публика приветствовала эту предусмотрительность.

Эта большая картина поставлена режиссером Пудовкиным. Он очень талантлив и разносторонен. Он «режиссирует» и природу (прекрасно «выбирает»), и столь же прекрасно режиссирует людей, тоже и их выбирает. Но сама история, которую нам преподносят, по вымыслу бездарна, а в смысле «историчности» это какое-то жюльверничанье. Царский генерал покоряет монголов. Между ним и монголами еще втираются русские «партизаны», крестьяне (прекрасно выбранные типы). Тут перестрелки, засады, реквизиции, спасание скота от реквизиции, целые переселения, не народов, а рогатых голов, тут монгольские базары, где тысячи людей и лошадей, и монгольские буддийские торжества, священные шествия, ритмические танцы в пустыне, провозглашение Великого Ламы – маленький ребенок, в которого воплотился дух Будды. На торжествах присутствует «генерал Петров» и даже с супругой, невероятной особой, которая на этот случай разоделась в бальное платье с бриллиантовой диадемой на челе и по ухабам монгольской дороги отправилась с супругом в тот великолепный храм, где происходят торжества.

Все это имеет ценность лишь в той стороне зрелища, которую можно назвать этнографической. Это интереснейший документ, и если бы изъять из него часть «историческую», то картины несомненно вызвали бы большой интерес в качестве иллюстраций каких-нибудь докладов в географических обществах. В бытовом отношении они чрезвычайно ценны и для многих тысяч зрителей новы. Кроме отличного выбора типов, поражает и театральная смышленость этих туземцев, как у всех так называемых «некультурных» рас, поражает мимическое достижение и та искренняя радость, которая заражает их от сознания этого достижения. Их глаза сияют, когда речь идет о великой ценности серебристой лисицы; злобой горят, когда задевается их человеческое или народное достоинство; и как они зажмуриваются, эти монгольские глаза, когда они предаются всей беззаветности своего смеха (того смеха, на который «культурные» расы уже не способны); и как они ехидны, эти глазные щелки, когда их морщинами изборожденные лица друг с другом перемигиваются!

Этот фильм еще раз заставляет призадуматься над вопросом о том, что можно бы назвать талантливостью самой природы. Стародавность обычаев, народная мудрость, телесная привычность к движениям, связанным с промыслами и обрядами, все это есть не только житейский, но и художественный «капитал». Воспользоваться этим капиталом для театрального действия есть интересная задача, и, по-видимому, современные русские режиссеры это поняли, они поняли, что можно извлечь из «актера», который не актер.

Да, старая, старая монголка, грязная, пыльная, тупая, даже дураковатая, – когда она плачет или смеется, способна и разжалобить, и развеселить, – и как еще! А кто она такая? Ее имя? Что видела в жизни? Юрту и вокруг юрты пустыню. Что делала? Детей рожала, своих коров доила… «Играет» она, когда ее «крутят»? Кто скажет, а только куда как хороша эта старая, пыльная, грязная, уродливая монгольская «ведетка»…

Печатается по: Последние новости (Париж). 1929. 12 апр. Подп.: Кн. С. В.

Дмитрий Святополк-Мирский «ПОТОМОК ЧИНГИСХАНА» («LA TEMPETE SUR L’ ASIA»)

Наконец французская цензура разрешила постановку первоклассной советской фильмы. Для Парижа, русского и французского, это большое событие. Боязливость демократической цензуры до сих пор запрещала западноевропейской публике (Америка и Германия в этом отношении гораздо либеральнее) знакомство с тем, что единогласно признается высшим достижением искусства кино. Так, очевидно, метка и действенна советская пропаганда. «Потомок Чингисхана», последнее создание Пудовкина, ныне разрешенный к постановке, вещь идеологически менее ударная, чем «Потемкин» или «Мать». Ее оказалось возможным приспособить к условиям буржуазной свободы без большого труда. Любопытны, однако, изменения, сделанные в сценарии по требованию цензуры: во-первых, империалисты, оккупирующие Монголию, у Пудовкина представлены англичанами; во французском тираже они переделаны в «иррегулярные войска генерала Петрова», хотя их английский характер в фильме совершенно ясен (впрочем, командующий империалистическими войсками загримирован под Деникина, что отчасти сглаживает неувязку). Во-вторых, у Пудовкина герой фильмы – сын простого монгола и по недоразумению принимается империалистами за «потомка Чингисхана»; во французской версии эпизод, выясняющий это обстоятельство, смазан так, что может получиться впечатление, что он действительно потомок великого завоевателя. Почему демократической цензуре понадобилась такая ложка пропагандистского дегтя, не совсем понятно.

Но интерес «Потомка Чингисхана» как первой первоклассной советской фильмы, публично показываемой в странах Антанты, меркнет перед его значением как события в истории искусства кино. То, что дает новой вещи Пудовкина такое исключительное значение, – это прежде всего игра актера, играющего заглавную роль. Открытый Пудовкиным монгол (бурят?[434]) Инкишимов больше, чем выдающийся актер, – это художник, произнесший «новое слово», создатель нового стиля игры. Этим стилем наконец преодолевается театральность, до сих пор державшая в плену весь «серьезный» кинорепертуар. На место театральной мимики Ян[н]ингсов и Барановских становится подлинно кинематографический стиль маски. В значительной степени игру Инкишимова можно рассматривать как перенесение в серьезную фильму стиля, сложившегося в фильме комической. Но стиль Инкишимова отличается от стиля Чаплина или Китона как трагедия от комедии, как «высокий» стиль от «низкого». Высокий и низкий стиль всегда ближе друг к другу, чем к среднему стилю, и тот и другой классически условны в противоположность реальному среднему стилю театралов. «Маска» Инкишимова бесконечно разнообразна и выразительна, несмотря на свою неподвижность. Это настоящая игра, но игра очень строгого стиля. Знаменательно, что этот новый свет встает с Советского Востока, что новое слово в наиболее современном из искусств произнесено монголом. «Восточная косность» оказывается необходимым диалектическим моментом в развитии искусства сугубо динамического и прогрессивного, и не подлежит сомнению, что корни строгого инкишимовского стиля приходится искать именно в «восточной косности». Опасно, конечно, предсказывать, но думается, что в истории кино Инкишимов займет место, близкое к Чаплину.

Из достижений самого Пудовкина особенно интересно (и тесно связано с игрой Инкишимова) введение приемов комического стиля с чрезвычайно удачным переключением их в героический ключ: сцена, где Инкишимов вдруг пробуждается к действию и с большим мечом в руках разносит ш[таб]-квартиру империалистов, несомненно, генетически связана с комическими драками и разгромами, которые стали каноническими в американской кинокомедии (например, Китона). Вместе с тем она совершенно героична и замечательно органически переходит в следующую сцену, где тот же Инкишимов мчится во главе монгольской конницы против империалистов. Эти заключительные сцены, необычайно удачные технически, даны в гиперболических тонах. Ветер («Буря над Азией»), несущийся вместе с восставшими монголами, дан совершенно неестественной силы. Весь этот конец невольно напоминает героические гиперболы Маяковского (особенно «150 000 000»).

На высоких качествах пудовкинской фотографии настаивать не приходится. Отмечу, однако, великолепные сцены, в которых участвуют сибирские – русские – партизаны. Наоборот, недостатком фильмы мне кажется перегрузка ее этнографическим материалом, особенно чрезмерны длинные и слишком густо-живописные изображения церемонии перевоплощения Будды.

Печатается по: Евразия: еженедельник по вопросам культуры и политики (Париж). 1929. № 22. 20 апр. С. 8.

А. А. Морской «БУРЯ НАД АЗИЕЙ»

Когда новые способы международного общения начали носиться в воздухе, когда аэроплан, радио, телевизия стали вопросом завтрашнего дня, тогда появился и новый, единый для всех народов язык: Великий немой. Язык молчания, самый богатый из всех когда-либо существовавших. Легкость понимания и силу воздействия его можно сравнить только с музыкой. Но он убедительнее, конкретнее и сильнее музыки. Никто еще не владеет им в совершенстве.

Великие мастера кинематографии еще только создают и пополняют великую сокровищницу немой речи новыми яркими образами, новыми способами выражения человеческой мысли и чувств. Сейчас происходит изучение и разработка магических, творческих возможностей его лексикона.

В. Инкишимов – один из этих великих мастеров. Он знает заклинательную силу кинематографии, вызывающую к жизни соборное творчество. Он интуитивно постигает власть кинематографических слов, символов, их ритм, напряженность и орфическое действо. Облекая простейшие, может быть, даже ничтожнейшие мысли в новые посвятительные слова, он увлекает зрителя и приобщает к своему творчеству.

Если будет когда-нибудь издана кинохрестоматия, в нее войдут отрывки из его фильма «Буря над Азией» в качестве классических образцов. Найденные слова и ритм уже не исчезнут из языка – ими будут пользоваться так же, как пользуются, правда по-своему, по-новому, словами и ритмами Гриффитса, Чарли Чаплина, Абеля Ганса и др.

И уже с этой точки зрения его «Буря над Азией» заслуживает особого внимания.

Медлительно широкими, сочными мазками он начинает зачаровывать и убеждает зрителя в своей объективности нелицеприятного рассказчика.

Беспредельная степь и одинокая юрта, и старая монголка, и шаман, и небо над ними, и белая тряпка на шесте – знак болезни хозяина усадьбы – все насыщено простой, бесхитростной жизненной правдой. И рынок, и ловкий китаец – комиссионер-наводчик, и скупщики пушнины – английские купцы, умеющие одинаково хорошо и боксировать, и обирать туземцев, и носить смокинг, и чувствовать себя всегда и везде безупречными джентльменами и привилегированным народом, – все не выдумано, все дышит правдой.

Перед зрителем проходит прекрасный этнографический очерк. Зритель чувствует уже достаточно симпатии и веры к автору и его героям. Подготовка сделана, наступает первый ударный момент. Желтый поднимает руку на белого. Неслыханный, чудовищный поступок. На рынке паника. Пудовкин бросает зрителя в самую гущу мечущейся, испуганной толпы туземцев. Толпа несет его. Перед глазами мелькают мелкие, сами по себе ничего не значащие обрывки действия. Но творческое волеизъявление Пудовкина заставляет зрителя чувствовать за этими ничтожными мелочами всю стихийно сорвавшуюся с места, спасающуюся от гнева белых людей толпу. Пудовкин колдует, шаманит, чарует и… снова горы, песчаник, снега, жалкая растительность, скалы и бескрайнее небо. Но действие уже начато, рассказ уже захватил своим содержанием. Две группы воюющих между собой людей: туземцы и пришлые – англичане (надпись на экране о том, что фамилия генерала Петров, никак не может заставить зрителя поверить, что эти типичные английские офицеры, солдаты, миссионеры и леди – русские). Несколько штрихов партизанской войны, причем неизвестно, кому принадлежат партизаны, – к красным, белым или зеленым – и снова красивая этнографическая страница – увлекательная, запоминающаяся.

Далее – большой религиозный праздник реинкарнации Будды. Священные танцы, одеяния, идолы, маски, церковнослужители, музыкальные инструменты (вот где нужен был бы звуковой фильм!) – все живет не по-театральному, а подлинной жизнью. Заклинательная сила ритмов, покоряющая кованность ритуала выявлены безупречно.

И так все время, от эпизода к эпизоду, из одного волнующего кадра к другому – игра ассонансов, колдовская интенсивность их внутренней насыщенности и спайки. Впрочем, иногда кажется, еще момент, еще метр – сцена будет перетянута, излишне подчеркнута, но нет – В. Пудовкин, доведя зрителя до предела одного настроения, ведет его дальше, к другому – полярному волнению. Так доводит он нас до своей «бури» и в прямом, и в переносном смысле этого слова.

Сценарный скачок, идейный провал ([герой] подымает восстание монголов и сметает с лица своей родины наглых захватчиков власти, потомок великого хана, законный повелитель страны, к которому еще раньше пришли с поклоном и дарами окрестные царьки, имя которого живо в памяти народа и легко делается его национальным стягом). Но режиссера В. Пудовкина этот идейный ляпсус не касается. Его дело – экран, сцена. И он творит чудо: экранный ураган вызывает в зрительном зале духовный ураган, под впечатлением которого публика и расходится.

Таков режиссер Пудовкин и его творческая мощь.

Сотрудники, которыми он окружил себя: оператор А. Головня – хороший техник и чуткий художник; Инкишимов, исполняющий главную роль молодого монгола Тимура, вождя и, очевидно, будущего монарха Монголии, – большой артист. Он создал прекрасный образ, а местами почти не превзойденные в сценическом отношении моменты.

Все остальные артисты дали живые типы, а статисты, игравшие самих себя, дали все, что хотел от них Пудовкин. Даже природа, кажется, подчинившись его таланту, «играет» всеми своими многогранными ликами.

И все же есть в фильме, правда, очень смутное, туманное, но неприятное облачко – это желание кого-то невидимого ввести в него обычную для советского производства тенденциозность. В России эта тенденциозность, несомненно, ярко выпирает наружу в агитационных надписях, но здесь, во французском издании, ее нет. Осталось лишь неясное ощущение какого-то чуждого искусству аромата. И это может у нас, русских, несколько ослабить радостное впечатление от сознания, что фильм – творчество русского большого режиссера и талантливых, несмотря ни на что, русских артистов.

Печатается по: Иллюстрированная Россия (Париж). 1929. № 21.

Дмитрий Философов «БУРЯ НАД АЗИЕЙ»

Это фильм большевицкий, а потому очень тенденциозный.

Но тенденция в данном случае не социальная, а расовая, так сказать, колониальная. Новый советский фильм призывает азиатские народы сбросить с себя иго чужеземцев, главным образом, конечно, англичан. Словом, этот фильм следует заветам Ильича и стремится бить Великобританскую империю по самым больным местам, по колониям.

Однако судить о достоинствах этого замечательного фильма по его политической тенденции не приходится. Слишком в нем много чисто художественных достоинств, тем более что вся тенденциозная сторона фильма наименее интересна и художественна. Федор Сологуб говаривал: «Этика и Эстетика две сестры. Когда обижают одну, плачет другая»[435]. Применяясь к данному случаю, можно сказать, что как только режиссер Пудовкин стремился исполнить задание большевиков, он обижал эстетику. Англичане вышли непохожими, их полковник походил куда больше на «воинского начальника» доброго старого времени где-нибудь в Перми или Семипалатинске, нежели на английского офицера. Об английских «дамах» лучше не говорить вовсе. Все больше «дамы из Амстердама»[436].

Зато вся монгольская часть, где Пудовкину не пришлось кривить душой, вышла поразительной. Столько здесь художественной подлинности, столько здесь первобытного реализма, претворенного в утонченнейшее искусство благодаря художественному глазу и творческому инстинкту Пудовкина.

Прежде всего, не только поражает, но даже подавляет передача природы. Тайна художественного творчества в том и состоит, что она убедительна. Зритель ни минуты не сомневается, что именно такова природа в Монголии, именно таковы населяющие ее звери и люди. «Пустыня Гоби или Шамо» превращается из понятия географического учебника в живое существо, в «ens realissimum»[437]. Проклятый Холивуд со своей фальшивой бутафорией старается нас «обмануть». Благодаря потрясающей невежественности американской публики (да и только ли американской!) это ему, к сожалению, довольно часто удается. Пудовкин к обману не стремится. Он старается нас убедить и достигает этого вполне. Есть подлинный вкус и запах Монголии, «азиатчины» вообще. Богослужение же в буддийском храме и священные пляски относятся уже к высшим достижениям утонченнейшего искусства. Такие маски не выдумаешь. Мертвый «научный» материал экспедиций Пржевальских, Козловых или Грум-Гржимайло оживает, сверкает всеми красками искусства.

Любопытно, что грандиозность общего фона, грандиозность природы, ее флоры и фауны (а к фауне надо отнести и население) сочетается с поразительными деталями. Вдруг вы видите ювелирную работу какого-нибудь Бенвенуто Челлини. Целится в медведя какой-то бандит из монголов, со страшной мордой человека-зверя. И вы сразу верите, что он первоклассный стрелок и непременно попадет в цель.

Или маленькая сценка с рыбками из аквариума. Герой фильма, потомок Чингиз-хана, лежит, едва выздоравливающий, в английском госпитале. Тут же, для украшения, стоит маленький аквариум с причудливыми рыбками. Полубессознательно больной встает и, мучимый жаждой, хочет испить воды из аквариума. Силы оставляют его, он падает на землю и опрокидывает аквариум. Самые разнообразные рыбки очутились на полу и тяжело дышат, вернее, задыхаются, широко раскрывая рот и трепеща всем своим чешуйчатым телом. Для действия, для интриги фильма эта сценка совершенно бесполезна. Просто Пудовкин предался «радости бескорыстного творчества».

Таких сценок хоть отбавляй.

Еще существуют враги кинематографа. Среди же друзей есть и такие, что предсказывают конец этого рода искусству. Пудовкин, однако, доказал, что возможности этой отрасли искусства неисчерпаемы и что, может быть, кино только приступает к выполнению своих прямых задач, ничего общего с задачами театра не имеющих…

Молодец! Жалко, если он большевик!

Печатается по: За свободу! (Варшава). 1928. 7 апр.

Константин Мочульский «БУРЯ НАД АЗИЕЙ»

Советский режиссер Пудовкин, автор фильмов «Конец [Санкт-]Петербурга» и «Мать» (по роману Горького), давно признан во всей европейской печати крупнейшим мастером синематографии. В Германии он создает целую школу, в Англии «British Pictures» поручает ему постановку ряда фильмов[438]. Во Франции до сих пор его имя было известно только немногим видевшим его произведения в закрытых кинематографах. Наконец, этой весной последнее – и, несомненно, самое совершенное создание Пудовкина – «Буря над Азией» было показано французской публике. Ни документальность, ни сценарий (кстати сказать, довольно примитивный) не определяют собой художественной значительности произведения. Пудовкин владеет искусством прямого воздействия на зрителя, не прибегая к услугам литературности, живописности, идейности. Он говорит простым и сухим языком форм, линий, объемов, плоскостей, отбрасывая все украшения, узоры и аксессуары. Все второстепенное изгнано, все сложное упрощено. Из множества предметов выбран единственный – необходимый и показательный. Основной прием режиссера – ограничение и выбор. В то время как американские фильмы изнемогают от перегруженности, пестроты, русский фильм действует на нас своей аскетической простотой. Для этого нового пластического языка природа Монголии – убогая и суровая – является лучшей азбукой. Ощущение шири, дали, пространства, линий, уходящих в глубину, планов, уходящих в бесконечность, дает фильму единство. Всегда перед нашими глазами ровная черта горизонта, две трети серой земли и треть черного неба, всегда эта «непостижимая уму» бескрайность, безнадежность, неподвижность. И когда картины степи сменяются эпизодами массового действия и перед нами начинает колебаться море бритых голов и застылых лиц с раскосыми глазами, мы чувствуем то же напряжение «дикой степной воли», то же неистовство, готовое прорвать оцепенение и разлиться безудержным потоком.

Окаменелой мощи степной природы и степного кочевника противопоставлен в насмешливом «скетче» уголок европейской культуры. Нелепы суета штаба, мелкие интриги генерала-авантюриста Петрова, будуар стареющей кокетки, его жены, приемы, автомобили, мундиры и смокинги. Бытовая картинка набросана наспех, грубыми, нарочито преувеличенными чертами. Но мы помним линию горизонта, беспощадно низкого и зловещего, – она висит угрозой над смешным человеческим муравейником, и гроза, которая должна разразиться в конце, предчувствуется с первой же сцены. Пудовкин – мастер кинематографической архитектуры: он безошибочно отмеривает и отвешивает. Комический генерал и его окружение преподносятся нам всегда на первом плане, снятые немного снизу. Это создает впечатление надутой важности и грузности, подчеркнутое легким искривлением плана.

Главный герой – Тимур – показан сначала издали: мы видим его силуэт, его движения, его сутулую спину с наушниками; он растворяется в просторе степи, в тысячной толпе – постепенно из затравленного бродяги и преследуемого законом бунтовщика он превращается в монгольского князя и, наконец, в вождя восставшего народа; параллельно с этим фигура его растет на наших глазах, передвигаясь на первый план; лицо его становится центром экрана; оно стоит перед нами в увеличенном виде – застылое, таинственное, с полузакрытыми косыми глазами и узкими стиснутыми губами. Сцены этнографические (церемония в буддийском храме, священные танцы, процессии, стычки, перестрелки) чередуются с действием, сосредоточившимся в одном лице Тимура. И лицо это – поразительно и незабываемо. Инкишинов (Тимур) – актер, подобного которому мы еще никогда не видели на экране, почти не мимирует: неподвижная бесстрастная маска, под которой таится такая сила страсти, ненависти и ярости, что зритель не в силах оторваться от этого широкого, свирепо-нежного лица. И когда после напряженных и острых эпизодов борьбы степь взметается неистовым вихрем мятежа, и она несет полчища всадников на бешеных кобылицах, когда из застылости взлетает буря лошадиных грив, разметанных знамен и ощетинившихся винтовок и захватывает дух от ветра, скачки и мчащихся туч, Тимур, потомок Чингис-хана, – впереди всех, как олицетворение стихийной силы, как сама степь, принявшая вид человека.

Печатается по: Последние новости (Париж). 1929. 11 окт.

Екатерина Кускова В КИНО

I

В самом центре Праги, на Спаленой улице стоит советское кино «Olympic». Кино, конечно, чешское; но у него – монополия на фильмы «Совкино». Публика особенная: чешские и русские коммунисты. На премьерах бывают и посторонние.

И, кажется, только в этом кино на премьерах распаляются страсти: «свои» и «чужие» шумно и резко выявляют чувства, за что и получают выговор от дирекции кино. Так было и на последней постановке сов[етского] фильма – «1917–1929» (юбилейный)[439].

Надо сказать, что фильм производит сильнейшее впечатление. Россия… Живая Россия в прошлом и настоящем… Впечатление усиливается ощущением напряженного интереса зрителей. В других кино – это развлечение, приятный вечер. Здесь – жгучий интерес к событиям в великой стране.

Чехи знают Россию. По отношению к России это – не вполне иностранцы. Многие жили в России старой и страстно хотят жить в России будущей, обновленной. Есть тут, в Чехословакии, большая организация: чехи из России. Выселенцы после революции. Они знают русский язык, хорошо знают и старую Россию, связаны с ней не только воспоминаниями, но и сложным переплетом интересов. Поэтому и советскую пропаганду вести здесь труднее: из черного здесь не сделаешь белого…

Картина должна изображать Россию с октября 1917‐го по 1929‐й. Февраль 1917 г. пропущен. Хотя падение царизма произошло в феврале, но разве для большевиков это была революция? Февраль не осмелился даже растоптать «железной пятой пролетариата» исторические памятники.

Картина начинается изображением Октября: на земле – эмблемы поверженного царизма – валяется корона, гигантский памятник разломан, изрублен на части. Среди обломков – мальчик в полушубке; молодое поколение без царя.

Да, все это мы видели в натуре там, в Москве. Когда ломали памятник Александру III около храма Христа Спасителя. Так же долго валялись и ржавели металлические части: корона, рука, куски плаща и т. д. И так же были пытливые дети – среди обломков…

Улицы Петрограда. Толпа. Демонстрация. У Смольного автомобили. Солдаты… Вольница в костюмах: шапки набекрень, шинели нараспашку. И это все знакомо. Не хватает лишь… семечек.

«Аврора». Зимний дворец. Разрушенный угол дворца. Это – неправда. «Аврора» ведь не стреляла… Временное правительство было взято вооруженной толпой солдат с Антоновым-Овсеенко во главе. Неверна и надпись на транспарантах: «Мира! Мира!». Тогда так не писали. Было написано всюду: «Долой войну!». Есть все-таки разница – в смысле.

Троцкий на автомобиле. Его речь – к солдатам. Деревня. Поезда разбрасывают массу прокламаций. Вооруженные крестьяне. Разрушение усадеб не показано. Поэтому и «вооруженные крестьяне» выглядят статистами без движения. Ненатурально.

Брестский мир… Австрийский генералитет… Германский генералитет… И штатские, большевики… Среди них всем нам знакомая левая эсерка Биценко. Увековечена и она, и они, большевики в Бресте…

Опять Петроград. Ленин… Говорит речь несметной толпе… Бурные аплодисменты в кино… Крики чехов: «To je hanba, hanba!» («Это – стыд, стыд!»). «To je hanba, hanba…»

Гражданская война… Русские города. Беженцы. Жалкие, несчастные, с застывшим ужасом в глазах.

Генерал Юденич. Колчак. Каледин. Корнилов.

Опять аплодисменты в кино… Шум. Свист. Голос дирекции сверху – по-чешски: «Просим вас, pane a panove[440], своих симпатий не выражать…»

Своих симпатий не выражать… Это можно? Во время русской Гражданской войны? Нет, нельзя даже в маленьком чешском кино, на Спаленой улице… И потому возбуждение публики неостановимо…

1918–20 гг. Умершие улицы Москвы. Кузнецкий мост. Опустевшие витрины когда-то блестящих магазинов. Надпись: «Продовольственный магазин МСПО», но в окнах нет даже конской ноги или чечевицы… Так тогда было. Продовольственные магазины – без продовольствия…

Интеллигенция, бывшие представители аристократии продают вещи на рынке… На лицах – прекрасно переданное страдание. Трудовая повинность, интеллигенты-горожане рубят в лесу дрова.

А вот и они, беспризорные дети… Крики чехов: «Ого-го-го!» Шум. И снова: «To je raj!»[441]

А вот хлеб, его не забыть никогда… Черно-серый камень. Его держат [на экране] долго-долго… Под все усиливающиеся крики: «Ого-го-го! To je sovetsky raj! Hanba, hanba!»[442] Шум, движение.

Нет, это не вечер удовольствия. Нервы натягиваются… К мелькающим картинам прибавляются свои, в воображении… И стучит сердце… А сейчас, сейчас?.. Какой хлеб там едят? Теперь, теперь?

Пусть скорее мелькают эти страшные картины прошлого. Что теперь? Ведь будет показан 1929 год, двенадцатый год революции… Какой хлеб?.. Где сытые дети?

Кто составлял эту картину? Контрреволюционер? Потому что – где счастье? В ней отсутствует счастье, в ней нет достижений. Кто составлял?

Понятно. Надо сначала показать страдания, «цену революции». А потом то, что на эту цену куплено. Ждем…. Пусть уберут скорее картины этих лет, мы ведь их пережили.

Да, несомненно, картину составлял какой-то закоренелый контрреволюционер; достижений не показано.

Нет ни белых булочек, ни магазинов, полных добра. Почему?

Да ведь эта картина показывается в России. Как же там показать то, чего нет. Очереди 1929 года. Их не показывают. Но зато не показывают и витрин советских магазинов 1929 года. Нельзя… Быть может, и там закричали бы: «Стыд, стыд, ложь!» Покажите, как стоят в очередях! Покажите хлеб 1929 года с тараканами, с гвоздями – серо-черный, мокрый, мокрый… Тот самый, сообщениями о котором полны советские газеты.

Никаких достижений нам не показали. Ни духовных, ни материальных…

Нет, все-таки достижения есть: армия. Показана новая советская армия… Солдаты – уже не разгильдяи 1917 года. Подтянуты. Военные шеренги такие же стройные, как и во всяком буржуазном государстве.

Убраны плакаты: «Мира! Мира!». Не о мире говорит это достижение… Бронепоезд. Матросы. Крейсер… И демонстрация… Приветствуют свою новую, подтянутую, организованную армию…

Ну что же. Конец революции? Военное государство со всеми операми военщины?.. И только?..

Это мы видели. Это то, чем был завершен 1929 год.

II

Царь и поэт…[443] Николай I и Пушкин. Военщина николаевских времен воспроизведена превосходно. И сам царь, Николай.

Великий Государь,

Ты наших бед виновник!

Хотя плохой ты царь,

Зато лихой полковник[444].

Так и на картине: лихой полковник, красавец, прельщенный Натальей Николаевной Пушкиной…

Роскошь двора. Петергоф. Фонтаны. Блеск нарядов. И никакой большевистской тенденции… Как в «Потемкине» или в «Буре над Азией». Только новая версия пушкинской личной драмы: рядом с Дантесом – Николай I. Было ли так? И неужели нужна была революция, чтобы эта версия стала достоянием не одних только исследователей?

Пушкин… Он плох, Пушкин сладок[445]. Для Николая I, Дантеса, придворных нашли гораздо более подходящих актеров. Зато волнует Михайловское. И Пушкин в нем.

…Вновь я посетил

Тот уголок земли, где я провел

Отшельником два года незаметных.

И рощи. И зеленою семьей кусты теснятся. И в гору поднимается дорога. И домик… Все как живое… С громадным, напряженным интересом смотрит картину чешско-русская публика… Это – большое достижение: показывать историю России без агитки. Затихли страсти… Показана правда, историческая правда без навязчивых комментариев. Вероятно, с таким же интересом смотрится эта картина, полная глубокого смысла и драматизма, и там, в России. И невольно задаешь себе вопрос: зачем показываются две эти картины рядом? Россия Николая I и Пушкина и Россия большевиков. Сравнение – не в пользу России октябрьской… Когда показывается Николай I, сильный, могучий, уверенный в себе и в своей мощи, на экране – пояснение из Пушкина:

Едва царем он стал, —

И разом начудесил:

Сто двадцать человек в

Сибирь сослал,

Да пятерых повесил[446].

Эмблемы царские лежат поверженными… Но ведь и мальчику, стоящему среди растоптанных регалий, приходится ежедневно считать «чудасия» Октября: сколько повешено, расстреляно, замучено, сослано? И снова, и снова, как и сто лет тому назад, повторять послание Пушкина декабристам:

Любовь и дружество до вас

Дойдут сквозь мрачные затворы,

Как в ваши каторжные норы

Доходит мой свободный глас.

Оковы тяжкие падут,

Темницы рухнут – и свобода

Вас примет радостно у входа,

И братья меч вам отдадут.

Мальчик 1929 г., смотря на ржавые короны, все еще не может сказать: оковы пали, рухнули темницы…Через сто лет не умерли слова поэта… Не умерла еще и николаевская эпоха в ее самом мрачном и страшном варварстве…

* * *

Вот эти мысли мучили неотвязно, пока мелькали перед глазами знакомые картины из жизни родной страны…

Печатается по: Последние новости (Париж). 1929. 5 нояб.

Екатерина Кускова СОВЕТСКИЙ ФИЛЬМ И ЭМИГРАНТСКИЕ ГЕНЕРАЛЫ

1

Новый советский фильм «Турксиб», только что поставленный в двух больших пражских кино, имеет превосходную прессу: все без исключения чешские и немецкие газеты помещают восторженные отчеты. «Прагер Прессе» называет фильм «чудом техники». А в кино представление сопровождается бурей аплодисментов. «Прагер Прессе» утверждает, что в этом фильме – пропаганда. Но какая благородная пропаганда: гимн человеческой мысли и труду.

Фильм действительно великолепен: жизнь сартов и киргизов в степях Туркестана (теперь Казахстана) до постройки Туркестан-Сибирской железной дороги, начало постройки и, наконец, окончание ее на 17 месяцев раньше предположенного срока. Длина пути – 1445 верст. Пропаганда состоит прежде всего в изображении богатств края: обработка хлопковых плантаций показана превосходно; громадные стада шерстеносных овец – также. Сарты и киргизы – в их древне-степном быту без мазни, без преувеличений, как у Эйзенштейна. Зарисовки действительно чудесны. Сильнейшее впечатление производит изображение самума в момент, когда по степи движется караван верблюдов, нагруженных хлопком. Дикий ветер вот-вот снесет караван и зароет его в песке. Испуганно разевают пасти верблюды и стремятся опуститься на колени; новый рев (в музыке) и взрыв ветра; срываются мешки с хлопком со спин верблюдов и в диком вихре вертятся белоснежные комья хлопка… Сцена – изумительная.

Очаровательна и другая картина: первый автомобиль в степи, приезд инженеров-строителей к юртам киргизов. Собака, дети, женщины и мужчины – киргизы, испуг, изумление – все передано в превосходных сочетаниях. Затем постройка дороги, борьба с песком и неприступными скалами; азарт рабочих-сартов, их ловкость и сила и, наконец, окончание дороги.

Бурные аплодисменты…

В кино, как и на всех советских фильмах, много русских. Все признают достоинства «Турксиба». Но все же необходимо поворчать… «Агитка, – говорит сердитый человек. – Ведь вот мы выстроили великий сибирский путь, а не занимались тогда пропагандой этой гигантской работы. А разве такие были препятствия? А эти… Чуть сделают шаг, а крику на весь мир».

Пожалуй, напрасно не занимались пропагандой хороших вещей, не пели гимнов «труду и творческой мысли». Если б занимались, может быть, иначе бы любили тогда Россию и ее великие достижения.

Нет, пропагандой человеческой мощи заниматься надо, а пришибленному событиями народу русскому эту веру в мощь свою вернуть необходимо. Жаль, что пока все эти полеты «творческой мысли» лишь в фильмах. А вот там, дома, политика!

2

А как действует такая пропаганда работы и творчества на иностранцев? Действует очень сильно. Если пропаганда разрушения отталкивает от «пламенем ненависти горящей» советской земли, то демонстрация мирного труда, напротив, располагает их к «новой России». Располагает тем более сильно, чем менее тактично ведет себя Россия «старая». Еще до «Турксиба» Прага смотрела весьма вульгарный советский фильм «Генеральная линия». Но и в этом фильме – труд, тракторы, ломка старого быта, стройка «новой России». А в это время посетил Прагу ген[ерал] Миллер и банкетами, объездами подчиненных ему эмигрантов встревожил (и даже больше) чешское общество. Газеты много писали об этом посещении, но суммировал настроения чешской общественности Вячеслав Гутвирт в чешском еженедельнике «Дело» («Ćin»). «Посещение ген[ерала] Миллера носило военный характер, – пишет Гутвирт. – Говорят, что в этом отношении он остался доволен нашими русскими эмигрантами. А потом развернулся перед нами советский фильм “Генеральная линия”. Это фильм, поражающий “активностью” даже тех, кто не склонен встать в ряды поклонников СССР. Действенность, стремление работать, глубоко взрывать русскую землю трактором, которому отводит СССР в своей пятилетке столь почетное место. И вот перед нами две России… Одна в фильме, влюбленная в труд. Россия, стремящаяся строить, созидать, творить, сеять и убирать жатву. И другая Россия: Россия эмигрантская, посещаемая заместителем ген[ерала] Кутепова, об исчезновении которого было писано в стольких вариантах, что нам уже нет охоты верить которому-нибудь из них. Нам жаль эмигрантскую Россию. Можно, конечно, по человечеству понять душевное состояние русских эмигрантов, но политические планы большей части русской эмиграции чужды нам. И в этом заключается причина отчужденности между русской эмиграцией и чешской общественностью. Эмиграция, постоянно кующая какие-то военные планы, эмиграция, ставящая ставку на царских генералов, князей, великих князей, эмиграция, которая в своем отрицании советской России перешла уже к стремлению к царской России, – нет, с такой эмиграцией мы не сойдемся. Эмиграция, день за днем питающаяся надеждой на скорое падение новой России, верящая во всякие наивные вещи, эмиграция, не сумевшая даже в изгнании объединиться на приличной программе, – эта эмиграция не может рассчитывать на наши симпатии. Может быть, заместитель ген[ерала] Кутепова приехал к нам, чтобы позондировать, возможна ли “генеральная военная линия против СССР”? В этом пункте наши симпатии не на стороне русской эмиграции, ибо она идет под знамена, которые нам не нравятся. Не может нам нравиться и СССР, а чешско-словацкая компартия и совсем уже не нравится, но все же “генеральная линия” с трактором, с этим стремлением лучше вспахать русские просторы нам более понятна, чем совещания русской эмиграции, происходящие под покровительством великих князей и царских генералов прошлой России… Трагизм русской эмиграции заключается в том, что и в своей скорби она идет плохим путем, путем тяги к прошлому, которое давно уж потеряло цену как программа будущего… Эмигрантская Россия за целый ряд лет ничего не сумела сделать для России; здесь есть, правда, исключения: научные работники и люди, умеющие разбираться в обстановке осмотрительно. Эмигрантская Россия не сумела приобрести расположения демократической Европы, которая не может иметь доверия к тем, кто ставит своими вождями царских генералов, врангелевцев, галлиполийцев, великих князей, тени старой России. Эмигрантская Россия приведена в состояние забытья тем, что смотрит в прошлое. Уж лучше пусть будет эта “генеральная линия”. Лучше Россия, с душевной болью стремящаяся к культиваторам и тракторам, чем Россия, с прямою решительностью полагающаяся на властителей старой России, которые и были ведь причиной ее гибели».

3

«Чин» – орган книгоиздательства чешских легионеров, т. е. одной из самых влиятельных групп чешского общества. Статья «Чина» была сочувственно перепечатана официозной «Прагер Прессе». Нечего добавлять, что социалистические круги еще резче оценивают наезды русских военных в Прагу и реакцию на эти периодические визиты части русской эмиграции. Не обходится дело и без легенд о «наборах», свиданиях и совещаниях с чешскими фашистами, о планах «военной интервенции» на Россию и т. д. В легенды верят тем охотнее, что в некоторых органах русской печати эти легендарные планы пользуются уважением и почетом. Насквозь демократическая Чехословакия хорошо, конечно, знает прелести советского рая, который не показывается ни в «Генеральной линии», ни в «Турксибе» и ни в каких других фильмах, но осуществляется в жизни, в страданиях народных масс. Но выходом из этих страданий, конечно, не может быть возврат к идеям и нравам пережитой эпохи. А эти старые идеи и нравы еще далеко не выветрились, несмотря на острые переживания Гражданской войны: они мозолят глаза на каждом шагу – иностранцы это видят.

Демократической Европе приходится выжидать, пока сформируется и оформится демократическая линия в движении России к будущему. Эту линию она и поддержит активно своими симпатиями и сотрудничеством. Сейчас же ее положение трудное: в «Генеральной линии» – несбыточные обещания, а у военных генералов – несимпатичные мечты и весьма рискованные планы. Поневоле взоры обращаются к самому́ русскому народу, которому надлежит совершить генеральную работу по восстановлению новой демократической России, России, созвучной Европе.

Печатается по: Последние новости (Париж). 1930. 16 июня. Подп.: Е. П.

Сергей Волконский «ЖИВОЙ ТРУП»

Не пора ли его похоронить окончательно, навсегда, чтобы – как в «Полководце» – не мог «встать из земли»? Право, он слишком часто возвращается – охотно в этом случае присоединяюсь к мнению старушки Карениной. Толстой Толстым, но, право же, ни пьеса, ни выведенные люди не интересны. На сколько ладов, помню, во времена первого исполнения в Москве повторялись и критикой, и в разговоре: «Пьесы нет». И тем не менее актеры ролью Феди увлекаются, а кинематографы не устают ставить.

На днях показано нам новое воплощение – под режиссерством Пудовкина[447], причем он сам исполняет главную роль. Имя Пудовкина после «Бури над Азией» стало авторитетом, и по справедливости: знание природы, умение владеть толпой и замечательное чутье в подборе типов ставят его в первый ряд среди режиссерской братии. Но в этом фильме массовых движений нет, природы показаны кусочки, и они даже не вплетены в действие. Остаются, таким образом, одни типы. Они действительно восхитительны. Где только мог режиссер в Советской России набрать таких портретов прошлых людей? Таких половых, таких харчевников, трактирщиков, таких городовых? Это прямо портретная галерея. Но есть ли портретная галерея фильмовое задание? Это первое. А во-вторых, тот «вторичный» интерес, который для нас, русских, связан с этой портретной галереей, для иностранцев не существует. За каждым таким портретом мы видим целую жизнь, и свою, и общую, но иностранец в этом мигающем прохождении что увидит? Трогательный сахар вприкуску ему ровно ничего не скажет и, конечно, ничего не «напомнит». Таким образом, символическая сторона выведенного быта для той публики, которую я наблюдал на «показе», остается нема. Сами по себе картины отлично подобраны и составлены, но они проходят столь быстро, что не дают совершенно никакого общего бытового впечатления, – так и остаются кусочками.

Та же раздробленность и в прочих типах, да и в самом изображении событий. Очень много [места] уделено представителям судебного ведомства. Опять портреты, но не жизнь. Жизненность лишь чуть-чуть просачивается в форме символических подробностей, рисующих некоторые «контрасты». Так, например, в то самое время, когда Федя выслушал приговор и обдумывает свое самоубийство, судьи закусывают – один разбивает яйцо всмятку, другой ест макароны, третий отсчитывает капли. Стремление к подчеркиванию контраста пронизывает весь подбор в расположении соседственных картин. Статуя Фемиды с повязкой на глазах появляется во все минуты, когда провозглашается закон. «Summa lex – summa injuris»[448] провозглашено на все лады или, вернее сказать, по всякому поводу. Но то самое дело, то событие, которым все это вызвано, нас не интересует и уже совершенно не трогает: так называемая социальная сторона отсутствует. Никого нам не жалко, ни за кого мы не радуемся, никто не вызывает ни нашего сочувствия, ни нашего негодования.

С внешней стороны фильм уснащен многими элементами, долженствующими украсить, перенести в «атмосферу». Но и эта сторона не совсем удачна, лишена истинной содержательности. Так, перед действием на экране объявляется: «Москва – город тысячи церквей». Довольно странно читать такую надпись в наши дни, когда церкви и монастыри взрываются динамитом. Несколько раз в течение картины показываются колокольни, купола, и колокола качаются и звонят вовсю. Может быть, это для того, чтобы показать, что неправда, будто колокола отсылаются на заводы для сплава?

Конечно, использован в изобилии цыганский элемент. Много, слишком много, довольно. Мы видели и перевидели, слышали и переслышали и гитары, и гармошки, и плясы, и трясения плечами и бусами. Кстати, режиссер изменил автора в том смысле, что в трактире «узнает» Федю цыганка Маша. Происходящая по этому случаю потасовка очень хорошо поставлена. Но и тут скажу: слишком много «первого плана» – все время крупно, неслиянно. Вот странно – казалось бы, противоречие, – а в кинематографе крупный план «мельчит», он разбивает, разрывает на части. По крайней мере, в этом фильме ощутил такое впечатление от злоупотребления крупным планом.

К числу малопонятных «украшений» относится и то, что «перед поднятием занавеса» за стеной хор поет «Не шей ты мне, матушка, красный сарафан».

В общем, следует пожалеть, что такой сильный художник, как Пудовкин, взялся за неблагодарную задачу лишний раз нагальванизировать давно утративший жизненность «Живой труп».

Печатается по: Последние новости (Париж). 1930. 28 февр.

Сергей Волконский «ЗЕМЛЯ»

Советские режиссеры, несомненно, обладают чувством природы. Они чувствуют Россию, ту Россию, которая еще не загажена, – равнины, нивы, деревья, чернозем; чувствуют и красоту деревенской толпы с ее отдельными типами, красоту деревенских ребятишек, выглядывающих из‐за ржи, и даже красоту того самого плуга, на окончательное погребение которого рассчитан фильм «Земля».

Перед немногочисленными приглашенными прошел этот фильм, показанный в кинематографе «Риальте».

Колосья ржи, крупные, «первопланные», качаются под ветром, и открывается поле,

И от ивы и до ивы

Гонит ветер прихотливый

Золотые переливы…[449]

Бегут переливы света, гребни растительной волны, и пропадают за холмами…

Яблоки. Крупные, спелые, на гибких ветвях крепко друг к другу прижались; на земле лежат, а потом кучками лежат, и среди них старый благообразный мужик лежит, руки скрестив, – отходит. Вокруг него: сын, внук и правнучата. Все великолепные типы; и какие мимисты! Бабы, девки голосят, убиваются: семья старых обычаев. Они – против колхозов, против трактора и всяких машин.

«Трактор едет!» С разных сторон раздается этот крик, стекаются люди – крестьяне, бабы, ребятишки. Всякому взглянуть хочется. Какие чудные лица, загорелые, с волосами по ветру, с солнцем в глаза. С поля, с насыпей, с соломенных крыш глядят, то радуясь, то удивляясь на диковинное зрелище машины, которая сама идет, пыль взметает. Даже лошади «любопытствуют», то табуном бегут, то как вкопанные останавливаются, головами качают. Картинно все это до последней степени. А этот дюжий мужик, на холме остановившийся, и по обе стороны от него два вола подняли слюнявые морды, увенчанные громадными рогами…

Умеют советские режиссеры выбирать: не только картины природы, но и людей. В этих крестьянах не одна только яркая типичность, природная картинность, но и сочная, выразительная игра.

Черты лица крупные, мягко повинующиеся. Все на них ложится – и радость, и горе, и доброта, и зверство. Они, эти люди «от сохи», отлично сознают не только крайнюю степень мимического напряжения, но и самые неуловимые оттенки, зарождение одного чувства на фоне другого или мимолетный намек на другое чувство, чем то главное, в котором они пребывают.

Тем грустнее видеть ту «агитационную» чепуху, на которую употребляется этот драгоценный материал. Как только развертывается история, сюжет, так открывается какое-то неправдоподобие, теоретическая надуманность.

Василий пустил в ход трактор; работал целый день, возвращается домой сияющий. Так взволнован, что и ночью выходит на улицу, идет по сонному селу и от радости пускается в пляс – один на пыльной улице откалывает трепака. Печальная выдумка, сразу превращающая картину прекрасного реализма в слащавую теоретичность.

Во время пляски другой крестьянин из числа врагов колхозного хозяйства, человек, который ложился на «свою» землю, буравил ее головой, желая уйти в нее, слиться с ней, который собирался лошадь свою топором зарубить, лишь бы не досталась колхозникам, – этот человек подстерег пляшущего Василия и убил его.

Первое последствие этого убийства – отец становится колхозником. Нелепая сцена со священником, который мечется перед иконостасом, моля угодников наказать служителей сатаны. Передовые, коммунисты, члены сельсовета заявляют, что они сами, «без попа», устроят похороны… Сбирается вся деревня, сбегается со всех сторон, толпа растет; Василия мертвого несут на носилках. Несут мимо крестьянских усадеб; ветка с яблоками задевает мертвое лицо, подсолнечные шапки помавают, провожают… Толпа все увеличивается, и затягивает хор. Так как фильм немой, то хор, вероятно, за сценой был настоящий. Не думаю, чтобы выбор музыки и слов понравился советским изобретателям… Кончается своего рода «поминками»: толпа сидит на лугу, а перед ней агитатор говорит горячую речь, в которой, очевидно, излагает значение происшедшего события. Убийца с холма кричит, стоя среди крестов старого кладбища, что это он убил Василия. Вероятно, это совесть контрреволюционера мучится, кается… А в это время мать Василия лежит на родильном ложе и дарит советской республике нового гражданина-колхозника…[450]

Все заволакивается, опять яблоки, на этот раз под дождем. Ливень омывает плоды, дары земли; выходит солнце – на больших омытых яблоках дрожат крупные капли.

Таков этот советский фильм. Рядом с настоящей, бессюжетной красотой природы и людей – насильственно втиснутое содержание с фальшивым пафосом, с жестокою теоретичностью.

Печатается по: Последние новости (Париж). 1931. 4 дек.

Диана Карен ЗАМЕТКИ

Среди других отличий кинематографа от театра есть одно, скорее количественного, нежели качественного, но тем не менее значения очень серьезного. Если бы Чаплин был артистом театра, круг людей, способных оценить его, был бы неизмеримо более узким, чем сейчас. Нельзя забывать, что кинематограф, где может быть сколько угодно копий основной пленки, воспроизводит игру артистов во всех концах земли, перед самыми разноплеменными и многочисленными зрителями.

Это свойство немого искусства, казалось бы, должно постепенно нивелировать все различия в технике съемок, в организации постановок и даже в игре артистов, поскольку все эти различия связаны с особенностями стран, производящих картины. Одно время казалось даже, что техника и темперамент американцев послужат образцом для всех стран и создадут единообразие для всех фильм, где бы они ни снимались.

К чести кинематографа надо признать, что этого не произошло. Я говорю «к чести» не потому, что американская фильма плоха, наоборот, она едва ли не выше других, но потому, что каждое настоящее искусство должно иметь в какой-то степени национальный характер, утрата которого свела бы кинематограф на уровень интернационального ремесла.

Наблюдая с этой точки зрения картины последних лет, можно с приблизительной точностью разделить их на три группы, особенно отличные друг от друга: фильмы американские, европейские и советские.

Для русских, вероятно, интереснее всего картины последней группы, потому что, помимо тенденциозного и пропагандного материала, в них все же есть настоящие следы театральных и пластических русских традиций, и потому что все же именно эти фильмы единственно могут называться русскими. Не называть же таковыми те картины заграничного производства, которые сфабрикованы лишь с коммерческими целями и где фальшивое или невежественное изображение русского быта или истории очевидны даже для иностранцев.

Исключения, конечно, бывают и здесь. Этой моде на русское за границей некоторые артисты и режиссеры, например Колин, Мозжухин, Волков, Туржанский, противопоставляют свою серьезную работу. Но о них следует говорить особо, в специальной статье.

Вернемся к советским фильмам.

Если бы Эйзенштейн, Пудовкин и другие имели хотя бы малую степень свободы, они, вероятно, настояли бы на праве снимать две версии картин, одну, пропагандную, для внутреннего потребления, и другую, художественную, для вывоза за границу. Пора бы им понять, что их агитационный материал никому в Европе просто неинтересен, а к тому же все равно выбрасывается цензурой, поневоле вырезающей вместе с тенденциозными сцены и хорошие. До европейского зрителя советская фильма доходит вдвойне обезображенной благодаря советской власти, навязывающей режиссеру политические задачи, и благодаря европейской цензуре, которая принуждена соответствующие сцены вырезать. Но попробуем забыть об этом, поговорим о технике и содержании советских постановок, отвлекаясь от их пропагандных задач и воздавая должное русскому искусству, которое, несмотря ни на что, в этих фильмах все же торжествует.

Техника советского кино ближе всего к американской, влияние которой на русскую легко объяснимо. Прежде всего, американцы в самом деле наибольшего достигли в методах съемки, их аксессуары наиболее совершенны, их опыт наиболее богат. Затем немалое значение имеет момент психологический: советские люди, одержимые идеей стандартизации и индустриализации, сознательно и бессознательно вызывают перед собой образ Америки, гипнотизирующей их своими техническими достижениями. Но здесь, в технике, влияние Америки на советский кинематограф и кончается. Дальше действуют самостоятельные силы русских театральных традиций и попросту русского таланта, дающие советским картинам их особое место в мировой жизни экрана.

Лучшее в советских фильмах – монтаж. Ни американцам, ни европейцам не удается достигнуть такого согласования между актером и режиссером. В советских фильмах есть ритм, совершенно отвечающий музыкальному allegro, adagio, vivace и т. д., с непрерывным и неудержимым нарастанием темпа и с чисто музыкальными остановками там, где нужно движение ослабить или задержать, чтобы дать передышку зрителю.

«Буря над Азией»[451] едва ли не идеал монтажа, и нужно серьезно посетовать на пропагандные сцены фильмы, естественное удаление которых почти лишило картину ее vivace[452].

У американских артистов и режиссеров чувствуется безупречная дисциплина, отлично выработанная система.

Русский берет интуицией, внутренней, затаенной, созерцательной энергией. Это дает ему возможность как бы «раскачаться», развернуться к концу или к особенно драматическому моменту действия, отчего русский артист убеждает зрителя более, чем какой-либо другой.

Из европейцев следовало бы выделить шведов и поговорить о них особо…

Здесь я скажу несколько слов, относящихся главным образом к латинским народам.

Их артисты и режиссеры импульсивны, их реакции нервные, в их постановках и игре внешний отзвук на что-либо показан раньше внутреннего и потому внутреннее движение, главное у русских, у европейцев латинской расы менее заметно, нежели внешнее. Ум европейского артиста активный и потому, быть может, слишком быстрый, не любящий остановок. Европейскому артисту свойственен бурный порыв с характерным после него упадком энергии. И он обычно сентиментальнее, эмоциональнее других. Американцы с их совершенной системой богаче всех картинами средне-хорошего качества.

По сравнению с американцами у русских режиссеров есть и немало преимуществ.

Их цель – не эстетика, а жизненная правда. У американцев же всё в большинстве случаев лучше действительности. И «концы» у них почти всегда благополучны, тогда как русские не боятся трагических и жестоких развязок.

Очень возможно, что в этом русским помогает национальная литература, которая сравнительно слишком еще бедна в Америке.

У русских есть в памяти литературный прототип, по которому они бессознательно создают ту или иную фигуру. Помнит героев Достоевского, Толстого или Гоголя почти каждый культурный русский актер, а это много значит для силы, правдивости и глубины игры.

Именно русским актерам удается создать тип. Американцев интересует не тип, а положение.

Надо, впрочем, оговориться, что литературные темы все больше влияют и на американцев.

«Толпа» и «Одиночество» с их бедным действием и глубоким содержанием, заимствованным у литературы, – одни из лучших картин, которые мне приходилось видеть.

Мне кажется, что в немом искусстве, как в других, не все поддается объяснению. Чаще всего «литература» тяжела для фильмы. Зато и «чисто кинематографическое» зрелище ничего человеку не дает. Но то, что возвышает литературу, не сюжет, не техника, а что-то трудно определимое, лежит и на глубине настоящей фильмы. Только на этой глубине кинематограф соприкасается с искусством и жизнью. К сожалению, это бывает очень редко.

Печатается по: Числа (Париж). 1930. Кн. 1.

ЭМИГРАНТСКОЕ КИНО

Андрей Гримм КИНОПРОПАГАНДА

Далеко от родины, не имея ничем помочь ей, все-таки невольно думается о том, что настанет время, когда силы каждого из нас понадобятся родному народу. Много будет дела во всех отраслях, но первое дело будет внесение успокоения в народную мысль, а это может быть достигнуто только широким просветительным трудом и пропагандой спокойных государственных понятий. Как о проводнике этой пропаганды и просвещения нельзя будет забыть и о кинематографе.

Значение кинематографа в деле воспитания народных масс, а тем более агитации настолько очевидно, что, казалось бы, по этому вопросу не может быть двух мнений. С начала войны это в первую очередь сознала Германия, результатом чего и была организация грандиозного предприятия «УФА», агитировавшего в пользу войны и поднимавшего при помощи кинематографических представлений патриотические настроения народа.

По этому же пути пошли французы и особенно американцы, создавшие военную кинематографическую агитацию.

Но никто так не хотел использовать кинематограф в целях пропаганды, как русские большевики. С первых же дней захвата власти они ассигнуют 70 миллионов рублей, организуют по всей России сеть кинокомитетов, и можно было бы предположить, какой громадный вред принесли бы они с помощью кинематографа, если бы, к счастью, им не помешали присущие им особенности. Лишь грабительские инстинкты большевистских заправил и полная неспособность и распущенность их рядовых деятелей задержали эту большевистскую пропаганду.

Результаты работ кинокомитетов жалки до смешного. Полдюжины бесталанных тенденциозных картин, большей частью по сценариям все того же Луначарского[453], 2–3 инсценировки «революционных» беллетристических произведений старых авторов, немного маленьких агитационных сценок и хроника. Эта последняя была главной заботой комитетов, что и понятно, так как каждому из комиссаров было лестно продемонстрировать себя перед публикой.

Хроникальные картины были и агитационного характера, как, например, снимки вскрытия мощей, причем в коммунистических кинотеатрах они были под названием «комических», затем торжественные народные встречи Троцкого, Раковского и пр. Эти последние, однако, часто инсценированы. Например, в одной картине, где Троцкий говорит народу речь с автомобиля, бросается в глаза то обстоятельство, что Троцкий стоит лицом к аппарату на первом плане, а «народ» у него за спиной и, кроме того, «народ» как бы по команде реагирует на речь оратора, отчего сразу чувствуется режиссер, управляющий этой сценической толпой. Как видите, результаты невелики, особенно по сравнению с колоссальностью затраченных средств на организацию и содержание многотысячного штата служащих кинокомитетов.

Бывший отдел пропаганды при главнокомандующем вооруженными силами Юга России тоже как бы признал значение кинематографа, хотя он и был безусловно недостаточно использован.

Работы киноотделения шли своим чередом и даже развивались, но все-таки кино было пасынком Освага[454]; в этом легко было убедиться, побывав в помещении отделения, где-то в конце коридора, где в одной комнате трещали пишущие машинки и стучали молотки, так как канцелярия и мастерская помещались вместе.

Но тот подъем патриотического чувства, то настроение, которое все видели при демонстрировании картины «Голгофа женщины», то удовольствие, которое замечалось в лазаретах, где ежедневно происходили кинолекции, и, наконец, та толпа, которая стояла по вечерам перед уличными экранами, просматривая военную хронику, все это с полной достоверностью свидетельствует о том, что кинематография в деле пропаганды должна была бы занимать одно из первых мест. Да и понятно, никакая брошюра, никакая газета так легко не воспринимается народом, как изображение на экране. Кинематограф вошел в обиход населения, особенно городского, и не требуется никакой особой приманки, чтобы заставить смотреть кинопьесы, а следовательно, и воспринимать то, что будет в них проводиться.

Результаты работы киноотделения тоже были невелики. Но на это были свои причины: во-первых, недолгое его существование, затем недостаточность ассигнований и, наконец, невозможность получить пленку из‐за границы.

Но тем не менее киноотделением были созданы три художественные картины, из коих «Голгофа женщины» явилась безусловно выдающейся как по замыслу, так и по исполнению. Кроме того, была выпущена довольно обширная кинохроника Гражданской войны со снимками «раскопок чрезвычаек», которые являются серьезными документами, неоспоримыми в своей доказательности, так как их нельзя не признать подлинными, а не инсценированными.

Правда, после занятия Киева нашлась какая-то «интернациональная компания», которая в одном из захудалых ателье поставила на скорую руку картину «Через кровь к возрождению» («Киевская Чрезвычайка»). В этой картине с удивительной «реальностью» инсценировались пытки, расстрелы и пр. Такая картина не могла не иметь лишь отрицательного значения своей утрированностью и прямо-таки безобразным содержанием.

Но эта картина была создана частными лицами, желавшими использовать сенсационную тему для наживы, рассчитывая на легковерие публики. Насколько мне известно, их расчеты не оправдались, и картина успеха не имела.

Таким образом, в целях пропаганды были использованы только художественные и хроникальные картины[455]. Оставалась еще так называемая «научная» кинематография. Таковая до сих пор почти не служила пропаганде, хотя и завоевала уже себе почетное место в педагогике и в деле воспитания. Конечно, говоря о научной кинематографии, я подразумеваю картины географические и этнографические или популяризующие различные виды знаний, производств и пр.

Собственно же научной кинематографией следовало бы назвать лишь ту ее отрасль, которая служит для разрешения научных вопросов при помощи «кинематографического» способа исследований, подобно тому, как имеется микроскопический способ.

Что же могла бы дать научная кинематография пропаганде? Первое, это, конечно, родиноведение, познание своего отечества в географическом, этнографическом и культурном отношении.

Затем жизнь, обычаи и культуру других народов в связи с их экономическим развитием.

Такие фильмы сослужили бы большую службу в деле развития любви к своей родине.

Но, конечно, хроника и художественная иллюстрация жизни должна занять в кинопропаганде первое место. Кинохроника, конкурируя с газетой, имеет перед последней то преимущество, что она, безусловно, беспристрастна и правдива в изображении событий. И, конечно, инсценированная «торжественная встреча г. Троцкого» сразу потускнеет при сопоставлении с подлинной встречей генерала Деникина в только что освобожденном Харькове.

Художественные картины агитационного характера только тогда достигнут своей цели, если они будут обладать подлинной художественностью, чуждой тенденциозности. Русская жизнь последних лет так много дает подлинно трагических мотивов, что не нужно выдумывать каких-либо невероятных похождений или подчеркивать зло одних или добро других, достаточно брать из жизни то, «что было».

Такие кинокартины сыграли бы исключительно большую роль как сейчас за границей для ознакомления широкой публики с тем, что делается в России, так затем и на родине.

Не надо забывать, что в России 7000 кинематографов, а это те же 7000 школ или 7000 агитационных пунктов. Если бы они даже были отчасти разрушены, то возродятся немедленно, как только будет возможна спокойная работа.

Но эти 7000 пунктов можно будет использовать лишь в том случае, если к нужному моменту окажется налицо достаточный материал, чтобы удовлетворить потребность всех кинотеатров. Иначе это будет сделано иностранными и отчасти отечественными предпринимателями, которые, за малым исключением, преподнесут под видом сенсационных художественных драм все что угодно, от порнографии до садизма, но только не то, что нужно. У этих господ какое-то извращенное представление о кинематографической публике, будто бы требующей лишь любовных сцен или похождения детективов.

Вот все эти соображения и наводят на мысль о необходимости создания теперь же какой-то организации, которая как взяла бы в свои руки кинопропаганду за границей, так и подготовила бы материал для будущего возвращения в Россию.

Из Крыма и Одессы эвакуировались за границу 5 наиболее крупных русских кинофабрик, которые и работают в Берлине и Париже. Но они как бы сознательно избегают касаться теперешней русской жизни. В лучшем случае эти русские фирмы инсценируют Мопассана или русских авторов, поражая иностранцев талантливостью русских артистов и вдумчивостью русских режиссеров. А казалось бы, что хоть часть этой талантливости и этой вдумчивости можно было отдать на русские вопросы. Можно сказать с уверенностью, что интересы предпринимателей от этого не пострадали бы, а польза была бы неисчислимая.

Печатается по: Общее дело (Париж). 1920. 3 июня.

Дмитрий Буховецкий РУССКАЯ КИНЕМАТОГРАФИЯ В ЭМИГРАЦИИ

Тяжелые условия эмигрантского существования неблагоприятно отразились на деятельности русской кинематографической промышленности, только во время войны начавшей крепнуть и развиваться. Попытки продолжить на чужбине кинематографическое дело в привычных русских размерах разбивались прежде всего об отсутствие достаточных материальных средств, в то время как европейская кинематография переживала расцвет капиталистического развития. Силы получались неравные, и русская кинематография, не успев расцвесть, увядала, не будучи в силах выдержать конкуренции богатых и прекрасно обставленных иностранных кинематографических предприятий. Особенно серьезной оказалась для русских конкуренция германской кинематографии как по технической качественности производства, так и по литературности продуцируемых картин, выдвинувших [ее] в последние годы на одно из первых мест в мировой кинопромышленности.

Единственно сколько-нибудь крупное производство картин по русским сценариям в Германии сосредоточилось в немецкой богатой фирме «Декла», в ее русском подотделе «Руссо-фильм», где, между прочим, был поставлен «Идиот» Достоевского[456].

Еще менее утешительно положение русской кинематографии во Франции, где кинематографическая промышленность вообще переживает сейчас период увядания, не будучи в силах выдержать конкуренции Германии, с одной стороны, и Америки, с другой. Самая крупная французская фирма «Пате» продуцирует в настоящее время не более четырех-пяти картин в год. Естественно, что при таких условиях и при отсутствии собственного капитала русская кинематография во Франции не может, к сожалению, рассчитывать на более или менее успешное развитие. Единственным отрадным явлением можно считать начинание Ермольева – этого широкого, энергичного и талантливого пионера русского кинематографического дела, но и он поневоле вынужден ограничить свою деятельность довольно скромными размерами, далеко не отвечающими обычным русским, ермольевским масштабам в России[457].

В Италии русская кинематография в самостоятельном виде и совсем не имеется. Дело ограничивалось съемками отдельных русских артистов (Рунича, Павловой[458] и др.), но, по-видимому, кинематографические гастроли в Италии не дали русским артистам достаточного удовлетворения, т. к. никто из них в Италии не остался.

При подобном состоянии российской кинематографической промышленности в условиях эмигрантского существования неудивительно, что большинство русских кинотружеников устремилось в иностранную кинопромышленность. Встречены были русские артисты иностранными предпринимателями и артистами неодинаково. Лучше всех, насколько мне известно, отнеслись к русским немецкие кинематографические деятели, по достоинству оценившие лучшие качества и творческие возможности русского киноактера. Русские артистки и артисты проникли в наиболее крупные германские предприятия, и на рынке имеется уже ряд картин с русскими киноартистами в главных ролях. Отмечу хотя бы такие имена, как Коралли и Рунич, заслужившие, в особенности последний, полную и достойную оценку немцами своей киноартистической деятельности. От русских артистов самих будет зависеть удержать свое положение в немецкой кинопромышленности. В Германии и в этой области, как и во всех остальных, требуется высшее напряжение трудоспособности, и русские, помимо всяких других условий нового для них рынка, должны помнить, что только самым упорным трудом в Германии можно добиться реальных результатов, как материальных, так и художественных.

Хуже положение маленьких кинематографических тружеников, живущих на случайные заработки от участия в случайных картинах. Еще недавно эти труженики имели кое-какой заработок в массовых постановках берлинских фильм, в особенности в русских картинах. В последнее время возможность таких заработков оказалась сильно урезанной по многим причинам, в особенности вследствие общего сокращения фильмового производства.

В недалеком будущем, с открытием границ для произведений американской кинематографической промышленности степень производительности германской кинопромышленности временно должна будет несколько сократиться. Уже и теперь одна за другой закрываются маленькие предприятия и остаются только самые большие и самые богатые фирмы, как «УФА» и др. Но такое затишье, по моему искреннему убеждению, продлится недолго, и германская кинопромышленность и впредь сможет давать заработок и художественное удовлетворение русским киноработникам.

Печатается по: Театр и жизнь (Берлин). 1921. № 1/2.

Юрий Сатовский-Ржевский ПАРИЖ В ХАРБИНЕ

Может быть, смешно писать о кинематографе, может быть, это стыдно? Но ведь мы обречены питаться крохами с большого стола, и надо быть воспитанными, благодарить, если это крохи настоящего хлеба. К этому обязывает хороший тон. Нет, кроме шуток, я серьезно должна[459] поздравить харбинцев, что в предстоящем зимнем сезоне мы избавлены от захвата кинематографического рынка исключительно американскими фильмами и имеем возможность насладиться подлинной, хотя и немой, но художественной мелодрамой во франко-русском издании. Вы помните широковещательные рекламы «Интолеранса»[460], «Сына Тарзана», «Мужчина, женщина и брак», «Ледяное предостережение» и т. д.[461] Как они много обещают вначале и как убого и полно какой-то нравственной тошноты то впечатление, которое они дают! Безвкусие, полное отсутствие логики, нагроможденность, огромная претензия, слащавая мораль, сдобренная миллионами, – все элементы г-жи Пошлости входят в псевдоискусство предприимчивых янки.

О, мы будем до конца наших дней им признательны за великодушную благотворительность Красного Креста и АРА, но… за порчу вкуса у обывателя, за привитие ему привычки к дурным зрелищам мы не поблагодарим.

Подумайте только, какое огромное значение в наших буднях имеет Кино. Теперь туда идут не только приказчик, модистка, писарь и парикмахер, как это было когда-то, нет, давно аудитория его захватила и молодежь, и интеллигенцию, и это не только из‐за доступности платы.

Ведь публика хочет и зрелища, и… отдыха. А разве вы всегда в настроении пойти на концерт или в театр? Часто это требует слишком большого напряжения. Надо одеться, улыбаться в антракте, говорить со знакомыми… А в Кино забьешься в угол в домашнем платье и пальто, и так хорошо помолчишь часа два, и где только не побываешь!

«Кинематограф – мое лучшее лекарство», – сознался мне однажды один острый неврастеник, тонкий и глубокий человек, и я проверила на себе, как он действительно был прав. Усталый профессор, раздраженный врач, сердитый политический деятель, бывший офицер и скромная учительница равно тешат себя миражными обманами волшебного экрана. И как же бывало обидно, когда душа отказывалась принимать американскую стряпню, когда знаменитый Чаплин своими грубыми трюками вызывал не смех, а только отвращение и вы уходили из театра, не досмотрев до конца сногсшибательную картину в 7000 метров…

Отечественные произведения тоже не всегда бывали удачны. Прекрасны, конечно, «Пиковая дама», инсценировки романов Тургенева, Толстого, но в специальных кинопьесах была перегруженность драматизма, тенденция и провинциализм. Это утомляло.

Сейчас произошло счастливое соединение глубины и жизненности наших русских артистов с блеском, легкостью и изяществом французских постановок.

…Вы, кто хотите выступать на сцене, записываетесь в новые, модные в Харбине студии, вы, кого пленяют подмостки и кто делает на них первые робкие шаги, вы, художники, декораторы и режиссеры, не пропустите серии парижской кинодрамы и поучитесь богатству приемов, поразительной мимике, прелестным интимным мелочам у жрецов Великого Немого.

По мановению магической палочки в картине живут, любят, смеются, страдают не только люди, но, кажется, и природа, и животные. Пушистый шпиц смотрит недоуменно на незнакомца, обнимающего его хозяйку, умная лошадь одобрительно кивает головой, когда ей рикошетом попадает поцелуй нежно прижавшихся к ее морде влюбленных.

Самый сюжет первой картины из этой серии «Когда дьявол спит» очень оригинален; много путей у каждого человека, и в нашей свободной воле выбрать ту или иную дорогу. Обыкновенно… путает Лукавый и на собственном опыте убеждаешься, что свернул не туда, хотелось бы назад, да уж поздно. Много человеческих жизней состоят в том, чтобы во второй половине исправить ошибки первой. Но… маркизу де Гранье очень повезло. Накануне рокового, поворотного в его жизни дня его Демон-искуситель заснул, а добрый охраняющий Ангел развертывает перед ним всю панораму его грядущей жизни. Как в пьесе Урванцова «У белого камня» мы видим все то, «чего не было», но могло быть вызвано к жизни на общую пагубу и великий грех.

Явь и сон перепутаны так искусно, что только в конце седьмой картины, пережив вместе с героем и дурман страсти, и проклятие отца, и мятежную жизнь со ступеньки на ступеньку из фешенебельного отеля до мансарды, мы просыпаемся с облегченным вздохом.

Стиль Кино, как видите, все же выдержан полностью, но насыщенность и стремительность действия, но эффекты снимков и освещения правдоподобны и безупречны по мастерству.

Большое удовольствие любоваться панорамой Парижа, пройтись по приморской аллее Марселя и побывать в его музее. Только в кинематографе и увидишь теперь эту широкую, яркую, пленительную жизнь, только в кинематографе вспомнишь те места, в которых и мы с вами, быть может, оставили когда-то частицы своей души…

И так радостно, что даже среди парижских актеров первое место заняли наши художники экрана, такая гордость, что русское искусство, как и русская книга, раскинулось по лицу всего мира, выковывая новые ценности Мысли и Красоты.

Печатается по: Свет (Харбин). 1922. 5 окт. Подп.: Дама с Моря.

Соломон Поляков РУССКАЯ КИНЕМАТОГРАФИЯ ВО ФРАНЦИИ

О русской кинематографии вне России можно говорить только условно. Кинематография творится совокупностью разновидных сил: воображения автора сценария, искусства режиссера, таланта исполнителей, мастерства фотографа и даже свойств природы, когда в фильме роль играет пейзаж. Кинематография только в том случае бывает национальной, когда все творящие элементы, гармонически завершающиеся в фильме, отражают характерные для данной нации художественные черты и придают произведению «особый отпечаток». Итальянская, шведская, американская фильмы сразу узнаются по духу, их проникающему и составляющему неповторимую их особенность. Идеальной русской фильмой была бы такая, в которой счастливо сочетался бы русский по духу сценарий (хотя бы он касался Новой Зеландии или Папуасии!), характерные представители русского актерского искусства, режиссерская выдумка, так или иначе связанная с русской школой построения зрелища, и, пожалуй, русская техническая сноровка, которую нелегко определить, но нетрудно почувствовать. Разумеется, что такая совершенно русская фильма может создаться только на русской почве, органически и преемственно. Русская кинематография за границей может поэтому быть только русско-французской, русско-немецкой, русско-итальянской – в зависимости от страны производства и господствующих в ней художественных вкусов, традиций, технических навыков. Не поддаваться влиянию среды просто немыслимо, но и вдобавок еще опасно. Искусство не может висеть в воздухе, не обрекая себя на страшную, мертвящую безликость. Не имея возможности быть русским вполне, русское экранное искусство непременно должно временно привиться к чужому стволу, питаясь им и обогащая его. Ибо величайшее заблуждение думать, что безликое, международное рыночное производство может иметь какую-нибудь художественную ценность… Никакие технические ухищрения и трюки не спасут такое производство от конечного краха – ничто так не мстит творцам, как созданная ими пустота.

С этой оговоркой можно сказать, что русское кинематографическое искусство во Франции существует и достойно внимания. Несмотря на молодость русского производства – несколько всего лет – и ограниченность масштаба – пока работает только одно большое русское общество, другое только организуется, с весьма широкими, правда, планами, – оно успело внести в кинематографию некоторые очень ценные черты.

Я думаю, что сказать, что русское экранное производство, в общем, оказалось не ниже русской художественной репутации, – значит сказать правду, для русских деятелей кинематографа достаточно лестную.

Сила русской фильмы, конечно, не в технических трюках. Даже когда они вполне удачны, как, например, превосходно поставленное бюро частного сыска в «Пылающем костре» Мозжухина, они не затмят славы американских или даже немецких технических трюков. Кроме того, ценность этого рода успехов сомнительна. Трюки изнашиваются, приедаются, отмирают. Это штукатурка, быстро отваливающаяся. Ничем не замечательна русская фильма и в области репертуара. Винить в этом деятелей русской кинематографии особенно не приходится. Они делят со всеми другими общие невзгоды очень бледного и неоригинального репертуара, питаясь случайным творчеством ремесленников и инсценировками произведений театра и литературы. На нет и суда нет. Красота удачной русской фильмы, ее сила и особенность среди других фильм в одухотворенной тонкости передачи настроений, в свежести психологической выразительности, в правдивости экранного переживания. В этих достоинствах, столь редких (ими, впрочем, богата фильма Чаплина «Общественное мнение» – фильма очень «русская»), сказывается ценное наследие русского реалистического театра, плодотворная традиция великого русского актерства. Искушенный зритель заметит воспитанную русским театром культурную заботу режиссера об «ансамбле», о гармонизации деталей, о цельности произведения, но и самый обыкновенный зритель непосредственно почувствует очарование экранных дуэтов, например Мозжухина – Лисенко, Мозжухина – Колина, или их сольного действия. Оценит он непременно непривычную своеобразность игры этих актеров. Вот Мозжухин и Лисенко обменялись медленным взглядом, опустили лица и молчат. Мгновение. Как будто никакого действия, но их переживание струится с экрана острым лучом, доходит до зрителя, волнует, заражает его. Каким образом? Он не знает. Это тайна русского экрана. Не знает, но очарован актерами, которые могут выражать свои душевные движения, не прибегая ни к одному из истрепанных сценических и экранных приемов.

Ярко помнится сцена из «Пылающего костра». Кутеж в парижском кабачке. Пляшут женщины, пляшет Мозжухин. Ритм кружения, постепенно усиливаясь, доходит до пределов быстроты, кажущейся неподвижной. И вдруг скачок, и Мозжухин уже у пианино. Ритм его аккомпанемента еще бурнее, еще бурнее делается пляска женщин. И у пианино, почти у ног Мозжухина, Лисенко, с поднятой к нему, точно на блюде, головой. В их глазах, магнетически соединенных, активное и пассивное безумие, ужас вакхического восторга. Пусть наивный зритель и не догадался, что нет во французской природе, и даже в испанской природе нет такой пляски, такого хороводно-русского, малявинского неистовства. Важно то, что никакие другие творцы кинематографа в мире, кроме русских – масштаба Мозжухина, – не были бы способны дать именно это неповторимое, захватывающее, русское, быть может, хлыстовское беснование яростного ритма.

А видели ли вы Колина в роли Соломона, суфлера и друга Кина[462]? По правде говорю, ничего более трогательного и совершенного в смысле экранной выразительности не могу себе представить. По тонкости это достойно Чаплина в его лучшие минуты. Как скупо, как мало жестов – и как неотразимо убедительно. Вот он двинул бровью, моргнул ресницей. Упала или не упала слеза? Нет, она в его глазах: прозрачная, теплая, соленая. Целая повесть. И просто, просто, недосягаемо просто.

Высокие качества русских экранных актеров я вывел из традиции русского театра. Конечно, тут дело прежде всего в исключительно высокой индивидуальной одаренности данных актеров, но таланты-то у них русские, театром русским воспитанные. Едва ли против этой мысли кто-нибудь будет спорить. Но я позволю себе сказать нечто большее. Только культивируя русскую театральную традицию, только простотой, тонкостью и правдой могут русские актеры экрана удержаться на той высоте, на которую поднял их талант. И тут я сознаю необходимость небольшого пояснения моей мысли.

Деятели кинематографа, в особенности те, что стремятся создать нечто новое, очень ревнивы к самостоятельности экрана, к суверенной его независимости от сцены. Ходить по стезям театра – значит, по их мнению, делать плохую кинематографию. Верно. Формально до такой степени верно, что нет надобности это долго доказывать. Средства, возможности и методы экрана делают его отличным от любого иного искусства, и в том числе от театрального. Уже одно то, что экран безмолвен (когда экранная драматургия станет на должную высоту, безмолвие сделается величайшим преимуществом кинематографии), категорически отделяет его от сцены и намечает ему особый путь развития. Из этого вытекает необходимость самостоятельной экранной драматургии и самостоятельной режиссерской ориентации. Но никогда кинематограф не уйдет, не может уйти от того основного, что роднит его со сценой, делает его театром иного плана: от человеческой стихии в живом движении и в соприкосновении с внешним миром, то есть от мимики, жеста и динамической психологии, то есть от сущности всякого театра. А если это так, то основные свойства актерского искусства, независимо от условностей экрана, получают постоянную, неизменчивую значимость. Могут бесконечно чередоваться технические приемы, эпохи, стили, прически и костюмы – человек меняется очень мало. Посмотрите галерею портретов за 600 лет или даже обратитесь к скульптурному портрету древности – как мало в основном изменился способ характеристики человека и его души при помощи внешнего образа! До поразительности мало. Вот почему русские деятели экрана должны хранить русскую театральную традицию независимо от их взглядов на будущее, самостоятельное от театра, развитие кинематографии. Отход от русской школы игры угрожал бы им опасным обезличением.

Печатается по: Последние новости (Париж). 1924. 15 мая. Подп.: С. Литовцев.

Сергей Волконский «КАЗАНОВА»

В среду, 22 июня, в театре «Ампир» состоялось первое представление – не публичное, а по приглашениям – давно жданного фильма. Не публично, но вряд ли какое-нибудь публичное представление может желать большего наплыва публики, более напряженного ожидания. Потухли в зале огни – рукоплескания, появилось на экране название «Казанова» – рукоплескания. Рукоплескали именам артистов, их первому появлению, рукоплескали первому виду Венеции, как и первому появлению русской границы: с будкой, с шлагбаумом, с двуглавым орлом на пограничном столбе, как рукоплескали Зимнему дворцу с Невой и залам Зимнего дворца…

Это, несомненно, очень занимательный фильм. Чередование Венеции и Петербурга дает повод к красивым контрастам, и приятно всякий раз, когда можно отметить, что и «родимый север» красотой своей говорит нам столь же горячо, как и горячий юг.

Картины подобраны, размещены и разработаны с находчивостью, ставящей режиссера Волкова в число больших мастеров как пейзажа, так и движения в пейзаже. Дело становится менее бесспорно, когда переходит в то, что стремится к «историчности». В изображении двора Екатерины есть то, что в книге даже нельзя бы было отнести в категорию «досадных опечаток». Или «клюква» – опечатка?..

Облик Екатерины совсем не соответствует той действительности, которая сложилась в нашем представлении из писаний современников и ее столь многочисленных портретов. Если англичанин Бернард Шоу мог изобразить ее, «рассудку вопреки», спящей в короне и с буклями, то русскому человеку не пристало своим изображением вызывать в памяти создания неразборчивого иностранца. Прическа Екатерины совсем «елизаветинская» (не говорю о сходстве, вероятно, такая не нашлась). Почему императрица ходит, приподнимая свое пышное платье кончиками пальцев, точно в никогда не прекращающемся менуэте? Совсем бы следовало вырезать «сцену коронования». Как? Не успела свергнуть и воцариться, как уже какой-то священник ей надевает корону, да еще какую! Ужасна в этой сцене и быстрота движения. Вообще – быстрота. Почему всегда одна и та же быстрота верчения? Разве может придворное шествие двигаться с поспешностью? Ведь поспешность есть обратное торжественности. Почему не прибегают к задержке движения? Может ли императрица в мантии так же быстро идти, как какая-нибудь экономка с чайником идет из кухни в столовую?.. Много подробностей нарушения этикета; они могли бы быть выправлены без труда, если бы режиссура посоветовалась с людьми знающими. Хотя бы это, например. Императрица приходит на бал в короне и мантии. Не будем говорить о том, что в таком костюме ни одна императрица на бал не является. Но – мантия! Императорская парчовая мантия украшена вытканным на серебре двуглавым орлом; здесь же мантия такая, что на ней таких орлов двадцать два! Когда императрица сидит на троне (на балу!), мантия собою закрывает больше половины зала – как ковер. Есть предел всему, даже неправдоподобиям…

Нельзя не отметить и неточность в воспроизведении Зимнего дворца и кусочка набережной – это напоминание, не изображение. Совсем уже не похожа игла Петропавловского собора и вообще очертание крепости.

Как ни очаровательно впечатление русской границы (невольно вспомнилось из «Бориса Годунова»: «Вот, вот она, вот русская граница!»), однако пейзажи, по которым происходит погоня за улепетывающим Казановой, не переносят туда, где

Эти бедные селенья,

Эта скудная природа…[463]

О содержании почти не приходится говорить: картины сами по себе настолько занимательны, что содержание отступает на задний план. Хорошо использована Венеция, ее архитектура, ее каналы, лагуны, гондолы, мосты… Поражает своей танцующей массовостью венецианский карнавал. Невольно спрашиваешь себя: как удалось режиссерам собрать такую толпу замаскированных граждан в столицу, где декретом «вождя» запрещено в масках выходить на улицу?..

Теперь о некоторых участвующих. Мозжухин обладает умным движением и остроумием в переходах от спокойствия к движению: прямо остроумно, когда он императрице отвешивает поклон и, покоряясь необходимости, исчезает в потайную дверь, – остроумно, и все зрители эту сторону хорошо видят и отмечают. Но желательно бы было больше гибкости в такой гибкой, шельмоватой роли; он производит впечатление натянутое, что называется «аршин проглотил». Некая сухость и в гриме, в особенности рот. Да грим вообще чрезмерен в этом фильме. Такое редко красивое явление, как г-жа Диана Карэн, совершенно обмазана, облеплена посторонним веществом. Ее первое появление очаровательно, но потом, когда она в полном бальном параде, лицо пропадает под массою наложенного грима, и волосы тоже не живые. Она отлично ведет свои сцены; жаль, что их мало…

Очень хороший актер, но совсем не похожий исторически, – тот, кто изображает Петра III. Он прекрасен в сцене опьянения за ужином… Очень мило с ним заигрывала, шутила и салфеткой обтиралась Н. П. Кошиц в роли царской любимицы, графини Воронцовой, той, которую Петр называл «Романовна». По истории она была некрасивая, рябая; исполнительница была иная…

Музыка местами подобрана очень удачно. Не совсем приятно слышать при дворе «Матушки Екатерины» полонез Шопена, но еще более неприятно, что в танцах движение расходится с музыкой, то есть (не забудем, что речь идет о кинематографическом движении, не о движении живых людей) оркестр за сценическим (экранным) движением не следит. Теперь принято ополчаться против «синхронизма» (совпадения движения с музыкой) – я, наоборот, не пропускаю случая, чтобы не подчеркнуть досадное разногласие между тем, что видим, и тем, что слышим. Еще большее отсутствие «синхронизма» в сценах пения. Это вообще опасная задача: на экране раскрывается и закрывается рот, а за кулисами человек поет. Если уж прибегать к этому приему, который сам по себе безвкусен, то надо, чтобы изображающий пел, действительно пел во время съемки, пел то самое, что будет петь во время проекции невидимый певец…

В заключение скажем, что одна из самых эффектных выдумок режиссера – выход императрицы на бал – вместе с тем и самая неправдоподобная из картин. Для того чтобы из «внутренних покоев» выходить к танцующим, императрице не приходилось спускаться по огромным длинным лестницам, а «высочайший выход» никогда не совершался без предшествия придворных чинов и без сопутствия придворных дам и фрейлин. Здесь же Екатерина сходит одна, и идет за ней бесчисленное количество арапчат, несущих нескончаемый ее шлейф. Все это очень блистательно, театрально (скорее бутафорно), мишурно-торжественно, но это не историческая картина петербургского двора – это какое-то придворное действо, происходящее в неизвестном тридевятом царстве, тридевятом государстве, а может быть, и на луне…

Со всем тем, не сомневаюсь, что у того стойкого зрителя и судьи, что именуется публикой, – а не у экрана ли и не у Мозжухина ли публика широкая? – этот фильм будет иметь очень большой успех. В нем много занимательного, остроумного, красивого[464].

Печатается по: Последние новости (Париж). 1927. 25 июня.

Алексей Петров ОТБЛЕСКИ ВЕЛИКИХ ГРОЗ

Крушение Российской империи, исполина среди великих держав, – событие, которое трудно измерить мерками, укладывающимися в представлении современников.

Только история скажет впоследствии свое слово о свершении времен державы Российской.

Только в этой перспективе будет всеобъемлюще охвачена предреволюционная и революционная эпоха России.

Но ум человеческий пытлив и тороплив и, не ожидая суда истории, стремится к отысканию ключа, причины причин, приведших нашу родину к катастрофе.

Двенадцать лет нас отделяет от рокового февраля 1917 года, и за эти немногие сравнительно годы «февраль» и «октябрь» породили громадную литературу. В бесчисленных мемуарах, в документах, в рассказах очевидцев, в романах и повестях, в пьесах и фильмах отображены эти пылающие даты.

Каждый по-своему подходит к необъятной теме, но ее можно считать на две трети созданием русского творчества.

Сценарий «Трагедия России»[465] написан Неволиным, режиссер – Ларин, главные герои – Хмара и Гайдаров.

Русское участие здесь чувствуется во всем – в знании исторической обстановки, в обрисовке и трактовке типов, умело с большим тактом сделанном историческом фоне.

И даже одна из героинь, французская артистка Сусанна дель Масс своим чуть-чуть калмыковатым лицом, поставом глаз, славянской мягкостью и задушевностью игры напоминает русскую.

Жаждущие политической сатиры или, выразимся модным словечком, тенденциозных «уклонов» таковых в «Трагедии России» не найдут.

В этом отношении фильма Ларина – единственная в своем роде.

Она отнюдь не политическое и не агитационное средство, она – чисто художественная пьеса, где исторические персонажи, кто бы они ни были – Распутин ли, Николай ли Второй или чекист-комиссар, – выведены с удивительной объективностью.

Нужно громадное чувство гражданской справедливости, нужно обладать особенным даром такта, чтобы развернуть столь волнующую, близкую и больную для каждого русского тему в таком выдержанном эпическом рисунке.

Редко кто даже из больших, горящих светлым огнем художников может отрешиться от внесения своего личного в сферу искусства.

И поэтому ларинский подход, да еще к такой острой теме, особенно примечателен.

Впрочем, резкие краски и приемы вообще, очевидно, не в натуре этого талантливого киномэтра.

В его манере – мягкость, тонкий изящный рисунок, отсутствие дешевых кричащих эффектов, его краски убеждают своей теплотой и насыщенностью чувства, он искусно владеет даром дать широкую волнующую картину в компактном, коротком эпизоде.

Например – убийство Распутина.

Даны только два момента – из автомобиля на набережной Невы вытаскивают мертвое тело, бороздящее безжизненными ногами снег. И второй – калоша, тяжелый азойный[466] бот «старца», оставшийся на краю проруби.

Или – Николай Второй. Зритель видит в те моменты, когда государь показывается анфас, подлинные киноснимки с царя, взятые из прежней хроники и прекрасно смонтированные со студийными. Артист же, играющий Николая, показывается только со спины, причем при повороте головы вы ловите характерный абрис щеки, уса, бороды.

Та же деликатность и в трактовке типа комиссара. Перед нами не ходульный лубочный большевик, а живая фигура человека, в котором борются личные чувства и партдисциплина.

Монтаж хроникальных снимков удачно применен и в других местах фильмы – царский выход к народу, парад петербургской гвардии, революционные шествия с плакатами, речь Троцкого из особняка Кшесинской и др.

Сцены распутинских кутежей и прочих «окаянств» обращают на себя внимание силой и выпуклостью. Вообще игра ансамбля этой фильмы производит глубокое впечатление – в публике, несомненно, будут и слезы, и минуты затаенного молчания, и вспышки аплодисментов.

Конец фильмы сближается с нашими днями вплотную – бегство из России, эмигрантство, шоферство, фабрика.

Тяжело, трудно изгнанникам, но неугасима надежда в их взорах.

Отблески этой надежды я читаю и в глазах оставляющих зрительный зал.

И в памяти встают строфы знакомого харбинцам поэта-эмигранта Ачаира:

Не согнула судьба нас, не выгнула,

Лишь пригнула до самой земли,

Но за то, что нас Родина выгнала,

Мы по свету ее разнесли[467].

Печатается по: Рупор (Харбин). 1929. 21 февр. Подп.: Полишинель.

Сергей Волконский ДВА ФИЛЬМА

Маленький кинематограф «Диамант» приютился на площади Св. Августина, в подвальчике. Он сейчас показывает два фильма.

Один – путешествие по воздуху из Лондона через Бордо, Марсель, Корсику, Мальту, Египет, над Нилом, через всю Африку в Капштадт[468] и обратно, по западному берегу Африки, над Марокко, через Касабланку, Барселону, опять во Францию и в Лондон. В каких-нибудь сорок-пятьдесят минут совершить такое путешествие – редкое удовольствие. Остановки в туземных деревнях и городах (если можно именем города окрестить эти поселения из землянок, крытых камышом). О, прелесть, новизна этих остановок! Казалось, видели и перевидели так называемых «туземцев» и «туземок» – и все-таки всегда это зрелище ново. И раса, и одежда (когда таковая есть) и, главное, – головные уборы. Что за разнообразие! Эти цари и воины носят чалмы из тигровых и львиных клыков. Другие носят волосяные шлемы, украшенные страусовыми перьями, но такими высокими, так пышно и мерно качающимися, что издали кажется – надвигаются перистые копны. Да к тому же они сидят на волах, сливаются с четвероногими в какое-то особое звериное существо. Очень интересно наблюдать за «лицом» (если позволительно так выразиться) этих волов: они положительно тешатся, шествуют в сознании важности исполняемого церемониала…

Женщины превращают себя в какое-то произведение искусства. Татуировка создает новое, вторичное лицо, веревочные украшения на шее, на груди, а у некоторых подобные же украшения висят на ушах, в проделанной в них дырке, и уши под тяжестью «украшений» отвисают до плеч. Вся эта «красота» есть достижение большого терпения и немалых физических страданий. А «ондулирование»[469] этих крепких, как курчавый конский волос, причесок? Сколько труда и бесцеремонной ловкости со стороны «парикмахерши»?

И рядом с этой житейской беспечностью, рядом с «роскошью» туалетных изысканий всевозможные виды работы – полевой, огородной, кухонной, рыбно-промысловой и проч. Жизнь бьет ключом, безостановочно; пальцы, руки, губы, ноги – все движется с тысячной скоростью, с головокружительной скоростью, с безошибочной приспособленностью. Вот так «индустриализация»! И понятно становится, что после такого трудового дня все племя начинает плясать и реветь, и бить в ладоши, барабаны, во что попало.

Жизнь. Жизнь далекая, непонятная, но полная по-своему, самодовлеющая. Невольно думается, что прививка к этой жизни того, что именуем «цивилизация», если бы возможно было это сделать сразу, дала бы искажение, изуродование, своего рода умерщвление. И прямо утешительно видеть над такой деревней, над дикими макушками девственного леса проносящуюся тень аэроплана, тень «цивилизации», которая проносится и исчезает…

Да, в этом фильме слышится голос природы, голос земли, голос древнего человека, цельного, нетронутого и в уродстве своем прекрасного…

И вот другой фильм. Называется «Проходящие тени». Тоже путешествие. «Герой» едет из английской деревушки в Лондон, потом в Париж, оттуда в Ниццу, на Корсику… Этот «герой» – Мозжухин. Он изображает молодого человека, получившего неожиданное наследство. Едет в Париж, чтобы вступить во владение. Там кутит напропалую, подпадает под «чары» какой-то шантанной танцовщицы, которая танцует и шантажирует. Чтобы отделаться от двух своих сообщников-соглядатаев, она уезжает в Ниццу – Мозжухин за ней. Оттуда на Корсику – он за ней. Тут в каком-то замке происходит свидание, потом нападение тех двух, потом его болезнь в лазарете. И у его одра встречаются его танцовщица и его жена (ибо он женат)…

Пора, однако, сказать, что все это, по-видимому, экран рассказывает нам всерьез – все это глупейшая, невозможнейшая «вампука». Не знаю, кто ужаснее – он или она. Его недвижное лицо все время выскакивает «в первом плане» с раскрытыми для удивления глазами. Его шутки не смешны, его страдание смешно. Ни одной минуты не «верится» в то, что изображается. А она прямо как будто задается целью смешить. С аллюрами пантеры, в кружевах, в прозрачных покрывалах она принимает свою соперницу, которая на коленях признается, что ждет ребенка «от него». И она в свою очередь становится на колени перед этой матерью и ведет ее к одру больного Мозжухина. Она разыгрывает «Джоконду» – уступает соперницу, снаряжает их на пароход. И, когда они отходят, она уходит «на берега пустынных волн», где «скалы»; и вдруг ее уже не видно. Но на камнях лежит и треплется под жестоким ветром черное кисейное покрывало… «Гляжу, как безумный, на черную шаль»[470]? Нет, публика хохотала, гоготала, свистала, сопровождала вопросами и ответами. Простой фильм превратился в «сонорный»[471]. Публика исполняла роль древнего хора в новом вкусе. И она была очень остроумна перед этой глупостью и выказала очень хороший вкус перед этой пошлостью. Я радовался: она прямо отказывалась принять подобный корм.

Да, вот когда пожалеешь, что не существует эстетической цензуры. Чем больше воспитательные возможности какого-нибудь изобретения, тем вреднее оно может быть, когда руководители его движимы дурным вкусом, мелкими намерениями, сомнительными «эффектами» – всем тем, что обозначается одним словом «пошлость». Хохот, гоготание и вой публики были единственными проявлениями хорошего вкуса в этом экранном представлении.

И тем более выступала ложь и пошлость, чем более врезывались в память картины того первого фильма, где проходила перед нами жизнь настоящая, здоровая, могучая, жизнь в соответствии с природой, по заветам далеких поколений, в согласии с законами телодвижения, определенного вековыми навыками, в живой близости с животным, с полем, с лесом, с морем и рекою.

Да – два фильма. И соседство поучительное.

Печатается по: Последние новости (Париж). 1930. 28 марта.

Сергей Волконский ВЫСТАВКА БИЛИНСКОГО

Несколько лет тому назад я видел маленькую выставку рисунков Билинского – главным образом костюмы для кинематографа. В то время готовился «Казанова» в постановке Волкова. Это было интересно, ново в смысле материала, так как большинство рисунков изображало костюмы при помощи не красок, а блесток[472]. Сейчас открыта новая выставка того же художника в гораздо большем масштабе (Галери де Франс на рю де л’Аббэи).

К костюмным рисункам Билинского мы успели уже привыкнуть. Но тут очень значительно представлены и декорации. В этом смысле интересны его проекты к «Монте-Кристо». Огромный вестибюль с лестницами, с колоннами, поддерживающими своды, огромные залы, теряющиеся в перспективах дальних колонн, какие-то архитектурные ожерелья, сталактиты изобличают фантастику автора и, главное, знакомство его с тем, для чего он рисует. Все эти рисунки очень кинематографичны. Их архитектурные линии геометричны и вместе с тем схематично-просты. Это не мешает живописному налету, в котором (как, например, в «Вестибюле дворца Монте-Кристо») чувствуется некоторое наследие итальянского XVII и XVIII век[ов].

В костюмах Востока интересно преобладание ожерелья («Лев Могольский»). Это превращает человеческую фигуру в драгоценное украшение. Вообще, известная «ювелирность» характеризует все фигуры Билинского. Она сказывается и в таких изображениях человеческих фигур, которые трактованы исключительно графическим способом, как, например, карликовые существа для «Льва Могольского». Ясно по этим рисункам, что художник прежде всего видит, потом уже задается целями портняжными. Портному и закройщику будет иногда трудно сообразить, как и из чего составить костюм, – но ведь не мы с вами будем его кроить и шить. А смотреть очень занимательно. Тем более занимательно, что у автора очень большое разнообразие и стран, и эпох, и способов изображения. И реализм, и прямая геометрическая линия, и кривая, витая линия.

В архитектуре он очень многообразен. Он с равною свободой выявляет и итальянский XVIII век, и японскую «симплификацию», и чрезмерный в роскоши Сиам, и геометрический футуризм. Не всегда, что называется, [стиль] «выдержан». Так, например, декорации «1001 колонна», очевидно навеянной кордовской мечетью, вряд ли соответствуют витые колонны. Но дана даль, дана перспектива и дано впечатление многочисленности, даже бесчисленности. Часто встречается то, что нельзя признать иначе как влиянием двух главных реформаторов декорации и вертикали – Крэга и Аппиа[473] (номера 56 и 58).

При обозрении этой выставки чувствуется и наблюдатель жизни, и сведущий приспособитель ее изображения к условиям и требованиям кинематографической техники[474].

Печатается по: Последние новости (Париж). 1930. 7 мая. Подп.: Кн. С. В.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Рашит Янгиров ИСТОРИЯ С «СИНЕМА»

Ретроспективный взгляд на эмигрантскую критико-публицистическую мысль неизбежно запаздывает за общим интересом к ее собственно творческим достижениям. Между тем взаимообусловленность этих разновеликих, но «достраивавших» друг друга частей единого художественного организма очевидна и, более того, требует дифференцированного внимания. «Надо отдать себе полный отчет в том, что микрокосмос русских людей за рубежом отражал одно время весь идейный спектр России, – предлагал один из внимательных исследователей литературы Русского зарубежья, – и весь этот спектр российских идейных мнений клокотал речами, статьями, брошюрами, программами, письмами в редакции, воспоминаниями, опровержениями <…>. Надо признать, что вся эта идейная разноголосица эмиграции есть <…> интереснейшая глава и русской истории и русской мысли и будет изучаться с не меньшей тщательностью, чем теперь изучается развитие предреволюционных идеологий в России. Совершенно другой вопрос, войдет ли что-либо из этого материала в будущую идейную жизнь нашего отечества. Однако неправильным представляется выключать этот публицистический отдел из книги об эмигрантской литературе: <…> борьба идей и идеологий составляет фон зарубежной деятельности, нередко отклик на публицистику является фактором и в поэзии, и в прозе. <…> Зарубежная русская литература не может быть правильно воспринята “в абстракции”, с Олимпа, с позиций снобизма и только эстетики, эмоциональных читательских оценок <…>. Иначе говоря, изучение эмигрантской публицистики – необходимая часть истории эмигрантской литературы»[475].

Художественная мысль зарубежной России была чрезвычайно политизирована, причем линии разделения уходили в самые разные стороны от политической проблематики. Одна из важнейших (но отнюдь не единственная) оппозиций нашла выражение в естественном конфликте творческих поколений. Производным от него стал многолетний спор об уроках художественного авангарда, причем ссылки на советскую его ветвь с неизбежностью возвращали оппонентов в пределы чистой политики.

На протяжении многих лет полемическую мысль питала и история с «синема», как уничижительно называли его противники. Ее неизбывная актуальность коренилась в глубинных пластах эмигрантского сознания – в охранительно-созидательном пафосе, обусловленном ощущением собственной маргинальности по отношению к метрополии и ко всему миру. В жестких рамках беженского существования художественная культура эмиграции была прежде всего озабочена сохранением традиционных ценностей. Кинематограф в их числе прочно отсутствовал (хотя, заметим, в качестве «халтуры» был весьма привлекателен: известны неоднократные, но малоуспешные попытки литераторов старшего поколения – Тэффи, Алданова, Арцыбашева, Дона Аминадо, Ремизова, Сургучева и др. – заняться сценарным ремеслом), что в период мирового расцвета Великого немого выглядело уже анахронизмом. Пренебрежение к искусству экрана, исповедуемое «хранителями заветов», было вывезено ими из России и, в сущности, застыло на уровне 1900‐х годов, когда художественную интеллигенцию раздирали дискуссии о «машинном» искусстве, о смерти театра и т. п. В эмиграции все нашло продолжение, с той лишь разницей, что дискуссии о кинематографе перенеслись на страницы всех без исключения повременных изданий[476]. В этом было своеобразное признание его – как серьезной опасности, но не в качестве равноправного оппонента. Не случайно в эти дискуссии никогда не вступали мастера русского кинотворчества, оказавшиеся аутсайдерами в культуре эмиграции. Впрочем, технический прогресс и прежде всего приход звука разделили кинематографистов на друзей и врагов (в меру индивидуальной приспособляемости) внутрицеховых традиций и новаций. Что же касается эмигранта-«обывателя», то он сразу и бесповоротно сделал свой выбор в пользу «синема», не обращая большого внимания на гневные инвективы или апологию. Пауперизированные обитатели русского Берлина, Парижа, Белграда, Софии, Праги, Варшавы, Сан-Франциско и Харбина, беженской судьбой разлученные с «высокой» культурой, с равным увлечением и пристрастием следили не только за знакомыми по прежнему времени именами и сюжетами, но и за мировым кинотворчеством, открывавшим во многом не познанный ими мир западной цивилизации. «Кинематограф <…> сделался необходимостью не только как легкое, доступное развлечение, но, поднявшись на высоту художественного театрального зрелища, и в качестве эстетического эмоционального отдыха, – отмечал один из киноэнтузиастов эмиграции Александр Морской, – в этом своем значении он является особенно ценным для нас, русских, живущих в тяжелых условиях эмиграции. Войдя в наш быт, он требует к себе и особого внимания»[477].

В дискуссию о кинематографе вмешалась однажды и Зинаида Николаевна Гиппиус (1869–1945), внесшая в нее свой, довольно оригинальный акцент[478]. По существу, ее антикинематографическая атака, развернувшаяся по всему фронту – от «задания» до зрительской рецепции, без каких бы то ни было искажений доносит эхо символистского сознания в постсимволистскую эпоху. Символизм, как известно, был весьма разноречив в отношении к кинематографу – для этого стоит обратиться к отзывам А. А. Блока, Андрея Белого и Л. Н. Андреева. Первоначальный энтузиазм по отношению к «городскому сказочнику» постепенно сменился у них острым разочарованием, обратным эстетической эволюции кинотворчества от лубка к мелодраме. Поэтому не случайной кажется контрольная дата, предложенная Гиппиус для ее умозрительного эксперимента, – она недвусмысленным образом отсылает читателя ко времени отхода символистов от своего былого увлечения. С этим соотносится и ее апелляция к несовершенству «механического движения»: упоминание «тревожно-трясущихся предметов» на экране было характерной и даже эстетизированной чертой раннего кинозрелища, но прогресс кинопроекционной техники устранил ее из практики уже к концу 1910‐х годов.

Примечательно, что статья Антона Крайнего (псевдоним Гиппиус в критическом жанре) не нашла никакого понимания у младшего поколения эмиграции, разминувшегося с символизмом. Николай Михайлович Бахтин (1894–1950) – фигура еще малоизвестная нашему читателю, но весьма приметная в художественной жизни «русского» Парижа 1920‐х годов. Старший брат Михаила Бахтина, он был питомцем Петербургского университета, всерьез и не без успеха увлекался поэзией, но с 1916 года избрал судьбу добровольца – сначала на фронте мировой войны, а затем Белой армии. Оказавшись в эмиграции, Бахтин в Париже стал активным участником «Зеленой лампы» Мережковских, часто выступал на страницах печати по проблемам литературы и философии искусства. В начале 1930‐х он перебрался в Англию, вскоре получил докторскую степень в Кембридже, много лет изучал и преподавал классическую философию в Университете Бирмингема. По свидетельству одного из ближайших друзей, относился «к тем умам, которые ищут всю жизнь, не останавливаются ни на одном открытии, не пытаются развить идеи и не удовлетворены собой. Они стеснительны, не приемлют публичный успех. В то время как другие пожинают плоды своих открытий, такие умы, как Бахтин, не оставляют имени, они оставляют рассеянные повсюду откровения»[479]. Интерес к «синема» и был одной из точек приложения острого, но «рассеянного» внимания ученого-поэта. Его реакция на статью Гиппиус демонстрирует готовность к приятию искусства экрана, сдерживавшуюся лишь неадекватностью «встречного предложения»[480].

Обращает внимание, что разные подходы к обсуждаемому феномену открываются в некоем терминологическом разнобое, малозначащем для современного читателя, но «царапающем» глаз. Если для Гиппиус кино – «синематограф», ярмарочный балаган, детская феерия, каковым он представал зрителю 1900‐х, то для Бахтина, зрителя 1910‐х, – «кинематограф», зрелище, обладающее собственной эстетической системой. Очевидно, за всем этим стоят особенности рецепции, отличавшие разные поколения эмиграции, и когда Гиппиус в «Отводе»[481] употребляет термин «кинематограф», здесь не более чем прием, не лишенная ядовитости фраза на чужом языке[482].

Печатается по: Литературное обозрение. 1992. № 3/4.

Рашит Янгиров

«ТЕКУЧЕСТЬ НЕОСОЗНАННЫХ МЫСЛЕЙ…»: Художественная критика русского зарубежья о европейском киноавангарде 1920–1930‐х годов

Русский вклад во всевозможные течения и школы западного художественного авангарда XX века широко известен и давно стал предметом специальных исследовательских штудий. Однако никто пока не заинтересовался вопросом, почему эта творческая практика соотечественников так и осталась на периферии общих эстетических вкусов и предпочтений Русского Зарубежья и так слабо отразилась в эмигрантской художественной критике. Интерес этой аудитории к предмету никогда не поднимался выше «факультативного», а скупые отзывы обозревателей несут отчетливые знаки какой-то недосказанности и автоцензуры. Есть основания думать, что в этом прежде всего сказалось идеологическое недоверие эмигрантов к экспериментам в искусстве, зачастую окрашенным в политические цвета.

Эта малоисследованная тема заслуживает внимательного рассмотрения хотя бы в контексте избранного нами сюжета, ограниченного печатными изданиями русского Парижа.

Сравнивая художественные вкусы метрополии и диаспоры, Владимир Вейдле однажды напомнил, что авангардистские течения в литературе и искусстве воспринимались эмигрантской массой всего лишь «тенью революций, не признанных революцией»[483] и оттого не вызывали такого ажиотажного интереса, как у западных ценителей. Вместе с тем отношение к авангарду было одной из разделительных граней известного конфликта эмигрантских «отцов и детей». Старшие, ощущавшие себя хранителями национальной идентичности и заветов родной культуры, питали стойкую неприязнь к «футуризму» и его производным, тогда как младшие, напротив, были искренне ими увлечены, но не имели доступа к печатным трибунам для обсуждения и пропаганды достижений художественного авангарда среди соотечественников. <…>

Мировоззренческие и эстетические расхождения «стариков» и «молодых» проявились по всему спектру эстетического восприятия, и едва ли не самым сильным «раздражителем» стал кинематограф. Даже такой убежденный «антисинемист», как В. Ходасевич, признал, что «ни левая литература, ни левая музыка, ни левая живопись не вызывают в массах ни такого восторга, ни, главное, такого интереса, как вызывает кинематограф. <…> В сравнении с кинематографическими дворцами, концерты левой музыки и выставки левой живописи – пустыня»[484].

Целый комплекс внешних и внутренних факторов превратил экран в самый востребованный художественный продукт в эмигрантском обиходе, причем его широкая популярность определялась психофизическими сдвигами в сознании русских беженцев, сформированными революционной эпохой: «Каждый из нас, русских, как губка, насыщен впечатлениями. Каждый из нас мог бы рассказать целые томы воспоминаний, но где, на чем остановиться, если впечатления с кинематографической быстротой сменяют одно другое…»[485]. <…> С тем, что экран «сделался необходимостью для современного индивидуального человека», в конце концов смирились самые убежденные его недоброжелатели: «Способность “читать” впечатления жизни на научном языке становится врожденной, инстинктивной, бессознательной <…>. Постъевропеец не замечает научного фокуса <…> в движении фигур на экране кинематографа. Ритмы и скорости этого движения для нас знакомы. Они входят в наше представление о закономерности жизни»[486].

К концу 1920‐х годов признание важного места экрана в культурно-бытовом строе Зарубежья, весьма бедном собственными зрелищными ресурсами, стало уже общим местом: «Кинематограф вошел в семью, сделался необходимостью не только как легкое, доступное развлечение, но, поднявшись на высоту художественного театрального зрелища, и в качестве эстетического, эмоционального отдыха. В этом своем значении он является особенно ценным для нас, русских, живущих в тяжелых условиях эмиграции. Войдя в наш быт, он требует к себе и особого внимания»[487].

Не останавливаясь здесь на весьма специфическом отношении эмигрантов к советской кинематографии и ее новаторским опытам, отметим, что предвзятость в отношении к ним соперничала лишь с предвзятостью в отношении к фильмам западных авангардистов. Впрочем, успех этих лент был весьма ограниченным и в «родной» аудитории, но зарубежным русским они и вовсе казались вызывающими и бессмысленными отклонениями от привычных тем и форм экранного зрелища.

Первые опыты французского киноавангарда, синтезировавшие и развивавшие эстетику кубизма и дадаизма, были встречены русскими критиками адекватно и с пониманием.

«Этот фильм нельзя считать законченным произведением, хотя в нем и имеется довольно связно развивающийся сюжет: убийство, похороны, дроги с гробом, запряженные верблюдом, неистовая гонка – гибель верблюда, самодвижущиеся дроги, скатившийся под откос гроб, из которого вылезает, жив и невредим, Жан Борлин[488] во фраке, – все это перебивается вставными нумерами, не затемняющими основной линии сюжета. А между тем фильм имел огромный успех, и зрители местами приходили в неистовство, подчиняясь динамике его, словно осуществленной не на экране, а на самом деле. Мы имеем дело здесь с блестящей демонстрацией кинематографических приемов и эффектов. И если искусственное замедление темпа кажется уже не новым, то уже танцы балерины, показанные снизу, обнаруживают возможность острых результатов от новой “точки зрения”; самый же высший момент – это ускорение темпа, когда во время скачки покойника железные мосты словно валятся на зрителя, деревья проплывают в небе, мелькают и опрокидываются дома и т. д. Рене Клеру нужен сценарий: если он таковой получит, новый фильм станет не только событием, но и подлинно новым словом в искусстве экрана»[489].

Своими впечатлениями от просмотра первых «бессюжетных» фильмов один из сочувствующих обозревателей поделился не с эмигрантами, а с московскими ценителями, к тому времени их даже не видевшими. Молодой поэт Владимир Познер с симпатией отозвался о картине Фернана Леже, в которой «триста метров длины, где показаны части машин, балет бутылок, части лица натурщицы[490], прачка, без конца подымающаяся по лестнице, цветные диски и т. п.[491] Фернан Леже, неопытный в кинематографическом отношении человек, не рассчитал, что слишком быстрая смена снимков утомляет зрение. Фильма вышла неостроумная. Но задание у него было хорошее и извлечь из него можно много больше, чем из замены артистов и сценария снимками улицы, прохожих, случайных сценок и прочим подновленным реализмом[492] <…>. Свидетельством тому, что можно дать хорошую бессюжетную фильму, служит картина Рене Клера “Антракт”, показанная на представлении Шведского балета. Это одна из остроумнейших кинематографических комедий. Перевернутые крыши, чередующиеся в известном ритме болванчики, надувающиеся изнутри воздухом на фоне проезжающих поездов, танцующая балерина, снятая снизу в замедленном темпе, дроги, убегающие от людей, шедших за ними; все это чередуется, ни на минуту не утомляя. В американских фильмах подобные выдумки обычно мотивируются сном, кошмаром или бредом. “Антракт” Рене Клера, быть может, лучшая французская картина за последние месяцы. Жаль только, что к концу в ней завязывается сюжет»[493].

Следующая картина Рене Клера вызвала еще большие похвалы этого критика: «“Привидение Мулен Ружа” – очень французская картина. В противоположность немецким фильмам, тяжеловесным, серьезным и аляповатым, она полна увлекательности, хорошего вкуса и, главное, легкости. Рене Клер скользит, как призрак его героя. Мне кажется, что “Привидение Мулен Ружа” является образцом настоящей французской кинокомедии. <…> Европеец Рене Клер показал всамделишный призрак, француз Рене Клер отнесся к призраку юмористично. Но к картине своей он отнесся серьезно, и потому пародия его будет интересна даже тогда, когда жанр, ею высмеиваемый, исчезнет»[494].

Об этой ленте Клера одобрительно отозвался и маститый Андрей Левинсон. Этот ценитель творческих новаций отметил прежде всего высокую формальную культуру постановщика: «Это “стаккато” мгновенно сменяющихся, разрозненных или контрастных образов подчас раздражает зрителя своим отрывистым мельканьем. Нет статики, пауз, на которых отдыхал бы утомленный глаз, но передана текучесть неосознанных мыслей, зыбких настроений. <…> Рене Клер – при брезгливом пренебрежении к тошнотворной лирике “стандартных” сценариев, а главное, при полном отказе от правдоподобия – умеет увлечь нас. <…> Это торжество искусства: явная, не скрываемая ложь положения, полная невозможность иллюзии не умаляет силы впечатления»[495].

Итог в обсуждении этой картины подвел еще один участник, переведший его в плоскость общей эстетики экрана: «Да, Великий Немой имеет свой могучий язык. Кино – это новое искусство, обладающее своим собственным крайне выразительным, очень богатым языком. Полностью красотами и выразительностью этого языка никто еще не овладел. Его ищут, его творят. Каждая кинематографическая страна его чувствует по-своему, создает его на свой лад и образ, вернее, извлекает из его богатейшей сокровищницы то, что близко ей по духу, по настроению или необходимо как духовный, морально-эстетический наркотик, как выражение волнующих идей, как отзвук грядущих настроений. <…> Могущественнейшее из современных искусств не может не оказать влияния на мораль и эстетику современного человечества. Являясь выражением духовных переживаний данной страны, ее исканий и стремлений, кинематографический фильм, более чем какое-либо иное произведения искусства, широко международен, общепонятен и убедителен»[496].

Следующая работа молодого французского мастера оказалась рубежной в приятии авангардистских приемов эмигрантским зрителем: обсуждая картину «Воображаемое путешествие», тот же Левинсон посетовал на чрезмерное, на его вкус, увлечение режиссера формализмом: «Тот спор о форме и содержании, который искони разделяет на два лагеря теоретиков всякого искусства, разрешается Рене Клером безоговорочно и радикально в пользу подхода формального. Для него техника предшествует поэтике, прием подсказывает сюжет. Игра оптическими возможностями съемки, установка аппарата под неожиданным углом, наложение снимка на снимок, дифференциация темпа движения, ускорение и задержание – все это и есть для Клера существо искусства: не “что”, а “как”. Самое же “что”, житейская и фантастическая тема, есть для него лишь предлог, уступка публике, момент прикладной <…> Чтобы ворожить образами, мало одной формы; нужно переживание формы. <…> Лента эта – <…> гора бирюлек, каждую из которых можно выдернуть из кучи. Это-то отсутствие обусловленности каждого последующего снимка предыдущим и лишает сочинение Клера всякой органичности: из него можно вырезать в любом месте сотни метров и ничего от этого не изменится. <…> Но этот избыток выдумки не обогащает впечатления. Весь этот капитал приемов и образов остается мертвым и хождения не имеет; “Воображаемое путешествие” не удовлетворит ни взыскательных судей, ни уличную толпу. Нельзя говорить два часа, чтобы ничего не сказать. Нельзя построить современную феерию без поэтического взгляда на жизнь, без “содержания”»[497].

Вскоре к фигуре молодого мастера обратился не менее авторитетный обозреватель, и его оценка литературного творчества режиссера не слишком разошлась с оценками кинокритика: «Рене Клер пользуется большой известностью в кинематографических кругах. Остроумный, изобретательный режиссер, <…> специалист экрана – импровизатор, фантазер и предприниматель. И вот он выступает перед нами в новой роли – романиста. Книга “Аддамс”[498], посвященная Чарли Чаплину, задумана как грандиозный сценарий. Материал ее не слова, а движения. Вы читаете нотную тетрадь; кружки, палочки и крючки – сами по себе не литература: нужно уметь расшифровать знаки – перевести их на язык движущихся форм. Странный и сомнительный жанр, обращенный не к душе читателя, а к его внешним чувствам. Художественная выразительность ее всецело зависит от силы нашего зрительного воображения. Если для воспринимающего слова не превратятся в фигурки и не запрыгают на “мысленном полотне”, от “Аддамса” останется груда пыльного хлама? Но когда кинематографические сценарии могут быть литературой? Не тогда ли, когда их внутренняя словесная напряженность и законченность делают их самодовлеющими, т. е. не нуждающимися в помощи режиссера, монтера и артистов? Когда в слове воплощены уже все возможности художественной выразительности? Пока же сценарий только средство, только леса для постройки, их нельзя ни издавать отдельными книгами, ни именовать “романами”. Рене Клер делает отчаянные попытки растормошить слова, захороводить синтаксис, закружить в пляске периоды. Чтобы одна сплошная динамика! И, действительно, страницы его мелькают как торпедо на автодроме; треск, грохот, суматоха, пыль, двести километров [в] час. Фразы обгоняют друг друга, толкаются, суетятся; мимо летят, скашиваясь и распластываясь, дома. Ломаются перспективы, кривятся линии, предметы рассыпаются точками. Динамика! Ново ли это? Нисколько. Присмотритесь: растрепанный, всклокоченный стиль – короткие фразы, повторения, точки, многоточия, разрывы, скачки – ведь это под новым ярлыком старое снадобье: импрессионизм под эгидой кинематографа»[499].

Столь же строги были эмигрантские критики и к другим киноэкспериментаторам. Картина «Падение дома Эшеров», например, произвела на русского зрителя удручающее впечатление: «Известно, что Жан Эпштейн справедливо считает монтаж осью кинотворчества и что все его усилия направлены к замене “литературного” монтажа чисто “зрительным”. Тогда как режиссеры старшего поколения все еще строят фильмы по образцу романов или театральных пьес, г. Эпштейн стремится – или стремился – до сих пор к чисто оптическому ритму. Его “Зеркало” произвело очень сильное впечатление на всех молодых кинематографистов; для многих оно было откровением, большим даже, чем гриффитовские “крупные” первые планы <…>. К сожалению, в новой своей фильме г. Эпштейн вернулся к самому шаблонному и постному монтажу. Ясно вполне, что он просто излагал события в том порядке, в каком они изложены у По. Не чувствуется вокруг фильмы и атмосферы тайны, мистики. В преломлении эпштейновской фильмы По выглядит добросовестным писателем-реалистом. Последствия такого подхода к гениальному американскому “ясновидящему” не могли не быть печальны: публика жаловалась на натянутость и неправдоподобность сюжета, поданного в виде “бытовой драмы”. Актеры играют неважно»[500].

Если участие соотечественников в авангардных постановках еще вызывало какой-то интерес эмигрантских репортеров[501], то иностранные эксперименты казались им чужими и непонятными: «Фильм без действия, без сценария в общепринятом смысле. Нет надписей, нет традиционного поцелуя, ни одной кинозвезды. Длинной, непрерывной лентой тянется современный город, его “личная” жизнь от зари до зари. Немецкий режиссер Вальтер Руттманн[502] задумал дать городскую “симфонию”[503], в которой бы выявились: стройное пение могущественного ритма труда, гордый гимн удовольствия, раздирающий крик нищеты, стоны улицы. И показал, как “живет и работает” германская столица. Фабрики, заводы, чудовищные машины, рабочие, трамваи, автобусы, железные дороги, магазины, рестораны, театры, толпа, улицы. Тянется это долго, а продолжать можно было бы до бесконечности. Особой выдумки в этой “постановке” режиссер не обнаружил. Облюбовал он уличное движение, регулируемое полицией, и показал его наиболее полно, во всех видах и родах. Берлинцы могут говорить о памятнике нерукотворном своего родного города. Фильм увековечил Берлин, хотя режиссер имел в виду общие черты современного крупного города. Для настроения “симфонии” была написана специальная музыка композитором Э. Майзелем[504]. Эта музыка больше говорила о какофонии города, чем о его “симфонии”. Картина представит интерес для убежденного горожанина, влюбленного и гордого достижениями машинной техники. У сельского жителя он вызовет изумление»[505].

Экранный дебют сюрреалистов и его скандальный успех у парижской публики далеко не сразу обратили на себя внимание русских критиков. Вызывающий радикализм, реальные и мнимые смысловые коды и аллюзии ленты, «упакованные» в эффектные монтажные приемы и спецэффекты, притягивали и одновременно отталкивали, интриговали и заставляли искать разгадку экранного ребуса. Подобно многим знатокам, эмигрантским зрителям эта задача была явно не по силам, и им оставалось лишь пересказывать увиденное:

«Молодой человек – “он” – с тонким и нервным лицом (это Петр Батчев[506]) точит бритву, готовясь бриться. Неожиданно на экране появляется молодая женская фигура – “она”. Он подносит к ее глазам бритву. Глаз расширяется, потом судорожно сжимается, огромный и страшный. В темной зале вскрикивают, но кошмарный глаз уже сменяется другой картиной. Улица. Человек с бритвой едет на велосипеде. На нем спортивный костюм, но с белой пелеринкой вроде институтской и какими-то буграми вокруг пояса. Так начинается фильма “Андалузский пес”, поставленная испанским режиссером Бунюэлем. Она много недель идет уже в “передовой” зале “Студия 28”, вызывает протесты и восхищение, но привлекает публику. Фильма именуется “сюрреалистической”. В ней, несмотря на название, нет ни Андалузии, ни пса. Можно рассказать каждую из сцен, но в рассказе он покажется совершенной нелепостью. Однако есть внутренняя связь между сценами, то страшными и отталкивающими, то спокойными и идиллическими, есть необъяснимая, но несомненная последовательность кошмара, разворачивающегося на экране и от которого нельзя оторваться. Вы буквально “пожираете” глазами экран и ждете с напряжением, что будет дальше… В “Андалузском псе” нет ни таинственных зал, ни темных переходов, ни страшных фигур. Кошмар создан обыкновенными людьми в обычной обстановке комнаты и улицы»[507].

Другой рецензент скрыл свою рецептивную беспомощность за привычной иронией: «Крайние течения проникают в кинематограф с большим трудом, чем в литературу или живопись. Объясняется это, конечно, тем, что создание футуристического стихотворения или кубистической картины требует минимальной затраты материальных средств (бумага, чернила, холст и краски), в то время как постановка фильма обходится в сотни тысяч франков: каждый опыт влетает смелому новатору в копеечку…

Все же авангардные фильмы существуют. Один из самых нашумевших за последнее время – “Андалузская собака” Рене Клера[508]. Рассказать содержание этой картины, во время представления которой в зале шла непрерывная драка[509], невозможно, ибо сюжета в ней нет: едва только действие намечается, как автор его обрывает и переходит к новой теме…

Приводим три характерных “кадра” из этого фильма. По ним можно создать себе довольно полное представление о характере этого произведения.

Кадр первый. Героиня сидит на первом плане, герой стоит в сторонке и внимательно разглядывает согнутую ладонь своей руки. По выражению его лица можно заключить, что в руке он держит портрет либо зеркальце.

Кадр второй. Во всю ширину экрана появляется громадная рука героя. На ней зияет рана, из которой без конца выползают муравьи.

Кадр третий. На экране на этот раз – голова героя. Он проводит своей отвратительной рукой по лицу, потом отнимает ее. Зритель ожидает увидеть все лицо в муравьях – но ошибается: муравьев нет, но зато с лица исчез рот. Для сведения читателей поясним, что этот фильм называется “сюрреалистическим”. Очень просто»[510].

Незавершенная статья печатается по рукописи из архива Р. Янгирова.

Рашит Янгиров О КИНЕМАТОГРАФИЧЕСКОМ НАСЛЕДИИ АНДРЕЯ ЛЕВИНСОНА

Андрей Яковлевич Левинсон (1887–1933) вновь вернулся в отечественную культуру десять лет назад, после переводов двух его статей из французской печати конца 1920‐х – начала 1930‐х годов[511]. Эти публикации избавляют нас от необходимости повторного представления этого замечательного художественного критика и эссеиста, но дают, однако, повод указать на смысловые неточности и упущения в комментариях, сопровождавших статью Левинсона о кинематографе, и восполнить их существенными подробностями.

Основной изъян этой публикации заключается, по нашему мнению, в том, что этот текст, хронологически замыкающий кинораздел наследия Левинсона, вывел из поля зрения его предшествующие статьи о кино, опубликованные на русском языке. При этом характеристика взглядов Левинсона на искусство экрана, сопровождавшая публикацию, только завуалировала его приоритеты в общем контексте истории отечественной и зарубежной киномысли. У не слишком внимательного читателя вообще могло сложиться впечатление, что Левинсон-кинотеоретик – продукт исключительно иноземного происхождения и компилятор чужого опыта: «Знание русского языка позволило Левинсону раньше, чем кому-либо иному из его французских коллег, познакомиться с теорией кино, возникшей в Советском Союзе. Большой интерес к русской культуре проявляется во всех работах Левинсона. Ему, в частности, принадлежит интересное исследование “Гриффит и Достоевский”[512]. <…> Это, вероятно, первая во Франции работа, излагающая некоторые положения теории монтажа, зародившейся и развитой в СССР. Данный текст есть как бы звено, связующее своеобразную кинотеорию Франции периода Великого Немого и эстетику молодого советского кино»[513].

На самом же деле французская статья Левинсона была не более чем конспективной «автокомпиляцией» всего того, что он успел написать к тому времени о кино в эмигрантской печати 1920‐х годов. Этим же объясняется некоторая архаичность положений статьи 1930 года в сравнении с новой кинематографической реальностью, сложившейся с приходом звука. Теперь читатель может убедиться в том, что любому из теоретических положений статьи «За поэтику фильма» предшествовала отдельная статья, подробно разбиравшая общую природу кинематографа и его взаимоотношения со «старшими» искусствами и литературой, анализировавшая ритмические и повествовательные характеристики фильма, его монтажную природу и т. п. Таким образом, существующее мнение о влиянии советской кинотеории на Левинсона через книгу С. Тимошенко «Искусство кино и монтаж фильма. Опыт введения в теорию и эстетику кино» (1926) представляется нам неправомерным. Нисколько не умаляя ценности этой работы, следует все же признать абсолютную независимость взглядов Левинсона на кино от чьих-либо влияний. Его «русские» статьи хронологически предшествовали печатным декларациям советского режиссера, а не повторяли его выводы. Единственной правдоподобной мотивацией ссылки на Тимошенко можно признать лишь желание Левинсона, принципиально игнорировавшего опыт отечественной киношколы (нам не известно ни одно его выступление, посвященное советской кинематографии), использовать эту книгу для подтверждения своих прежних умозаключений, отчасти позаимствовав в ней профессиональную терминологию. Таким образом, мнение о несамостоятельности взглядов Левинсона на кино и его зависимости от советского опыта нам кажется ошибочным. И тем более вывод о том, что ему не удалось довести свои размышления до масштаба «общей кинотеории».

Для прояснения этого вопроса стоит еще раз обратиться к биографии Левинсона. Как литературный и художественный обозреватель он дебютировал в двадцать лет: первая его статья, посвященная новинкам датской литературы, появилась на страницах журнала «Современный мир» в 1907 году. За ней последовали его блестящие по стилю, наблюдательности и остроте рецензии на балетные постановки, музыкальные сочинения и концерты, выставки и прочие события художественных сезонов. Молодой критик был сразу же замечен и вскоре стал желанным автором практически всех ведущих петербургских журналов («Аполлон», «Искусство», «Маски», «Театр», «Столица и усадьба», «Русская художественная летопись», «Музыкальный современник» и др.), но главной его печатной трибуной в 1910‐е годы стала газета «Речь», в которой Левинсон вел еженедельные обзоры художественной жизни. «Знавшие его по статьям, по еженедельным фельетонам <…>, по очеркам о балете, о новой живописи, о художественных выставках, удивлявшиеся его разностороннему в широком европейском размахе образованию, лишь в работе с ним могли оценить значительный, стройный комплекс его знаний»[514].

После октября 1917 года Левинсон как бы по инерции продолжал сотрудничать в новой художественной периодике, выступая с театральными рецензиями в журналах «Жизнь искусства», «Творчество» и пресловутом «Красном милиционере»[515]. С осени 1918 года, когда газетно-журнальная жизнь в бывшей столице практически прекратилась, Левинсон вошел в редколлегию издательства «Всемирная литература», возглавив в нем бюро художественных переводов; сам переводил из Ф. Жамма, Бальзака и других французских беллетристов, а также редактировал чужие рукописи[516]. Жизнь интеллигентов в годы военного коммунизма и их «советские службы» неоднократно описаны современниками, и Левинсон не был в этом смысле исключением[517]. Однако стоит отметить в биографии Левинсона этих лет важнейший побудительный мотив к его эмиграции: «В последние месяцы своего пребывания в СССР он часто встречался с Таганцевым и Гумилевым. Не подлежит сомнению, что, останься он еще на несколько месяцев в Петербурге, он был бы арестован вместе с ними»[518].

Зимой 1921 года Левинсону вместе с семьей удается бежать из Советской России за границу. Сначала он попадает в Ковно (Литва), а оттуда перебирается в Берлин, где сразу же оказывается в гуще культурной и издательской жизни[519]. Там с первых же дней, по свидетельству современника, «как чуткий сейсмограф отмечает А. Я. Левинсон каждое колебание в духовной атмосфере Запада, каждое появление новой звезды на его духовном небосклоне. И сколько интересных писателей, художников обязаны А. Я. Левинсону тем, что узнал про них русский читатель – и не перечесть…»[520].

Ранней осенью 1921 года Левинсон переезжает в Париж, ставший главной ареной его творческой деятельности в последующие годы. Его, как и прежде, занимает литературная критика на страницах «Последних новостей» и «Дней», а также журнала «Современные записки», где ему удалось первым сказать многое из того, что впоследствии было признано общей ценностью, – например, обосновать необходимость существования эмигрантской литературы как самостоятельной ветви русской словесности[521]. Левинсон и в самом деле много писал в те годы о литературе – о Н. Гумилеве, об А. Ахматовой, о Е. Замятине, модном тогда Б. Пильняке, о «Серапионовых братьях», о мало знакомых еще русским читателям Ф. Жамме и М. Барресе. Он писал и о художниках – Л. Баксте, О. Цадкине и А. Майоле, размышлял о путях сценической драмы («Воспоминания об еврейском театре») и, разумеется, никогда не оставлял вниманием балет, все годы отстаивая традиции его русского классического извода[522].

Широта культурного кругозора Левинсона-критика в первые годы эмиграции не отвлекала его от весьма актуальных в то время поисков общей стратегии выживания и развития русского искусства за границей. Свои выводы на этот счет он предлагал читателям: «Какое же искусство мы назовем русским? То ли, что создано мастерами, русскими по крови? Едва ли. <…> Историю и характеристику русской школы <…> не построить ни на племенных, ни на территориальных признаках. Рационализировать ее пока невозможно. Но мы видим отчетливо, что ее бытие есть нечто реальное, а не мистически лишь сущее. <…> Что же делать нам, выведенным на Запад скорбными путями изгнания? Вновь обозреть и проверить наше преемственное достояние, сопоставить его с шедеврами европейского искусства, ознакомить с ним иностранцев»[523].

Именно в этой формуле кроется уникальный для Зарубежной России феномен творческой приспособляемости самого Левинсона, избравшего судьбу посредника и коммуникатора между русской и западной культурными традициями[524]. Успеху в этом непростом предприятии способствовало уникальное сочетание его личных качеств и дарований. Блестящее знание важнейших европейских языков давало свободу самовыражения, а дар эссеиста и авторитет эксперта во всех без исключения областях искусства открыли перед Левинсоном двери редакций ведущих газет и журналов Парижа (газеты «Коммедия», «Тан», «Ле нувель литтерер», «Же сюи парту», журналы «Кандид», «Арт мантли» и др.) и многократно расширили круг его аудитории. Его «статьи <…> удивили многих читателей, знающих, что автор их не француз, удивили чутьем слова, точной, безукоризненно построенной фразой, какие указывал он французским переводчикам в своих переводных трудах, не нашедшим словосочетаний, оборотов, фразопостроений, какие нашел в своем огромном лексиконе этот чужеземный критик»[525].

Еще одна грань творческой личности Левинсона, принесшая ему необычайный успех в Париже, – талант лектора. Много лет, начиная с лета 1922 года, он вел публичные лекции о живописи в Лувре, о русском балете, театре и литературе – в Сорбонне, которые пользовались широкой популярностью у французской околохудожественной публики[526].

При всей широте художественных интересов художественного критика, кинематограф традиционно не входил в круг приоритетов Левинсона, а в русские годы он вообще занимал периферийную область его внимания, не спровоцировав даже на эпизодическое участие в известных диспутах о театре и кинематографе 1910‐х годов. Но тонкое понимание сценического жеста и движения, безукоризненное чувство живописных форм, которыми был отмечен его вкус, типологически были адекватны кинорецепции и без особых натяжек экстраполируются на экранное зрелище. В одной из балетных рецензий 1911 года он, например, отмечал: «…танец и живопись близки друг к другу как объекты драматического восприятия <…>. Если бы заменить все действие “Шехерезады” или “Жар-птицы” умело подобранным рядом живых картин, зритель мог бы с бóльшим спокойствием, более глубоко воспринять необыкновенные красоты композиции и орнаментики, рассыпанные Бакстом и Головиным <…>, отказ от скудного хореографического содержания названных балетов не представляется слишком большой жертвой»[527].

Бурная эволюция всех форм художественной мысли, которую застал Левинсон в послевоенной Европе, не могла не повернуть его в сторону экранного зрелища. «Кинофикация» западного искусства стала одним из первых его эстетических переживаний в эмиграции, и поначалу этот эффект был зафиксирован им в литературных рецензиях[528]. Обратившись к первоисточнику, Левинсон первым из маститых художественных критиков эмиграции оценил «волшебство экрана» и ощутил внутреннюю потребность в рефлексии на новейшие достижения его бессловесной выразительности, столь отличные от малоценимого им русского кинотворчества прежней эпохи.

Свое обращение к кинокритике Левинсон начал с анонимных рецензий на новинки экрана, отозвавшись на них в еженедельной «литературно-политической» газете «Звено», и легализовал, таким образом, появление киноотдела в этом «высоколобом» издании («Робин Гуд и Дуглас Фэрбенкс», «Дом тайн»). Ленты Гриффита, вышедшие на парижские экраны, побудили его к более глубоким обобщениям о природе кинематографа. При этом критик прибегнул к камуфлирующей мистификации – его первая статья о Гриффите, опубликованная в сентябре того же года, была подписана именем Леандр Венсан[529], причем для пущей убедительности текст сопровождался примечанием: «Перев[од] с французского М. Ш.».

Судя по всему, эта мистификация вполне удалась и была принята на веру не только рядовыми читателями, но и профессионалами[530] <…>. Во всех последующих статьях о кино, опубликованных в «Звене» («Эстетика медленности», «Новый Робинзон» и «Чудеса экрана»), Левинсон вновь скрыл свое имя за новым псевдонимом Киноман.

Утвердив кинематограф как равноправный наряду с прочими предмет интереса и обсуждения в эмигрантской газетной периодике, критик, склонный к масштабным жанрам, перешел от одноразовых рецензий к большому циклу – «Волшебство экрана», подписав его на сей раз собственным именем. Его публикация в газете «Последние новости» продолжалась более года (март 1925 – октябрь 1926 года) с перерывом на октябрь 1925 – март 1926 года, когда автор принял заведование художественным отделом газеты «Дни»[531] и на время перенес цикл на страницы этого издания. «Волшебство экрана» завершилось на четырнадцатой главе, но у нас нет ощущения, что она должна была быть последней. Скорее всего, эта работа прекратилась не потому, что автор исчерпал все возможные повороты темы, а в силу каких-то неведомых теперь внешних причин (можно думать, что финансовых), обусловивших его окончательный уход из эмигрантской печати. Сводной библиографии Левинсона пока не существует, но вполне вероятно, что его выступления во французской периодике каким-то образом продолжили кинематографическую тему[532].

Статьи, составившие «Волшебство экрана», не только объединены панорамным охватом людей и событий тогдашнего мирового кинематографа, но и отмечены своеобразной и по-своему цельной композицией, сочетающей в себе неожиданные фабульные повороты, разные «крупности», дальние и близкие отступления, хотя некоторые из сюжетных линий (как, например, судьбы русской кинематографии за рубежом) вопреки обещанию автора так и остались недописанными. Особенно впечатляет художественная эрудиция автора, задолго до теоретических штудий С. Эйзенштейна нашедшего исторические и искусствоведческие аналоги и сопоставления любому явлению экрана или ведомому ему знаку киноязыка, законы которого он постигал и формулировал, может быть, архаично, но честно, пытаясь понять их и сформулировать в общедоступной форме.

Не вдаваясь в злободневные частности, нельзя не признать, что эстетические предпочтения Левинсона оказались безукоризненными: он первым признал Гриффита и Чаплина и обосновал их исключительное место в искусстве кинематографа[533]. Одно лишь это дает ему право занять почетное место не только в отечественной, но и в мировой истории киномысли.

Обращение Левинсона к кинематографу произвело огромное впечатление на современников в Зарубежье и даже – сквозь кордоны – в СССР[534]. Надо иметь в виду, что именно его статьи о кино стали источником полемической рефлексии не только П. Муратова[535], которому Левинсон успел ответить в одной из статей цикла («Кинематограф как “антиискусство”»), но и В. Ходасевича[536]. Однако дело не ограничилось лишь полемикой с противниками кинематографа. Открыв и освоив новую область художественной критики, Левинсон на много лет вперед простимулировал весьма плодотворное обращение к кинокритике многих литераторов, начиная от С. Волконского и до Г. Адамовича включительно[537].

Печатается по: Киноведческие записки. 1999. № 43.

Рашит Янгиров ЗАБЫТЫЙ КИНОКРИТИК СЕРГЕЙ ВОЛКОНСКИЙ

Имя Сергея Михайловича Волконского (1860–1937) давно и прочно было забыто соотечественниками и лишь в самое последнее время вновь обозначилось в поле нашего культурного зрения[538]. Между тем его «труды и дни» принадлежат к лучшим, вершинным страницам не только русской, но и европейской художественной мысли нашего столетия, органично растворяясь в сферах различных искусств. Отличительной чертой колоритной индивидуальности Волконского был неостывающий и всеобъемлющий интерес к миру творчества, в котором сам он, по мироощущению принадлежа всецело к культуре Серебряного века, реализовал особые эстетические принципы, синтезировавшиеся в оригинальной теории сценической культуры.

Обратив на себя внимание художественных кругов печатными и публичными выступлениями о путях театра, первый общественный успех Волконский снискал изданием фундаментальных «Очерков русской истории и русской культуры» (СПб., 1896 и 1897). Но все же главным объектом его притяжения всегда оставался мир сценических подмостков. Кратковременный период его управления Императорскими театрами Петербурга и Москвы (1899–1901) ознаменовался приходом в них таких мастеров, как Горский, Серов, Коровин, Бакст, Бенуа, Дягилев, и стал как бы необходимой прелюдией расцвета «Русских сезонов». Вынужденный покинуть казенную службу после конфликта с примой Мариинского театра Матильдой Кшесинской, Волконский снова вернулся к художественной теории и критике. Особенно мощный стимул его занятия получили после знакомства с Эмилем Жак-Далькрозом и его методом ритмического воспитания, а популяризаторский пафос подтолкнул и к практической педагогической деятельности – открытию в Петербурге Курсов ритмической гимнастики.

Статьи в журнале «Аполлон» и книги – «Человек на сцене» (1911), «Художественные отклики» (1912), «Выразительный человек: сценическое воспитание жеста (по Дельсарту)» (1913), «Отклики театра» (1914) – сформировали его собственную систему художественного воспитания актера, соединявшую музыку, сценическое движение и, позднее, сценическую речь.

Последний этап теоретической и практической активности Волконского на родине пришелся на годы революционной катастрофы. Чудом спасшись из своего разоренного борисоглебского имения, осенью 1918‐го он пешком пробрался в Москву, где попытался приспособиться к новой культурной ситуации. Впрочем, изобилие организационных инициатив того времени «бури и натиска» и героически-неутомимое участие в них мастеров ушедшей эпохи свидетельствовали, как показал опыт, не о моделировании искусства будущего, но о последнем выплеске художественной энергии прошлого, ярко окрашенном охранительным пафосом[539]. И все же послужной список новатора, превратившегося в изменившихся социальных обстоятельствах в «архаиста», в эти годы впечатляет: Институт слова, Пролеткульт, Государственный институт музыкальной драмы, студия Художественного театра и Вахтанговская студия, театр «Габима» и, наконец, желанный когда-то Ритмический институт…

Почти сразу же открывшееся закостенение национализированной большевиками культуры, жестокость и масштабы красного террора[540], общая аннигиляция жизни заставили Волконского, как и многих других, бежать из Советской России. Летом 1921‐го он возвращается в Петроград, затем нелегально перебирается в Эстонию, а оттуда – во Францию, в Париж, где и начинает новую для себя судьбу русского беженца. Добровольное изгнание расширило сферы приложения неистощимой творческой энергии Волконского. Жизненные метаморфозы и непривычная эмигрантская маргинальность заставляли его обращаться к поискам этнической и культурной самоидентификации («В защиту русского языка» (1928), «О декабристах (По семейным воспоминаниям)» (1921; нем. изд. – 1926; англ. – 1928), «Быт и бытие: Из прошлого, настоящего, вечного» (1924), «Мои воспоминания» (1923. 2 т.)). Однако, в отличие от большинства хранителей эмигрантских «заветов», Волконский был убежденным «западником» в художественных вкусах и ориентирах, сохраняя живейший интерес к новейшим поискам и достижениям творческой мысли.

Поле его внимания, по-прежнему охватывавшее мир (теперь уже исключительно европейского) театра, распространилось и на спорную тогда еще сферу кинематографа, что внутренне нисколько не противоречило универсализму давно определившихся эстетических пристрастий. В этом контексте свежесть восприятия Волконского почти совпадала с рецепцией младшего творческого поколения зарубежной России. В эту сторону отпочковалась даже его педагогическая деятельность – в 1928 году Волконский основал и возглавил курсы мимики для эстрады, сцены и экрана при Русской консерватории имени С. В. Рахманинова.

Волконский-кинокритик совершенно неизвестен читателю, хотя он оставил значительный корпус текстов, посвященных кинематографу. В него вошли не только дежурные рецензии на текущий репертуар, печатавшиеся на страницах газеты «Последние новости» и журнала литературы и искусства «Звено», но и статьи теоретического характера. Как и все им написанное, киномысль Волконского отмечена яркой печатью индивидуальности – глубокой эрудицией, пытливостью и проницательностью взгляда, импрессионистским субъективизмом. <…>

Еще в 1914‐м, в разгар ожесточенных споров о художественной ценности нового искусства, Волконский подал голос в его защиту в статье «Немая опасность», получившей широкую известность. Аргументация критика базировалась в основном не на художественных критериях, но на логике здравого смысла[541]. Художественное чутье, редко ему изменявшее, обнаруживало эстетическую ценность даже в лубочных примитивах, угадывая в них будущие жанровые возможности (фантастика или вестерн, например).

Интересен подход Волконского к комическому и, в частности, к феномену Чаплина. Дело в том, что у его фильмов своя, довольно сложная судьба в российской аудитории. Впервые Чаплина узнали в России еще в 1911‐м, но конкуренции с Максом Линдером, Андре Дидом, Гаррисоном и другими героями ранних комических лент он тогда не выдержал. Имя Чаплина ушло в тень вплоть до середины 1920‐х, когда мировая слава вновь открыла его фильмам путь уже на советские экраны. Примечательно и то, что герой Чаплина пришел в СССР под именем Шарло (фильмы, как правило, закупались не напрямую, а через французский прокат), а его сокрушительному успеху во многом содействовала активная популяризация реэмигрантами или многолетними полуэмигрантами, такими как Шкловский и Эренбург[542].

«Мы присутствуем при зарождении некоего кинематографического мифа, в котором простой человек находит поэзию в чистой человечности, а не в переходе на высшую социальную ступень, как в большинстве фильмов», – констатировали наблюдательные современники[543]. В действительности этот миф был многомернее экранного, поскольку угол зрения «простого человека» не совпадал в разных странах и варьировался даже в пределах одной национальной культуры. Так, расколотая надвое русская культура видела чаплиновского героя разными глазами. Если советский зритель, прочно огороженный к тому времени классовыми табу и философией «социального оптимизма», воспринимал его исключительно через мутные стекла идеологических клише[544], то эмигрантский идентифицировал образ маленького бродяги с собственным беженским опытом и оттого особенно симпатизировал ему. Не случайно каждая новинка с участием Чаплина, любой поворот в его творческой биографии обращали на себя внимание русской зарубежной печати, в то время как не менее популярные имена Бастера Китона или Гарольда Ллойда никогда не находили в ней столь горячего отклика, оставаясь в рамках общего «звездного» ряда.

Особый интерес представляют суждения Волконского о киноавангарде. Оставляя в стороне любопытную тему творческих связей эмигрантского кинотворчества с новым поколением французских кинематографистов, отметим, что в целом большинство русской киноаудитории в диаспоре находило авангард чуждым и непонятным отклонением от привычных тем и форм искусства экрана, еще более уродливым продолжением отечественных футуристических экспериментов предыдущего десятилетия[545].

Положительный интерес Волконского к новым формам киноискусства был нетипичен и потому примечателен. Остановившись на не самых громких и известных образцах, он демонстрировал диалогичность в спорах об искусстве авангарда между метрополией и диаспорой, отличавшую его и при обсуждении других кинематографических проблем. При этом Волконский безошибочно выбирал самые актуальные: специфика искусства мультипликации (в его терминологии – «живые рисунки»), либо музыка как важный смыслообразующий компонент кинозрелища, либо перспективы развития звукового кино, так всерьез и надолго озадачившие кинематографистов разных стран. В связи с каждой из этих проблем нетрудно подыскать достойных собеседников и оппонентов – Тынянова, Эйзенштейна, Эйхенбаума, Якобсона. Здесь, быть может, едва ли не самое главное достоинство Волконского-кинокритика: советская киномысль опиралась на отрицание предшествующего опыта, тогда как он не только демонстрировал, но и олицетворял собой эволюционную преемственность, которая, оказывается, мало чем уступала революционному новаторству.

Знакомство с размышлениями Волконского о собственно русском кинотворчестве сразу же открывает одну из причин безошибочности этой эстетической позиции – глубоко усвоенный европоцентризм, одинаково открытый для старого и нового. Но, с другой стороны, здесь же коренятся причины отталкивания Волконского от отечественной кинотрадиции, и в самом деле серьезно отличавшейся от мирового опыта. Стиль раннего русского кино – художественно вполне самоценный – отвращал критика именно своими творческими качествами – замедленным ритмом, психологичностью, подчеркнутой ориентацией на высшие авторитеты литературы и театра. Своей апелляцией к «народности» советских фильмов 1920‐х годов Волконский обнаружил двусмысленность своей позиции: он призывал к реанимации псевдонационального стиля первых лет русской кинематографии и в то же время переоценивал «носителей народной непосредственности», в условиях новой социокультурной ситуации превращенных советскими режиссерами в образ «человека массы», внутренне ему глубоко несимпатичный. В этом достаточно жгучем вопросе кинотеории 1920‐х у Волконского нашлось бы немало союзников на родине, впрочем, как и непримиримых оппонентов[546]. Но аберрация при взгляде эмиграции и метрополии друг на друга была и остается неизбежной и сама по себе заслуживает изучения.

Печатается по: Литературное обозрение. 1992. № 5/6.

Рашит Янгиров СОВЕТСКОЕ КИНО ГЛАЗАМИ ДМИТРИЯ МИРСКОГО

Собрания избранных работ Дмитрия Петровича Мирского (1890–1939), опубликованные в последние годы[547], избавляют от необходимости повторного представления их автора, но вместе с тем эти издания отнюдь не исчерпывают научного и тематического спектра его наследия. Избранный в них репрезентативный принцип утверждает лишь исключительно «советский» статус ученого, полностью игнорируя куда более интересный и плодотворный период его сотрудничества в эмигрантских и зарубежных изданиях (статьи и рецензии в журналах «Современные записки», «Благонамеренный», «Воля России», «Звено» и «Версты», многочисленные англоязычные публикации в общих и специальных славяноведческих изданиях, статьи для «Британской энциклопедии», а также широко известный исторический очерк русской литературы[548]). При такой селекции читателю вряд ли возможно составить объективное представление о мировоззренческой и методологической эволюции ученого и о масштабах его вклада в отечественное и европейское литературоведение. Более того, подогнанная под общий шаблон, его индивидуальность рискует быть безнадежно дискредитированной на волне сегодняшних переоценок и новых приоритетов.

При обращении к этой неоднозначной, но безусловно яркой фигуре не следует игнорировать важнейшее, недостаточно еще изученное обстоятельство: путь к титулу «товарищ князь» (его, кстати, ввел американский критик Э. Уилсон) у Мирского мотивировался и осуществлялся в иной парадигме, нежели у «рифмовавшегося» с ним «красного графа» Алексея Толстого. Метаморфоза Мирского, прошедшего сложный и извилистый путь от юношеского идеалистического мистицизма к евразийству, а от него – к социологической разновидности формализма и затем – к ортодоксальному «марксизму-ленинизму», реализовалась в своих окончательных формах в начале 1930‐х годов. В 1931 году он вступает в Коммунистическую партию Великобритании, сопроводив этот акт публикацией статьи «Почему я стал марксистом» и апологетической книгой о Ленине. Понятно, что этот решительный политический выбор почтенного профессора Лондонской школы славяноведения имел и неизбежные негативные последствия: отчуждение либеральных британских интеллектуалов и полный разрыв со всеми без исключения кругами русской эмиграции. Мирского ждал единственный выбор – путь в СССР, открывшийся ему не без труда и невозможный без активного вмешательства Горького[549].

В данном контексте следует рассматривать и недолгое увлечение Мирского советским кинематографом. Расширение поля его научного зрения в сторону искусства революционной кинематографии имело внутренние и внешние побудительные причины. Одна из важнейших – установление «генеральной линии» в советской художественной культуре. Прежние литературные ориентиры были сбиты, а новые, «глядя из Лондона», не казались еще вполне убедительными. Кино же представлялось той периферией творческого процесса, что еще сохраняла интересовавший его наступательный пафос новой культуры. Шумный успех фильмов Эйзенштейна, Пудовкина, Довженко и Вертова в кругах радикальных западных интеллектуалов усиливал этот интерес. Социальный пафос четких идеологических установок в сочетании со смелыми формальными открытиями создали мастерам советского киноавангарда необычайно высокий авторитет, служивший в конечном счете лишь политическим целям советского руководства, которое было весьма озабочено привлечением к себе симпатий международного общественного мнения. Восторженное признание этого феномена сопровождалось, однако, и общим изумлением – откуда возникла и чем питалась школа нового киноискусства в стране, традиционно маргинальной в отношении европейского культурного процесса? Ее глубинные связи с международным опытом авангарда были очевидны, но не поддавались обычному эмпирическому истолкованию.

На протяжении 1920‐х годов не убывало число зарубежных интерпретаций советской кинематографической школы[550]. Практически все они носили откровенно спекулятивный и поверхностный характер, в сущности лишь рекламируя, но не объясняя ее методологических основ. Истолкование Мирского – одна из самых фундаментальных адаптаций для западного читателя «поэтики кино», сложившейся в рамках «формальной» школы. Несмотря на обилие неубедительных с сегодняшней точки зрения социологических приемов аргументации, изложена стройная, хотя и вполне субъективная версия происхождения советского революционного киноискусства (заметим, самими его творцами), которую можно определенно считать моделью позднейших «оригинальных» интерпретаций и комментариев. Блестящая эрудиция и глубина авторского видения культурных процессов позволяют органически встраивать этот творческий опыт в соответствующий европейский контекст, предопределявший «пассионарность» всего российского революционного жизнеустроения.

В нынешнем чтении статьи Мирского кажутся невольной эпитафией «буре и натиску» революционной эпохи, завершившей свой короткий век и сменявшейся охранительной рефлексией общества «реального социализма». Ее мертвящую хватку Мирскому вслед за многими своими героями предстояло вскоре ощутить на себе при безуспешных попытках укрыться за остатками художественных озарений советской литературы, соблазнившей однажды критика призрачным блеском утопий…

Печатается по: Литературное обозрение. 1993. № 5.

СПРАВКИ ОБ АВТОРАХ [551]

Айхенвальд Юлий Исаевич (1872–1928) – литературный критик. В 1922 г. выслан из России, жил в Берлине, вел литературно-критический отдел берлинской газеты «Руль».

Амфитеатров Александр Валентинович (1862–1938) – прозаик, публицист, фельетонист, литературный и театральный критик, мемуарист. В 1921 г. бежал из России в Финляндию, некоторое время жил в Праге, а с 1922 г. в Италии. Печатался во многих эмигрантских газетах.

Арбенин Дмитрий Федорович (наст. фамилия Винокуров; 1876–1955) начинал как певец на провинциальных сценах. Потом перешел на режиссуру и с 1911 г. ставил спектакли в оперной труппе Народного дома имени Николая II в Петербурге. Выступал в печати по проблемам сцены (см.: В защиту отсебятины // Театр и искусство. 1918. № 18/19; Что же делать?.. а вот что // Там же. 1918. № 32/35, и др.). После революции оказался в Латвии, работал в Латвийской национальной опере (1918–1922), одно время руководил драматической студией в Риге (см. анонс поставленного им спектакля «Гетт» по Шолом-Алейхему 7 мая 1921 г. в рижской газете «Новый путь» (1921. 5 мая)). Впоследствии работал в русских театральных антрепризах (см. его статью: Как создать русский театр // Новая Неделя (Рига). 1927. № 1) и занимался педагогической деятельностью (см. его книгу: Постановка голоса. Рига, 1934).

Аркатов Александр Аркадьевич (наст. фамилия Могилевский; 1888–1961) – журналист, театральный критик, сценарист, кинорежиссер. В 1911 г. пришел в кино и снял до революции несколько десятков фильмов. В 1918–1920 гг., работая в политотделе 41‐й дивизии, делал советские агитфильмы. В 1921 г. был командирован за рубеж и остался там. Сначала работал журналистом в Англии, потом снимал фильмы в Австрии и Германии, позднее переехал в США, в годы Второй мировой войны делал учебные фильмы для американской армии, а позднее продюссировал еврейские религиозные фильмы.

Архангельский Алексей Алексеевич (1881–1941) – композитор, дирижер. Заведовал музыкальной частью театра Корша в Москве, затем театра «Летучая мышь». В 1920 г. эмигрировал вместе с труппой последнего во Францию.

Ашкинази Зигфрид Григорьевич (1880–1839) – журналист, литературный, театральный и музыкальный критик. В эмиграции с декабря 1917 г., жил в Финляндии, с 1920 г. в Чехословакии, с 1924 г. во Франции, с 1929 г. в Мексике.

Базанов Всеволод Иванович (1897–1951) – правовед, историк религий Древнего Рима. Учился в Московском университете. Защитил докторскую диссертацию по праву в Парижском университете в 1929 г. Преподавал в Сорбонне с 1937 г., в 1943 г. избран заведующим кафедрой религиозных наук Школы высших исследований (официально назначен после освобождения от оккупации в 1945 г.). Его перу принадлежит ряд книг: Pomerium Palatinum, 1939; Les Dieux des Romains, 1942; Regifugium, 1943; Evocatio, 1947. Кроме того, был художественным обозревателем, одним из учредителей Союза русских сценических и кинематографических деятелей во Франции (1927). См. о нем: Grabar A. Vsevolod Basanoff (1897–1951) // École pratique des hautes études, Section des sciences religieuses. Annuaire 1951–1952. 1950. P. 13–15.

Бакши Александр Александрович (1885 – ?) – театровед, киновед, переводчик. Родился и провел детство в Керчи. Во время учебы в Санкт-Петербурге в 1911 г. был арестован за участие в студенческой демонстрации. После недолгого заключения получил волчий билет и уехал в Англию продолжать образование. Находясь там, печатал обзорные и теоретические статьи о русском театре в англоязычной периодике, популяризируя и развивая идеи новаторов европейской сцены Ж. Далькроза и Ф. Дельсарта и их российских адептов (С. Волконского, Н. Евреинова и др.). В 1916 г. вышел первый сборник театроведческих работ Бакши «Пути современной русской сцены и другие эссе» (The path of the modern Russian stage, and other essays. London, 1916), в который вошли статьи о Московском Художественном театре и работе Г. Крэга на русской сцене, а также творческие портреты мастеров – В. Комиссаржевской, Вс. Мейерхольда, Н. Евреинова, М. Фокина, А. Бенуа и др. Следующий сборник статей Бакши – «Раскрепощенный театр» (The theatre unbound; a plea on behald of the ill-used: the actor, the stage and the spectator. London, 1923). С 1910‐х гг. Бакши приобрел известность и как популяризатор русской литературы в англоязычном мире: он переводил книги И. Эренбурга, М. Горького и других авторов, а сборником «Советская сцена» (Soviet scene; six plays of Russian life. New Haven, 1946), включавшем переводы пьес ведущих советских авторов, ввел в международный контекст советскую драматургию того времени. Писал Бакши и о советском кино (см., например, его статью «Русский вклад» в журнале «Нэйшн» (1928. 25 июля)). С 1926 г. жил в Нью-Йорке. См. о нем: Бёрд Р. Русский символизм и развитие киноэстетики: наследие Вяч. Иванова у А. Бакши и Адр. Пиотровского // Новое литературное обозрение. 2006. № 81. С. 80–82.

Барсов Николай – по-видимому, Николай Николаевич Барсов (1870 – ?) – общественный и культурный деятель в Таллине в начале ХХ в., член ревельского Литературного кружка, член Ревельского русского драматического кружка.

Бахтин Николай Михайлович (1894–1950) – филолог-классик, философ, литератор; старший брат М. М. Бахтина. В эмиграции с 1919 г., с 1924 г. жил во Франции, с 1932 г. в Англии.

Билинский Борис Константинович (1900–1948) – сценограф и художник кино. Уроженец бессарабского городка Бендеры; в 1920 г. вместе с матерью и тремя сестрами эвакуировался через Одессу в Константинополь, откуда семья перебралась в Италию. В следующем году приехал в Берлин, где начал профессиональную учебу, с 1923 г. продолжив ее в Париже у Льва Бакста. После переезда во Францию и до середины 1930‐х гг. Билинский активно работал в кино, вновь вернулся в кинопавильоны после переезда в Италию, где жил с начала 1940‐х гг., работая на студии «Титанус-Фильм». Работы Билинского были удостоены высших наград на Международной выставке декоративных искусств в Париже (1925) и на Всемирной выставке в Париже (1937).

Бундиков Александр Васильевич (1885–1973) – художник, педагог, кино– и театральный критик. В эмиграции жил во Франции, в 1920‐е гг. был сотрудником парижской газеты «Возрождение». Провел в Париже в 1929 г. выставку картин. Выступал с лекциями об искусстве иконописи; сотрудничал в Новом французском театре для юношества (1930‐е). Член общества «Икона» в Париже. Руководил балетным классом в Русской гимназии в Париже (1930‐е).

Буховецкий Дмитрий Савельевич (1885–1932) – актер, режиссер, сценарист. Работу в кино начал в 1910 г. как статист, впоследствии стал сценаристом в фирме И. Ермольева. С 1918 г. работал на киностудиях Германии, поставив фильмы «Братья Карамазовы» (совм. с Карлом Фрелихом), «Сафо», «Дантон» (все три в 1921 г.), «Отелло» (1922), «Карусель жизни» (1923), «Петр Великий» (1924) и др., негативно оцененные русской зарубежной критикой. В 1924 г. переехал в Голливуд, где поставил фильмы «Лебедь» (1925), «Полуденное солнце», «Валенсия» (оба в 1926) и др.

Волков Александр Александрович (1881–1942) – театральный актер и кинорежиссер. Учился живописи и музыке, участвовал в Русско-японской и в Первой мировой войнах. С 1906 г. работал техническим сотрудником в московском отделении фирмы «Пате», а затем сценаристом и актером в фирме Пауля Тимана. Как режиссер дебютировал в 1911 г. фильмом «Кавказский пленник». С 1916 г. – сотрудник фирмы И. Ермольева. В 1919 г. эмигрировал вместе с его труппой во Францию, где работал в фирме «Альбатрос». С конца 1920‐х гг. – режиссер на киностудиях Германии и Франции.

Волконский Сергей Михайлович (1860–1936), князь – театральный деятель, художественный критик; покинул Россию в 1921 г. В годы эмиграции был художественным обозревателем газеты «Последние новости». См. о нем подробнее в статье Р. Янгирова «Забытый кинокритик Сергей Волконский», которая републикована в настоящем издании.

Гиппиус Зинаида Николаевна (по мужу Мережковская; 1869–1945) – поэтесса, прозаик, драматург, литературный критик и публицист. В эмиграции с 1919 г. Вначале жила в Варшаве, а с 1921 г. в Париже.

Глаголин Борис Сергеевич (наст. фамилия Гусев; 1879–1948) – актер, режиссер и драматург, теоретик театра, театральный критик. Играл и ставил спектакли в Театре Литературно-художественного общества (1900–1917). В 1914 г. было организовано товарищество «Русская лента» во главе с Глаголиным, который снял для этой фирмы ряд фильмов: «Петр Хлебник» (1914; по пьесе Л. Н. Толстого «Петр Мытарь»), «Беззаконие» (1914; по рассказам А. П. Чехова), «История одной девушки» (1915; по рассказу Л. Андреева «В подвале»), «Омытые кровью» (1917; по мотивам повести М. Горького «Коновалов»). Печатался в журналах «Театр и искусство», «Рампа и жизнь» и др. изданиях. В дальнейшем играл и ставил спектакли в советских театрах, снял фильм «Кира Киралина» (1927). В 1927 г. уехал в Германию, а оттуда в США, где вначале ставил в Нью-Йорке спектакли в Еврейском художественном театре, а затем перебивался случайными заработками. Печатался в газете «Русский голос». См. о нем: Иванов В.В. Борис Глаголин: бунтарь и конформист // Театр. 2005. № 2; Ivanov V., Kovalova A. Boris Glagolin and the cinema // Studies in Russian and Soviet Cinema. 2013. Vol. 7. № 3.

Дризен Николай Васильевич фон дер (Остен-Дризен; 1868–1935) – театральный деятель, историк театра, мемуарист. Покинул Россию в 1919 г., жил в Гельсингфорсе, Берлине и Париже, участвовал в художественной жизни эмиграции. В первые годы эмиграции довольно часто писал о кинематографе, впоследствии обратился к мемуаристике. См. о нем: Русские писатели 1800–1917: биографический словарь. М., 1992. Т. 2. С. 182–184.

Жарновский Иван (Ян) Иванович (1890–1950) – историк искусства, художественный критик. В 1916 г. служил в отделении драгоценностей и галерее фарфора и серебра Эрмитажа, хранитель Эрмитажа до 1925 г. Читал в Зубовском институте истории искусства курс итальянского Возрождения. После 1925 г. эмигрировал, жил в Париже, преподавал в Католическом институте. Был художественным обозревателем газеты «Последние новости». См. о нем: Серков А.И. Русское масонство 1731–2000: энциклопедический словарь. М., 2001. С. 330.

Зноско-Боровский Евгений Александрович (1884–1954) – драматург, критик; шахматист и шахматный теоретик. Печатал в журнале «Аполлон» в 1909–1912 гг. театральные рецензии, хронику литературной жизни. Первая пьеса («Крейсер “Алмаз”», 1910) была замечена критиками, которые писали о влиянии М. Метерлинка. Комедия «Обращенный принц» была поставлена В. Мейерхольдом в 1910 г. в театре «Дом интермедий». Во время Гражданской войны жил в Ростове-на-Дону, сотрудничал в изданиях Добровольческой армии и местной театральной периодике. В эмиграции с 1920 г., жил в Париже. Редактор журналов «Театр и искусство» (1924) и «Театр – искусство – экран» (1924–1925). В эмигрантской прессе опубликовал ряд статей о театре и русской поэзии.

Кантор Михаил Львович (1884–1970) – юрист, поэт, литературный критик, редактор. После революции эмигрировал в Берлин, руководил издательством «Библиофил». В 1923 г. переселился в Париж. Работал помощником адвоката М. М. Винавера, печатался в еженедельном журнале «Звено», с 1926 г. редактор журнала. В 1934 г. соредактор журнала «Встречи». Составитель (совместно с Г. Адамовичем) антологии «Якорь» (1936). Печатался в журналах «Встречи», «Опыты», «Числа» и др., газете «Русская мысль».

Карен Диана Александровна (урожд. Леокадия Констанция Рабинович, по мужу Оцуп; 1897–1968) – актриса кино, режиссер, кинокритик. Начала сниматься в Италии в 1914 г. и быстро получила известность, с 1921 г. играла во французских и немецких фильмах; с приходом звука перестала сниматься. Жена поэта Н. А. Оцупа.

Кизеветтер Александр Александрович (1866–1933) – историк, публицист, политический деятель, мемуарист. В эмиграции с 1922 г., жил в Берлине; в 1923 г. переехал в Чехословакию. Профессор Карлова университета и Русского юридического факультета в Праге.

Курдюмов М. (наст. имя и фамилия Мария Александровна Новикова, по мужу Каллаш; 1886–1955) – прозаик, журналист, литературовед, религиозный публицист. По ее сценариям были сняты три фильма: «Обрыв», «Бэла» (оба в 1913), «Тени греха» (1915). В 1922 г. выехала в научную командировку в Италию, с 1923 г. жила в Париже. Занималась богословием, преподавала, активно участвовала в церковной жизни русской православной общины.

Кускова Екатерина Дмитриевна (по мужу Прокопович; 1869–1958) – политический и общественный деятель, публицист и издатель. В 1922 г. была выслана из России, с 1924 г. жила в Праге, с 1939 г. в Женеве.

Лагорио Александр фон (1890–1965) – кинооператор и фотограф. В 1917 г. переехал с семьей в Финляндию. В 1920 г. в Берлине продолжил учиться на инженера. Начал экспериментировать над решением технических проблем в цветной фотографии с использованием кинопленки. Выпустил книгу «Современная кинотехника» (М., 1925). В немецком фильме «Битва при Тертии» (1928) выступил как создатель комбинированных съемок. Снял в качестве оператора немецкие фильмы «Донские казаки» и «Восстание в Доме образования» (оба с Куртом Оертилем в 1930 г.), «Ничейная земля» (с Георгом Стилианудисом в 1931 г.), «Белый гонщик» (1934). В 1937 г. был оператором цветного экспериментального короткометражного фильма по негативно-позитивному многослойному цветному процессу «Agfacolor», а в 1941 г. с оператором К. Ирмен-Цеттом – полнометражного фильма «Женщины являются все же лучшими дипломатами», снятого в той же технике. В 1942 г. завершил операторскую карьеру и занялся техническими и художественными проблемами кино.

Левинсон Андрей Яковлевич (1887–1933) – театральный и художественный критик, историк балета и балетный критик, переводчик. Эмигрировал в 1921 г., жил в Париже, печатался во французской и эмигрантской русской прессе. См. о нем подробнее во включенной в настоящий сборник статье Р. Янгирова «О кинематографическом наследии Андрея Левинсона».

Максим Лев (наст. имя и фамилия Максим Михайлович Асс; 1874 – 1941?) – прозаик, журналист. Под псевдонимом Михаил Раскатов публиковал с 1909 г. в «Газете-копейке» авантюрно-приключенческие романы о благородном разбойнике Антоне Кречете, имевшие большой успех. С 1920 г. жил в Риге и в 1923 г. стал постоянным сотрудником рижской газеты «Сегодня», где публиковал фельетоны, корреспонденции, путевые зарисовки; в 1928 г. в Риге вышел сборник его рассказов для детей «Когда в доме ребенок». В 1935 г. вышел на пенсию, в 1941 г., находясь на излечении в еврейской больнице «Бикур-Холим», был отправлен фашистами в гетто, где и погиб. См. о нем.: Раскатов Михаил // Русские писатели 1800–1917: биографический словарь. М., 2007. Т. 5. С. 260–261.

Морской Александр Алексеевич (наст. фамилия Гринберг; 1876 – не ранее 1950) – журналист, кинокритик и сценарист, начавший свою карьеру в киносекции Скобелевского просветительного комитета. С 1919 г. в эмиграции; начал писать о кино в парижской газете «Последние новости» и одно время был близким сотрудником ее руководителя П. Н. Милюкова. Редактор-издатель журнала «Кинотворчество» (1923–1926) и директор журнала «Театр и искусство» (1924). После закрытия «Кинотворчества» уехал на полтора года в США; по возвращении в Париж сотрудничал с газетой «Возрождение» и вел рубрику «Мировой экран» в еженедельнике «Иллюстрированная Россия». В конце 1920‐х гг. был также представителем прокатно-производственной компании «Софар». Есть сведения, что в мае 1950 г. был выслан из Франции в СССР (см.: Шруба М. Словарь псевдонимов русского зарубежья в Европе (1917–1945). М., 2018. С. 556).

Мочульский Константин Васильевич (1892–1948) – литературный критик и литературовед. Эмигрировал в 1919 г.; преподавал в Софийском университете, с 1922 г. – в Сорбонне. Печатался в журналах «Звено», «Современные записки», газете «Последние новости».

Муратов Павел Павлович (1881–1950) – прозаик, публицист, переводчик, искусствовед. Эмигрировал в 1922 г. Жил в Берлине, с 1923 г. в Риме, с 1927 г. в Париже, с конца 1930‐х в Лондоне.

Офросимов Юрий (Георгий) Викторович (1894–1967) – поэт, литературный и театральный критик, журналист, участник Белого движения. Эмигрировал в 1920 г. Жил в Германии, с 1933 г. в Югославии, после 1945 г. в Швейцарии.

Парнах Валентин Яковлевич (наст. фамилия Парнох; 1891–1951) – поэт, переводчик, музыкант. В 1915–1922 гг. жил во Франции, после возвращения на родину активно пропагандировал джаз, создал джазовый ансамбль. В 1925–1931 гг. вновь жил во Франции, а в дальнейшем – опять в СССР, печатал переводы.

Петров Алексей Владимирович (псевдоним Полишинель; 1896–1969) – журналист. До революции печатался в газетах Приморья, впоследствии фельетонист и художественный обозреватель газеты «Рупор» и журнала «Рубеж», издававшихся в Харбине, с 1935 г. издатель-редактор юмористического журнала «Пересмешник» (Шанхай). Автор книги «Мужчины на закате. Сборник юморесок» (Харбин, 1929).

Пильский Петр Моисеевич (Мосеевич) (1876–1941) – журналист, литературный и театральный критик, мемуарист. В эмиграции с 1920 г., с 1921 г. жил в Риге, с 1922 г. в Таллине, с 1927 г. опять в Риге. См. о нем: Русские писатели 1800–1917: биографический словарь. М., 1992. Т. 4. С. 600–604.

Поль Владимир Иванович (1875–1962) – композитор, музыкант, музыкальный критик, художник. Эмигрировал в 1922 г., жил в Константинополе, потом в Берлине, а с 1924 или 1925 г. в Париже. С 1925 г. почти 15 лет вел отдел музыкальных, культурных новостей и статей в парижской газете «Возрождение».

Поляков Соломон Львович (псевдонимы С. Литовцев, С. Поляков-Литовцев; 1875–1955) – журналист, прозаик, драматург. До революции думский корреспондент газеты «Речь»; в эмиграции с начала 1920‐х гг. (Берлин, Париж), сотрудник газет «Дни» и «Последние новости», среди прочего много писавший и о кино, сценарист фильма «Вешние воды» (Германия, 1924). В 1942 г. переехал в США, где стал сотрудником газеты «Новое русское слово». Автор исторического романа «Саббатай-Цеви» (1923) и пьес «Лабиринт» (1912), «Дон Жуан – супруг Смерти» (совместно с Петром Потемкиным; 1924) и др.

Рафальский Сергей Милич (1896–1981) – поэт, прозаик, публицист. Участвовал в Гражданской войне в рядах армии П. Н. Врангеля. В эмиграции с 1920 г., жил в Польше, а в начале 1922 г. уехал в Прагу, где окончил Русский юридический факультет при Карловом университете. В 1924–1927 гг. служил научным сотрудником Института по изучению России, созданного при пражском Земгоре, где занимался проблемами экономики советского сельского хозяйства. Тогда же начал писать стихи и прозу, регулярно выступая с ними в русской прессе Чехословакии и Германии. Был одним из инициаторов и деятельных участников литературного объединения молодых русских пражан «Скит поэтов». В 1929 г. перебрался в Париж, где работал техническим сотрудником в редакциях русских периодических изданий. После Второй мировой войны вернулся к литературному творчеству, печатая стихи, прозу, статьи и воспоминания в газетах «Новое русское слово», «Русская мысль», в «Новом журнале», а также в журналах «Посев», «Грани» и «Континент». Автор сборника прозы «Николин бор» (1984) и воспоминаний «Что было и чего не было» (1984), «Из памяти» (1987).

Сазонова Юлия Леонидовна (урожд. Слонимская; 1887–1957) – прозаик, поэт, публицист, литературный и театральный критик, театровед; сестра советского прозаика Михаила Слонимского. В молодые годы – режиссер детского кукольного театра в Петрограде. В эмиграции с 1920 г., с 1924 г. в Париже, с 1940 г. в Лиссабоне, с 1942 г. в Нью-Йорке, с 1955 г. опять во Франции. Активная участница литературно-артистической жизни русского Парижа межвоенных десятилетий, постоянная сотрудница журналов «Звено», «Путь», «Числа», газеты «Последние новости». С 1942 г. жила в Нью-Йорке, сотрудничала в газете «Новое русское слово», в журналах «Новоселье», «Новый журнал» и др., автор работ о русском и европейском театре и двухтомной «Истории русской литературы» (1955). См. о ней: Янгиров Р. Граждане страны воспоминаний // Отечественные записки. 2008. № 5.

Сатовский-Ржевский Юрий Григорьевич (1904 – ?) – харбинский журналист.

Святополк-Мирский Дмитрий Петрович (после возвращения в СССР – Мирский; 1890–1939), князь – литературный критик, литературовед, публицист. С 1920 г. в эмиграции, сначала в Польше, затем в Греции. С 1921 по 1932 г. жил в Лондоне, читал курс русской литературы в Королевском колледже Лондонского университета. С 1922 г. участник Евразийского движения, одной из важнейших задач которого видел сближение эмиграции с СССР. В 1932 г. при содействии Горького переехал в Советский Союз.

Тарасов Георгий Иванович (1888–1938) – литературный и театральный критик, поэт, прозаик, переводчик. В эмиграции с 1919 г., жил в Эстонии. Сотрудничал в русских газетах «Верный путь», «Жизнь», «Последние известия», «Свободное слово», журналах «Облака», «Отклики», «Театр и кино». В 1927 г. вернулся в Россию, работал экскурсоводом дворцов в г. Пушкин; в 1938 г. был арестован и расстрелян.

Терешкович Константин Андреевич (1902–1978) – художник. В 1918 г. записался добровольцем в Красную армию. Позднее нелегально перебрался в Константинополь, служил конюхом в британской кавалерии. В 1920 г. попал в Марсель, потом в Париж. Учился в Академии Гранд-Шомьер. Дружил с М. Шагалом, М. Кислингом и П. Кременем, иногда работал в мастерской Х. Сутина. В начале 1920‐х гг. публиковал критические статьи и очерки в журнале «Удар» и газете «Дни». Принимал участие в многочисленных групповых выставках с французскими и русскими художниками в Париже, Женеве, Чикаго, Нью-Йорке, Москве, Белграде и др.

Философов Дмитрий Владимирович (1872–1940) – публицист, художественный и литературный критик, журналист, религиозно-общественный и политический деятель. Эмигрировал в 1919 г., жил в Варшаве. Соредактор варшавских газет «За свободу!» (1924–1928), «Молва» (1932–1934), главный редактор варшавского журнала «Меч» (1934).

Ходасевич Владислав Фелицианович (1886–1939) – поэт, литературный критик, мемуарист и историк литературы. В эмиграции с 1922 г., в Берлине; с 1923 г. в Праге, с 1924 г. в Италии, с 1925 г. в Париже.

Шерман Савелий Григорьевич (псевдонимы А. Савельев, С. Савельев; 1894–1948) – экономист, публицист, литературный критик. В эмиграции с начала 1920‐х гг. Вначале жил в Константинополе, с 1922 г. в Берлине, с 1933 г. в Париже, после 1940 г. в Швейцарии. В Германии сотрудничал с Экономическим кабинетом проф. С. Н. Прокоповича и с газетой «Руль», а во Франции – с «Последними новостями» П. Н. Милюкова. Занимался разработкой проблем финансовой политики Советской России. После прихода нацистов к власти в Германии бежал во Францию. Печатался в «Современных записках» и «Русских записках».

Шлецер Борис Федорович (1881–1969) – философ, литературный и музыкальный критик, переводчик, поэт; близкий друг А. Н. Скрябина и пропагандист его музыки, автор первой монографии о творчестве композитора (1923; не завершена). Окончил философское отделение Брюссельского университета (1901), вернулся в Россию. Печатался в журналах «Аполлон», «Золотое руно», «Музыкальный современник». С 1920 г. в эмиграции; многолетний сотрудник французской и эмигрантской печати; автор монографий о творчестве И. С. Баха, Н. В. Гоголя и др. С 1921 г. жил во Франции, сотрудничал с русскими изданиями «Звено», «Современные записки», «Последние новости», французскими журналами «Ревю мюзикаль», «Нувель ревю франсез». Переводил на французский Лермонтова, Гоголя, Достоевского, Л. Толстого, Л. Шестова и др. Эксперименты по соединению звука с кинематографом заинтересовали его еще в середине 1920‐х гг., и он несколько раз обсуждал проблему выразительности на экране. См. о нем: Русское Зарубежье. Золотая книга эмиграции. Первая треть ХХ века: энциклопедический биографический словарь. М., 1997. С. 715–716.

Щербатов Сергей Александрович (1874–1962), князь – художник, коллекционер, мемуарист. Учился живописи, но профессиональным художником не стал. В 1902–1903 гг. открыл в Петербурге (вместе с В.В. фон Мекком) художественный салон «Современное искусство». В 1919 г. эмигрировал во Францию, позднее переехал в США, с 1953 г. жил в Италии.

Эфрон Сергей Яковлевич (1893–1941) – литератор, муж М. Цветаевой. Участник Гражданской войны. В 1920 г. в составе своей части эвакуировался в Галлиполи, с 1921 г. жил в Праге. Соредактор пражского журнала «Своими путями» (1924–1926), парижского журнала «Версты» (1926–1928), близкого к евразийству. В 1930‐е гг. стал работать в «Союзе возвращения на родину», с 1931 г. сотрудничал с ОГПУ. В 1937 г. уехал в СССР.

Яблоновский Сергей (наст. имя и фамилия Сергей Викторович Потресов; 1870–1953) – журналист, публицист, литературный и театральный критик, поэт. Эмигрировал в 1920 г., жил во Франции.

УКАЗАТЕЛЬ ФИЛЬМОВ [552]

«1917–1929» – см.: «Одиннадцатый»

«Aurore» – см.: «Восход солнца»

«Das Indische Grabmal» – см.: «Индийская гробница»

«Das Weib des Pharao» – см.: «Жена фараона»

«Der blinde Passagier» – см.: «Слепой пассажир»

«Der letzte Mann» – см.: «Последний человек»

«Dream Street» – см.: «Улица грез»

«Etoile de Mer» – см.: «Морская звезда»

«Fantôme du Moulin-Rouge» – см.: «Призрак Мулен-Ружа»

«Fridericus Rex» («Фридерикус Рекс»; 1922–1923, 4 серии; реж. Арзен фон Черепи; Германия)

«Grande Parade» – см.: «Большой парад»

«Greed» – см.: «Алчность»

«La croisiére noire» – см.: «Черное путешествие»

«La Roue» – см.: «Колесо»

«La Ruee vers l’Or» – см.: «Золотая лихорадка»

«Les ombres qui passent» – см.: «Тени, которые исчезают», «Проходящие тени»

«Mare nostrum» – см.: «Наше море»

«Phantom» – см.: «Призрак»

«Quand la chair succombe» – см.: «Путь всякой плоти»

«Quo Vadis» («Камо грядеши?»; 1913, реж. Энрико Гуаццони; Италия; или 1924, реж. Габриеле д’Аннунцио, Георг Якоби; Италия, Германия)

«Way Down East» – см.: «Путь на восток»

«Актер» – по-видимому, французское прокатное название фильма «За кулисами» («Back stage»; 1919, реж. Фатти; США)

«Алчность» («Greed»; 1924, реж. Эрих фон Штрогейм; США)

«Америка» («America»; 1924, реж. Дэвид Гриффит; США)

«Антракт» («Entr’acte»; 1924, реж. Рене Клер; Франция)

«Бабы рязанские» (1927, реж. Ольга Преображенская, Иван Правов; СССР)

«Багдадский вор» («The Thief of Bagdad»; 1924, реж. Рауль Уолш; США)

«Беглец» – см.: «Искатель приключений»

«Белый ад Пиц-Палю» («Die weiße Hölle vom Piz Palü»; 1929, реж. Арнольд Фанк, Георг Пабст; Германия)

«Белый дуб» («White Oak»; 1923, реж. Томас Инс; США)

«Бен-Гур» («Ben-Hur: A Tale of the Christ»; 1925, реж. Фред Нибло; США)

«Бесчеловечная» («L’ Inhumaine»; 1924, реж. Марсель Л’Эрбье; Франция)

«Биби la Purée» («Bibi-la-Purée»; 1926, реж. Морис Шампре; Франция)

«Библия» (по-видимому: «La bibbia»; 1913, реж. Ашиль Консальви; Италия)

«Большое ограбление поезда» («The Great Train Robbery»; 1903, реж. Эдвин Портер; США)

«Большой парад» («Grande Parade»; 1925, реж. Кинг Видор; США)

«Бродяга» («The Tramp»; 1915, реж. Чарли Чаплин; США)

«Броненосец “Потемкин”» (1925, реж. Сергей Эйзенштейн; СССР)

«Бурлак с Волги» – см.: «Волжский бурлак»

«Буря над Азией» – см.: «Потомок Чингис-хана»

«Бэн-Хур» – см.: «Бен-Гур»

«Ванина, или Свадебная виселица» («Vanina oder Die Galgenhochzeit»; 1922, реж. Артур фон Герлах; Германия)

«Варьете» («Varieté»; 1925, реж. Эвальд Андрэ Дюпон; Германия)

«Ветер» (1926, реж. Лев Шеффер, Чеслав Сабинский; СССР)

«Волжский бурлак» («The Volga Boatman»; 1926, реж. Сесил Демилл; США)

«Воображаемое путешествие (Сон в летний день)» («Le voyage imaginaire»; 1926, реж. Рене Клер; Франция)

«Вор из Багдада» – см.: «Багдадский вор»

«Воскресение» («Resurrection»; 1927, реж. Эдвин Керью; США)

«Восход солнца» («Sunrise»; 1927, реж. Фридрих Мурнау; США)

«Гараж» («The Garage»; 1920, реж. Фатти; США)

«Гаучо» («Gaucho»; 1927, реж. Ф. Ричард Джонс; США)

«Генеральная линия» – см.: «Старое и новое»

«Голгофа женщины» (1919, реж. Яков Протазанов; Россия)

«Голем, как он пришел в мир» («Der Golem, wie er in die Welt kam»; 1920, реж. Карл Бозе, Пауль Вегенер; Германия)

«Господин Бокэр» – см.: «Мосье Бокэр»

«Граф» («The Count»; 1916, реж. Чарли Чаплин; США)

«Гроза» (1912, реж. К. Ганзен; Россия)

«Две сиротки» – см.: «Сиротки бури»

«Девьи горы» (1918, реж. Александр Санин, Юрий Желябужский; Россия)

«Демон степей» – см.: «Ветер»

«Деньги господина Арне» («Herr Arnes pengar»; 1919, реж. Мориц Штиллер; Швеция)

«Деревня греха» – см.: «Бабы рязанские»

«Десять заповедей» («The Ten Commandments»; 1923, реж. Сесил Демилль; США)

«Джентльмен из Парижа» («A Gentleman of Paris»; 1927, реж. Гарри д’Аббади д’Аррас; США)

«Доктор Калигари» – см.: «Кабинет доктора Калигари»

«Доктор Мабузе, игрок» («Dr. Mabuse, der Spieler»; 1922, реж. Фриц Ланг; Германия)

«Дом на Трубной» (1928, реж. Борис Барнет; СССР)

«Дон Жуан» («Don Juan»; 1926, реж. Алан Кросланд; США)

«Дон Ку, сын Зорро» («Don Q Son of Zorro»; 1925, реж. Дональд Крисп; США)

«Дюбарри» – см.: «Мадам Дюбарри»

«Его превосходительство ревизор» («Se. Exzellenz der Revisor», 1922, реж. Фредерик Цельник; Германия)

«Жанна д’Арк» – см.: «Страсти Жанны д’Арк»

«Жена фараона» («Das Weib des Pharao»; 1922, реж. Эрнст Любич; Германия)

«Живой труп» (1928, реж. Федор Оцеп; Германия, СССР)

«За кулисами» («Back Stage»; 1919, реж. Фатти; США)

«За экраном» («Behind the Screen»; 1916, реж. Чарли Чаплин; США)

«Завтрак ребенка» («Repas de bébé»; 1895, реж. Луи Люмьер; Франция)

«Закон гостеприимства» – см.: «Наше гостеприимство»

«Земля» (1930, реж. Александр Довженко; СССР)

«Знак Зорро» («The Mark of Zorro»; 1920, реж. Фред Нибло; США)

«Золотая лихорадка» («The Gold Rush»; 1925, реж. Чарли Чаплин; США)

«Игра световых отражений и скоростей» («Jeux des reflets et de la vitesse»; 1925, реж. Анри Шометт; Франция)

«Идиот» – см.: «Рабы страстей»

«Измена» («Betrayal»; 1928, реж. Льюис Майлстоун; США)

«Иметь и сохранять» («To have and to hold»; 1922, реж. Джордж Фитцморис; США)

«Иммигрант» («The Immigrant»; 1917, реж. Чарли Чаплин; США)

«Императорские фиалки» («Violettes impériales»; 1923, реж. Анри Руссель; Франция)

«Индийская гробница» («Das Indische Grabmal»; 1921, реж. Джоэ Май; Германия)

«Интолеранс» – см.: «Нетерпимость»

«Иоанн Грозный» – см.: «Крылья холопа»

«Искатель приключений» («The Adventurer»; 1917, реж. Чарли Чаплин; США)

«Исландские рыбаки» («Pêcheur d’ Islande»; 1924, реж. Жак де Баронселли; Франция)

«Кабинет доктора Калигари» («Das Cabinet des Dr. Caligari»; 1920, реж. Роберт Вине; Германия)

«Казанова» («Casanova»; 1927, реж. Александр Волков; Франция, Германия)

«Какова цена славы?» («What Price Glory?»; 1926, реж. Рауль Уолш; США)

«Камелия» («Camille»; 1921, реж. Рей Смоллвуд; США)

«Капитуляция» («Surrender»; 1927, реж. Эдвард Сломен; США)

«Караван» – см.: «Белый дуб»

«Кармен» («Carmen»; 1918, реж. Эрнст Любич; Германия)

«Кин, или Гений и беспутство» («Kean»; 1924, реж. Александр Волков; Франция)

«Кино-глаз» (1924, реж. Дзига Вертов; СССР)

«Кино-правда» (1922–1925; документальный киножурнал, который выпускала в РСФСР группа кинематографистов во главе с Дзигой Вертовым)

«Клад господина Арне» – см.: «Деньги господина Арне»

«Когда дьявол спит» («L’ Angoissant Aventure»; 1920, реж. Яков Протазанов; Франция)

«Кокотка Марго» – см.: «Камелия»

«Колесо» («Роза рельсов»; «La Roue»; 1921–1924, реж. Абель Ганс; Франция)

«Коллежский регистратор» (1925, реж. Юрий Желябужский, Иван Москвин; СССР)

«Конец Санкт-Петербурга» (1927, реж. Всеволод Пудовкин; СССР)

«Королевский фаворит» – см.: «Иметь и сохранять»

«Красное и черное» – см.: «Тайный курьер»

«Кровавые арены» – см.: «Кровь и песок»

«Кровь и песок» («Blood and Sand»; 1922, реж. Фред Нибло; США)

«Крылья холопа» (1926, реж. Юрий Тарич; СССР)

«Латинский квартал» («Quartiere Latino»; 1929, реж. Аугусто Дженина; Франция)

«Лев моголов» («Le lion des Mogols»; 1924, реж. Жак Эпштейн; Франция)

«Лев Могольский» – см.: «Лев моголов»

«Ледяное предостережение» – идентифицировать фильм не удалось

«Лечение» («The Cure»; 1917, реж. Чарли Чаплин; США)

«Любимец короля» – см.: «Иметь и сохранять»

«Любовь втроем» – см.: «Третья Мещанская»

«Мадам Дюбарри» («Madame DuBarry»; 1919, реж. Эрнст Любич; Германия)

«Мадам Сен-Жен» («Madame Sans Gêne»; 1926, реж. Леон Перре; Франция)

«Малыш» («The Kid»; 1921, реж. Чарли Чаплин; США)

«Мальчуган» – см.: «Малыш»

«Маргарита Готье» – см.: «Камелия»

«Мать» (1926, реж. В. Пудовкин; СССР)

«Механический балет» («Ballet Mécanique»; 1924, реж. Фернан Леже; Франция)

«Миракль де лу» – см.: «Чудо волков»

«Мишель Строгов» («Michel Strogoff»; 1926, Виктор Туржанский; Франция)

«Мишень» («La Cible»; 1924, реж. Сергей Надеждин; Франция)

«Моана» («Moana»; 1926, реж. Роберт Флаерти; США)

«Монте Кристо» («Monte Cristo»; 1929, реж. Анри Фекур; Франция)

«Мореплаватель» – см.: «Навигатор»

«Морская звезда» («Etoile de Mer»; 1928, реж. Ман Рэй; Франция)

«Мосье Бокэр» («Monsieur Beaucaire»; 1924, реж. Сидней Олкотт; США)

«Моя любимая девушка» («My Best Girl»; 1927, реж. Сэм Тейлор; США)

«Мужчина, женщина и брак» («Man-Woman-Marriage»; 1921, реж. Аллен Холубер; США)

«Музей восковых фигур» («Das Wachsfigurenkabinett»; 1924, реж. Пауль Лени; Германия)

«Мучения и смерть Иоанны д’Арк» – см.: «Страсти Жанны д’Арк»

«Мэтр Альбер» – см.: «Джентльмен из Парижа»

«На Дальнем Западе» («Out West»; 1918, реж. Фатти; США)

«На море во время непогоды» («Barque sortant du port»; 1895, реж. Луи Люмьер; Франция)

«Навигатор» («The Navigator»; 1924, реж. Бастер Китон, Дональд Крисп; США)

«Нанук с севера» («Nanook of the North»; 1922, реж. Роберт Флаерти; США)

«Наполеон, каким его видит Абель Ганс» («Napoléon vu par Abel Gance»; 1927, реж. Абель Ганс; Франция)

«Наше гостеприимство» («Our Hospitality»; 1923, реж. Бастер Китон, Джон Блайстоун; США)

«Наше море» («Mare nostrum»; 1926, реж. Рекс Ингрем; США)

«Нерон» («Nero»; 1922, реж. Джей Гордон Эдвардс; Италия, США)

«Нетерпимость» («Intolerance: Love’s Struggle Throughout the Ages»; 1916, реж. Дэвид Гриффит; США)

«Нибелунги» (1924, реж. Фриц Ланг; Германия)

«Обезумевшие невесты» – см.: «Семь шансов»

«Обрыв» (1913, реж. Анатолий Долинов; Россия)

«Обрыв» (1913, реж. Петр Чардынин; Россия)

«Общественное мнение» – см.: «Парижанка»

«Огни большого города» (1931, реж. Чарли Чаплин; США)

«Огни города» – см.: «Огни большого города»

«Ограбленная почта» – см.: «Большое ограбление поезда»

«Одиннадцатый» (1928, реж. Дзига Вертов; СССР)

«Одиночество» («Lonesome»; 1928, реж. Пал Фейош; США)

«Опять на земле» – см.: «Снова на земле»

«Орел» («The Eagle»; 1925, реж. Кларенс Браун; США)

«Остров погибших кораблей» («The isle of lost ships»; 1923, реж. Морис Турнер; США)

«Отец Сергий» (1918, реж. Яков Протазанов; Россия)

«Павел I» – см.: «Патриот»

«Парижанка» («A Woman of Paris»; 1923, реж. Чарли Чаплин; США)

«Патриот» («The Patriot»; 1928, реж. Эрнст Любич; США)

«Первая любовь» – идентифицировать фильм не удалось

«Перед боем» («Veille d’ armes»; 1925, реж. Жак де Баронселли; Франция)

«Песнь торжествующей любви» («Le chant de l’ amour triomphant»; 1923, реж. Вячеслав Туржанский; Франция)

«Печали Сатаны» («The Sorrows of Satan»; 1926, реж. Дэвид Гриффит; США)

«Пиковая дама» (1916, реж. Яков Протазанов; Россия)

«Пилигрим» («The Pilgrim»; 1923, реж. Чарли Чаплин; США)

«Пленники горы» – см.: «Белый ад Пиц-Палю»

«Повар» («The Cook»; 1918, реж. Фатти; США)

«Погоня за золотом» – см.: «Золотая лихорадка»

«Покойный Матиас Паскаль» («Feu Mathias Pascal»; 1926, реж. Марсель Л’ Эрбье; Франция)

«Политый поливальщик» («L’Arroseur arrosé»; 1895, реж. Луи Люмьер; Франция)

«Полночь на площади Пигаль» («Minuit… Place Pigalle»; 1928, реж. Рене Эрвиль; Франция)

«Портрет Дориана Грея» (1915, реж. Всеволод Мейерхольд; Россия)

«Последний из могикан» («The Last of the Mohicans»; 1921, реж. Кларенс Браун, Морис Турнер; США)

«Последний человек» («Der letzte Mann»; 1924, реж. Фридрих Мурнау; Германия)

«Потомок Чингис-хана» (1928, реж. Всеволод Пудовкин; СССР)

«Похождения принца Ахмада» («Die Abenteuer des Prinzen Achmed»; 1926, реж. Лотта Райнингер; Германия)

«Поэт и царь» (1927, реж. Владимир Гардин, Евгений Червяков; СССР)

«Преступление и наказание» – см.: «Раскольников»

«Прибытие поезда на вокзал Ла-Сьота» («L’ Arrivée d’ un train en gare de la Ciotat»; 1895, реж. Луи Люмьер; Франция)

«Привидение Мулен-Ружа» – см.: «Призрак Мулен-Ружа»

«Призрак» («Phantom»; 1922, реж. Фридрих Мурнау; Германия)

«Призрак Мулен-Ружа» («Le Fantôme du Moulin-Rouge»; 1925, реж. Рене Клер; Франция)

«Прогулка по морю» («Un tour au large»; 1926, Жан Гремийон; Франция)

«Продавщица» – см.: «Моя любимая девушка»

«Проходящие тени» – см.: «Тени, которые исчезают»

«Псковитянка» (другие названия: «Царь Иван Васильевич Грозный», «Дочь Пскова»; 1915, реж. Александр Иванов-Гай)

«Путешествие навигатора» – см.: «Навигатор»

«Путь всякой плоти» («The Way of All Flesh»; 1927, реж. Виктор Флеминг; США)

«Путь на восток» («Way Down East»; 1920, реж. Дэвид Гриффит; США)

«Пылающий костер» («Le brasier ardent»; 1923, реж. Иван Мозжухин; Франция)

«Рабы страстей» («Irrende Seelen»; 1921, реж. Карл Фрёлих; Германия)

«Ради славы» – см.: «Какова цена славы?»

«Раскольников» («Raskolnikow»; 1923, реж. Роберт Вине; Германия)

«Ревизор» – см.: «Его превосходительство ревизор»

«Робин Гуд» («Robin Hood»; 1922, реж. Алан Дуэн; США)

«Рождение нации» («The Birth of a Nation»; 1915, реж. Дэвид Гриффит; США)

«Розита» («Rosita»; 1923, реж. Эрнст Любич; США)

«Розита, уличная плясунья» – см.: «Розита»

«Ромола» («Romola»; 1924, реж. Генри Кинг; США)

«Руки Орлака» («Orlac’s Hände»; 1924, реж. Роберт Вине; Австрия; в советском прокате – «Пляска нервов»)

«Саламбо» («Salammbô»; 1925, реж. Пьер Мародон; Франция)

«Семь шансов» («Seven Chances»; 1925, реж. Бастер Китон; США)

«Сирена тропиков» («Siren of the Tropics»; 1927, реж. Анри Этьеван; Франция)

«Сиротки бури» («Orphans of the Storm»; 1921, реж. Дэвид Гриффит; США)

«Сказки тысячи и одной ночи» («Les contes de mille et une nuits»; 1921, реж. Виктор Туржанский; Франция)

«Сквозь грозу» – см.: «Путь на восток»

«Скейтинг-ринг» («The Rink»; 1916, реж. Чарли Чаплин; США)

«Слепой пассажир» («Der blinde Passagier»; 1922, реж. Виктор Янсон; Германия)

«Сломанная лилия» – см.: «Сломанные побеги»

«Сломанные побеги» («Broken Blossoms or The Yellow Man and the Girl»; 1919, реж. Дэвид Гриффит; США)

«Снова на земле» (1921, реж. Александр Санин; Россия)

«Собачья доля» – см.: «Собачья жизнь»

«Собачья жизнь» («A Dog’s Life»; 1918, реж. Чарли Чаплин; США)

«Станционный смотритель» – см.: «Коллежский регистратор»

«Старое и новое» (1929, реж. Сергей Эйзенштейн; СССР)

«Страдания Иоанны д’Арк» – см.: «Страсти Жанны д’Арк»

«Странствующие души» – см.: «Рабы страстей»

«Страсти Жанны д’Арк» («La passion de Jeanne d’ Arc»; 1928, реж. Карл-Теодор Дрейер; Франция)

«Судьба» («Destinée»; 1925, реж. Анри Руссель; Франция)

«Сумурун» («Sumurun»; 1920, реж. Эрнст Любич; Германия)

«Счастливая смерть» («L’ heureuse mort»; 1924, реж. Сергей Надеждин; Франция)

«Сын Тарзана» («The son of Tarzan»; 1920, реж. Артур Флавен, Гарри Ревир; США)

«Сюркуф» («Surcouf»; 1925, реж. Луиц-Морат; Франция)

«Таинственный дом» («La maison du mystère»; 1923, реж. Александр Волков; Франция)

«Тайны души» («Geheimnisse einer Seele»; 1926, реж. Георг Пабст; Германия)

«Тайный курьер» («Der geheime Kurier»; 1928, реж. Дженнаро Ригелли; Германия)

«Такова жизнь» – идентифицировать фильм не удалось

«Тао» («Tao»; 1923, реж. Гастон Равель; Франция)

«Тени, которые исчезают» («Les ombres qui passent»; 1924, реж. Александр Волков; Франция)

«Тени: ночная галлюцинация» («Schatten – Eine nächtliche Halluzination»; 1923, реж. Артур Робисон; Германия)

«Тернистый путь княгини» («Dornenweg einer Fürstin»; 1928, реж. Николай Ларин, Борис Неволин; Германия, СССР)

«Тихая улица» («Easy Street»; 1917, реж. Чарли Чаплин; США)

«Толпа» («The Crowd»; 1928, реж. Кинг Видор; США)

«Трагедия в доме Габсбургов» («Tragödie im Hause Habsburg»; 1924, реж. Александр Корда; Германия)

«Трагедия в Майерлинге» – см.: «Трагедия в доме Габсбургов»

«Трагедия России» – см.: «Тернистый путь княгини»

«Третья Мещанская» (1927, реж. Абрам Роом; СССР)

«Три мушкетера» («The Three Musketeers»; 1921, реж. Фред Нибло; США)

«Трое в подвале» – см.: «Третья Мещанская»

«Турксиб» (1929, реж. Виктор Турин; СССР)

«Тысяча и одна ночь» – см.: «Сказки тысячи и одной ночи»

«У камина» (1917, реж. Петр Чардынин; Россия)

«Удовольствия дня» («A Day’s Pleasure»; 1919, реж. Чарли Чаплин; США)

«Улица» («Die Strasse»; 1923, реж. Карл Грюне; Германия)

«Улица грез» («Dream Street»; 1921, реж. Дэвид Гриффит; США)

«Фауст» («Faust»; 1926, реж. Фридрих Мурнау; Германия)

«Фауст и Дон Жуан» («Don Juan et Faust»; 1922, реж. Марсель Л’Эрбье; Франция)

«Царь Федор Иоаннович» (1914, реж. Иван Вронский; Россия)

«Царь царей» («The King of Kings»; 1927, реж. Сесил Демилл; США)

«Цирк» («The Circus»; 1927, реж. Чарли Чаплин; США)

«Чаплин-артист» – см.: «За экраном»

«Чаплин-эмигрант» – см.: «Иммигрант»

«Чаплин в Армии спасения» – см.: «Тихая улица»

«Чаплин в свете» – см.: «Граф»

«Чаплин на водах» – см.: «Лечение»

«Через кровь к возрождению» («Киевская Чрезвычайка»; 1919, реж. Аксель Лундин; Россия)

«Черная пантера» («Die Schwarze Pantherin»; 1921, реж. Ян Гутор; Германия)

«Черное путешествие» («La croisière noire»; 1926, реж. Леон Пуарье; Франция)

«Черный орел» – см.: «Орел»

«Черный пират» («The Black Pirate»; 1926, реж. Альберт Паркер; США)

«Четыре всадника Апокалипсиса» («The Four Horsemen of the Apocalypse»; 1921, реж. Рекс Ингрем; США)

«Чудо волков» («Le miracle des loups»; 1924, реж. Раймон Бернар; Франция)

«Шарло-конькобежец» – см.: «Скейтинг-ринг»

«Шарло-пилигрим» – см.: «Пилигрим»

«Эльдорадо» («Eldorado»; 1921, реж. Марсель Л’ Эрбье; Франция)

«Это мой папа!» («That’s My Daddy»; 1928, реж. Фред Ньюмейер; США)

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН [553]

Аверкиев Дмитрий Васильевич (1836–1905) – драматург, прозаик, театральный критик

Адан Поль (1852–1920) – французский писатель

Александр I (1777–1825) – российский император с 1801 г.

Александр III (1845–1894) – российский император с 1881 г.

Александров Николай Григорьевич (1870–1930) – актер театра и кино

Алехин Александр Александрович (1892–1946) – шахматист; чемпион мира (1927–1935, 1937–1946)

Альды – имеется в виду издательский дом венецианца Альда Мануция (1449–1515) и его потомков

Андерсен – американский инженер, создатель системы передачи фильмов по телевидению (?)

Андерсен Ханс Кристиан (1805–1875) – датский писатель

Андреев Леонид Николаевич (1871–1919) – прозаик, драматург, публицист

Антонов-Овсеенко Владимир Александрович (наст. фамилия Овсеенко; 1883–1938) – советский партийно-государственный и военный деятель

Антуан Андре (1858–1943) – французский режиссер театра и кино

Аппиа Адольф (1862–1928) – швейцарский театральный художник и теоретик сценографии, чей опыт световых решений спектакля оказал большое влияние на искусство сцены XX в.

Арбекл Роско – см.: Фатти

Аристотель (384–322 до н. э.) – древнегреческий философ

Астор Нэнси (урожд. Лэнгхорн; 1879–1964), виконтесса – депутат английской палаты общин (1919–1945)

Аттила (? – 453) – правитель гуннов (434–453), объединивший под своей властью тюркские, германские и др. племена

Ачаир Алексей (наст. имя и фамилия Алексей Алексеевич Грызов; 1896–1960) – поэт; эмигрировал в 1922 г.

Байаш Жанна-Фелиси (урожд. Реш; 1878–1948), графиня де – французская писательница

Байрон Джордж Гордон (1788–1824) – английский поэт

Байсин – см.: Байаш Ж.-Ф.

Бальби Леон – французский журналист

Бальмонт Константин Дмитриевич (1867–1942) – поэт, переводчик

Бандини Аугусто (1889 – ?) – итальянский киноактер

Барановская Вера Всеволодовна (1885–1935) – актриса театра и кино; помимо России снималась в Германии и Чехословакии

Барнет Борис Васильевич (1902–1965) – кинорежиссер, актер и сценарист. Заслуженный артист РСФСР (1935)

Баронселли Жак де (1881–1951) – французский режиссер и сценарист, получивший известность благодаря экранизациям литературной классики

Барримор Джон (наст. имя и фамилия Джон Сидни Блайт; 1882–1942) – американский актер театра и кино

Бартельмес Ричард (1895–1963) – американский киноактер

Баталов Николай Петрович (1899–1937) – актер МХАТа; в 1924–1935 гг. снимался в кино

Баттлинг Сики́ (наст. имя и фамилия Луи Фаль; 1897–1925) – французский боксер, уроженец Сенегала

Бахтин Николай Михайлович (см. о нем в указателе «Справки об авторах»)

Бейкер Жозефина (наст. имя и фамилия Фрида Жозефина Макдональд; 1906–1975) – американская и французская танцовщица, певица и киноактриса

Бёклин Арнольд (1827–1901) – швейцарский живописец и график

Беленсон Александр Эммануилович (1895–1949) – поэт, прозаик, литературный и театральный критик, издатель

Беннет Белл (1891–1932) – американская киноактриса

Берар Виктор (1864–1931) – французский эллинист, политик, переводчик; сенатор (1920–1931)

Бергсон Анри Луи (1859–1941) – французский философ

Берлин Жан (1893–1930) – шведский хореограф, солист труппы шведского балета

Бертини Франческа (наст. имя и фамилия Элена Серачини Витьелло; 1888 или 1892 – 1985) – итальянская певица и киноактриса

Бертло Пьер Эжен Марселен (1827–1907) – французский физико-химик. Член Парижской академии наук

Бертран Поль Анри (1874 – ?) – французский музыкальный критик

Бетховен Людвиг ван (1770–1827) – немецкий композитор

Бианкетти Сюзанна (1889–1936) – французская киноактриса

Бизе Александр Сезар Леопольд (1838–1875) – французский композитор

Билинский Борис Константинович (1900–1947) – живописец, кинодекоратор

Бисмарк-Шёнхаузен Отто Эдуард Леопольд фон (1815–1898), герцог цу Лауэнбург – канцлер Германской империи (1871–1890)

Блок Александр Александрович (1880–1921) – поэт

Бобров Сергей Павлович (1889–1971) – поэт, прозаик, литературный критик, стиховед

Богарнэ Жозефина де (урожд. Мари Роз Жозефа Таше де ла Пажери; 1763–1814) – первая жена Наполеона, императрица Франции (1804–1809)

Богатырев Петр Григорьевич (1893–1971) – фольклорист и этнограф

Болейн Анна (урожд. маркиза Пембрук; 1507–1536) – вторая супруга короля Англии; была обвинена в измене и казнена

Бомон Этьен де (1883–1956) – меценат, декоратор, костюмер и либреттист

Бони Кармен (наст. имя и фамилия Мария Кармела Боникатти; 1904–1963) – итальянская киноактриса

Боннар Пьер (1867–1947) – живописец; его «интимные интерьеры» периода 1890‐х гг. отличались тонким колоритом и утонченной живописностью

Боргезе Джузеппе Антонио (1882–1952) – итальянский писатель, журналист и литературный критик

Брабан Андре (1901–1989) – французская киноактриса

Браддел Морис (1900–1990) – английский киноактер и сценарист

Бриан Аристид (1862–1932) – французский политик, 11 раз был премьер-министром

Бриан Морис – французский музыкальный критик

Бриссо Жак-Пьер (1754–1793) – французский политик, видный деятель Великой французской революции

Брюсов Валерий Яковлевич (1873–1924) – поэт, прозаик, литературный критик

Буайе Люсьен (1876–1942) – французский литератор, автор популярных песен, водевилей, ревю и оперетт

Бунин Иван Алексеевич (1870–1953) – прозаик и поэт

Бушмен Фрэнсис (1883–1966) – американский киноактер

Вагнер Рихард (1813–1883) – немецкий композитор

Валентино Рудольф (наст. имя и фамилия Родольфо Альфонзо Рафаэло Пьеро Филиберто Гульельми; 1895–1926) – звезда Голливуда в амплуа «латинского любовника»

Валери Поль (полное имя Амбруаз Поль Туссен Жюль; 1871–1945) – французский писатель

Валэ – начальник парижской полиции в 1920‐х гг.

Ван Гойен Ян Жозеф (1596–1658) – фламандский живописец, прославившийся морскими пейзажами

Ван Дейк Энтони (1599–1641) – фламандский живописец, с 1632 г. – придворный художник Карла I; автор многочисленных портретов членов королевской семьи и двора

Вард Варвик (Уорд Уорвик; 1891–1967) – английский актер театра и кино

Варламов Константин Александрович (1848–1915) – комедийный актер, играл в Александринском театре, заслуженный артист императорских театров (1896)

Васильева Юлия Васильевна (урожд. Соболева; 1867–1932) – актриса театра Незлобина. Заслуженная артистка Республики

Ватто Жан Антуан (1684–1721) – французский живописец

Вахтангов Евгений Богратионович (1883–1922) – режиссер, актер, педагог

Вегенер Пауль (1874–1948) – немецкий киноактер

Ведринская Мария Андреевна (1877–1948) – актриса театра и кино; в 1924 г. эмигрировала в Латвию

Веласкес Диего (полное имя Диего Родригес де Сильва-и-Веласкес; 1599–1660) – испанский живописец

Верди Джузеппе Фортунино Франческо (1813–1901) – итальянский оперный композитор

Вермеер Ян (1632–1675) – нидерландский живописец

Верн Жюль Габриель (1828–1905) – французский писатель, один из создателей жанра научной фантастики

Верона Гвидо (1881–1939) – итальянский писатель

Вертов Дзига (наст. имя и фамилия Денис Аркадьевич Кауфман; 1895/1896 – 1954) – режиссер-документалист

Вертхайм Георг (1857–1939) – владелец сети универсальных магазинов в Германии

Веселый Артем (наст. имя и фамилия Николай Иванович Кочкуров; 1899–1938) – писатель

Вийон Франсуа (1431 или 1432 – после 1463) – французский поэт

Вилье де Лиль Адан Огюст (1838–1889) – поэт, прозаик и композитор, один из провозвестников французского символизма

Вине Роберт (1881–1938) – актер и режиссер, постановщик фильма «Кабинет доктора Калигари» (1919), давшего начало экспрессионизму в немецком кинематографе

Волков Александр Александрович (см. о нем в указателе «Справки об авторах»)

Волконский Сергей Михайлович (см. о нем в указателе «Справки об авторах»)

Вольтер (наст. имя и фамилия Франсуа-Мари Аруэ; 1694–1778) – французский писатель, философ и публицист

Воронцова при Екатерине II

Вотель Клеман (1876–1954) – популярный французский журналист и прозаик

Гаарман Фридрих Генрих Карл (1879–1925) – сексуальный маньяк, серийный убийца подростков в германском городе Ганновер, после судебного процесса приговоренный к смерти

Гайдаров Владимир Георгиевич (1893–1976) – актер театра и кино. Начал сниматься в России, в 1920 г. уехал в Германию и играл в немецких фильмах, в 1932 г. вернулся на родину и снимался в советских фильмах

Ганс Абель (наст. имя и фамилия Эжен Александр Перетон; 1889–1981) – французский кинорежиссер

Гарнетт Дейвид (1892–1981) – английский писатель

Гаррель Софья Николаевна (1904–1991) – актриса театра и кино, народная артистка РСФСР (1979)

Гартман Пауль (1889–1977) – немецкий киноактер

Гауптман Герхард (1862–1946) – немецкий драматург

Геббель Христиан Фридрих (1813–1863) – драматург, автор сценической трилогии «Нибелунги», поставленной на сцене в 1861 г.

Гейне Генрих (1797–1856) – немецкий поэт

Гейнсборо Томас (1727–1788) – английский портретист и пейзажист, автор многочисленных портретов английской придворной знати

Гендель Георг Фридрих (1685–1759) – немецкий композитор

Георг II (1826–1914) – герцог Саксен-Мейнингенский с 1866 г., генерал прусской армии; меценат театрального искусства

Гердт Павел Андреевич (1844–1917) – танцовщик, балетмейстер

Гёте Иоганн Вольфганг (1749–1832) – немецкий писатель и мыслитель

Гзовская Ольга Владимировна (1889–1962) – актриса МХТ; с 1915 г. снималась в кино. Жена В. Г. Гайдарова, в 1920 г. вместе с ним уехала в Германию и играла в немецких фильмах, в 1932 г. вернулась на родину и снималась в советских фильмах

Гиппиус Зинаида Николаевна (см. о ней в указателе «Справки об авторах»)

Гиш Лилиан (1896–1993) – американская киноактриса

Глаголин Борис Сергеевич (см. о нем в указателе «Справки об авторах»)

Глупышкин – см.: Дид А.

Гоген Эжен Анри Поль (1848–1903) – французский живописец

Гоголь Николай Васильевич (1809–1852) – писатель

Головня Анатолий Дмитриевич (1900–1982) – оператор

Гомер (VII в. до н. э.) – древнегреческий поэт-сказитель, которому приписывается авторство эпических поэм «Илиада» и «Одиссея»

Гораций (Квинт Гораций Флакк; 65–8 до н. э.) – древнеримский поэт

Горев Федор Петрович (наст. фамилия Васильев; 1850–1909) – актер Малого театра (1892–1909)

Горький Максим (наст. имя и фамилия Алексей Максимович Пешков; 1868–1936) – писатель, общественный деятель

Готье Теофиль (наст. имя и фамилия Тео Ле Бон; 1811–1872) – французский поэт, прозаик, художественный критик, журналист

Гофман Эрнст Теодор Амадей (1776–1822) – немецкий писатель

Гремийон Жан (1898–1959) – режиссер и сценарист французского кино

Григ Эдвард (1843–1907) – норвежский композитор

Григорьев Аполлон Александрович (1822–1864) – поэт, литературный и театральный критик, мемуарист

Гримм, братья Якоб (1785–1863) и Вильгельм (1786–1859) – немецкие языковеды и фольклористы

Гриффит Дэвид Уарк (1875–1948) – режиссер американского кино

Гриффитц – см.: Гриффит Д. У.

Грок (наст. имя и фамилия Шарль Адриен Веттах; 1880–1959) – швейцарский цирковой клоун, получивший всемирную известность оригинальными номерами с музыкальными инструментами

Грумм-Гржимайло Григорий Ефимович (1860–1936) – путешественник, географ и зоолог, исследователь Памира, Монголии и Дальнего Востока

Гутвирт Вацлав – чешский журналист

Гутенберг Иоганн Генсфляйш цур Ладен цум (между 1397 и 1400 – 1468) – немец, первый типограф Европы

Д’ Аннунцио Габриэле (1863–1938) – итальянский писатель и политический деятель

Давыдов Василий Николаевич (наст. имя и фамилия Иван Николаевич Горелов; 1849–1925) – актер Александринского театра, театральный педагог. Народный артист Республики (1922)

Давыдов Денис Васильевич (1784–1839) – поэт; генерал-лейтенант

Далтон Дороти (1893–1972) – американская актриса театра и кино, популярная в 1910–1920‐х гг.

Далькроз Ж. – см.: Жак-Далькроз Э.

Данте Алигьери (1265–1321) – итальянский поэт, теолог и политический деятель

Дантес Жорж Шарль (после усыновления Геккерн; 1812–1895) – французский монархист, российский офицер-кавалергард; убийца Пушкина

Дантон Жорж Жак (1759–1794) – французский политический деятель, один из лидеров Великой французской революции

Де Милль Сесиль – см.: Демилл С. Б.

Дебюро Жан-Батист Гаспар (наст. имя и фамилия Ян Каспар Дворжак; 1796–1845) – французский актер-мим, трансформировавший маску комического слуги Педролино из театра комедии дель арте в образ патетического любовника Пьеро

Декарт Рене (1596–1650) – французский философ, математик и физик

Декобра Морис (наст. имя и фамилия Эрнест-Морис Тессье; 1884–1973) – французский писатель и сценарист

Делиб Клеман Филибер Лео (1836–1891) – французский композитор

Деллюк Луи (1890–1924) – литератор, сценарист, теоретик кино; постановщик фильмов «Испанский праздник» (1920), «Лихорадка» (1921), «Женщина ниоткуда» (1923)

дель Масс С. – см.: Дельмас С.

Дельмас Сусанна (1901–1984) – французская киноактриса

Демилл Сесил Блаунт (1881–1959) – режиссер, продюсер и сценарист Голливуда

Демпси Джек (наст. имя и фамилия Уильям Харрисон (1895–1983) – американский боксер, чемпион мира в супертяжелом весе (1919–1926)

Демпстер Кэрол (1902–1991) – американская киноактриса

Деникин Антон Иванович (1872–1947) – генерал-лейтенант; командующий Добровольческой армией (1918–1919), Вооруженными силами Юга России (1919–1920)

Денни Реджинальд (наст. имя и фамилия Реджинальд Ли Даймор; 1891–1967) – американский актер, в середине 1920‐х гг. снявшийся в нескольких комедийных фильмах

Деснос Робер (1900–1945) – французский поэт и журналист

Дефо Даниель (ок. 1860 – 1731) – английский писатель

Дженина Аугусто (1892–1957) – режиссер, сценарист, продюсер итальянского, французского, германского кино

Джолсон Эл (наст. имя и фамилия Аса Йоэлсон; 1886–1950) – американский эстрадный певец и киноактер

Дзержинский Феликс Эдмундович (1877–1926) – революционер, председатель ВЧК (1917–1922), ГПУ (1922–1923), ВСНХ (1924–1926)

Дид Андре (наст. имя и фамилия Анри Андре Огюстен Шапе; 1879–1940) – французский актер и режиссер

Дидо – семья французских типографов, издателей и книготорговцев XVIII и XIX вв.

Диккенс Чарльз Джон Хаффем (1812–1870) – английский писатель

Дин Присцилла (1896–1987) – актриса Голливуда, завоевавшая известность в постановках 1910–1930‐х гг.

Дитерле Уильям (1893–1972) – немецкий киноактер, немецкий и американский кинорежиссер

Дов Билли (наст. имя и фамилия Лилиан Бони; 1900–1997) – голливудская актриса

Дольчи Карло (1616–1686) – итальянский художник

Доминикино (наст. имя и фамилия Доменико Зампиери; 1581–1641) – итальянский живописец

Достоевский Федор Михайлович (1821–1881) – писатель

Дрейер Карл Теодор (1889–1968) – датский кинорежиссер и сценарист

Дузе Элеонора (1858–1924) – итальянская театральная актриса, одна из самых известных актрис своего времени

Дункан Айседора (1878–1927) – американская танцовщица

Дуон Аллан (1885–1981) – режиссер, сценарист и продюсер Голливуда

Дуэйн А. – см.: Дуон А.

Дьедоннэ Альбер (1889–1976) – французский киноактер

Дэрли Макс (наст. имя и фамилия Люсьен-Макс Орланн; 1874–1943) – французский артист варьете. В юности выступал в труппе мюзик-холла в Лондоне и впоследствии благодаря сходству с типажом англосакса использовал этот образ как свою сценическую маску

Дюбарри Жанна (урожд. Бекю; 1743–1793), графиня – фаворитка французского короля Людовика XV

Дюллен Шарль (1885–1949) – французский актер театра и кино, театральный режиссер

Дюма Александр (отец) – (1802–1870) – французский писатель

Дягилев Сергей Павлович (1872–1929) – театральный и художественный деятель, антрепренер

Евреинов Николай Николаевич (1879–1953) – режиссер и драматург, теоретик театра

Екатерина II (1729–1796) – российская императрица с 1762 г.

Елизавета Петровна (1709–1761) – российская императрица (1741–1761)

Ермолова Мария Николаевна (1853–1928) – актриса Малого театра (1871–1923). Заслуженная артистка императорских театров (1902), народная артистка Республики (1920)

Ермольев Иосиф Николаевич (1889–1962) – кинопредприниматель, продюсер

Ершов Иван Васильевич (1867–1943) – оперный певец (тенор), педагог, солист Мариинского театра

Жак-Далькроз Эмиль (наст. фамилия Жак; 1865–1950) – швейцарский композитор и педагог, создатель ритмической гимнастики

Жаке Гастон (наст. имя и фамилия Эмиль Мариус; 1883–1970) – французский киноактер

Жанна д’Арк (Орлеанская дева; ок. 1412 – 1431) – одна из командующих французскими войсками в Столетней войне

Жан-Поль (наст. имя и фамилия Иоганн Пауль Фридрих Рихтер; 1763–1825) – немецкий писатель

Жемчужников Алексей Михайлович (1821–1908) – поэт, один из создателей пародийного образа Козьмы Пруткова

Женина О. – см.: Дженина А.

Жерико Жан-Луи Андре Теодор (1791–1824) – французский живописец

Жострем – см.: Шёстрём В. Д.

Завадский Юрий Александрович (1894–1977) – театральный режиссер и актер. Народный артист СССР (1948)

Зимрок Карл Иосиф (1802–1876) – поэт, германист, переводчик эпоса «Нибелунги» на современный немецкий язык

Золя Эмиль (1840–1902) – французский писатель и публицист

Зудерман Герман (1857–1928) – немецкий прозаик и драматург

Ибаньес Висенте Бласко (1867–1928) – испанский писатель

Ибсен Генрик Юхан (1828–1906) – норвежский драматург

Иван IV Грозный (1530–1584) – русский царь с 1547 г.

Иванов Вячеслав Иванович (1866–1949) – поэт, литературный критик

Инкижинов Валерий Иванович (1895–1973) – русский и французский киноактер

Иоанн Грозный – см.: Иван IV Грозный

Иоанна Орлеанская – см.: Жанна д’Арк

Ирвинг Генри (1838–1905) – английский актер

К.Р. – см.: Романов К. К.

Кавальканти Альберто (наст. имя и фамилия Альмейда де Кавальканти; 1897–1982) – режиссер и продюсер французского, английского и бразильского кино. В 1922–1926 гг. работал художником-декоратором

Каледин Алексей Максимович (1861–1918) – генерал от кавалерии (1916); донской войсковой атаман (1917–1918)

Калло Жак (1592–1635) – французский гравер и рисовальщик

Кант Иммануил (1724–1804) – немецкий философ

Капабланка-и-Граупера Хосе Рауль (1888–1942) – кубинский шахматист; чемпион мира (1921–1927)

Карабасников Николай Николаевич (1885–1983) – книгоиздатель и книгопродавец

Карамзин Николай Михайлович (1766–1826) – писатель, журналист, историк

Карен Диана Александровна (см. о ней в указателе «Справки об авторах»)

Карко Франсис (1886–1958) – французский романист

Карл Великий (742/747 или 748 – 814) – король франков с 768 г., император Запада с 800 г.

Карл X (Карл-Филипп; 1757–1836) – король Франции (1824–1830)

Карпантье Жорж (1894–1975) – французский боксер-тяжеловес, трехкратный чемпион мира. Снимался в кино, в частности в американском фильме «Чудо-человек» («The Wonder Man», 1920)

Качалов Василий Иванович (наст. фамилия Шверубович; 1875–1948) – один из ведущих актеров Московского Художественного театра

Кейтон – см.: Китон Б.

Кеннеди Мэрна (1908–1944) – американская киноактриса

Кизеветтер Александр Александрович (см. о нем в указателе «Справки об авторах»)

Кизер Ганс (1882–1940) – немецкий сценарист

Кики с Монпарнаса (наст. имя и фамилия Алиса Эрнестина Прен; 1901–1953) – французская натурщица, художница, певица, мемуаристка; снялась в нескольких фильмах

Китон Бастер (наст. имя Джозеф Фрэнсис; 1895–1966) – комик немого кинематографа

Кларти Жюль (Кларети; 1840–1913) – французский журналист, драматург и прозаик, член Французской академии

Клейст Генрих Вильгельм фон (1777–1811) – немецкий драматург и прозаик

Клеопатра VII Филопатор (69–30 до н. э.) – царица эллинистического Египта

Клер Рене (наст. имя и фамилия Ренэ-Люсьен Шометт; 1898–1981) – актер, режиссер и сценарист французского кино

Клюквин Иван Сергеевич (1900–1952) – киноактер

Кляйн-Рогге Рудольф (1888–1955) – немецкий киноактер

Кованько Наталья Ивановна (урожд. Фастович; 1899–1967) – киноактриса; эмигрировала в 1919 г. и снималась во Франции, в 1935 г. вернулась в Россию

Козлов Петр Кузьмич (1863–1935) – путешественник, этнограф, исследователь Тибета и Монголии

Козлов Федор Михайлович (1882–1956) – русский танцовщик, бывший участник труппы Императорского Большого театра, подвизавшийся в 1920‐е гг. на голливудских студиях в амплуа экзотического героя

Кок Поль де (1793–1871) – французский беллетрист; его романы изобиловали скабрезными эпизодами

Кокто Жан (1889–1963) – французский поэт, прозаик, кинорежиссер, художник

Колин Николай Федорович (1888–1973) – актер театра и кино; снимался во Франции и Германии

Колупаев Дмитрий Антонович (1883–1954) – художник театра и кино

Колчак Александр Васильевич (1874–1920) – адмирал; Верховный правитель России и Верховный главнокомандующий Русской армией (1918–1920)

Комиссаржевская Вера Федоровна (1864–1910) – театральная актриса

Комиссаржевский Федор Федорович (1882–1954) – театральный режиссер, теоретик театра. В 1919 г. эмигрировал

Конрад Джозеф (1857–1924) – английский писатель польского происхождения

Константини Анджело (1655–1730) – итальянский актер и писатель

Коонен Алиса Георгиевна (1889–1974) – актриса Камерного театра. Народная артистка СССР (1935)

Коралли (Каралли) Вера Алексеевна (1889–1972) – балерина, солистка московского Императорского Большого театра (с 1916 г.); в 1910‐е гг. – одна из первых звезд раннего русского кино. С 1919 г. в эмиграции: участница различных балетных трупп (Сергея Дягилева, Анны Павловой и др.); в начале 1920‐х гг. снялась в нескольких немецких фильмах

Корнилов Лавр Георгиевич (1870–1918) – генерал от инфантерии (1917). Верховный главнокомандующий Русской армией (июль – август 1917)

Коро Жан-Батист Камиль (1796–1875) – французский пейзажист

Кортес Рикардо (наст. имя и фамилия Якоб Кранц; 1899–1977) – австрийский актер и режиссер, с 1922 г. работавший в Голливуде

Кошиц Нина Павловна (наст. фамилия Порай-Кошиц; 1892–1965) – российская и американская оперная и камерная певица; снималась также во французских и американских фильмах

Крайний Антон – см.: Гиппиус З. Н.

Крисп Дональд (1880–1974) – американский киноактер, режиссер и продюсер

Кронег Людвиг (Кронек; 1837–1891) – актер и режиссер Мейнингенского театра, чьи постановки отличались особой масштабностью и фактографической точностью

Крэг Эдвард Гордон (1872–1966) – английский актер, режиссер и художник, реформатор европейского театра XX в., оказавший серьезное влияние и на ранний кинематограф. Особую известность он получил в России после постановки «Гамлета» «в сукнах», осуществленной на сцене МХТ (1912)

Куган Джекки (наст. имя и фамилия Джон Лесли; 1914–1984) – американский актер

Куген – см.: Куган Дж.

Кузнецов Константин Андреевич (1899–1982) – кинооператор. Заслуженный деятель искусств РСФСР (1970)

Кузнецов Степан Леонидович (1879–1932) – актер театра и кино. Народный артист Республики (1929)

Купер Джеймс Фенимор (1789–1851) – американский писатель

Куприн Александр Иванович (1870–1938) – писатель

Кутепов Александр Павлович (1882–1930) – генерал от инфантерии (1920), активный участник Белого движения. В 1928–1930 гг. – председатель Русского общевоинского союза

Лабрюйер Жан де (1645–1690) – писатель, автор популярной у современников книги афоризмов «Характеры, или Нравы нашего века» (1688)

Лагерлёф Сельма Оттилия Ловиза (1858–1940) – шведская писательница

Ла Мар Барбара (урожд. Рита Дейл Уотсон; 1896–1926) – американская танцовщица и киноактриса, получившая известность ролями женщины-вамп

Ламартин Альфонс Мари Луи де (1790–1869) – французский поэт, политический деятель и историк

Ланг Фриц (1890–1976) – режиссер немецкого кино; в 1933 г. эмигрировал во Францию, а затем в США

Ландау Григорий Адольфович (1877–1941) – журналист и политический деятель; с 1919 г. в эмиграции

Ландсберг Ганс (1875–1920) – немецкий литературовед и театровед

Ларин Николай Поликарпович (Бугаенко-Ларин; 1888–1944) – кинорежиссер; эмигрировал в 1920 г., снимал фильмы в Болгарии, Чехословакии, Германии

Ла Рок Род (наст. имя и фамилия Родерик Росс Ларок; 1898–1969) – американский киноактер

Лев X (наст. имя и фамилия Джованни Медичи; 1476–1521) – папа римский, прославился как покровитель наук и искусств

Левинсон Андрей Яковлевич (см. о нем в указателе «Справки об авторах»)

Леже Жозеф Фернан Анри (1881–1955) – французский живописец и скульптор

Лелио (наст. имя и фамилия Джиованбаттисто Андриени) – актер театра комедии дель арте XVII в.

Ленин Владимир Ильич (наст. фамилия Ульянов; 1870–1924) – революционер, один из создателей Российской социал-демократической рабочей партии (большевиков), председатель Совета народных комиссаров РСФСР (1917–1924)

Леонидов Леонид Миронович (наст. фамилия Вольфензон; 1873–1941) – актер драматических театров Одессы и Москвы (с 1903 г. – МХТ); в 1918–1936 гг. эпизодически работал в кино. Народный артист СССР (1936)

Леппманн Франц (1877–1948) – немецкий журналист, публицист

Лессинг Готтхольд Эфраим (1729–1781) – немецкий драматург, писатель, художественный критик, автор трактата «Лаокоон, или О пределах живописи и поэзии» (1766)

Линдберг Чарльз Огастус (1902–1974) – американский летчик, первым перелетевший в одиночку Атлантический океан (в 1927 г.)

Линдер Макс (наст. имя и фамилия Габриэль-Максимилиан Лёвьель; 1883–1925) – французский комедийный киноактер и режиссер

Липницкий Борис (1887–1971) – французский фотограф российского происхождения. Широкую известность получили его портреты мастеров русской зарубежной культуры. См. о нем: Бальмонт К. Липницкий // Кинотворчество. 1924. № 3. До середины 1920‐х гг. его моделью был также Иван Мозжухин (РГАЛИ. Ф. 2632. Оп. 1. Ед. хр. 149. Л. 22)

Лисенко Наталья Андриановна (Лысенко; 1884 или 1886 – 1969) – актриса театра и кино, жена И. Мозжухина; после эмиграции в 1920 г. снималась во Франции и Германии

Лисипп (IV в. до н. э.) – древнегреческий скульптор

Лист Ференц (1811–1886) – венгерский пианист и композитор

Литл Тич (наст. имя и фамилия Гарри Ральф; 1867–1928) – комик-эксцентрик британского мюзик-холла рубежа XIX–XX вв., обыгрывавший в своей сценической маске маленький рост и несуразно большие башмаки

Ллойд Гарольд (1893–1971) – американский комик немого кинематографа

Лозен (Антуан Номпар де Комон, герцог де Лозен; 1632 или 1633 – 1723) – французский дворянин, авантюрист

Лондон Джек (наст. имя и фамилия Джон Гриффит Чейни; 1876–1916) – американский писатель

Лопе де Вега Феликс (1562–1635) – испанский драматург, прозаик и поэт

Лоррен Клод (наст. фамилия Желли; 1600–1682) – французский пейзажист; одной из его излюбленных тем были марины

Лоу Эдмунд Дантес (1890–1971) – американский киноактер

Луи-Филипп I (1773–1850) – король французов (1830–1848)

Луначарский Александр Васильевич (наст. фамилия Чарнолусский; 1875–1933) – революционер, нарком просвещения РСФСР (1917–1929)

Лысенко – см.: Лисенко Н. А.

Л’Эрбье Марсель (1890–1979) – французский кинорежиссер

Любич Эрнст (1892–1947) – режиссер немецкого кино, с 1922 г. работавший в Голливуде

Людвиг II Отто Фридрих Вильгельм (1846–1886) – баварский король с 1864 г.

Людовик ХI (1423–1483) – король Франции с 1461 г.

Людовик XIV (1638–1715) – король Франции с 1643 г.

Людовик XVI (1754–1793) – король Франции с 1774 г. по 1792 г.

Людовик-Филипп – см.: Луи-Филипп I

Люмьер Луи Жан (1864–1948) – изобретатель кинематографа

Ля Мар Барбара – см.: Ла Мар Б.

Май Джоэ (1880–1954) – немецкий и американский режиссер и продюсер

Майоль Феликс (1872–1941) – французский шансонье, исполнитель комических и сатирических песенок

Маклаглен Виктор (1883–1959) – американский киноактер

Мак-Орлан Пьер (наст. фамилия Дюмарше; 1882–1970) – французский писатель

Максимов Владимир Васильевич (наст. фамилия Самусь; 1880–1937) – актер театра и кино. Заслуженный артист Республики (1925)

Мак-Эвой Мэй (1899–1984) – американская киноактриса

Малиновская Вера Степановна (1900–1988) – киноактриса; с 1928 г. жила за границей

Малявин Филипп Андреевич (1869–1940) – русский живописец

Ман Рэй (наст. имя и фамилия Эммануэль Радницкий; 1890–1976) – американский фотограф, художник и кинематографист, в 1920‐е гг. живший в Париже; поначалу входил в кружок дадаистов, а позднее присоединился к сюрреалистам

Манес Жина (наст. имя и фамилия Бланш Мулин; 1893–1989) – французская киноактриса

Мантенья Андреа (1431–1506) – итальянский живописец

Манэс Ж. – см.: Манес Ж.

Марат Жан-Поль (1743–1793) – журналист, деятель Великой французской революции

Марецкая Вера Петровна (1906–1978) – актриса театра и кино. Народная артистка СССР (1949)

Мария Антуанетта (1755–1793) – супруга короля Франции Людовика XVI. Была казнена во время Французской революции

Мария (Мэри) Стюарт (1542–1587) – шотландская королева

Мародон Пьер (1873–1949) – режиссер французского кино 1910–1920‐х гг.

Марс (наст. имя и фамилия Анн-Франсуаз-Ипполита Буте-Сальвета; 1779–1847) – французская актриса

Мато Леон (1886–1968) – французский киноактер

Маяковский Владимир Владимирович (1893–1930) – поэт, драматург и киносценарист

Мейерхольд Всеволод Эмильевич (1874–1940) – театральный режиссер, актер и педагог. Народный артист Республики (1923)

Менжу Адольф (наст. имя Адольф Жан; 1890–1963) – американский киноактер

Менье Константин (1831–1905) – бельгийский скульптор, посвятивший свое творчество теме людей труда

Мериме Проспер (1803–1870) – французский писатель

Мерсье Дезире Фелисьян Франсуа Жозеф (1851–1926) – бельгийский кардинал (с 1907 г.), философ-неотомист

Метерлинк Морис (1862–1949) – бельгийский писатель

Меценат Гай Цильний (между 74–64 – 8 до н. э.) – римский государственный деятель, покровительствовавший Горацию, Виргилию и др.

Микс Том (наст. имя Томас Хезикия; 1880–1940) – актер, исполнитель ролей ковбоев в вестернах, выпускавшихся компаниями «Зелиг» и «Фокс-фильм» в 1910–1920‐х гг. В 1925 г. совершил длительное турне по Европе, сопровождавшееся мощной рекламной кампанией

Микст Т. – см.: Микс Т.

Миллер Евгений Карлович (1867–1939) – военачальник, генерал-лейтенант (1915); старший помощник председателя Русского общевоинского союза с 1925 г., его председатель с 1930 г.

Мирабо Оноре Габриэль Рикети (1749–1791) – французский политик и оратор

Мишель Жан Наполеон – французский актер, снявшийся в четырех фильмах в 1925–1926 гг.

Мишле Жюль (1798–1874) – французский историк, автор многотомной «Истории Франции»

Мозжухин Иван Ильич (1889–1939) – киноактер; эмигрировал в 1920 г.

Моисси Александр (1879–1935) – немецкий и австрийский театральный и киноактер

Мольер Жан-Батист (наст. фамилия Покле́н; 1622–1673) – французский драматург

Мопассан Ги де (полное имя Анри-Рене-Альбер-Ги де Мопассан; 1850–1893) – французский писатель

Морено Антонио (наст. фамилия Монтигудо; 1887–1967) – американский киноактер

Москвин Иван Михайлович (1874–1946) – актер театра и кино. Народный артист СССР (1936)

Моцарт Вольфганг Амадей (1756–1791) – австрийский композитор

Мунэ-Сюлли (наст. имя и фамилия Жан-Сюлли Муне; 1841–1916) – французский актер

Муравьев-Амурский Николай Николаевич (1809–1881) – генерал-губернатор Восточной Сибири (1847–1861)

Муратов Павел Павлович (см. о нем в указателе «Справки об авторах»)

Мург Р. – врач

Мурнау Фридрих Вильгельм (наст. фамилия Плумпе; 1888–1931) – режиссер немецкого и американского кино

Муссинак Леон (1890–1964) – теоретик искусства, писатель и кинодеятель, придерживавшийся левых взглядов

Надеждин Сергей Михайлович (1880–1958) – режиссер театра и кино, актер, сценарист; в эмиграции – постановщик кинофирмы «Альбатрос», преподаватель Студии кинематографического творчества в Париже (1924)

Назимова Алла (наст. имя и фамилия Марем-Идес (Аделаида Яковлевна) Левентон; 1879–1945) – русская, потом американская кино– и театральная актриса

Нанук – эскимос, герой документального фильма Р. Флаерти «Нанук с севера» (1922)

Наполеон Бонапарт (1769–1821) – полководец, император французов (1804–1814 и 1815)

Неволин Борис Семенович – актер, режиссер театра и кино; главный режиссер Литейного Интимного театра в Петербурге (1913–1915), потом Интимного театра на Крюковом канале (1915–1917)

Негри Пола (наст. имя и фамилия Барбара Аполлония Халупец; 1894–1987) – уроженка Польши, звезда немого кино, прославившаяся в германских фильмах Эрнста Любича (1919–1921). С 1922 г. снималась в его голливудских постановках

Немирович-Данченко Владимир Иванович (1858–1943) – театральный режиссер, драматург, прозаик, театральный критик

Нерон (Нерон Клавдий Цезарь Август Германикус; 37–68) – император Римской империи

Нибло Фред (наст. имя и фамилия Фредерик Лидтке; 1874–1948) – американский кинорежиссер и актер

Нижинская Бронислава Фоминична (1891–1972) – артистка балета, балетмейстер, хореограф. В 1921 г. эмигрировала

Николай I (1796–1855) – российский император с 1825 г.

Николай II (1868–1918) – российский император с 1894 г. по 1917 г.

Никольс – американский журналист

Нильсен Аста София Амалия (1881–1972) – датская киноактриса, получившая известность в Германии

Ницше Фридрих Вильгельм (1844–1900) – немецкий философ и писатель

Новарро Рамон (наст. имя и фамилия Хосе Рамон Хиль Саманьего; 1899–1968) – американский киноактер

Обер Луи (1878–1944) – французский кинопредприниматель, владелец производственной и прокатной компании и крупного парижского кинотеатра «Обер-Палас»

Овидий (Публий Овидий Назон; 43 до н. э. – 17 или нач. 18 н. э.) – древнеримский поэт

Онеггер Артюр (1892–1955) – швейцарско-французский композитор

Орик Жорж (1899–1983) – французский композитор

Орленев Петр Николаевич (наст. фамилия Орлов; 1869–1932) – театральный актер, народный артист Республики (1926)

Островский Александр Николаевич (1823–1886) – драматург, театральный деятель

Оттави Нино – итальянский киноактер, сценарист и продюсер

Оффенбах Жак (1819–1889) – французский композитор, получивший известность своими опереттами

Павлов Поликарп Арсеньевич (1885–1974) – актер МХТ (1908–1919) и режиссер. С 1922 г. в эмиграции

Павлова Татьяна Павловна (наст. фамилия Зейтман; 1890–1975) – русская и итальянская актриса театра и кино, театральный оперный режиссер

Паделу Жюль Этьенн (1819–1887) – французский дирижер

Пашенная Вера Николаевна (по мужу Грибунина; 1887–1962) – актриса Малого театра. Народная артистка СССР (1937)

Перро Жюль-Жозеф (1810–1892) – французский танцовщик и балетмейстер

Перро Шарль (1628–1703) – французский писатель

Петерс Яков Христофорович (1886–1938) – помощник (заместитель) председателя ВЧК (1917–1919), в дальнейшем руководил региональными подразделениями ГПУ

Петерсен Аксель (1887–1971) – датский инженер, изобретатель системы записи звука для кино

Петр III (1728–1762) – российский император с 1761 г.

Петрарка Франческо (1304–1374) – итальянский поэт

Петрович Иван (наст. имя Светозар; 1894–1962) – актер сербского происхождения, снимался в австрийских, венгерских и французских фильмах

Пикабиа Франсис (полное имя Франсиско Мария Мартинес Пикабиа делла Торре; 1879–1953) – французский художник, театральный режиссер, сценарист, актер

Пикассо Пабло (Пабло Руис-и-Пикассо; 1881–1973) – испанский и французский художник

Пикфорд Мэри (наст. имя и фамилия Глэдис Мэри Смит; 1893–1979) – актриса и продюсер американского кино, жена Д. Фэрбенкса

Пилат Понтий – римский префект Иудеи (26–36 гг. н. э.)

Пиранделло Луиджи (1867–1936) – итальянский прозаик и драматург, лауреат Нобелевской премии (1934)

Питигрилли (наст. имя и фамилия Дино Сегре; 1893–1975) – итальянский писатель и журналист

Платон (между 429 и 427 – 347 до н. э.) – древнегреческий философ

Плиний-старший (Гай Плиний Секундус; 23–79 н. э.) – древнеримский ученый

По Эдгар Аллан (1809–1849) – американский писатель

Полевицкая Елена Александровна (1881–1973) – актриса театра и кино. Эмигрировала в 1920 г.

Поллард Гарри (1883–1934) – актер, сценарист, продюсер и режиссер Голливуда

Полнер Тихон Иванович (1864–1935) – журналист, литературовед, мемуарист

Полонский Витольд Альфонсович (1879–1919) – киноактер

Поль Владимир Иванович (см. о нем в указателе «Справки об авторах»)

Польгар Альфред (наст. фамилия Полак; 1873–1955) – австрийский и немецкий журналист, художественный критик и кинообозреватель, критик и писатель

Поссарт Эрнст (1841–1921) – немецкий актер, многократно гастролировавший в России

Преображенская Ольга Ивановна (1881–1971) – актриса театра и кино, кинорежиссер и сценарист. Заслуженный деятель искусств РСФСР (1935)

Пржевальский Николай Михайлович (1839–1888) – путешественник; исследовал Тибет, Монголию и Китай

Прокудин-Горский Сергей Михайлович (1863–1944) – русский фотограф, изобретатель оригинальной технологии цветной фотографии. С 1918 г. в эмиграции

Пудовкин Всеволод Илларионович (1893–1953) – кинорежиссер, актер, сценарист, теоретик кино. Народный артист СССР (1948)

Пуленк Франсис (1899–1963) – французский композитор

Пуссен Никола (1594–1665) – французский живописец

Путти Лиа де (наст. имя и фамилия Амалия Путти; 1899–1931) – немецкая, потом голливудская актриса венгерского происхождения

Пушкин Александр Сергеевич (1799–1837) – поэт

Пушкина Наталья Николаевна (урожд. Гончарова; 1812–1863) – жена А. С. Пушкина с 1831 г.

Раковский Христиан Георгиевич (1873–1941) – российский революционер и дипломат болгарского происхождения; в 1919–1923 гг. председатель Совнаркома УССР

Ральф Ханна (1885–1978) – немецкая киноактриса

Расин Жан (1639–1699) – французский драматург

Распутин Григорий Ефимович (наст. фамилия Новых; 1869–1916) – крестьянин, фаворит семьи Николая II

Рафаэль Санти (1483–1520) – итальянский живописец

Рашель Элиза (полное имя Элиза Рашель Феликс; 1821–1858) – французская актриса

Режан (наст. имя и фамилия Габриэль-Шарлотта Режю; 1856–1920) – известная французская актриса классического репертуара. В 1897, 1899, 1901 и 1910 гг. с большим успехом гастролировала в России

Режон – см.: Режан

Рейнгардт Макс (наст. фамилия Гольдман; 1873–1943) – теоретик и режиссер театра, оказавший огромное влияние на развитие европейского кинематографа

Рейнингер (Райнингер) Лотта (1899–1981) – немецкий режиссер-мультипликатор

Рекамье Жюльет (урожд. Бернар; 1777–1849) – француженка, жена банкира, хозяйка салона

Рембрандт Харменс ван Рейн (1606–1669) – нидерландский живописец

Ренненкампф Павел Карлович фон (1854–1918) – военачальник; генерал от кавалерии (1910)

Реньо де Шартр (Рено; ок. 1380 – 1444) – архиепископ Реймса (1414–1444)

Ригелли Дженнаро (1886–1949) – итальянский кинорежиссер

Рид Томас Майн (1818–1883) – английский писатель, автор приключенческих романов

Ризенталь Лени – см.: Рифеншталь Л.

Римингтон Александр Уоллес (1854–1918) – английский художник, профессор изящных искусств в Королевском колледже Лондона. Он изобрел клавишный инструмент, предназначенный для проецирования различных цветов в гармонии с музыкой

Римский Николай (наст. фамилия Курмашев; 1886–1942) – актер театра и кино. В эмиграции выступал как актер, режиссер и сценарист; в 1920–1930‐е гг. работал на французских киностудиях

Рио Долорес дель (наст. имя и фамилия Долорес Мартинес Асуньсоло и Лоес Негрете; 1905–1983) – американская и мексиканская киноактриса

Рифеншталь Лени (наст. имя Хелена Берта Амалия; 1902–2003) – немецкая киноактриса и кинорежиссер

Рихтер Пауль (1895–1961) – актер немецкого кино

Ришелье Арман Жан дю Плесси (1585–1642) – французский кардинал и государственный деятель

Робеспьер Максимилиан Франсуа Мари Исидор де (1758–1794) – один из руководителей Великой французской революции

Романов Константин Константинович (псевдоним К.Р.; 1858–1915), великий князь – генерал от инфантерии (1907), президент Санкт-Петербургской академии наук (с 1889), поэт и драматург

Ромен Жюль (наст. имя и фамилия Луи Анри Фаригуль; 1885–1972) – французский писатель; член Французской академии (1946)

Роом Абрам Матвеевич (1894–1976) – кинорежиссер, сценарист. Народный артист РСФСР (1965)

Ростан Эдмон Эжен Алексис (1868–1918) – французский драматург и поэт

Рубинштейн Артур (1887–1982) – польский и американский пианист

Руже де Лиль Клод Жозеф (1760–1836) – французский поэт и композитор

Рунич Осип Ильич (наст. фамилия Фрадкин; 1889–1945) – актер театра и кино. В 1919 г. эмигрировал; в 1920‐е гг. работал на германских киностудиях и периодически выступал на сцене Русского драматического театра в Риге, с 1939 г. жил в Южно-Африканском Союзе

Руссо Анри (1844–1910) – французский художник-самоучка, примитивист

Рэй М. – см.: Ман Рэй

Савина Марья Гавриловна (урожд. Подраменцова; 1854–1915) – актриса Александринского театра (1874–1915)

Савонарола Джироламо Мария Франческо Маттео (1452–1498) – итальянский монах-доминиканец, проповедник, политический деятель

Сальери Антонио (1750–1825) – итальянский и австрийский композитор

Санин Александр Акимович (наст. фамилия Шенберг; 1869–1956) – актер, театральный режиссер и педагог. Эмигрировал в 1922 или 1923 г.

Святополк-Мирский Дмитрий Петрович (см. о нем в указателе «Справки об авторах»)

Сезанн Поль (1839–1906) – французский живописец

Семашко Николай Александрович (1874–1949) – врач, народный комиссар здравоохранения РСФСР (1918–1930)

Семенова Людмила Николаевна (1899–1990) – актриса кино, театра и эстрады

Сен-Жюст Луи Антуан Леон де (1767–1794) – один из руководителей Великой французской революции

Сеннет Мак (наст. имя и фамилия Майкл Синнот; 1880–1960) – актер, режиссер, продюсер; классик американской комической, оказавший огромное влияние на творчество Чаплина, Китона и Ллойда

Сервантес Мигель де (1547–1616) – испанский писатель

Сергей Александрович (Романов; 1857–1905), великий князь – сын императора Александра II, московский генерал-губернатор

Сильвэн Эжен-Шарль-Жозеф (1851–1930) – французский театральный актер

Синьяк Поль (1863–1935) – французский живописец

Систром – см.: Шёстрём В. Д.

Ситроен Андре Гюстав (1878–1935) – французский предприниматель, создатель автомобильного концерна «Ситроен»

Скопас (IV в. до н. э.) – древнегреческий скульптор и архитектор

Скотт Роберт Фолкон (1868–1912) – полярный исследователь

Скрябин Александр Николаевич (1871–1915) – композитор-символист, теоретик и автор цветомузыкальных сочинений

Снирок – см.: Зимрок К. И.

Сократ (ок. 469 – 399 до н. э.) – древнегреческий философ

Сологуб Федор (наст. имя и фамилия Федор Кузьмич Тетерников; 1863–1927) – поэт и прозаик

Софокл (496 – 406 до н. э.) – древнегреческий драматург

Сталин Иосиф Виссарионович (наст. фамилия Джугашвили; 1878–1953) – Секретарь ЦК ВКП(б) – КПСС (1934–1952); Генеральный секретарь ЦК ВКП(б) (1922–1934); Председатель Совета народных комиссаров СССР (1941–1946); Председатель Совета Министров СССР (1946–1953)

Станиславский Константин Сергеевич (наст. фамилия Алексеев; 1863–1938) – театральный режиссер, актер и педагог

Старевич Владислав Александрович (1882–1965) – русский и французский кинорежиссер, создатель фильмов, снятых в технике кукольной мультипликации

Стерн Лоренс (1713–1768) – английский писатель

Стивенсон Роберт Льюис Бэлфур (1850–1894) – шотландский писатель

Стравинский Игорь Федорович (1882–1971) – композитор. Эмигрировал в 1914 г.

Строгейм – см.: Штрогейм Э. фон

Суворин Алексей Сергеевич (1834–1912) – журналист, писатель, издатель

Сулержицкий Леопольд Антонович (1872–1916) – театральный режиссер

Суэйн Мак (1876–1935) – американский актер немого кино

Таиров Александр Яковлевич (наст. фамилия Корнблит; 1885–1950) – театральный актер и режиссер

Таллиэн (Тальен) Тереза (урожд. Кабаррюс; 1773–1835) – светская дама, хозяйка салона

Тамарин Борис Петрович (1894–1978) – актер театра и кино, театральный режиссер

Танни Джин (1897–1978) – американский боксер, чемпион мира в супертяжелом весе (1926–1928)

Тарич Юрий Викторович (наст. фамилия Алексеев; 1885–1967) – кинорежиссер и сценарист

Твен Марк (наст. имя и фамилия Сэмюэль Лэнгхорн Клеменс; 1835–1910) – американский писатель

Тенни – см.: Танни Дж.

Терешкович Константин Андреевич (см. о нем в указателе «Справки об авторах»)

Терри Алиса (1900–1987) – американская киноактриса

Терри Элис Эллен (1847–1928) – английская актриса театра и кино

Тихон (в миру Василий Иванович Беллавин; 1865–1925) – патриарх Московский и всея Руси (1917–1925)

Тициан Вечеллио (1488 или 1490 – 1576) – итальянский живописец

Толмач К. – см.: Толмедж К.

Толмач Н. – см.: Толмедж Н.

Толмедж Констанс (1908–1973) – американская киноактриса, сестра Нормы Толмедж

Толмедж Норма (1895–1957) – американская киноактриса, сестра Констанс Толмедж

Толстой Алексей Константинович (1817–1875), граф – писатель

Толстой Илья Львович (1866–1933), граф – писатель и педагог; сын Л. Н. Толстого

Толстой Лев Николаевич (1828–1910), граф – писатель

Томас Хельга (наст. имя и фамилия Хельга Амалия Санделл; 1891–1988) – шведская театральная актриса, снимавшаяся в немецких фильмах периода немого кино

Троцкий Лев Давыдович (наст. имя и фамилия Лейб бен Давид Бронштейн; 1879–1940) – революционер, нарком

Тулуз – врач

Тургенев Иван Сергеевич (1818–1883) – писатель

Туржанский Вячеслав Константинович (в эмиграции Виктор; 1891–1976) – кинорежиссер, актер, сценарист

Тутанхамон – фараон Древнего Египта, правивший приблизительно в 1332–1323 гг. до н. э.

Уистлер Джеймс Эббот Макнейл (1834–1903) – английский художник-импрессионист

Уорнер Генри Байрон (1876–1958) – американский актер театра и кино

Урванцов Лев Николаевич (1865–1929) – драматург и прозаик. Эмигрировал в 1921 г. (1920?)

Уэллс Герберт Джордж (1866–1946) – английский писатель-фантаст

Фалес Милетский (637/624 – 547/558) – древнегреческий философ, который началом всех вещей считал воду

Фальконетти Мария (наст. имя Рене; 1893–1946) – актриса французского немого кино

Фатти (наст. имя и фамилия Роско Конклинг Арбэкль; 1887–1933) – американский комический киноактер, режиссер и сценарист

Федин Константин Александрович (1892–1977) – писатель, общественный деятель. Герой Социалистического Труда (1967)

Фербанк – см.: Фэрбенкс Д.

Фербэнкс-старший Д. – см.: Фэрбенкс Д.

Фиорилли Тиберио (1608–1694) – итальянский актер комедии дель арте

Флобер Гюстав (1821–1880) – французский писатель

Фогаццаро Антонио (1842–1911) – итальянский музыкант, романист и поэт-дилетант, посвятивший свое творчество описанию конфликта между разумом и религиозным чувством

Фогель Владимир Павлович (1902–1929) – киноактер

Форд Генри (1863–1947) – американский инженер и предприниматель, владелец заводов по производству автомобилей

Форппоже – французский шансонье

Франк Сезар Огюст Жан Гийом Юбер (1822–1890) – французский композитор

Франсис Ева (1886–1980) – актриса французского кино, жена режиссера и кинокритика Луи Деллюка

Фрейд Зигмунд (1856–1939) – австрийский психиатр

Фрунзе Михаил Васильевич (1885–1925) – военачальник; председатель Реввоенсовета СССР и нарком по военным и морским делам (1925)

Фэрбенкс Дуглас, старший (наст. имя и фамилия Дуглас Элтон Ульман; 1883–1939) – актер, продюсер и сценарист Голливуда

Ханжонков Александр Алексеевич (1877–1945) – кинопредприниматель, кинорежиссер

Хейл Джорджия (1905–1985) – киноактриса, чья карьера в Голливуде началась с участия в фильме «Золотая лихорадка» (1925) и закончилась с приходом звукового кино

Хельм Бригитта (наст. имя и фамилия Бригитта Ева Гизела Шиттенхельм; 1906–1996) – немецкая актриса театра и кино

Хмара Григорий Михайлович (1878–1970) – актер театра и кино; эмигрировал в 1922 г., снимался в Германии и Франции

Хогарт Уильям (1697–1764) – английский живописец и график

Ходасевич Владислав Фелицианович (см. о нем в указателе «Справки об авторах»)

Холодная Вера Васильевна (урожд. Левченко; 1893–1919) – актриса немого кино

Хоннегер – см.: Онеггер А.

Хорн Камилла (1903–1996) – немецкая актриса кино и театра

Цезарь Гай Юлий (100–44 до н. э.) – древнеримский государственный деятель и полководец

Целлер Вольфганг (1893–1967) – немецкий композитор

Чайковский Петр Ильич (1840–1893) – композитор

Чаплин Чарли (наст. имя Чарльз Спенсер; 1889–1977) – американский актер, режиссер, сценарист и продюсер английского происхождения

Челлини Бенвенуто (1500–1571) – итальянский скульптор, ювелир и живописец

Чемберлен Джозеф Остин (1863–1937) – английский государственный и политический деятель; министр иностранных дел Великобритании с 1924 г.

Черчилль Уинстон Леонард Спенсер (1874–1965) – британский канцлер казначейства (1924–1929), премьер-министр Великобритании (1940–1945, 1951–1955)

Чехов Антон Павлович (1860–1904) – писатель

Чехов Михаил Александрович (1891–1955) – актер театра и кино, театральный режиссер. В 1928 г. эмигрировал

Чингисхан (собственное имя Темучин; ок. 1155 или 1162 – 1227) – основатель и каган Монгольской империи

Чуковский Корней Иванович (имя при рождении Николай Васильевич Корнейчуков; 1882–1969) – литературный критик, поэт, переводчик и литературовед

Шаляпин Федор Иванович (1873–1938) – оперный и камерный певец

Шевалье Морис Огюст (1888–1972) – французский эстрадный певец, киноактер

Шекс (Chaix) Луи – французский кинооператор и актер

Шекспир Уильям (1564–1616) – английский драматург и поэт

Шён Маргарет (1895–1985) – актриса немецкого кино

Шёстрём Виктор Давид (1879–1960) – шведский режиссер и актер

Шиллер Иоганн Кристоф Фридрих (1759–1805) – немецкий поэт, прозаик и драматург

Шильдкраут Джозеф (1896–1964) – австрийский и американский актер театра и кино

Шкловский Виктор Борисович (1893–1984) – писатель, литературный и кинокритик, литературовед, киносценарист

Шмитт Флоран (1870–1958) – французский композитор, специализировавшийся в сочинении мемориальных композиций и хоровой музыки. Его сочинения пользовались особой популярностью в 1920–1930‐е гг.

Шопен Фридерик Францишек (1810–1849) – польско-французский композитор и пианист

Шопенгауэр Артур (1788–1860) – немецкий философ

Шоу Джордж Бернард (1856–1950) – английский драматург, художественный критик и публицист ирландского происхождения, лауреат Нобелевской премии по литературе (1925)

Шпенглер Освальд (1880–1936) – немецкий социальный мыслитель и публицист

Штиллер Мориц (Стиллер; 1883–1928) – режиссер шведского кино

Штрогейм Эрих фон (1885–1957) – актер, режиссер и сценарист Голливуда

Шуберт Франц (1797–1828) – австрийский композитор

Шуман Роберт (1810–1856) – немецкий композитор

Шумов Петр (Пьер) Иванович (1872–1936) – русско-французский фотограф, запечатлевший образы сотен мастеров русской и французской художественной культуры 1910–1920‐х гг.

Шухаев Василий Иванович (1887–1973) – живописец, график, сценограф

Шэкс Л. – см.: Шекс Л.

Шютц Морис (наст. имя и фамилия Анри Шютценбергер; 1866–1955) – французский киноактер

Эйзенштейн Сергей Михайлович (1898–1948) – режиссер и теоретик кино

Эйнштейн Альберт (1879–1955) – немецкий физик-теоретик

Экман Геста (1890–1938) – шведский актер театра и кино

Эльзевиры – династия голландских типографов, печатавших книги с 1581 по 1712 г.

Эмар Гюстав (наст. имя и фамилия Оливье Глю; 1818–1883) – французский писатель, автор приключенческих романов

Эпштейн Жан (1897–1953) – французский кинорежиссер, теоретик кино и кинокритик

Эсхил (525–456 до н. э.) – древнегреческий драматург

Эфрос Николай Абрамович (наст. имя Нохум Хаимович; 1867–1923) – театральный и кинокритик, журналист, сценарист

Юденич Николай Николаевич (1862–1933) – генерал от инфантерии (1915), лидер Белого движения на Северо-Западе России (1919–1920)

Яковлев Александр Евгеньевич (1887–1938) – живописец, график, театральный декоратор

Яннингс Эмиль (наст. имя и фамилия Теодор Фридрих Эмиль Яненц; 1884–1950) – актер немецкого театра и кино

Ястребицкий Кузьма – киноактер

Chaplin Charlie – см.: Чаплин Ч.

Fairbanks Douglas – см.: Фэрбенкс Д.

Gish Dorothy (Гиш Дороти Элизабет; 1898–1968) – американская киноактриса, сестра Л. Гиш

Gish Lillian – см.: Гиш Л.

Griffith David W. – см.: Гриффит Д. У.

Lane Tamar (Лейн Тамар; 1895–1973) – американский писатель, сценарист, режиссер, киновед

Mornay F. W. – см.: Мурнау Ф. В.

Pickford Mary – см.: Пикфорд М.

Ray Man – см.: Ман Рэй

1

См.: Забытый кинокритик Сергей Волконский / Вступ. ст., републ. и примеч. // Литературное обозрение. 1992. № 5/6. С. 99–112; Советское кино глазами Дмитрия Мирского / Вступ. ст., публ. и примеч. // Там же. 1993. № 5. С. 87–100; Левинсон А. Чудеса экрана / Публ. и коммент. // Киноведческие записки. 1999. № 42. С. 251–254; Он же. Статьи 1920‐х годов / Публ. и коммент. // Там же. 1999. № 43. С. 105–173; Сазонова Ю. О кинематографе мечтаний и надежд / Публ. и предисл. // Там же. 2000. № 45. С. 245–254; Зноско-Боровский Евгений. Три актера / Вступ. ст., публ. и коммент. // Там же. 2000. № 47. С. 216–224; Георгий Адамович – кинокритик: Из творческого наследия / Публ., вступ. ст. и коммент. // Там же. 1999. № 43. С. 94–166 (совм. с О. Коростелевым); Сазонова Ю. Статьи 1930‐х годов / Публ. // Там же. 2001. № 51. С. 258–283, и др.

2

К счастью, он успел написать и выпустить чрезвычайно ценную книгу «“Рабы Немого”: Очерки исторического быта русских кинематографистов за рубежом. 1920–1930‐е годы» (М.: Русский путь, 2008).

3

Янгиров Р. Другое кино: Статьи по истории отечественного кино первой трети ХХ века. М., 2011. С. 232–235.

4

Муратов П. Кинематограф // Современные записки (Париж). 1925. Кн. 26. С. 289, 311, 312.

5

Левинсон А. Кинематограф как «антиискусство» // Дни (Париж). 1921. 22 янв.

6

Подробнее об этом см. в: Янгиров Р. О кинематографическом наследии Андрея Левинсона // Киноведческие записки. 1999. № 43. С. 94–104.

7

См.: Волконский С. Немая опасность // Речь (СПб.) 1914. 2 апр. С изменениями и под названием «Хулителям кинематографа» автор перепечатал статью в: Звено (Париж). 1926. 9 мая.

8

Подробнее об этом см. в: Забытый кинокритик Сергей Волконский / Вступ. ст., републ. и примеч. Р. Янгирова // Литературное обозрение. 1992. № 5/6. С. 99–112.

9

Мочульский К. Новое во французской литературе // Звено. 1926. № 200.

10

Езерский Н. В центре культуры // Русская газета (Париж). 1925. 4 янв.

11

Словарь Французской академии, издававшийся с 1694 г.

12

В сентябре 1914 г., вскоре после призыва Макса Линдера в действующую армию, в прессе многих стран появились сообщения о его гибели в бою, вскоре им опровергнутые. В 1917 г. Линдер из‐за ухудшения состояния здоровья временно перестал сниматься, но в 1919 г. вернулся в кино; последний его фильм датирован 1924 г.

13

Имеется в виду гастрольная поездка актера в Петербург, Москву и Киев в декабре 1913 г. «Публика устремилась: живой Линдер! Ну и надорвем же мы себе животики!.. И готова была смеяться заранее, весьма щедрым авансом. И вдруг вышел конфуз: живой Линдер, игравший какой-то фарс, оказался куда менее забавен, чем его двойник в кинематографе. Если там действительно сидел веселый король на шутовском троне, то этот выходил кем-то вроде смотрителя королевского гардероба с крепостной, вдобавок, физиономией. “Королевская” ошибка! <…>» (Киногазета. 1918. № 29. С. 11).

14

Имеется в виду Габриэль Режан.

15

Э. Дузе снялась только в короткометражном фильме «Пепел» (1917, реж. Ф. Мари); Режан – в шести фильмах: две версии «Мадам Сен-Жен» (1900, К. Мориса и 1911, А. Кальметта), а также «Британик» (1908, А. Кальметт), «Западня» (1909, А. Капеллани), «Эльзас» (1916, А. Пукталь) и «Мьярка, дочь медведицы» (1920, Л. Меркантон), причем только два последних были полнометражными; К. А. Варламов играл в четырех фильмах, снятых в 1913 г. режиссерами А. Быстрицким и Г. Якоби: «Роман русской балерины», «Ночь соломенного вдовца», «Где Матильда?», «В руках сластолюбца».

16

Пожалуйста, подождите минутку! Я не понимаю того, что вы говорите! (нем.).

17

Ландсберг Г. Долой Гауптмана! / Пер. с нем. М. И. Семенова. М.: Скорпион, 1902. С. 23.

18

Дризен с 1908 г. служил цензором драматических произведений.

19

Имеется в виду фильм Э. Любича «Кармен» (1918).

20

в массе (фр.).

21

Коммерш (от лат. commercium – общение) – название студенческой пирушки в немецких университетах.

22

Об активном участии автора статьи в кинотеатральных диспутах 1910‐х гг. см.: Тименчик Р., Цивьян Ю. Кино и театр. Диспуты 10‐х годов // Киноведческие записки. 1996. № 30. С. 57–87.

23

Московский художественный театр, много работавший над этим вопросом, в конце концов достиг очень небольших результатов. Таяние Снегурочки в последнем действии пьесы Островского ему вовсе не удалось, а всякие трансформации в «Синей птице» Метерлинка удались только наполовину. (Примеч. автора.)

24

40° по шкале Реомюра равны 50° по шкале Цельсия.

25

Имеется в виду Дом моды Дреколя. Барон Кристофер фон Дреколль (1851–1933), уроженец Германии, открыл свой Дом моды в Вене, в 1895 г. продал его другим лицам, которые оставили старое название фирмы, а в 1903 г. открыли филиал в Париже.

26

мизансцена (фр.).

27

В 1866 г. князь Георг II Сакс-Мейнингенский (1826–1914) открыл придворный оперный театр (просуществовал до 1890 г.), собрав в нем выдающихся постановщиков и исполнителей своего времени. Постановки Мейнингенского театра оказали большое влияние на развитие европейского театра второй половины XIX – начала XX в. Мейнингенцы дважды гастролировали и в России (1885, 1890).

28

То есть императорские (Малый и Александринский) театры.

29

То есть проводник, экскурсовод.

30

Себестоимость фильмы без артистического персонала обходится сплошь и рядом в 4–5 мил[лионов] марок. В Америке столько же долларов. (Примеч. автора.)

31

Знаменитый Макс Линдер это блестяще доказал, когда во время своих гастролей в Петербурге выступил в драматическом скетче. Хуже трудно было сыграть! (Примеч. автора.)

32

То есть эрзацев, суррогатов.

33

Упомянута комедия масок – итальянский площадной театр XVI–XVIII вв.

34

Престиссимо (ит., превосходная степень от presto – быстро) – обозначение очень быстрого темпа в музыке.

35

Цветная фотография в кино не достигла еще серьезных результатов, так что пока говорить о ней не приходится. (Примеч. автора.)

36

Я говорю исключительно об американских лентах. (Примеч. автора.)

37

«Голем» (нем.).

38

«Апокалипсис» (англ.). По-видимому, речь идет о фильме «Четыре всадника Апокалипсиса».

39

Такой фильм М. Рейнгардт не снимал; возможно, был заснят его одноименный спектакль 1910 г. Ко времени написания статьи он поставил 4 фильма: «Сумурун» («Sumurûn», 1910), «Чудо» («Das Mirakel», 1912), «Остров блаженных» («Die Insel der Seligen», 1913; короткометражный), «Венецианская ночь» («Eine venezianische Nacht», 1914).

40

Творческий путь А. Коонен начался в 1913 г. с роли Пьеретты в спектакле «Покрывало Пьеретты» в Свободном театре. Она снялась в 6 фильмах: «Ванька-ключник» (1909, реж. В. Гончаров), «Девушка из подвала» (1914, реж. В. Касьянов), «Дикарка» (1915, реж. В. Гардин), «В угоду Молоху любви» (1917, реж. С. Веселовский?), «Черная шаль» (1917, реж. А. Воротников), «Шестая заповедь» (1917, режиссера установить не удалось).

41

Имеется в виду фильм «Его превосходительство ревизор» (1922, реж. Фридрих Цельник). См. рец.: А. Л[апине]р. «Его превосходительство ревизор» // Руль. 1922. 30 июля. С. 10.

42

«Фильм хорошо смонтирован» (нем.).

43

Трансформированное выражение «В одну телегу впрячь не можно / Коня и трепетную лань» из поэмы А. С. Пушкина «Полтава» (1829).

44

См., например: Bakshy A. The Cinematograph as Art // The Drama. 1916. № 22. Статья в переработанном виде вошла в сборник Бакши «Path of the Modern Russian Stage and other Essays» (1916), перевод этой версии включен в подготовленную Р. Янгировым подборку материалов «Театр и кинематограф: старые споры о главном» (Киноведческие записки. 1998. № 39. С. 23–32).

45

Имеются в виду музы – Талия, Мельпомена, Терпсихора и др.

46

Продолжение на страницах журнала не появилось.

47

Летательный аппарат, самолет (ит.).

48

Итальянский писатель Габриэле Д’Аннунцио, вступив добровольцем в ряды итальянской армии во время Первой мировой войны, служил в авиации и воспел летательный аппарат в милитаристских стихотворениях этого периода.

49

Французский писатель Адан Поль приобрел широкую популярность серией «историко-социологических» романов об истории семейного клана Эрикур. В них писатель описывал фантастический «компаунд» – гиперболическую метафору новейших индустриальных технологий.

50

Здесь: темп (ит.).

51

Имеется в виду «электро-динамо-механический авантюрный роман» Сергея Боброва «Спецификация Идитола», опубликованный в Берлине (1923). Критик отозвался на него скептической рецензией, отметив, что использованная автором схема «кинематографического романа приключений» подменила собой в романе смысловую и психологическую нагрузку (Левинсон А. Электрификация романа // Звено. 1923. 24 сент.).

52

Речь идет о состоявшемся 30 сентября 1922 г. матче двух французских боксеров за звание чемпиона Европы в полутяжелом весе, который уроженец Сенегала Баттлинг Сики выиграл в шестом раунде, причем Ж. Карпантье (к тому времени становившийся уже чемпионом мира и Европы) получил тяжелые физические увечья. Исход боя вызвал волну расистских настроений во Франции. См.: Поражение Карпантье (Письмо из Парижа) // Сегодня. 1922. 6 окт.; Аверченко А. Размышления о боксе // Там же. 1922. 29 окт.; Яблоновский С. Мировой мордобой // Наша речь. 1922. 14 окт. Это спортивное событие стало злободневным сюжетом французской кинохроники, а в последующие годы каждый матч Карпантье становился обязательным сюжетом экранных новостей. В свою очередь африканский боксер стал героем игрового фильма «Темные улицы», в качестве центрального эпизода которого были использованы хроникальные кадры одного из его победных боев. См. об этом: «Темные улицы» // Эхо (Ковно). 1923. 3 сент. Чернокожий боксер погиб при невыясненных обстоятельствах в Нью-Йорке в декабре 1925 г. См.: Конец боксера // Последние новости. 1925. 17 дек. Эти сенсационные для своего времени спортивные события остались в памяти благодаря кинематографу.

53

Авантюрный десятисерийный сериал «Тао» (1923, реж. Арнольд Равель).

54

Имеется в виду сборник «Чаплин» (Берлин, 1923).

55

Крупный план (нем.).

56

«время – деньги» (англ.).

57

Процитировано стихотворение Н. Минского «Как сон, пройдут дела и помыслы людей…» (1887).

58

Процитировано (с изменениями) стихотворение Ф. Тютчева «О чем ты воешь, ветр ночной?..» (начало 1830‐х гг.).

59

«чистого искусства» (фр.).

60

пассивен … активен (фр.).

61

За год до приведенной декларации художник занялся практическими экспериментами в этой области: «В последнее время Билинский делал интересные опыты беспредметного синема. Им достигнуты художественные результаты применения чистых средств кинографического искусства, имеющие большое значение» (Русская газета (Париж). 1924. 20 авг.). Здесь же укажем, что Билинский не был одинок в своих поисках. Схожими экспериментами занимался Владимир (Лейб) Давидович Баринов-Россинэ (1888–1942) – живописец и скульптор, последователь творческих идей Скрябина, занимавшийся опытами по синтезу музыки и цвета и создавший специальный прибор «оптофоник», в котором удар каждой клавиши соответствовал не только определенному звуку, но и цвету, проецируемому на экран. В 1923 г. он устроил первые цветомузыкальные концерты в Москве (в зале театра Вс. Мейерхольда и в Большом театре), после этого уехал за границу, а в 1926 г. с успехом продемонстрировал «оптофоник» парижской публике и запатентовал его во Франции. Наряду с Маном Рэем, Викингом Эггелингом, Гансом Рихтером и др. он занимался разработкой принципов «динамической живописи» (определение немецкого критика Адольфа Бене, предложенное на втором международном конгрессе по вопросам эстетики и искусствоведения в Берлине в октябре 1924 г.).

62

кукольные и рисованные фильмы (фр.).

63

См. «Современные записки» № 19 и 22. (Примеч. автора.)

64

Кинокомпания «The Fox Film Corporation» была создана в 1915 г., а «Paramount Pictures» – в 1916 г.

65

Здесь: человек, печатающий на пишущей машинке.

66

Имеется в виду всеобщая забастовка 1926 г. в Великобритании, вызванная стремлением владельцев шахт провести реорганизацию угледобывающих предприятий за счет горняков. В ней приняло участие более 4 миллионов человек, бастовавших с целью поддержать требования шахтеров.

67

«Тени» (нем.).

68

вечном двигателе (лат.).

69

Роль королевы Кримгильды в фильме Фрица Ланга «Нибелунги» (1924) сыграла актриса Маргарита Шен.

70

С. Рафальский отсылает к следующим строкам стихотворения Н. Гумилева «Мои читатели» (1921):

…когда вокруг свищут пули,

Когда волны ломают борта,

Я учу их [своих читателей], как не бояться,

Не бояться и делать что надо.

И когда женщина с прекрасным лицом,

Единственно дорогим во вселенной,

Скажет: я не люблю вас,

Я учу их, как улыбнуться,

И уйти, и не возвращаться больше.

71

неприятная привилегия (лат.).

72

Капская колония – голландская переселенческая колония в Южной Африке, основанная в XVII в., с 1806 г. – английское владение (столица – Кейптаун). В 1910 г. вошла в состав доминиона Великобритании Южно-Африканский Союз.

73

То есть кинозвезд (от англ. star – звезда).

74

Статью Ходасевича «О кинематографе» см. на с. 220–224 настоящего издания.

75

«в интересах самого порядка судебного разбирательства» (лат.).

76

Статья «Тяга к спорту» – «Звено» № 74. (Примеч. автора.)

77

Гаарман – гомосексуалист и сексуальный маньяк, серийный убийца подростков в германском городе Ганновер. Обстоятельства его дела, разбиравшиеся на судебном процессе осенью 1924 г. в Берлине (в общей сложности ему инкриминировалось убийство 27 человек), потрясли Европу и активно обсуждались русской зарубежной печатью.

78

Фильм «Призрак Мулен Ружа» вышел на парижские экраны в середине марта 1925 г.

79

То есть хеппи-энда.

80

возлюбленной (англ.).

81

Персонаж чрезвычайно популярного цикла детективных романов французского писателя Гастона Леру, выходивших в 1907–1922 гг. Часть их была тогда же экранизирована.

82

Здесь: отрывистый, неровный ритм (ит.).

83

Левинсон интересовался творчеством Л. Деллюка и перевел на русский язык его сценарий (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 1. Ед. хр. 251).

84

Короткометражный фильм «Антракт» (1924) был снят Франсисом Пикабиа и Рене Клером в качестве рекламного аттракциона к открытию гастролей Шведского балета в Париже.

85

«Мариво» – крупнейший кинотеатральный зал Парижа того времени.

86

«Магадор» – популярный кинотеатральный зал на Елисейских Полях.

87

Далее в этой статье, как и в следующей, А. Левинсон переводит с французского название этого фильма как «Счастливая смерть».

88

Последние строки пушкинского стихотворения «Делибаш» (1830). Делибаш – отчаянная голова (турецк.) – прозвище охранников турецкого султана.

89

Двухсерийная салонная мелодрама «Позабудь про камин» (1918, реж. Петр Чардынин) с участием И. Мозжухина, О. Рунича, В. Максимова, В. Полонского, И. Худолеева и Веры Холодной воспринималась современниками как «лебединая песня» русской предреволюционной кинематографии.

90

Фирма «Vitagraph» была основана в 1896 г. англичанами Джеймсом С. Блэктоном и Альбертом Э. Смитом в Нью-Йорке и вскоре стала ведущим производителем фильмов в раннем американском кинематографе. С началом 1920‐х гг. она уступила ведущие позиции голливудским предприятиям. В 1925 г. фирма была продана братьям Уорнер.

91

Впервые этот тезис был выдвинут Виктором Шкловским в 1918 г.: «…литература и литературщики, притягиваемые идеей завоевать новый рынок труда, пришли и захватили кинематограф. Они сделали из него зеркало театра и романа, зеркало тусклое и нудное. Куприны, Нагродские, футурист Маяковский, все они повинны в удушении художественных возможностей кинемо, в навязывании ему традиции дурного театра. Экран, рожденный для изображения действия, обратили в пристанище громовой психологии всяких настроений» (Шкловский В. Порча кинематографа // Театральный журнал (Харьков). 1918. № 7. 22 дек.).

92

Компания «Societe Ermolieff-Cinema» была создана Иосифом Ермольевым в 1920 г., сразу после эвакуации его предприятия и сотрудников из Крыма во Францию. Эта кинокомпания хронологически предшествовала фирме «Альбатрос», созданной на ее базе после отъезда ее основателя в Германию в 1922 г.

93

Архаичность творческих приемов русского кино к тому времени была вполне осознана художественной критикой эмиграции: «Пора порвать с традициями “Золотой Серии”, с любовью к психологии и с литературными традициями» (Кино // Последние новости. 1924. 17 янв.).

94

Fermata (ит.) – нотный знак, указывающий на неопределенно долгое время звучания ноты или паузы, над которой он поставлен.

95

Имеется в виду кульминационный эпизод фильма Э. фон Штрогейма «Алчность» (1923–1924).

96

Сценарий фильма был написан Николаем Римским по мотивам рассказа графини Байаш.

97

«Кинематографический рассказ» Жюля Ромэна «Доногоо-Тонка, или Чудеса науки» пользовался европейской популярностью; эта книга была переведена и в СССР (1922). Левинсон одним из первых русских читателей откликнулся на это сочинение, особо выделив в его композиции и поэтике «магию кинематографа». См.: Левинсон А. Об искусстве наших дней // Руль. 1921. 14 мая.

98

«Прекрасная Елена» (1864) – оперетта Жака Оффенбаха. В 1924 г. на ее сюжет в Германии была снята экранная дилогия «Елена» и «Падение Трои» (реж. Герман Кизер).

99

То есть такой, который встречался в фильмах американского режиссера, автора многочисленных комедий Мак Сеннета.

100

первый любовник (фр.).

101

Имеются в виду Макс Линдер и Бастер Китон, получивший во французском прокате экранное имя Малек.

102

Дуглас Фэрбенкс исполнил главную роль в имевшем большой успех фильме «Знак Зорро» (1920, реж. Ф. Нибло).

103

Фильм был снят по одноименному роману французского писателя Жюля Мари (1851–1922).

104

Экранизация одноименного рассказа И. С. Тургенева (1923, реж. Вячеслав Туржанский). См. рец.: Мор[ской] А. «Песнь торжествующей любви» // Последние новости. 1923. 14 сент. Осенью того же года парижское издательство Якова Поволоцкого предприняло отдельное издание этого литературного произведения с параллельным текстом на французском и русском языках, использовав в качестве иллюстраций кадры из фильма.

105

Очевидно, имеется в виду полотно А. Мантеньи «Мертвый Христос». Центральная фигура в картине была дана в неканоническом для того времени ракурсе.

106

«Дама с камелиями» (1848) – пьеса Александра Дюма-сына.

107

То есть американскую кинокомпанию «Юнайтед артистс» («United Artists»), созданную в 1919 г. Чарли Чаплином, Мэри Пикфорд, Дугласом Фэрбенксом и Дэвидом Гриффитом и просуществовавшую по 1980 г.

108

Шарло – имя, под которым во Франции и ряде других стран был известен персонаж Чарли Чаплина.

109

Имеется в виду французский король Людовик XIV.

110

Фиорилло создал маску светского повесы Скарамуччиа, а впоследствии адаптировал ее для французского зрителя под именем Скарамуша.

111

Имеется в виду книга: Constantini A. La Vie de Scaramouche. Paris, 1695. Правильно: Меццетино – разновидность маски Арлекина, созданная для французской сцены автором указанной книги.

112

Плутовской роман (1715–1735) французского писателя Алена-Рене Лесажа.

113

Лелио – юный влюбленный в комедии дель арте. Здесь имеется в виду, скорее всего, итальянский драматург и актер Луиджи Риккобони (1674–1753), директор Театра итальянской комедии в Париже (1716–1731), игравший под именем Лелио.

114

Ателланы – комические представления в древнеримском театре, возникшие на рубеже IV–III вв. до н. э.

115

Жиль – маска простака во французском ярмарочном театре пантомимы.

116

Характерные маски комедии дель арте. Правильно: Кассандро – комический старик-простак. Панталоне – купец-скупердяй.

117

Упомянуты фильмы Чаплина «Удовольствия дня» (1919) и «Собачья жизнь» (1918).

118

Ласарильо из Тормеса – герой анонимного плутовского романа «Жизнь Ласарильо из Тóрмеса: его невзгоды и злоключения» (1554). Бускон (пройдоха по-испански) – герой плутовского романа «История жизни Бускона» (1626) Франсиско Гомеса де Квеведо. Шнорер – герой еврейского фольклора, плут-попрошайка, пришедший в художественную литературу через роман американского писателя Джозефа Зангвилла «Король шнореров» (1894). Ср. это наблюдение с более ранним наблюдением Вал. Парнаха в настоящем издании («Чарль Чаплэн»).

119

Название этого фильма обычно переводят на русский язык как «Искатель приключений» (1917).

120

Фильм «Скейтинг-ринк» (1916) получил во французском прокате название «Шарло-конькобежец».

121

Персонаж популярной пьесы «Дон Сезар де Базан» (1844) французских драматургов Ф. Дюмануара и А. д’Эннери.

122

Имеется в виду фильм «Малыш» (1921).

123

Аллюзия на пьесу Леонида Андреева «Тот, кто получает пощечины» (1916).

124

Аллюзия на статью Д. Мережковского «Грядущий хам» (1905).

125

Персонаж пьесы Мольера «Тартюф, или Обманщик» (1664).

126

В мае 1924 г. на экраны Парижа был выпущен блок костюмных постановок фирмы «Парамаунт»: «Десять заповедей», «Господин Бокэр», «Холливуд», «Преступление», «Заза», «Восьмая жена Синей Бороды» и др., давший основания ряду французских художественных критиков объявить о наступлении в кино нового кинематографического стиля, созданного «Парамаунтом».

127

«Да будет стыдно тому, кто плохо об этом подумает» (старофр.). На самом деле этот девиз принадлежит рыцарскому ордену Подвязки, учрежденному королем Эдуардом III в 1348 г. Девиз британской короны: «Dieu et moi droit (Бог и мое право)».

128

Нат Пинкертон – герой цикла анонимных детективных рассказов начала XX в., изданных в Германии и переведенных на другие языки, прототипом которого послужил американский сыщик Алан Пинкертон.

129

Речь идет о пьесе Фридриха Шиллера «Орлеанская дева» (1801).

130

По-видимому, под таким названием прокатывался во Франции фильм «Иметь и сохранять» («To have and to hold», 1922), в котором Федор Козлов играл роль Яромира XIII, лишившегося трона короля вымышленной страны Морании.

131

Впервые Ф. Козлов стал сниматься (в балетных номерах) еще в России – в фильмах «Вальс-каприз», «Танец па-де-де» и «Балет Козлова» (1909–1910; пр-во Моск. отд. «Братья Пате») и др. В 1912 г. после гастролей в США танцор остался там на постоянное жительство и после прекращения сценической карьеры обратился к кинематографу. В начале своей голливудской карьеры он представлялся американской аудитории «татарским царевичем, великим русским актером и миллионером» (Король Татарии Федор I // Последние новости. 1924. 26 июля). Подробнее о нем см.: Крымский В. Ф. М. Козлов о Холливуде // Новое русское слово. 1927. 3 июня; Filmarama. Vol. II: The Flaming Years 1920–1929 / Comp. by John Stewart. Metuchen, New Jersey, 1977. Р. 280.

132

Выражение из Первого послания апостола Павла к коринфянам (гл. 13, ст. 1).

133

Фильм был снят на студии Сэмюэля Голдвина.

134

По-видимому, речь идет о фильме «Белый дуб» («White Oak», 1923, реж. Томас Инс), получившем во французском прокате название «Караван Миссури».

135

Герой повести немецкого писателя-романтика Адельберта фон Шамиссо «Необычайные приключения Петера Шлемиля» (1814), отдавший свою тень дьяволу в обмен на богатство.

136

Здесь: второстепенные персонажи (ит.).

137

«Ушедший мирок» (ит.) – роман (1896) Антонио Фогаццаро.

138

Правильно: контрданс (фр.) или кантри данс (англ.) – групповой танец, возникший в Англии (XVII в.), прототип кадрили.

139

Имеется в виду один из пейзажей К. Коро (вилла Боргезе в окрестностях Рима), написанный в период его первого путешествия в Италию в 1820‐е гг.

140

Фильм «Золотая лихорадка» (1925) во Франции демонстрировался под названием «Погоня за золотом». См. также рецензию: В. С. За золотом // Последние новости. 1923. 24 сент.

141

Процитирована строка из стихотворения М. Ю. Лермонтова «Есть речи – значенье…» (1840).

142

Имеются в виду фильмы Чарли Чаплина «Малыш» (1921) и «Пилигрим» (1923).

143

«Ходит птичка весело / По тропинке бедствий, / Не предвидя от сего / Никаких последствий» (Стихотворение неизвестного автора второй половины XIX в.).

144

«Город желтого дьявола» (1906) – название очерка М. Горького.

145

Вставные буффонные номера и трюки в театре комедии дель арте, не связанные с фабулой пьесы.

146

«Приключения капитана Гаттераса» (1866) – приключенческий и научно-фантастический роман Жюля Верна.

147

То есть Дон Кихота.

148

Имеется в виду актер Мак Суэйн, партнер Чаплина по фильмам 1910–1920‐х гг.

149

Правильно: Джорджия Хейл.

150

См.: Homère. L’ Odyssée / Texte établi et trad. par Victor Bérard. 3 vol. Paris, 1924.

151

То есть в члены Французской академии (согласно девизу академии – «Для бессмертия»).

152

Троада – древнее название полуострова на северо-западе Малой Азии, на котором располагалась Троя.

153

Здесь имеется в виду монументальное полотно Т. Жерико «Бег свободной лошади в Риме» (1817).

154

В античной религиозно-этической традиции эта категория тождественна смертному греху, нарушению воли олимпийских богов и переходу за пределы человеческого послушания Року. Неотвратимость наказания за это иллюстрировали, например, смерть Патрокла в «Илиаде» Гомера и фабулы многих трагедий Эсхила.

155

Имеется в виду постоянный персонаж серийных комедий, которого отличала глупость; эту роль исполнял французский актер и режиссер Андре Дид. В России его персонажу дали прозвище Глупышкин.

156

Правильно: К. Й. Зимрок.

157

См.: Das Nibelungenlied / Übersetzt von K. Simrock. Berlin, 1827.

158

Немецкая компания UFA (Universum-Film Aktiengesellschaft) была создана в 1917 г.

159

В 1932 г. Шарль-Луи Гавас основал национальное информационное агентство, дав ему свое имя. Вплоть до начала Второй мировой войны оно было одним из крупнейших мировых поставщиков международных новостей, однако после германской оккупации Франции в 1940 г. его деятельность была запрещена нацистами. После освобождения страны преемником службы Гаваса стало агентство Франс Пресс.

160

В 1915 г. Уильям Фокс (наст. имя и фамилия Вильгельм Фрид; 1879–1952) организовал «Fox-Film Corporation». К концу следующего десятилетия его предприятие стало ведущим производителем Голливуда.

161

Георг Вертхайм – владелец сети универсальных магазинов в Германии, в том числе крупного универсального магазина в Берлине, открытого в 1897 г.

162

Рейхсвер – вооруженные силы Германии в 1919–1935 гг., ограниченные по составу и численности условиями Версальского мирного договора 1919 г.

163

Эту роль сыграла киноактриса Ханна Ральф.

164

Имеются в виду мозаичные портреты византийских императоров в равеннской базилике Сан-Витале (547 г.).

165

Имеется виду крупнейшая военная неудача России, происшедшая в начале Первой мировой войны, в ходе боев при Танненберге, в северо-восточной Польше (август 1914 г.). Русские армии под командованием П. К. Ренненкампфа и А. В. Самсонова пытались двойным упреждающим ударом окружить и разгромить германские части в Восточной Пруссии, однако в ходе операции армия Самсонова сама попала в окружение, а ее попытки вырваться из германского кольца оказались безуспешными. В ходе боев погибло, пропало без вести и было ранено 30 тысяч русских солдат и офицеров, а 92 тысячи попало в плен.

166

Эту роль в фильме исполнил популярный немецкий киноактер Рудольф Кляйн-Рогге.

167

Этцельбург – столица государства гуннов.

168

«Серапионовы братья» (1819–1821) – четырехтомный сборник рассказов немецкого писателя-романтика Э. Т. А. Гофмана, обрамлением которого были беседы членов литературного содружества, названного в честь пустынника Серапиона. По этому образцу молодые петроградские писатели создали в 1921 г. группу «Серапионовы братья» (М. Зощенко, Вс. Иванов, В. Каверин, Л. Лунц, Н. Тихонов, Е. Полонская, К. Федин и др.), просуществовавшую по 1926 г.

169

«Золотой горшок» (1814) – повесть Э. Т. А. Гофмана.

170

Здесь: райское место, блаженный уголок.

171

Популярный театральный зал Парижа, в котором в 1900‐е гг. проходили спектакли «Русских сезонов» С. Дягилева. В начале 1920‐х гг. на его сцене выступали второсортные антрепризы, в том числе представлявшие и «русские» пьесы (в частности, инсценировку романа Ж. Верна «Мишель Строгов»), неизменно расценивавшиеся эмигрантской критикой как «клюква».

172

Устаревшее название фокусников.

173

Король Флорестан – персонаж балета П. И. Чайковского «Спящая красавица» (1880) на либретто И. Всеволожского и М. Петипа (по сказке Ш. Перро).

174

Уанстеп – бальный танец, исполнявшийся в быстром темпе. Возник в США в начале XX в. и вскоре приобрел популярность в США и Европе.

175

Устаревшее название машинистки.

176

Упомянутый роман английского писателя Дэвида Гарнетта 1922 г. был очень популярен в то время и вскоре был переведен на русский язык: Женщина-лисица / Пер. И. Гербач. Л., 1924.

177

Премьера фильма «Саламбо» (1925, реж. Пьер Мародон, пр-во компании Луи Обера) состоялась в Опере 22 октября 1923 г. В отличие от Левинсона другой русский обозреватель оценил этот фильм положительно: В. С. «Саламбо» // Последние новости. 1925. 25 окт. С. 4.

178

Здесь: комедиантство, кривлянье (фр.).

179

движущиеся картинки (англ.).

180

Имеется в виду статья П. Муратова «Кинематограф» (см. в настоящем издании). Практически все ее содержание сводилось к полемике со взглядами Левинсона на киноискусство. Свою поддержку Левинсону и несогласие с аргументами Муратова выразили другие художественные обозреватели русского Парижа. Например, М. Каракаш писал: «…П. Муратов, разбирая кинематограф, меньше всего останавливается на сущности, на основе его, то есть на игре артистов, которую аппарат всего лишь запечатлевает – фотографирует. Я позволю себе поставить вопрос прямо: какие же, собственно говоря, обвинения можно предъявить к кинематографу как к таковому? Если под словом “искусство” понимать, как предлагает П. Муратов, только те искусства, которые созданы Европой XVII–XIX вв. или унаследованы ею от предшествующих культурных циклов, то кинематограф, конечно, не есть искусство… Но если под словом “искусство” понимать все то творчество, которое дает “эмоции высокого строя” как самому творцу, так и его ценителю, то тогда кинематограф, безусловно, – искусство. Ведь главным обвинением, которое обыкновенно предъявляют к кинематографу “гонители” его, является то, что кинематограф, мол, дает только зрительное впечатление. Но где это сказано, что всякое произведение искусства должно обязательно жить, двигаться и говорить? Почему в немом изумлении и восторге останавливаемся мы перед произведениями живописи; почему нам не придет в голову “забраковать” это искусство оттого лишь, что в нем “живое действие живого тела отсутствует”, что это – “отраженный образ, схваченный в каком-нибудь мгновенном движении”» (Каракаш М. Искусство ли кинематограф? // Возрождение. 1926. 12 июня).

181

Цитируется вторая глава «Путешествия в Арзрум» А. С. Пушкина.

182

Музыкальная пантомима-гротеск «Молодожены с Эйфелевой башни» (точное название: «Свадьба на Эйфелевой башне») была создана и поставлена Ж. Кокто совместно с композиторами Дариусом Мийо, Жаном Ориком, Эриком Сати и др. в исполнении труппы Шведского балета в конце 1921 г. См. рец.: [В. Парнах?]. Свадьба на Эйфелевой башне // Вещь: Международное обозрение современного искусства (Берлин). 1922. № 1/2. С. 23; Парнах В. Пантомима, балет, цирк в Париже // Там же. С. 24.

183

Ремингтон – одна из ранних моделей пишущих машинок, первой запущенная в 1874 г. в массовое производство.

184

Об этой анкете и об отношении к кинематографу молодого поколения французской художественной культуры см.: А. Д[аман]ская. Искусство или антиискусство? // Последние новости. 1926. 18 февр.

185

Здесь: миниатюристов (фр.). Это сравнение отразило интерес Левинсона к искусству средневековой французской книги, вызванный, по-видимому, успехом выставки книжной миниатюры, прошедшей в Париже в мае 1923 г. См. рецензию: Апостол П. Конгресс книги и выставка миниатюр // Звено. 1923. 21 мая; Он же. Выставка миниатюр // Там же. 1923. 28 мая.

186

Имеется в виду типограф Иоганн Гутенберг и его первый опыт книгопечатания – «Библия» (1455).

187

Кинокомпания «Метро-Голдвин-Майер» возникла в 1922 г. при слиянии предприятий «Goldwin Pictures Corporation», «Metro Pictures» и «Loi B. Meyer Productions».

188

Псевдосмердисы – самозванцы в Персии в VI в. до н. э., выдававшие себя за сына Кира Великого по имени Бардия (называемого греками Смердисом), который был убит старшим братом Камбизом.

189

Имеется в виду стихотворная сатира А. К. Толстого «Сон Попова» (1873).

190

Пропуск в газете восстановлен по смыслу.

191

В 1641 г. во дворце кардинала Ришелье был открыт частный театр, впоследствии получивший статус придворного и ставший известным как театр Мольера. В дальнейшем в этом здании выступала труппа «Комеди Франсез», а с 1831 г. театр Пале-Рояль стал театром народной комедии, ориентированным преимущественно на легкий жанр.

192

Название рассказа (1862) Ф. М. Достоевского.

193

Речь идет о сборнике «Неизданные рассказы и пьесы» Л. Н. Толстого, вышедшем в свет в Париже в середине февраля 1926 г. под редакцией С. П. Мельгунова, Т. И. Полнера и А. М. Хирьякова. Это издание вызвало протест дочери писателя Александры Толстой, жившей в то время в Москве, и ответ составителей тома. См.: Письмо в редакцию Н. Карбасникова // Последние новости. 1926. 25 марта; Письмо в редакцию С. Мельгунова, Т. Полнера и А. Хирьякова // Там же. 1926. 29 марта. См. также рец.: Н. К[норрин]г. Неизданные произведения Льва Толстого // Там же. 1926. 25 марта.

194

Иронический намек на экспериментальное «военно-революционное действие» С. Третьякова «Земля дыбом», поставленное Вс. Мейерхольдом в Москве в 1923 г. В этом спектакле режиссер впервые в своей практике использовал кинематограф как элемент сценического действия.

195

Так нередко именовали англичан.

196

Намек на книгу французского критика Жюля Жанена «История театра четырех су», посвященную искусству народного театра: Janin J. Deburau: Histoire du théâtre à quatre sous. Paris, 1832. 2 t. Рус. перевод: Дебюро: История двадцатикопеечого театра / Пер. с фр. СПб., 1835. Ч. 1–2.

197

Шляпа на рессорах, которая складывалась, издавая звук «кляк».

198

Французское прокатное название фильма «Навигатор» (1924).

199

Первоэкранный кинотеатр Парижа.

200

Французское прокатное название фильма «Семь превращений» (1925).

201

Имеется в виду Пола Негри, накануне похорон Валентино сообщившая журналистам, что была тайно обручена с ним, хотя актер не успел развестись с официальной женой, кинодекоратором Наташей Рамбов. По сообщениям газет, мнимая невеста в знак скорби демонстративно отказалась от пищи со дня смерти Валентино до дня его похорон. Об этой и других публичных выходках кинозвезды см.: Последние новости. 1926. 23 авг. С. 3; 2 сент. С. 5, и др.

202

11 мая 1745 г. в ходе Войны за испанское наследство при местечке Фонтенуа на территории современной Бельгии французские войска разгромили союзные войска англичан, голландцев, австрийцев и ганноверцев.

203

Цитируется статья Теофиля Готье о спектакле Zingaro в театре «Ренессанс» (La Presse. 1840. 2 mars). Благодарю за справку В. А. Мильчину (А. Рейтблат).

204

Имеется в виду живший в XVII в. французский авантюрист и повеса Антуан Номпар де Комон, герцог де Лозен.

205

Патрокл – герой гомеровского эпоса, друг Ахилла, убитый Гектором у стен Трои.

206

Имеется в виду фильм «Кровь и песок» (1922), в котором Валентино сыграл одну из лучших своих ролей. К похоронам актера были приурочены повторные показы самых популярных фильмов с его участием в кинотеатрах на Больших Бульварах Парижа (см.: Последние новости. 1926. 2 сент. С. 5).

207

Фильм «Черный пират» (1926) был снят в «натуральных красках» в технологии «Техниколор».

208

Имеется в виду роман Эдгара По «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима» (1838).

209

Анализ творчества Дж. Конрада см. в более ранней статье: Левинсон А. Об искусстве наших дней // Руль. 1921. 28 мая.

210

Упомянуты герои поэмы Байрона «Корсар» (1814).

211

«честная игра» (англ.) – свод представлений о благородстве и справедливости в спорте.

212

Упомянуты роли Дугласа Фэрбенкса в фильмах «Знак Зорро» (1920) и «Дон Ку, сын Зорро» (1925).

213

Буканьеры – пираты, нападавшие на испанские корабли в Карибском море во второй половине XVII в.

214

На самом деле к концу 1926 г. Билли Дов успела сняться уже в девятнадцати фильмах.

215

Фильм поставил не Фэрбенкс, а Альберт Паркер.

216

Роман Вальтера Скотта (1819).

217

По-видимому, имеется в виду немецкий фильм «Трагедия в доме Габсбургов» («Tragödie im Hause Habsburg», 1924).

218

Правильно: Питигрилли (псевдоним итальянского писателя Дино Сегре).

219

Имеется в виду К. Чуковский, который в статье «Нат Пинкертон и современная литература» (1908) писал, что «кинематограф есть соборное творчество тех самых [о которых писал А. Герцен] “готтентотов и кафров”».

220

зрелище курьезов (фр.).

221

Имеются в виду семь договоров, ставших итогом переговоров, проходивших в октябре 1925 г. в швейцарском городе Локарно и подписанных в декабре того же года в Лондоне. Они были призваны урегулировать отношения европейских стран с Германией.

222

Презрительное наименование немцев во французском языке.

223

Имеются в виду эскимос Нанук, сыгравший в фильме Р. Флаерти «Нанук с севера» (1922) и американский актер Том Микс, снимавшийся главным образом в вестернах.

224

Имеется в виду индуистский праздник Ратха-ятра, связанный с божеством Джаганнатха.

225

Речь идет о средневековой германской поэме «Песнь о Нибелунгах».

226

Цитируется «Наука поэзии» Горация (строки 180–182).

227

«Пате-журнал»– регулярно снимавшийся хроникальный киножурнал кинофирмы «Пате», созданный в 1908 г.

228

Имеется в виду организованный французским промышленником А. Ситроеном в 1922 г. автопробег между французскими колониями в Африке.

229

Вращательное движение и движение вперед (лат.).

230

Версификация – вполне законный термин, если поднимемся над привычным его пониманием как стихосложения. Стихи построены на «возвращении» ритмических единиц. Это возвращение возможно во всяком произведении искусства, протекающем во времени. Сейчас уже можно говорить о кинографической versificatio, когда есть «Антракт» Р. Клера или «Месть Кримхильды» Ф. Ланга. (Примеч. автора.)

231

См.: Moussinac L. Naissance du cinema. Paris, 1925. Рус. перевод: Муссинак Л. Рождение кино. Л., 1926.

232

Наложение двух фотографий, плавный переход одного цвета в другой, смешение двух следующих один за другим планов при монтаже (первый медленно исчезает и на него накладывается следующий) (фр.).

233

рапидом (фр.).

234

Синематограф Люмьеров был одним из аттракционов, устроенных владельцем «Гран-кафе» на улице Капуцинов, в одном из самых фешенебельных и модных кварталов Парижа. Первый сеанс состоялся 28 декабря 1895 г.

235

Упомянуты фильмы: «На море во время непогоды», «Прибытие поезда на вокзал», «Завтрак ребенка», «Политый поливальщик».

236

См. об этом: Цивьян Ю. Г. Историческая рецепция кино: Кинематограф в России: 1896–1930. Рига, 1991. Гл. 3. Акустика киносеанса.

237

См. статью П. П. Муратова в настоящем издании на с. 84–107.

238

Когда в 1922 г. распалась гастрольная труппа Московского Художественного театра, часть актеров вместе с актерами из студии этого театра создали в Праге театр, называвшийся «Пражской группой Московского Художественного театра». Он просуществовал до 1935 г.

239

См. в настоящем сборнике статью К. Терешковича «Новое в фильмах Чаплина» (с. 433–439).

240

«L’ Illustration» («Иллюстрация» (фр.); 1843–1955) – французский иллюстрированный еженедельный журнал. Ходасевич описывает фотографии, помещенные в номере за 11 сентября 1926 г.

241

См. статью П. Муратова «Кинематограф» в настоящем сборнике.

242

Речь идет о следствиях внедрения методов повышения производительности труда на научной основе, пропагандистами которых были англичанин Фредерик Тейлор и американец Генри Форд.

243

В газете «специального». Ходасеевич поправил опечатку в своем экземпляре. См. комментарии Дж. Малмстада и Р. Хьюза в: Ходасевич В. Собрание сочинений: В 8 т. М., 2010. Т. 2. С. 649.

244

Статью С. Волконского «Живое кружево» см. на с. 343–346.

245

Имеется в виду апория древнегреческого философа Зенона Элейского (ок. 490 – ок. 430 до н. э.), согласно которой Ахиллес никогда не догонит черепаху, если в начале движения черепаха находилась впереди Ахиллеса.

246

Имеется в виду разлив Миссисипи весной 1927 г., когда река залила 70 000 кв. километров.

247

Унтер-ден-Линден (Под липами (нем.)) – один из главных бульваров Берлина.

248

См. с. 220–224 настоящего издания.

249

«Мировая скорбь» (Weltschmerz (нем.)) – литературоведческий термин, обозначающий комплекс пессимистических настроений, которым было отмечено творчество ряда писателей конца XVIII – первой трети XIX в. (Байрона, Шатобриана, Б. Констана, Леопарди, Лермонтова и др.).

250

Аллюзия на стихи Г. Р. Державина:

Поэзия тебе любезна,

Приятна, сладостна, полезна,

Как летом вкусный лимонад

(«Фелица», 1782).

251

Имеется в виду доклад докторов Тулуза и Р. Мурга «Дыхательные реакции во время киносеансов», представленный на конгрессе Французской ассоциации содействия наукам в Страсбурге в 1920 г. См. о нем: Муссинак Л. Избранное. М., 1981. С. 97–99.

252

Речь идет об одном из матчей между Джеком Демпси и Джином Танни за звание чемпиона мира в супертяжелом весе, которые выиграл Танни: в 1926 г. он отобрал звание чемпиона у Демпси, а в 1927 г. успешно провел и матч-реванш.

253

См. выше (с. 228–231) статью З. Гиппиус «Синема», опубликованную под ее псевдонимом Антон Крайний.

254

Имеется в виду созданная Н. Е. Евреиновым теория монодрамы как спектакля, в котором окружающий мир представлен таким, каким его воспринимает действующее лицо пьесы.

255

Процитирована статья Л. Н. Толстого «О Шекспире и о драме» (Лев Толстой об искусстве и литературе. М., 1958. Т. 1. С. 302).

256

Так в конце XIX в. транскрибировали с норвежского на русский имя заглавного героя пьесы Г. Ибсена «Peer Gynt».

257

Аллюзия на книгу Ф. Ницше «Рождение трагедии из духа музыки» (1872).

258

Театр «Vieux Colombier» был основан актером, режиссером и теоретиком театра Жаком Копо в 1913 г. и просуществовал как сценическое предприятие до конца 1924 г. Зимой 1925 г. зал был переоборудован в «передовой показательный кинематограф», который возглавил влиятельный кинокритик Жан Тедеско.

259

Правильно: Гремийон.

260

Механическое пианино. Об этом инструменте и его возможностях см.: Шлецер Б. Музыкальная жизнь. Механизация звука // Звено. 1923. № 1. 5 февр.

261

«Свадебка» (1923) – хореографическая кантата.

262

Арпеджио – исполнительский прием, при котором звуки аккорда возникают не одновременно, а один за другим (обычно от нижнего к верхнему).

263

Идентифицировать фильм по такому названию трудно. Возможно, речь идет об одном из фильмов с названием «Христос» («Christus») – Джулио Альтаморо (Италия, 1916) или Лоренцо Бетца (Германия, 1919).

264

«Царь царей» (фр.). Речь идет о фильме «The King of Kings» (1927, реж. Сесил Демилл).

265

Роль Христа в фильме «Царь царей» исполнил Генри Уорнер, а роль Иуды – Джозеф Шильдкраут.

266

«Волшебный фонарь», изобретенный в XVII в. и широко распространенный в XIX в., – аппарат, состоящий из металлического или деревянного корпуса с источником света внутри и отверстием или объективом для проекции изображений, нанесенных на стеклянные пластины.

267

Глупышкин был не «наш», так был прозван в России персонаж серии комедий французского комика Андре Дида.

268

Имеются в виду Ч. С. Чаплин и Д. Фэрбенкс.

269

Намек на С. Волконского, постоянно утверждавшего в своих статьях ритм как важнейшее эстетическое достоинство экрана.

270

Изречение Юлия Цезаря (в переводе с латыни) звучит так: «Пришел, увидел, победил».

271

Правильно: «Заложница» – прокатное название фильма «Капитуляция» во Франции (парижская премьера фильма состоялась 12 октября 1927 г.). Ср. с оценками, которые дали фильму другие эмигрантские кинообозреватели Парижа: «Первая фильма, поставленная в Америке с участием Мозжухина, появилась на экранах Парижа. <…> И. Мозжухин играет с обычной экспрессией <…>» (Возрождение. 1927. 29 нояб.); «Быт и историю России в Холливуде толкуют по-своему. Это не ново. Киноклюква прочно укрепилась и не в одном только Холливуде. Ново то, что эту “развесистую” теперь здесь прикрывают авторитетом русского имени. Так был использован для первой заокеанской картины И. И. Мозжухин, отправившийся в столицу кинематографа с радужными надеждами. Мы не знаем, в какой мере наш соотечественник является свободным в выборе сценария фильмы, в которой он ведет главную роль. Но во всяком случае о благоприятных и благополучных условиях его холливудского дебюта говорить не приходится. <…> Для дарования И. И. Мозжухина в роли князя не нашлось достаточных данных. Его обычный успех не сопутствовал этой фильме <…>» ([Морской Александр]. Заложница // Последние новости. 1927. 16 окт.); «Мозжухин в “Искуплении” в совершенно неподходящей ему роли злодея. Надуманность, множество ложных положений делают роль князя одной из самых слабых, когда-либо игранных Мозжухиным. <…> “Развесистая клюква” расцветает махровым цветом в “Искуплении”. Никакого представления о действительном русском быте фильм не дает, а его нестерпимая тенденциозность является рекордной даже для т[ак] н[азываемых] “русских” постановок Холливуда» ([Веселовский Николай]. Неудачный фильм // Русское слово (Харбин). 1928. 18 февр.). Подробнее об истории этой постановки см.: Янгиров Р. Голливудские хроники Ивана Мозжухина // Киноведческие записки. 1999. № 44. С. 245–320.

272

«Обрыв» И. А. Гончарова был дважды экранизирован в 1913 г. Один фильм поставил А. Долинов для фирмы А. Дранкова и А. Талдыкина, другой – П. Чардынин для акционерного общества А. Ханжонкова.

273

См. далее (с. 489–494) рецензию С. Волконского «Иоанн Грозный».

274

Знаменитый пес, снявшийся с 1922 г. по 1931 г. в 23 фильмах.

275

Рекс (также Рекс Чудо-конь и Король диких лошадей) снимался в фильмах и киносериалах 1920–1930‐х гг.

276

Речь идет о фильме «Сирена тропиков» (1927, реж. Марио Нальпа и Анри Этьеван, сцен. Морис Декобра).

277

Витафон – система записи звукового сопровождения фильма на грамофонную пластинку, воспроизведение которой синхронизировано с кинопроектором.

278

Имеется в виду Эл Джолсон (Al Jolson).

279

Имеется в виду Дуглас Фэрбенкс.

280

Судя по изложению сюжета, речь идет о несохранившемся фильме «Измена» («Betrayal», 1928, реж. Льюис Майлстоун).

281

По-видимому, речь идет об американском фильме «Это мой папа!» («That’s My Daddy!», 1928) режиссера Фреда Ньюмейера.

282

«Перикола» (1868) – оперетта французского композитора Жака Оффенбаха на либретто Анри Мельяка и Людовика Галеви.

283

«Христианская наука» (англ. Christian Science) – религиозное течение, основанное в 1879 г. Последователи его организованы в Церковь Христа-Ученого. Священными текстами «христианская наука» признает как Библию, так и книгу основательницы «христианской науки» Мэри Бейкер Эдди. Сторонники учения считают, что Вселенная и человек по своей природе являются не материальными, а духовными сущностями и что здоровье и добро реальны, болезни и зло – продукт заблуждений человека.

284

Схожие идеи высказывал в своих статьях немецкий кинокритик и социолог Зигфрид Кракауэр, в наиболее отчетливой форме реализовавший такой подход в монографии «От Калигари до Гитлера. Психологическая история немецкого кино» (1947), рус. перевод: Психологическая история немецкого кино: От Калигари до Гитлера: [Пер. с англ. с сокр.]. М., 1977.

285

«Морская звезда» (фр.) (1928) – фильм Мана Рэя по одноименному стихотворению Робера Десноса.

286

Д. Святополк-Мирский называет так Георга II, герцога Саксен-Мейнингенского, благодаря которому в мейнингенском театре в 1860‐х гг. была создана яркая труппа, которую отличало стремление к «реализму» в декорациях и реквизите. Она с 1870‐х гг. с успехом гастролировала в Европе, в том числе в 1885 г. и 1890 г. в России.

287

Имеется в виду баварский король Людвиг II, пригласивший в мае 1864 г. сильно нуждавшегося композитора в столицу Баварии Мюнхен и оказавший ему щедрую материальную поддержку.

288

Банту – племенная группа Южной Африки.

289

«Торговые отчеты» (англ.).

290

Мидинетка (от фр. midinette, образованного из midi – полдень и dinette – легкий обед) – в узком значении – молодая парижская швея, в более широком – простая, наивная, беззаботная девушка.

291

По-видимому, имеется в виду фильм Роберта Вине «Раскольников» (1923). В нем участвовали актеры труппы МХАТа, гастролировавшей в это время в Берлине (Г. Хмара, М. Германова, М. Крыжановская, П. Павлов, А. Тарасова, М. Тарханов и др.).

292

Lane T. What’s Wrong with the Movies? [Что не так с кино?]. Los Angeles, 1923.

293

Современные справочники указывают иной метраж фильма – 2210 метров.

294

Оригинальное название фильма – «Страсти Жанны д’Арк».

295

Трагедия Д. В. Аверкиева «Теофано» была поставлена в Малом театре в 1889 г.

296

Драма А. С. Суворина «Татьяна Репина» была поставлена в Малом театре в 1889 г.

297

право на существование, предназначение (фр.).

298

Статья написана А. А. Кизеветтером, по-видимому, по материалам собственного доклада «Теория театра и кинематограф», прочитанного на заседании пражского объединения «Далиборка» 13 мая 1927 г. (Literární archiv Památníku národního písemnictví. A. Bem. Kart. 4).

299

Все приведенные нами цитаты заимствованы из книги Александра Беленсона «Кино сегодня» [Кино сегодня: очерки советского киноискусства (Кулешов – Вертов – Эйзенштейн). М., 1925]. (Примеч. автора.)

300

«Новая газета», в которой была помещена эта статья, просуществовала недолго (вышел еще один номер), и продолжение не было опубликовано.

301

Неточная цитата из стихотворения В. В. Маяковского «Радоваться рано!» (1918).

302

Акционерное общество «Руссо-фильм» было создано весной 1920 г. и просуществовало по 1924 г. О его деятельности см.: Янгиров Р. М. «Рабы Немого»: очерки исторического быта русских кинематографистов за рубежом, 1920–1930‐е годы. М., 2007. С. 37–40.

303

Имеется в виду фильм «Рабы страстей» режиссера Карла Фрёлиха (роль Настасьи Филипповны исполнила Аста Нильсен, роль князя Мышкина – Вальтер Йенссен; в нескольких второстепенных ролях были заняты русские актеры).

304

Летом 1923 г. французская кинопрокатная компания «Омниум» за полмиллиона франков приобрела права на показ фильма «Рождение нации» во Франции, затратив еще сто тысяч франков на его рекламу. Однако после первых же публичных сеансов демонстрация картины была запрещена Министерством внутренних дел за пропаганду расизма. Прокатчики предъявили правительству иск на возмещение понесенных убытков и вскоре добились отмены запрета. См. об этом: Последние новости. 1923. 23 авг. С. 3. См. также: Объектив [А. Морской]. «Рождение нации» // Кинотворчество. 1923. № 1.

305

Другое, более близкое к оригинальному, прокатное название фильма – «Сломанные побеги» («Broken Blossoms», 1919).

306

В основе сценария новелла английского писателя Томаса Бёрка «Китаец и ребенок» (1916).

307

Имеется в виду книга «Иностранка Верочка. Кокаиновый роман» (1923) о жизни русских эмигрантов в Париже.

308

В роли Дантона в фильме Гриффита «Две сиротки» выступил артист цирка и киносценарист Монти Блю (1890–1963).

309

Глава «У Тихона», не включенная Ф. М. Достоевским в окончательный вариант романа «Бесы», впервые была опубликована в сборнике «Документы по истории литературы и общественности» (М., 1922). Тогда же этот текст был перепечатан эмигрантскими изданиями и переведен на многие европейские языки. Французский перевод был сделан художественным критиком Борисом Шлецером (1922).

310

Главную роль (доктора Мабузе) исполнил Рудольф Кляйн-Рогге.

311

То есть ковбоя.

312

Имеется в виду фильм «Призрак» (1922), снятый Ф. Мурнау по роману Г. Гауптмана.

313

Имеются в виду фильмы «На запад» («Out West», 1918) и «Гараж» («The Garage», 1920).

314

Имеется в виду фильм «Малыш».

315

Имеется в виду фильм «Повар» («The Cook», 1918).

316

Имеется в виду фильм «За кулисами» («Back Stage», 1919).

317

Один из центральных кинотеатров Берлина.

318

Общество «Софар» – прокатно-производственная компания, организованная выходцем из России Р. Л. Пинесом во второй половине 1920‐х гг. См. о ней: Иллюстрированная Россия. 1929. № 14. С. 12.

319

К показу «Черного путешествия» в зале Шарпантье с 30 апреля по 20 мая 1926 г. был выставлен цикл графических работ художника А. Яковлева (около 300 рисунков и около 100 этюдов), сделанных во время автомобильной экспедиции компании А. Ситроена по Африканскому континенту (октябрь 1924 – август 1925) (см.: Львов Л. На выставке А. Яковлева // Возрождение. 1926. 13 мая. С. 3–4. См. также: Жарновский И. По выставкам // Последние новости. 1926. 14 мая. С. 2). Выставка принесла художнику около 100 тыс. франков, крест Почетного легиона и европейскую известность.

320

«Черное путешествие» (фр.).

321

Галерея Лафайет была открыта братьями Кан в 1890‐х гг. в Париже как галантерейный бутик кружев и лент, но постепенно превратилась в крупный торговый центр, являющийся законодателем мод и имеющий отделения во многих странах мира.

322

Этьен де Бомон – аристократ и меценат, субсидировавший постановку нескольких фильмов. Зимой 1916/1917 гг. посетил Петроград, где познакомился и сблизился с Александром Бенуа и его окружением, и в том числе с С. Волконским. См.: Бенуа А. Мой дневник. 1916–1917–1918. М., 2003. С. 101–102, 110, 113, 126. Де Бомон спонсировал постановку фильма «Игра световых отражений и скоростей» (1925), о котором идет речь в рецензии, а его режиссером и оператором был Анри Шометт (1896–1941).

323

На улице Урсулинок находился киноклуб «Studio Ursulines», специализировавшийся на показе авангардистских фильмов и получивший большую популярность у парижской художественной богемы.

324

«Русский монтаж» (фр.).

325

Описка или опечатка; имеется в виду фильм «Моана». Парижская премьера фильма состоялась 5 ноября 1926 г. См.: Дни (Париж). 1926. 5 нояб.

326

Эту роль сыграла французская актриса Пакуретт (наст. имя и фамилия Маргарита Жанна Пуш; 1876–1965).

327

Имеется в виду Джеки Куган, сыгравший с Чаплином в фильме «Малыш» («The Kid»).

328

быстро (ит.).

329

М. Мак-Эвой не играла в фильме «Робин Гуд» (1922). Роль девы Мэриан исполнила там Энид Беннет.

330

Фильм «Бен-Гур» пользовался исключительной популярностью у парижских зрителей и держался на экране кинотеатра «Мадлен» около года. За это время его посмотрело почти полмиллиона человек (Последние новости. 1928. 29 янв. С. 5).

331

Здесь: выигрышный, ударный эпизод (фр.).

332

«Вампука, невеста африканская» (1909) – опера-пародия (музыка В. Г. Эрнберга, либретто его же по фельетону М. Н. Волконского), входившая в репертуар театра «Кривое зеркало».

333

Имеется в виду Илья Львович Толстой.

334

Долорес дель Рио была мексиканкой, а не испанкой.

335

судебную коллегию составляют трое (лат.).

336

Американский легион – созданная после окончания Первой мировой войны организация американских ветеранов боевых действий.

337

Цитата из стихотворения А. С. Пушкина «Клеветникам России» (1831).

338

Здесь в значении: «кинозвезд» (фр.).

339

Парижская премьера фильма «Царь царей» (1927) состоялась 9 ноября 1927 г. в театре Елисейских Полей.

340

К. Р. – литературный псевдоним великого князя Константина Романова, автора драматической поэмы «Царь Иудейский». Публичное исполнение ее было запрещено в России до зимы 1918 г., когда она была поставлена на сцене московского театра Константина Незлобина (см.: Эпоха: Вечерняя газета. 1918. 2 марта. С. 2).

341

Имеется в виду Сесил Демилл.

342

Парижская премьера фильма «Страсти Жанны д’Арк» состоялась 25 октября 1928 г.

343

Возможно, речь идет об английском документальном фильме «Антарктическая экспедиция Скотта» («Scott’s Antarctic Expedition», 1913).

344

Имеется в виду один из ключевых эпизодов фильма Абеля Ганса «Наполеон».

345

Мф. 19:12.

346

Этому вопросу С. Волконский уделял большое внимание и написал книгу «Выразительный человек: Сценическое воспитание жеста» (СПб., 1913).

347

«Бесчеловечную» (фр.),

348

интерьеры (фр.).

349

Популярный парижский универсальный магазин.

350

Здесь: ускорение (фр.).

351

«Шатле» – музыкальный театр в Париже с большой сценой, позволяющей ставить феерии.

352

«Казино де Пари» – зал для музыкальных концертов и театральных постановок.

353

Имеется в виду популярная парижская газета «Petit journal».

354

большое представление (фр.).

355

«Камо грядеши» (лат.).

356

Гонфалоньер – глава ополчения городского квартала в итальянских городах-республиках XIII–XV вв.

357

То есть фильмы об апашах (так во Франции с XX в. называли уличных грабителей и других представителей воровской субкультуры).

358

Музей Гревен – музей восковых фигур в Париже, существующий с 1882 г.

359

свободный перевод (нем.).

360

время – деньги (англ.).

361

белое и черное (фр.).

362

замедлении (фр.).

363

извращенности (фр.).

364

Имеется в виду актриса Белл Беннетт.

365

Актер сыграл одну из центральных ролей в фильме Чаплина «Парижанка» (1923).

366

«Мэтр Альбер» – французское прокатное название фильма «Джентльмен из Парижа».

367

Имеется в виду роль Д. Барримора в фильме «Дон Жуан» (1926) американского режиссера Алана Кросланда.

368

Имеется в виду роман Стендаля «Красное и черное».

369

Гиньоль – перчаточная кукла французского ярмарочного театра, появившаяся в Лионе в конце XVIII – начале XIX в.

370

Утверждения о еврейском происхождении Ч. Чаплина не имеют под собой документального подтверждения.

371

Приведено название пантомимы, в которой Ч. Чаплин принимал участие, когда был театральным актером в Англии. Впоследствии он повторил эту роль в фильме «Ночь в мюзик-холле» («A Night in the Show») 1915 г.

372

Имеется в виду фильм «Иммигрант».

373

Имеется в виду фильм «Бродяга».

374

Обычно название этого фильма переводят на русский как «Малыш».

375

«Саломея и Ч… Ч…» (фр.).

376

Правильно: «The Kid» («Малыш» (англ.)).

377

Эта мысль вызвала возражение В. Базанова: «Терешкович допускает грубую теоретическую ошибку, указывая как на общее у кино с театром на трехмерное построение декораций. Декорации в павильоне трехмерны, но пространство павильона – только подготовительный для кинематографической обработки материал, в то время как декорации на сцене уже есть готовый кадр» (с. 450–451 наст. издания).

378

Имеется в виду фильм «Малыш» (1921), в котором вторую главную роль сыграл мальчик Джекки Куган.

379

См. отзыв В. Лурье: «Автор подходит к кинематографу вообще и к Чаплину в частности с совершенно иной точки зрения, чем Шкловский и Богатырев. Не общих черт с театром или иным искусством ищет он в конструкции кинофильмов и в игре актеров, а, напротив, неповторяемых, единственных. Чаплин, его игра и постановки интересуют его чисто технически <…> Статья Терешковича приятна тем, что автор ее не выходит из узких рамок конструкции, старается говорить о специальном кинематографическом» (Лурье В. Чаплин // Дни (Берлин). 1923. 15 апр. С. 14).

380

Оперетта «Деде» Альбера Вильмеза и Анри-Мариуса Кристине была поставлена в театре «Буфф-Паризьен» осенью 1921 г. Успех ее парижской премьеры вызвал большой интерес к этому сочинению в разных странах и способствовал гастролям театра в Нью-Йорке (1924).

381

Конторсия (от contorsio (лат.)) – изгибание тела в необычные формы, в том числе сильное сгибание человека в суставах.

382

«Ундервуд» – марка пишущих машинок, которые в 1895–1959 гг. производила одноименная американская фирма.

383

Н. В. Гоголь в «Отрывке из письма, писанного автором вскоре после первого представления “Ревизора” к одному литератору» (1836) писал: «Всякий хоть на минуту, если не на несколько минут, делался или делается Хлестаковым, но натурально, в этом не хочет только признаться <…>» (Гоголь Н. В. Полн. собр. соч.: В 14 т. М., 1951. Т. 4. С. 101).

384

«Прощай, Париж» (фр.).

385

Первым исполнителем песни «Мадлон, отпразднуем победу!», написанной Люсьеном Буайе и Борель-Клерком в 1918 г., был, по его свидетельству, Морис Шевалье.

386

Имеется в виду фильм Чаплина «Малыш».

387

М. А. Чехов сыграл роль Хлестакова в 1921 г.

388

Французское прокатное название фильма Чарли Чаплина «Парижанка».

389

«Золотая лихорадка» (фр.).

390

«Слепой пассажир» (нем.).

391

«Колесе» (фр.).

392

В. Базанов имеет в виду статью Шкловского не из коллективного сборника «Чаплин» (Берлин, 1923), а одноименную статью из другой книги (Шкловский В. Литература и кинематограф. Берлин, 1923), где Шкловский писал: «В чем комизм чаплиновского движения, я сейчас определить не могу, может быть, в том, что оно механизировано».

393

См. статью К. Терешковича «Новое в фильмах Чаплина» в настоящем издании (с. 433–439).

394

Ф. Ф. Комиссаржевский в 1925 г. создал маленький театр «L’ Arc-en-Ciel».

395

Торговый знак (англ.).

396

См.: Евреинов Н. Н. Театр для себя. Ч. 1–3. Пг., 1915–1917.

397

«Тени, которые исчезают» (фр.).

398

Статью А. Левинсона «Крупный план» см. на с. 166–170 настоящего издания.

399

Имеется в виду фильм «Золотая лихорадка».

400

ракурс в три четверти (фр.).

401

Спектакль был поставлен в 3‐й студии МХАТа в 1922 г.

402

Имеется в виду фильм Чарли Чаплина «Золотая лихорадка».

403

Волконский ошибся: Чаплин появился в фильме «Общественное мнение» («Парижанка») в эпизоде в роли вокзального носильщика.

404

В 1928 г., когда снимался фильм «Цирк», шел шумный бракоразводный процесс Чарли Чаплина с Литой Грей.

405

См. ее в настоящем сборнике (с. 251–255).

406

Имеются в виду взгляды французского философа А. Бергсона.

407

См. с. 422–425 настоящего издания.

408

Здесь: рекламные ролики с мультипликацией (фр.).

409

Эта мысль была развита Дианой Карен в статье «Шарло и Пюбли-Сине» (Числа. 1930. № 4).

410

Братья Люмьер занимались производством фильмов в 1895–1898 гг.; «Пате́» – французская киностудия, существовавшая с 1896 по 1920‐е гг. Студия «Чинес» возникла в 1906 г., а первые фильмы с участием Чарли Чаплина были сняты в 1914 г. Таким образом, у Льва Максима тут анахронизм, он мог видеть эти фильмы самое раннее 17 лет назад, когда Люмьеры давно уже перестали снимать фильмы, а студия «Чинес» существовала.

411

Название фильма на русском языке – «Малыш».

412

следовательно (лат.).

413

Цитируется «Ревизор» Н. В. Гоголя (действ. 1, явл. 2).

414

В начале сентября 1926 г. чехословацкие власти после длительной дискуссии в печати и рассмотрения специальной цензурной комиссией разрешили показ фильма, причем картина при этом не подверглась купированию, как в других странах. См.: Спор о «Потемкине» в Чехословакии // Эхо. 1926. 8 сент. С. 3.

415

Один из старейших первоэкранных кинотеатров чешской столицы, действующий до сих пор.

416

Согласно другому сообщению, поводом для скандала во время просмотра стал взрыв петарды в зале: «Началась паника. Раздались протесты против большевистской пропаганды; коммунисты старались перекричать “фашистов”, кто-то затянул “Гей, славяне”. Дело дошло до драки, в зал была введена полиция и представление было сорвано…» (Железная Маска [А. Седых]. Говорят, что… // Иллюстрированная Россия. 1926. № 47. С. 22).

417

Namestvo (чешск.) – площадь.

418

Имеется в виду пьеса С. Эфрона (Литвина) и В. Крылова «Контрабандисты», премьера которой состоялась на сцене Суворинского театра в Петербурге 1 января 1901 г. Пьеса с антисемитскими мотивами вызвала волну общественных протестов и в конце концов была снята со сцены.

419

С. Волконский забыл, что в фильме показана вторая жена Ивана Грозного, Мария Темрюковна, которая была не русской, а татаркой. Эту роль исполняла актриса Сафият Аскарова.

420

Фильм поставил Юрий Тарич.

421

Исполнитель роли Друцкого – киноактер Николай Витовтов.

422

Неточно цитируется 4‐е действие драматической поэмы А. К. Толстого «Смерть Иоанна Грозного». В оригинале:

«Уста божбой, язык мой срамословьем,

Убийством руки и грабленьем злата,

Утробу объядением и пьянством,

А чресла несказуемым грехом!»

423

Имеются в виду исполнитель роли крепостного холопа Никишки Иван Клюквин (1900–1952) и исполнительница роли его невесты, крепостной Фимы, актриса МХАТа Софья Гаррель.

424

Русифицированное название парижского района Клиши, в котором жило много эмигрантов.

425

О показах фильма в Париже см. также: Иллюстрированная Россия. 1926. № 15.

426

По поводу рецензии Волконского возникла полемика, о чем писал Г. Адамович: «“Иоанн Грозный”, показанный парижанам в театре Елисейских Полей, вызвал довольно много шума и “море чернил”.

Князь Волконский восхитился. Сергей Маковский возмутился и для придачи большего веса своему возмущению решил даже “образованность показать”, процитировав множество русских историков, благосклонных к Грозному. В русский спор вмешалась и газета “Liberte”, заявившая, что данная фильма есть откровенная большевицкая пропаганда – “в то время как его превосходительство г. Чичерин прохлаждается на Ривьере…”

Едва ли стоило затевать спор – политический или эстетический, все равно “пропаганды” в картине нет – хотя бы уже потому, что все это происходило слишком давно, слишком часто описано, слишком хорошо известно <…>» (Сизиф [Г. Адамович]. Отклики // Звено. 1927. № 220. 17 апр. С. 11).

427

Речь идет о фильме «Коллежский регистратор» (1925).

428

Киноклуб «Studio 28» был открыт Полем Мокером в середине февраля 1928 г. на Монмартре (10, rue Thólose). «В этом маленьком “авангардном” кинематографе, открывшем свои двери в прошлую пятницу, делается живое и ценное дело. Доказательство этому – программа открытия, интересная и своеобразная» (Студио 28 // Последние новости. 1928. 24 февр.). Эта программа была составлена из фильмов «Как снимали “Наполеона” Абеля Ганса», «Море» и «Танцы» (реж. Абель Ганс), выполненных в технике полиэкрана, и советской ленты «Трое в подвале» (оригинальное название – «Третья Мещанская»).

429

Речь идет о кинотеатре «Студио 28».

430

«Трое в подвале» (фр.).

431

Имеется в виду советский пропагандистский лозунг «Наш ответ Чемберлену», провозглашенный после появления ноты британского правительства от 21 февраля 1927 г., подписанной министром иностранных дел Д. О. Чемберленом. Нота содержала требование прекратить антибританскую пропаганду и военную поддержку революционного гоминьдановского правительства в Китае.

432

Ср. с отзывом Федора Шаляпина: «Из числа немых картин мне понравилась “Деревня греха (Рязанские бабы)”. Я не сомневаюсь в том, что русская кинопродукция может выйти на первое место. Наши картины, быть может, на 90 процентов с недостатками, но остальные 10 процентов поражают своим подлинно артистическим творчеством. Ведь наша линия творчества – в артистичности, в глубине чувства» (Шаляпин о говорящем кино // Последние новости. 1930. 13 июня. (Интервью парижскому журналу «Pour Vous».))

433

Фильм Пудовкина демонстрировался в кинотеатре «Диамант» с начала мая 1929 г. (см.: «Буря над Азией» // Последние новости. 1929. 10 мая. С. 4).

434

В. Инкижинов был бурятом.

435

Неточная цитата из статьи Ф. Сологуба «Нетленное имя» (впервые: Театр и искусство. 1912. № 51. 16 дек.). У Сологуба: «Этика и Эстетика – родные сестры. Обидишь одну – обижена и другая» (указано М. М. Павловой).

436

Дамами из Амстердама называли женщин, прибывших из‐за границы и имевших у себя на родине плохую репутацию.

437

«наиреальнейшую сущность» (лат.).

438

Пудовкин не ставил фильмы в Англии.

439

Чешское прокатное название фильма Дзиги Вертова «Одиннадцатый» (1928; рабочее название фильма – «Десять лет Октября»). Автор рецензии ошибочно датирует картину 1929 г.

440

дамы и господа (чешск.).

441

«Это – рай!» (чешск.).

442

«Это советский рай! Стыд! Стыд!» (чешск.).

443

Имеется в виду фильм «Поэт и царь» Е. В. Червякова.

444

Стихи, приписываемые Пушкину. (Примеч. автора.) Неточно приведена анонимная эпиграмма (1820 г.) на Александра I:

Православный государь —

Наших бед виновник.

Полно, братцы!.. Он не царь:

Много – что полковник.

445

Роль Пушкина в фильме сыграл Е. В. Червяков.

446

Неточно приведена анонимная эпиграмма 1826 г.

447

Ошибка, фильм поставил Ф. А. Оцеп.

448

«Высший закон – высшая несправедливость» (лат.).

449

Неточно цитируется стихотворение А. Фета «Зреет рожь над жаркой нивой…».

450

Ошибка рецензента: на «родильном ложе» лежит не мать Василя, а его жена.

451

Французское прокатное название фильма В. Пудовкина «Потомок Чингис-хана» (1928).

452

Vivace (от ит. vivo – живой, оживленный) – музыкальный термин, предписывающий оживленный характер исполнения музыки.

453

Имеются в виду фильмы «Уплотнение» (1918, реж. А. Пантелеев, Н. Пашковский, А. Долинов), «Железная пята» (1918, реж. В. Гардин, Т. Глебова, А. Горчилин, Е. Иванов-Барков, Л. Леонидов, О. Преображенская), «Смельчак» (1919, реж. М. Нароков, Н. Туркин).

454

ОСВАГ (Осведомительное агентство) – пропагандистский орган Добровольческой армии (в дальнейшем – Вооруженных Сил Юга России).

455

О деятельности кинокомитета ОСВАГ см.: Амфитеатров-Кадашев В. А. Страницы из дневника / Публ. С. В. Шумихина // Минувшее: исторический альманах. М.; СПб., 1996. Вып. 20. С. 436, 565–596.

456

Весной 1920 г. Шварц основал в Берлине акционерное общество «Rossija-Film», пригласив в него режиссера Зигмунта Веселовского и художника-постановщика Р. Шнейдера. Первой постановкой этого предприятия стал фильм «Кара» («Das Opter der Clavdija Nikolajevna»)» по сценарию Александра Вознесенского с участием российских и немецких актеров. С августа того же года предприятие стало называться «Russo-Film», а его исполнительным директором стал Яков Бродский. Первые съемки реорганизованной компании начались 8 января 1921 г. в киноателье Иоганнисталя, в окрестностях Берлина (Руль. 1921. 11 янв. С. 5). Фильм «Рабы страстей (Идиот)» (реж. Карл Фрелих) вышел на экраны в марте 1921 г. В октябре 1921 г. на экраны Берлина вышел фильм «Черная пантера» по пьесе В. Винниченко с Е. Полевицкой в главной роли. К тому времени это предприятие вошло в синдикат, образованный компаниями «Decla-Biosop», «National-Film» и «Uco-Film» с общим капиталом в 75 миллионов марок (Там же. 1921. 17 июля. С. 6).

457

Речь идет о кинопредприятии Иосифа Николаевича Ермольева, открытом им в Мюнхене летом 1922 г. параллельно с фирмой «Ermolieff-Film», работавшей под Парижем. Весной следующего года Ермольев покинул Францию и на несколько лет обосновался в Германии.

458

Имеется в виду Т. П. Павлова.

459

Статья написана от лица женщины и подписана псевдонимом Дама с Моря.

460

Имеется в виду фильм Дэвида Гриффита «Нетерпимость» (1916).

461

«Нетерпимость» вышла на харбинские экраны в середине октября 1922 г., «Сын Тарзана» – в начале октября, «Мужчина, женщина и брак» – в середине июня, «Ледяное предостережение» – в марте.

462

Речь идет о фильме Александра Волкова «Кин, или Гений и беспутство» (1924).

463

Цитируется стихотворение Ф. Тютчева «Эти бедные селенья…» (1855).

464

Об этом показе см. также: Иллюстрированная Россия. 1927. № 27. С. 12–13. Официальная премьера фильма состоялась 13 сентября.

465

Французское прокатное название фильма «Тернистый путь княгини» (1928).

466

большой, высокий (сибирск. обл.).

467

Неточно цитируется стихотворение А. Ачаира «В странах рассеянья» (1924).

468

Ныне Кейптаун.

469

Ондулирование – волнистая завивка волос.

470

Цитата из стихотворения А. С. Пушкина «Черная шаль» (1820).

471

звуковой (фр.).

472

В 1927 г. критик так отзывался о декорациях и костюмах художника к фильму «Казанова», выставленных в парижской галерее Симонсон: «Они очаровательны, веселы, игривы, красочны, и особенность их та, что многие сделаны тем способом толченого бисера, которым теперь украшают дамские наряды. Этот механический способ накладки очень нагляден, когда изображаются материи с богатой вышивкой. Это очень выходит понятно, свежо и прямо весело смотреть – до такой степени остроумно <…>» (Волконский С. Выставка С. Лиссима // Последние новости. 1927. 27 апр. С. 3).

473

Адольф Аппиа, друг и последователь идей Жака Далькроза, был хорошо знаком с Волконским, который в свою очередь познакомил его с Крэгом в Москве в 1912 г. и состоял с Аппиа в многолетней переписке (см.: Волконский С. Адольф Аппиа // Последние новости. 1928. 19 апр. С. 3).

474

О творчестве Билинского-кинодекоратора см. также: Lissim S. Decorations theatrales et cinematographiques // L’ Art er les Artistes (Paris). 1937. № 35. P. 101–104.

475

Андреев Ник. Об особенностях и основных этапах развития русской литературы за рубежом: (Опыт постановки темы) // Русская литература в эмиграции: сборник статей / Под ред. Н. П. Полторацкого. Питтсбург, 1972. С. 21–23.

476

См. статьи П. П. Муратова и В. Ф. Ходасевича в данном сборнике. (Примеч. редактора.)

477

Иллюстрированная Россия (Париж). 1929. № 4. 19 янв. С. 18.

478

См. с. 228–231 настоящего издания. (Примеч. редактора.)

479

Подробнее о Н. М. Бахтине см.: Oxford Slavonic Papers. New Series. 1977. Vol. X; Clark K., Holquist M. Mikhail Bakhtin. Cambridge, Mass.; L., 1984; материалы В. Эджертона и Е. Тодеса (Пятые Тыняновские чтения: тезисы докладов и материалы для обсуждения. Рига, 1990). См. также: Bachtin N. Lectures and essays. Birmingham, 1963.

480

См. с. 231–233 настоящего издания. (Примеч. редактора.)

481

См. с. 234 настоящего издания. (Примеч. редактора.)

482

Полемика о «синема» имела для Гиппиус серьезное продолжение, позволяющее оценить ее оставшееся неразвернутым в «Отводе» Бахтину замечание о «задании кинематографа». По-видимому, воодушевленная приходом звукового кино, она с конца 1920‐х и на протяжении последующего десятилетия весьма активно занималась воплощением «идейной фильмы» – антипода общего экранного потока. Самостоятельно и вместе с Д. С. Мережковским Гиппиус оставила в разной степени завершенности несколько сценарных разработок («Невидимый луч, или Воплощенный Будда», «Дмитрий Самозванец», «Борис Годунов», «Данте», «Золотые сны»), отчетливо окрашенные в религиозно-историософские тона ее миросозерцания. Подробнее об этом см. в публикациях В. А. Злобина (Возрождение (Париж). 1957. № 36–38) и Т. Пахмусс (Современник (Торонто). 1972. № 24; Новый журнал (Нью-Йорк). 1987. № 167).

483

Вейдле В. Традиционное и новое в русской литературе двадцатого века // Русская литература в эмиграции: сборник статей / Под ред. Н. П. Полторацкого. Питтсбург, 1972. С. 11.

484

Ходасевич В. О кинематографе // Последние новости. 1926. 28 окт.

485

Рынский Н. [Рыбинский Н. З.]. Мемуары // Новое время (Белград). 1923. 13 сент.

486

Муратов П. Кинематограф // Современные записки (Париж). 1925. Кн. 25.

487

Морской А. Мировой экран // Иллюстрированная Россия (Париж). 1929. № 4.

488

Бёрлин Жан – хореограф, солист труппы Шведского балета.

489

[Юрьев С.]. Фильм Пикабиа и Рене Клер // Театр – Искусство – Экран. 1925. № 2 (январь). С. 27.

490

Это была знаменитая Кики.

491

Имеется в виду фильм «Ballet mechanique (Механический балет)» (1924).

492

Ср. с отзывом С. Волконского, посмотревшего фильм почти через шесть лет после его создания: «Можно подумать, что это куклы, но нет. Это, как теперь очень в моде, использование всевозможных машин и всякого машинного движения. Шары вертятся, поршни и насосы поднимаются и опускаются, стальные постройки растут и проваливаются, дома ложатся и встают, световые отражения играют, какие-то квадраты, треугольники меняются местами, складываются, распадаются наподобие какой-то танцующей кубистической картины. Этот “кинематографический кубизм”, несомненно, выводит на экран такие сочетания механики с воображением, которые никакому искусству недоступны. Уж если вообще кубизм имеет право на существование, то эта его форма обладает особым преимуществом благодаря движению, при котором разбитость изображенного предмета сохраняет в себе возможность возвращения к норме нарушенного порядка. Я думаю, что в живописи не один нос был бы рад обрести свое утраченное мечто и из угла картины, куда он был послан своевольным “воображением” живописца, вернуться туда, где он привык быть, – между глазами и надо ртом… Это был бы своего рода “механико-анатомический” балет…» (Волконский С. «Алиби» // Последние новости. 1930. 18 апр.).

493

Познер В. Французский кинематограф в 1924 году // Киножурнал АРК. 1925. № 2. Ср. с: А. Мор[ской]. Рене Клер // Кинотворчество (Париж). 1926. № 15/16. Об истории этой постановки см.: Клер Р. Кино вчера, кино сегодня. М., 1981. С. 27–33.

494

Познер В. Метафизический юмор. «Призрак Мулен Ружа» // Киножурнал АРК. 1925. № 3.

495

Левинсон А. «Призрак Мулен Ружа» // Последние новости. 1925. 19 марта.

496

[А. Морской]. Два течения // Кинотворчество. 1925. № 13.

497

Левинсон А. Скифы – Механическая феерия // Дни (Париж). 1925. 12 нояб.

498

Обсуждаемая книга Р. Клера вышла в свет осенью 1926 г.

499

Мочульский К. Новое во французской литературе // Звено. 1926. № 200. 28 нояб.

500

М. Ф[альковский]. Новости кино // Возрождение. 1928. 5 июня.

501

См., например, описание съемок фильма «Раковина и священник» (реж. Жермена Дюлак), главную роль в котором исполнил актер Алекс Аллин (Александр Каменка-Александровский): Руль (Берлин). 1927. 7 окт.

502

Руттманн Вальтер (1887–1941) – германский кинорежиссер, сценарист, художник и оператор.

503

Фильм «Берлин: Симфония большого города» вышел на берлинские экраны 23 сентября 1927 г.

504

Майзель Эдмунд (1894–1930) – немецкий композитор, автор музыки к фильмам С. Эйзенштейна «Броненосец “Потемкин”», «Октябрь» и «Генеральная линия».

505

[С. Волконский?]. «Симфония большого города» // Последние новости. 1928. 18 мая. Другой обозреватель полагал, что эта картина «прекрасно передает в быстрых, перебивающихся снимках, сопровождаемых шумами и звуками, лихорадочный ритм жизни большого европейского города» (Р[аевский Г.?]. «Мелодия мира». Новое искусство // Возрождение. 1929. 6 дек.).

506

Батчев (наст. фамилия Батчер) Петр (1901–1932) – актер французского кино, близкий к кругу сюрреалистов.

507

Словцов Р. [Калишевич Н.]. Новые фильмы любимцев публики (Письмо из Парижа) // Сегодня (Рига). 1930. 21 марта.

508

Ошибка: авторами этой 17‐минутной ленты были Луис Бунюэль и Сальватор Дали, художником-постановщиком – Петр Шильдкнехт, одну из главных ролей исполнил Петр Батчев. Премьерный показ фильма состоялся в киноклубе «Studio des Ursulines» осенью 1928 г.

509

По свидетельству режиссера, первый показ, собравший «цвет Парижа», прошел с большим успехом: «В зале после просмотра раздались дружные аплодисменты» (Бунюэль о Бунюэле. Мой последний вздох. Воспоминания. Сценарии. М., 1989. С. 132).

510

Морской А. «Андалузская собака». Футуризм в кинематографии // Иллюстрированная Россия (Париж). 1931. № 25. 13 июня.

511

Левинсон А. Анна Ахматова – русская Марселина / Публ. Р. Тименчика // Литературное обозрение. 1989. № 5; Левинсон А. За поэтику фильма / Публ. И. Хабарова и М. Ямпольского // Киноведческие записки. 1989. № 3. Укажем на источник первопубликации последней статьи, опущенный при ее русском переводе: четвертый выпуск сборника «L’ Art Cinématographique» (Paris, 1930). Наряду с Левинсоном в этом издании участвовали П. Мак-Орлан, Ж. Дюлак, А. Ганс, М. Л. Эрбье, Л. Муссинак, А. Моруа и др.

512

В действительности такой работы никогда не существовало. Ее фантом возник при контаминации книги «Патетическая жизнь Достоевского», написанной Левинсоном на французском языке (1931), и его же статьи о творчестве Гриффита (1923), в которой сопоставлялись психологические мотивации двух художников. Источником этого недоразумения, возможно, послужила ложно понятая отсылка биографа Д. У. Гриффита. Ср.: Трауберг Л. Дэвид Уорк Гриффит. М., 1981. С. 136. См. также рецензию на книгу о Достоевском: Ходасевич В. Книга А. Я. Левинсона // Возрождение (Париж). 1931. 26 марта. С. 3.

513

Киноведческие записки. 1989. № 3. С. 106.

514

А. М. [А. С. Михельсон]. А. Я. Левинсон (20 лет литературной деятельности) // Последние новости. 1927. 6 окт. С. 3.

515

После полного прекращения несоветской печати это ведомственное издание на время стало прибежищем многих петроградских литераторов. См.: Левинсон А. Там, где была Россия // Руль (Берлин). 1921. 7 апр. С. 2–3. См. также его театральные рецензии 1918 г.: РГАЛИ. Ф. 962. Оп. 16. Ед. хр. 523.

516

См.: Записка об издательстве «Всемирная литература», составленная Левинсоном // РГАЛИ. Ф. 1345. Оп. 1. Ед. хр. 907; Записка А. И. Тихонову (1921) // ОР РНБ. Ф. 21. Ед. хр. 21. См. также его авторизованный перевод рассказа Бальзака «Месса атеиста» (РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 1. Ед. хр. 5510).

517

Левинсон А. Поездка из Петербурга в Сибирь в январе 1920 года // Архив русской революции. Берлин, 1921. Т. 3.

518

Кончина А. Я. Левинсона // Возрождение (Париж). 1933. 7 дек. С. 1.

519

Из письма А. Левинсона к А. Даманской (26 марта 1921 г.): «Выбрался я с женой и ребенком так конспиративно, что не простился ни с одним из общих друзей наших. <…> Моя ближайшая цель – Берлин. Сижу в Ковне и грызу себя в ожидании визы <…>» (New York. Columbia University. The Rare Book and Manuscript Library. Bakhmeteff Archive of Russian and East European History and Culture (далее – BAR). Damanskaya Coll. Box 1).

Из заявления Левинсона в Комитет Германского отделения Американского фонда помощи русским литераторам и ученым (19 апреля 1921 г.): «В феврале текущего года я бежал с женой и ребенком из советской России. В силу больших трудностей, которые пришлось преодолевать в пути, материальное положение мое в настоящий момент безотрадно. Я писатель, работаю в литературе 14 лет, приват-доцент Петербургского университета и профессор двух других высших учебных заведений. По всему этому честь имею просить вас выдать мне в виде ссуды сумму в 2000 м[арок]. Андрей Левинсон» (РГАЛИ. Ф. 1570. Оп. 1. Ед. хр. 7. Л. 126).

520

А. М. [А. С. Михельсон]. Указ. соч. Примечательным выглядит название первого цикла его статей о новинках западного искусства, написанного в эмиграции: Левинсон А. Об искусстве этих дней // Руль (Берлин). 1921. 24 апр., 14, 28 мая.

521

Левинсон А. Очерки литературной жизни. Чем жива литература? // Последние новости. 1921. 26 окт. С. 2–3.

522

Газетно-журнальные статьи позднее легли в основу книг Левинсона о балете: Levinson A. Bakst. The Story of Leon Bakst’s Life. Berlin, 1922; Idem. Master du ballets. Berlin, 1923; Idem. Serge Lifar. Destin d’ un danseur. Paris, 1924; Idem. Le Danse au Theatre. Estehetique et actualite melies. Paris, 1924; Idem. Le Danse d’ aujourd’ hui. Etudes, Notes, Portraits. Paris, 1929; Idem. The Ballet Old and New. N. Y., 1982.

523

Левинсон А. Русское искусство в Европе // Жар-птица (Берлин). 1924. № 12. С. 14. См. также: Левинсон А. Свое и чужое. Мир искусства. Два художника // Современные записки (Париж). 1921. Кн. VI.

524

Ср.: «Он был как бы агентом связи между русской и иностранной литературой, и эту нелегкую роль в условиях зарубежной жизни он вел доблестно и самоотверженно. <…> Мы должны быть благодарны ему за эту связь и за его вдохновенную пропаганду нашего родного искусства» (Светлов В. [В. Я. Ивченко]. Андрей Яковлевич Левинсон // Возрождение. 1933. 7 дек. С. 2).

525

А. М. [А. С. Михельсон]. Указ. соч.

526

См.: Познер С. Русские лекции в Сорбонне // Последние новости. 1922. 11 июня. С. 2. В 1928 г. в знак признания заслуг в культурном сближении народов Левинсон был награжден крестом Почетного легиона (Кончина А. Я. Левинсона // Возрождение. 1933. 7 дек. С. 1).

527

Цит. по: Левинсон А. Старый и новый балет. Пг., 1917. С. 71. Здесь же критик отметил внутреннее типологическое сходство балета А. Глазунова «Стенька Разин» с кинематографом и признал это совпадение «грубоватым».

528

См.: Левинсон А. Современное художественное сознание // Звено (Париж). 1923. 18 июня. С. 2–3.

529

Этот псевдоним прежде всего отсылает к герою античной мифологии Леандру из Абидоса – возлюбленному жрицы Геро из храма Афродиты в Сестосе, воспетому Овидием, а в Новое время – Марло и Байроном. При этом его имя читается как анаграмма: ЛЕвинсон АНДРей, а Венсан – указание на местоположение фабрики компании Пате в Венсенне. Наконец, укажем, что имя Венсан носил и один из героев фильма «Призрак Мулен Ружа», которому Левинсон посвятил первую статью из цикла «Волшебство экрана».

530

См. изложение статей Левинсона с обширными цитатами в: Леандр Венсан о Гриффите // Кинотворчество (Париж). 1923. № 1. Б. п.

531

См. отзыв его методологического антагониста В. Ходасевича, в то же время сотрудничавшего в этом же издании: «С “Днями” вышла беда. Раньше Алданова и меня они пригласили Левинсона разводить красоты – чем он и занимается, возбуждая во мне отвращение» (Письмо В. Вейдле от 2 октября 1925 г. // BAR. Vladimir Weidle Coll. Box).

532

Раздвоение Левинсона между русской и французской аудиторией в конце концов привело его к уходу из эмигрантской печати после 1926 г., симптомы которого проявились еще в предшествующие годы. Из его письма к главному редактору газеты «Звено» М. Винаверу (27 декабря 1923 г.): «…та масса работы, которую должен выносить на себе человек, чтобы в Париже жить, содержать семью, учить дочку, так велика, что слишком часто не хватает времени и сил, чтобы поработать для русской дружественной газеты. Французы, правда, меня кормят, но, поверьте, свое с меня требуют. Я даже не мог по сей день начать лекции в Сорбонне. При всем том, не отказываюсь от мысли поработать <…>» (РГАЛИ. Ф. 2475. Оп. 1. Ед. хр. 29). См. также перевод сценария Л. Деллюка «Чаплин», сделанный Левинсоном (РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 3. Ед. хр. 251).

533

В. Шкловский, которому принадлежит безусловный приоритет в открытии искусства Чаплина для российского зрителя, в отличие от Левинсона затруднялся в формализации этого феномена. Ср.: «Чаплин в фильме не говорит, а движется. Он работает с материалом кинематографическим, а не переводит сам себя с театрального языка на экранный. В чем комизм самого чаплинского движения, я сейчас определить не могу, может быть потому, что оно механизировано» (Шкловский В. Чаплин // Шкловский В. Литература и кинематограф. Берлин: Русское универсальное издательство, 1923. С. 53).

534

Первая же его статья из указанного цикла («Призрак Мулен Ружа») была перепечатана «провинциальными» изданиями Зарубежья. См., например: Рупор (Харбин). 1925. 9 мая. С. 2. Оценки Левинсона стали поводом для дискуссии кинематографистов-эмигрантов. См.: [Морской А.?]. Два течения // Кинотворчество. 1925. № 13. С. 8–10. Суждения и характеристики Левинсона вольно или невольно повторялись и советскими обозревателями. См.: Познер В. Метафорический юмор. «Привидение Мулэн-Ружа» // Киножурнал АРК. 1926. № 8. С. 25–26.

Еще одно примечательное свидетельство влиятельности Левинсона в среде русских и французских кинематографистов – его памятный автограф на комплекте журнала «Кинотворчество», подаренном И. Мозжухину на прощальном банкете 13 ноября 1926 г. в кабаре «Казанова» по случаю отъезда актера в Голливуд (среди других подписантов – А. Тедеско, Н. Колин, Ж. Ренуар, А. Лошаков, А. Кавальканти, Б. Билинский, Л. Муссинак и др.) (РГАЛИ. Ф. 2632. Оп. 1. Ед. хр. 278; Последние новости. 1926. 9 нояб. С. 3). См. также отзыв о Левинсоне-кинокритике в: Р. С. [Словцов-Калишевич Н.]. Памяти А. Я. Левинсона // Последние новости. 1933. 7 дек. С. 3.

535

Муратов П. Кинематограф // Современные записки. 1925. Кн. 19, 22.

536

Ходасевич В. О кинематографе // Последние новости. 1926. 28 окт. С. 3. Отметим, что статья появилась в этой же газете спустя месяц после прекращения публикации цикла «Волшебство экрана».

537

Первая статья Волконского о кино появилась в том же издании вскоре после прекращения цикла «Волшебство экрана». См.: Волконский С. Синема на улице Урсулинок // Там же. 1926. 19 окт. С. 3. С начала 1930‐х гг. к кинокритике обратился и Г. Адамович.

538

См.: Род В. О князе Сергее Михайловиче Волконском: (К его кончине) // Иллюстрированная Россия (Париж). 1937. № 47. С. 8–10; Миндлин Эм. Необыкновенные собеседники. М., 1979. С. 63–69; Гринер В. А. Мои воспоминания о С. М. Волконском // Минувшее (Париж). 1990. Вып. 10; а также фрагменты мемуаров Волконского, опубликованные в журналах «Наше наследие» (1991. № 4) и «Родина» (1991. № 7). [За время, прошедшее с публикации статьи, переизданы почти все основные книги С. М. Волконского: Мои воспоминания: В 2 т. М., 1992; О декабристах (по семейным воспоминаниям). СПб., 1998; Человек на сцене: в защиту актерской техники. М., 2011; Художественные отклики: статьи о театре, музыке, пантомиме. М., 2012; Отклики театра: о естественных законах пластики. М., 2012; Выразительное слово. М., 2012; Выразительный человек: сценическое воспитание жеста (по Дельсарту). СПб., 2012; Очерки русской истории и русской литературы. М., 2015, и др. Кроме того, вышла книга о нем: Мурашев А. А. Князь Волконский Сергей М.: биографические зарисовки. М., 2013. – Примеч. редактора.]

539

Дополнительным обертоном тогдашнего культурного строительства был и несомненный эскапизм его участников. «Наша служба в Наркомпросе мне вспоминается как отрадный базис, где соединяешься с друзьями, вырабатываешь какие-то светлые утопии во всемирном масштабе и забываешь на время кошмар, тебя окружавший». Вполне логичным завершением эмиграции внутренней становилась эмиграция реальная: «В начале 1920 года, благодаря покровительству Луначарского, были выданы командировки за границу Бальмонту, Вячеславу и другим. Наш случай был особенно исключительным, т. к. командировки с семьей обычно не давали. <…> Вера и все мы мечтали об отъезде в Швейцарию, в Давос» (Иванова Л. Воспоминания: Книга об отце. Париж, 1990. С. 81, 85).

540

«Вся Москва жила под страхом таких ночных визитов: они часто оканчивались не так благополучно», – вспоминала мемуаристка о визите чекистов в дом Вяч. Иванова (Иванова Л. Указ. соч. С. 83).

541

Эта статья была включена автором в книгу «Отклики театра»; в 1926 г. в несколько измененном виде вновь опубликована под заглавием «Хулителям кинематографа» (Звено. № 171).

542

См., например, статьи Шкловского о Чаплине в сб.: Литература и кинематограф. Берлин, 1923; Чаплин: Сб. статей / Под ред. В. Шкловского. Берлин, 1923. Примечателен отзыв советской прессы: «Когда мы задумаем построить фабрику смеха, Президиуму Коминтерна придется рассмотреть просьбу коммунистов-киноработников о переброске в порядке партийной дисциплины т. Ч. Чаплина из Америки в РСФСР. Впрочем, он и без того рвется к нам…» (Правда. 1923. 12 янв.).

543

Тайна Чаплина // Звено. 1927. № 1. С. 5.

544

Сошлемся на оценки Эйзенштейна, высказанные им на лекции «Принципы нового русского фильма» в Сорбоннском университете 17 февраля 1930 г.: «Думаю, что Чаплина любят в Европе, во Франции и других странах не за шутовской характер его комедий, а за трагические, мелодраматические моменты, которые выходят за пределы шутовства и глубоко человечны. Но, с нашей точки зрения, в его произведениях слишком мало человечности. Мы имеем возможность гораздо глубже развить вопросы, которые Чаплин затрагивает лишь слегка. Для нас в Чаплине интересна комическая, шутовская сторона. Вот в чем разница нашей и вашей любви к Чаплину. <…> Я не думаю, что он менее человечен, но он не имеет возможности вывести на сцену массы, как это делаем мы <…> у него нет наших возможностей выразить свои идеи и углубить многие вопросы» (Эйзенштейн С. М. Собр. соч.: В 6 т. М., 1964. Т. 1. С. 557).

545

См., например, рецензию на фильм Бунюэля и Дали – «Андалузская собака: Футуризм в кинематографе» (Иллюстрированная Россия. 1931. № 25. С. 21).

546

На противоречивость позиции Волконского в этом вопросе указывал кинокритик нового поколения Д. Озеров в статье «Об “игре” в синема» (Звено. 1928. № 5), который использовал или повторял вывод Ю. Н. Тынянова о необходимости учитывать стилистическое преображение «видимого мира» в кинематографе (Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977. С. 330).

547

См.: Мирский Д. Литературно-критические статьи / Вступ. ст. и сост. М. Полякова. М., 1978; Он же. Статьи о литературе / Вступ. ст. и сост. Н. Анастасьева. М., 1987.

548

Библиографию его работ см. в специальном монографическом выпуске «D. Mirsky. Profil Critique et Bibliographique», подготовленном Н. Лаврухиной и Л. Чертковым и изданном Institut D’ Etude Slaves (Париж) в 1980 г.

549

Любопытной попыткой автометаописания можно считать книгу «Интеллидженсиа» (1934), где в характеристики новых явлений английской литературы ХХ в. и групповых идеологических установок британской интеллигенции встроен личный опыт «смены вех».

550

См., например: Carter H. The New Spirit in the Russian Theatre: 1917–1928. N. Y.; L.; P., 1929; Bryher W. Film Problems of Soviet Russia. Territet (Swizerland), 1930; The Compound Cinema: The Film Writings of Harry Allan Potamkin / Selected, arranged and introduced by L. Jacobs. N. Y., 1977.

551

Сведений об Андрее Гримме, С. Храмове, а также о том, кто печатался под псевдонимом Молодой, у нас нет.

552

В указатель включены только названия фильмов, упомянутые в статьях авторов русского зарубежья.

553

В указатель включены только имена лиц, упомянутых в статьях авторов русского зарубежья.

Content

Составитель статьи и примечаний Р. М. Янгирова, Предисловия и примечания А.И. Рейтблата
Киномысль русского зарубежья (1918-1931)

ПРЕДИСЛОВИЕ

ТЕОРИЯ

Николай Дризен О КИНЕМАТОГРАФЕ (Наблюдение)

Николай Дризен В КИНЕМАТОГРАФЕ

Николай Дризен КИНЕМАТОГРАФ

Николай Барсов КИНО

Георгий Тарасов О МГНОВЕННОМ ТВОРЧЕСТВЕ

Константин Терешкович ЖИВОПИСЬ И КИНЕМАТОГРАФ

Александр Аркатов СЕГОДНЯШНЕЕ КИНО (опыт анализа)

Александр Аркатов КТО ПОБЕДИТ?

Александр Аркатов О ТЕАТРАЛЬНЫХ РЕЖИССЕРАХ В КИНЕМАТОГРАФЕ

Дмитрий Арбенин СИНТЕТИЧЕСКИЙ ТЕАТР

Александр Бакши КИНЕМАТОГРАФ И ИСКУССТВО

Андрей Левинсон ЭСТЕТИКА МЕДЛЕННОСТИ

Петр Пильский КИНЕМАТОГРАФ

Петр Пильский КИНЕМАТОГРАФ И ЕГО АКТЕР

Алексей Архангельский ЗАДАЧИ МУЗЫКИ В КИНЕМАТОГРАФИИ

Юрий Офросимов КАТЮША НЕХЛЮДОВА

Алексей Петров ИСКУССТВО БЕЗ МУЗЫ

Соломон Поляков КИНЕМАТОГРАФ ДЛЯ СЛУХА

Борис Билинский СИНЕМА – ЖИВОПИСЬ

Александр Лагорио РЕАЛИЗМ КИНЕМАТОГРАФА

Павел Муратов КИНЕМАТОГРАФ

Сергей Рафальский «ВЕЛИКИЙ НЕМОЙ»

Михаил Кантор БЕЗЛИЧНОЕ ИСКУССТВО (Кризис кинематографа)

Михаил Кантор В ЗАЩИТУ КИНЕМАТОГРАФА

Андрей Левинсон ВОЛШЕБСТВО ЭКРАНА

I. «Призрак Мулен Ружа»

II. О некоторых чертах русской кинематографии

III. «Счастливая смерть» – путь Мозжухина

IV. Превращения Шарло («Пилигрим»)

V. Стиль «Парамаунта»

VI. Л’Эрбье и Пиранделло

VII. «Золотая лихорадка»

VIII. Эпопея

IX. Скифы. – Механическая феерия

Х. «Крупный план»

XI. Кинематограф как «антиискусство». – Картина и клише. – Художник ли фотограф? – Книга и экран

XII. Соперники Шарло

XIII. Принц крови (Рудольфо Валентино)

XIV. Дуглас Фэрбенкс и «морской» роман

Александр Амфитеатров ЛЮБОВЬ К ПРИВИДЕНИЯМ

Зигфрид Ашкинази ТРИДЦАТЬ ЛЕТ КИНЕМАТОГРАФА

Всеволод Базанов VERSUS & PRORSUS (К проблеме плоскости экрана и кинематографического ритма)

Сергей Волконский ХУЛИТЕЛЯМ КИНЕМАТОГРАФА

Сергей Волконский ЭКРАН И МУЗЫКА

Александр Кизеветтер КИНЕМАТОГРАФ

Петр Пильский ГЛУХОНЕМОЙ ВЫСКОЧКА

Владислав Ходасевич О КИНЕМАТОГРАФЕ

Сергей Яблоновский МЫСЛИ О ТЕАТРЕ

Зинаида Гиппиус СИНЕМА

Николай Бахтин АПОЛОГИЯ ПОНЕВОЛЕ

Зинаида Гиппиус ОТВОД

Юлий Айхенвальд ВМЕСТО ЛИТЕРАТУРЫ

Юлий Айхенвальд СМЫСЛ ПУСТОТЫ

Евгений Зноско-Боровский ИСКУССТВО КИНЕМАТОГРАФА

Владимир Поль КИНО И МУЗЫКА

Борис Шлецер МУЗЫКА И КИНЕМАТОГРАФ (по поводу одной фильмы)

Сергей Щербатов ИЗОБРАЖЕНИЕ ХРИСТА НА ЭКРАНЕ

Сергей Яблоновский ПРИГОВОР ВЕЛИКОМУ НЕМОМУ

Александр Бундиков СОЮЗ «НЕМОГО» И «СЛЕПОГО». Радио и фильма

Александр Бундиков ЗАГОВОРИТ ЛИ НЕМОЙ

Александр Бундиков ФИЛЬМ И МУЗЫКА

Сергей Волконский ЭКРАН И СКРОМНОСТЬ

Сергей Волконский О РУССКОМ ЭКРАНЕ

Михаил Кантор ОБ «ИГРЕ» В СИНЕМА

Лев Максим ЯЗЫК ФИЛЬМ

Соломон Поляков ВИТАФОН

Борис Глаголин ТВОРЧЕСКИЙ ПУТЬ РУССКОГО КИНО

Юлия Сазонова МЕЧТЫ ПОБЕЖДЕННЫХ

Дмитрий Святополк-Мирский ЛИТЕРАТУРА И КИНО

Савелий Шерман БУНТ ХУДОЖНИКА (Искусство, техника и рынок кинематографа)

Александр Волков КИНОИСКУССТВО НА РАСПУТЬЕ

А. А. Кизеветтер УГРОЖАЕТ ЛИ КИНЕМАТОГРАФ ГИБЕЛЬЮ ТЕАТРУ? Еретические мысли

Молодой СЦЕНА ИЛИ ЭКРАН?

Сергей Эфрон ДОЛОЙ ВЫМЫСЕЛ. О ВЫМЫСЛЕ И МОНТАЖЕ

Юлия Сазонова НЕМОЙ И ГОВОРЯЩИЙ

ЗАРУБЕЖНОЕ КИНО

С. Храмов О ТЕАТРЕ И КИНЕМАТОГРАФЕ. ГРИФФИТ И СТАНИСЛАВСКИЙ

Юрий Офросимов

Андрей Левинсон ГРИФФИТ – ХУДОЖНИК РИТМА

Андрей Левинсон ГРИФФИТ – ПОЭТ ЭКРАНА

Соломон Поляков ДОКТОР МАБУЗЕ

Константин Терешкович НЕДЕЛЯ ФАТТИ

Сергей Волконский ЖИВОЕ КРУЖЕВО

Сергей Волконский «ЧЕРНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ»

Юлия Сазонова «LA CROISIÉRE NOIRE»

Сергей Волконский ФИЛЬМА БЕЗ СОДЕРЖАНИЯ

Сергей Волконский СИНЕМА НА УЛ. УРСУЛИНОК. «ВАНИНА»

Сергей Волконский «МАНОА»

Сергей Волконский ВОЙНА НА АМЕРИКАНСКОМ ЭКРАНЕ

Сергей Волконский «MARE NOSTRUM»

Сергей Волконский «НАПОЛЕОН»

Диана Карен «НАПОЛЕОН» АБЕЛЯ ГАНСА

Сергей Волконский ВСТРЕЧА НА ЭКРАНЕ

Сергей Волконский «БЭН-ХУР»

Михаил Кантор «СВЕРХПРОДУКЦИЯ»

Сергей Волконский «ВОСКРЕСЕНИЕ»

Сергей Волконский «РАДИ СЛАВЫ»

Сергей Волконский «ЦАРЬ ЦАРЕЙ»

Дмитрий Философов БОЛЬШЕВИЦКИЙ ФИЛЬМ В ВАРШАВЕ

Сергей Волконский «ИОАННА Д’АРК»

Диана Карен «ЖАННА Д’АРК» КАРЛА ДРЕЙЕРА

Борис Глаголин ОБ «ИОАННЕ Д’АРК»

Сергей Волконский «ПЛЕННИКИ ГОРЫ»

Константин Мочульский ФИЛЬМА Л’ЭРБЬЕ

Константин Мочульский ИСТОРИЧЕСКИЕ ФИЛЬМЫ

Константин Мочульский ФИЛЬМЫ СТРОГЕЙМА

Константин Мочульский «ФАУСТ» НА ЭКРАНЕ

Константин Мочульский «VARIETÉ»

Диана Карен «КОНЕЦ» ДУГЛАСА ФЭРБЕНКСА

Диана Карен ЕВРОПЕЙСКИЕ КИНОАРТИСТЫ В АМЕРИКЕ. ЯННИНГС И МУРНАУ

Диана Карен АДОЛЬФ МЕНЖУ

Борис Глаголин «КРАСНОЕ И ЧЕРНОЕ»

Борис Глаголин «ЛАТИНСКИЙ КВАРТАЛ»

ЧАРЛИ ЧАПЛИН

Валентин Парнах ЧАРЛЬ ЧАПЛЭН

Валентин Парнах ЧАПЛИН

Константин Терешкович НОВОЕ В ФИЛЬМАХ ЧАПЛИНА

Евгений Зноско-Боровский ТРИ АКТЕРА (Морис Шевалье, Шарло, Макс Дэрли)

Соломон Поляков БУНТ БАРАНОВ

Всеволод Базанов ПЛОСКОСТИ ЭКРАНА (К проблеме искусства кино – «La Ruée vers l’Or» Чаплина)

Сергей Волконский ЧАРЛИ ЧАПЛИН

Сергей Волконский ЧАРЛИ ЧАПЛИН

Диана Карен О ЧАПЛИНЕ

Валентин Парнах НОВАЯ ПОБЕДА ЧАПЛИНА

Лев Максим ЧАРЛИ ЧАПЛИН

СОВЕТСКОЕ КИНО

Александр Аркатов О ВОЗРОЖДЕНИИ РУССКОЙ КИНЕМАТОГРАФИИ

М. Курдюмов КИНОГНУСНОСТИ. Советские фильмы

Екатерина Кускова «БРОНЕНОСЕЦ “ПОТЕМКИН”»

Сергей Волконский «ИОАНН ГРОЗНЫЙ»

Сергей Волконский МОСКВИН НА ЭКРАНЕ

Сергей Волконский РУССКИЙ ЭКРАН

Е. Жарновский «ЛЮБОВЬ ВТРОЕМ»

Константин Мочульский «ДЕРЕВНЯ ГРЕХА»

Константин Мочульский «ДОМ НА ТРУБНОЙ»

Сергей Волконский «БУРЯ НАД АЗИЕЙ»

Дмитрий Святополк-Мирский «ПОТОМОК ЧИНГИСХАНА» («LA TEMPETE SUR L’ ASIA»)

А. А. Морской «БУРЯ НАД АЗИЕЙ»

Дмитрий Философов «БУРЯ НАД АЗИЕЙ»

Константин Мочульский «БУРЯ НАД АЗИЕЙ»

Екатерина Кускова В КИНО

Екатерина Кускова СОВЕТСКИЙ ФИЛЬМ И ЭМИГРАНТСКИЕ ГЕНЕРАЛЫ

Сергей Волконский «ЖИВОЙ ТРУП»

Сергей Волконский «ЗЕМЛЯ»

Диана Карен ЗАМЕТКИ

ЭМИГРАНТСКОЕ КИНО

Андрей Гримм КИНОПРОПАГАНДА

Дмитрий Буховецкий РУССКАЯ КИНЕМАТОГРАФИЯ В ЭМИГРАЦИИ

Юрий Сатовский-Ржевский ПАРИЖ В ХАРБИНЕ

Соломон Поляков РУССКАЯ КИНЕМАТОГРАФИЯ ВО ФРАНЦИИ

Сергей Волконский «КАЗАНОВА»

Алексей Петров ОТБЛЕСКИ ВЕЛИКИХ ГРОЗ

Сергей Волконский ДВА ФИЛЬМА

Сергей Волконский ВЫСТАВКА БИЛИНСКОГО

ПРИЛОЖЕНИЕ

Рашит Янгиров ИСТОРИЯ С «СИНЕМА»

Рашит Янгиров «ТЕКУЧЕСТЬ НЕОСОЗНАННЫХ МЫСЛЕЙ…»: Художественная критика русского зарубежья о европейском киноавангарде 1920–1930‐х годов

Рашит Янгиров О КИНЕМАТОГРАФИЧЕСКОМ НАСЛЕДИИ АНДРЕЯ ЛЕВИНСОНА

Рашит Янгиров ЗАБЫТЫЙ КИНОКРИТИК СЕРГЕЙ ВОЛКОНСКИЙ

Рашит Янгиров СОВЕТСКОЕ КИНО ГЛАЗАМИ ДМИТРИЯ МИРСКОГО

СПРАВКИ ОБ АВТОРАХ

УКАЗАТЕЛЬ ФИЛЬМОВ

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН

1