Максим Кантор

Чертополох и терн. Возрождение веры

© Максим Кантор, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

But value dwells not in particular will;

It holds his estimate and dignity

As well wherein 'tis precious of itself

As in the prizer: 'tis mad idolatry

To make the service greater than the god

And the will dotes that is attributive

To what infectiously itself affects,

Without some image of the affected merit.

Shakespeare, Troilus and Cressida

Достоинство и ценность всякой вещи —

Внутри ее, равно как и в уме

Людей, ее ценящих. Неразумно

Служенье богу ставить выше бога!

Нередко люди наделять стремятся

Причудливыми свойствами предмет,

Которому те свойства не присущи.

Уильям Шекспир, Троил и Крессида

Карлу Кантору, отцу

Благодарности

Во всем, что пишу, ориентируюсь на отца, Карла Кантора, моего учителя.

Первоначальный набросок книги опубликован пять лет назад под названием «Чертополох». Книгу «Чертополох» посвятил жене, Дарье Акимовой.

Новая книга, «Чертополох и Терн», развивает предыдущую: уже не столько история искусств, сколько философия искусства. Без уроков отца книги не существует, посвящаю книгу ему.

Однако первоначальное посвящение сохраняет актуальность.

Уточнить жанр книги помог Эрик Хобсбаум, с которым посчастливилось дружить в последние годы его жизни, которому изложил замысел и получил несколько советов.

Работа была бы невозможна без консультаций друзей и коллег, которые брали на себя труд знакомиться с рукописью, советовать, уточнять детали. С благодарностью привожу имена тех, кто принял участие в подготовке материалов.

Игнас Бертон (Доминиканский монастырь, Брюссель), Леа Кампос Барлеви (Universita degli Studi di Firenza), Стивен Вайтфилд (Pembroke College, Oxford University), Харальд Видроу (St Catherine college, Cambridge University), Бернард Галлахер (Бирмингем), Вадим Дамье (Институт всеобщей истории, РАН), Кристиан Иллес, (Otto-Friedrich-Universitat, Bamberg), Георгий Кантор (St John College, Oxford University), Джанлука Куаццо (Universita degli Stidi di Torino), Андрей Писарев (Москва), Мэлис Рутвен (Лондон), Борис Фридман (Бостон), Витторио Хесле (Notre Dame University, Ind), Вадим Штейнман (Иерусалим), Гервиг Эпкес (Фрайбург), Жан Эре (LSRS, Люксембург).

Считаю долгом упомянуть ученых, дружба и беседы с которыми так или иначе нашли отражение в этой книге, хотя непосредственных консультаций по конкретному поводу и не было: Эрнст Нольте, Тони Негри, Сергей Шкунаев.

Существенную роль сыграла помощь Кристины Барбано и Наталии Григорцевич.

Консультации в переводах, поиски необходимой литературы, помощь в обширной переписке, возникавшей в процессе поисков новых источников, связь с музеями – это было сделано двумя исключительными помощниками.

Наталия Григорцевич взяла на себя труд вычитывать главы, которые бесконечно менялись в ходе уточнения общей концепции, помогала ценными советами. Помимо прочего, Кристина Барбано великодушно выполнила перевод некоторых глав на итальянский язык. Без Кристины и Наталии книги бы не было. Обеим – огромная благодарность.

Без поддержки и влияния семьи книги не пишутся. Учился и учусь у Дарьи Акимовой, Екатерины Зайцевой, у Георгия, Петера и Томаса. Благодарен за уроки брата, ученого и писателя Владимира Кантора, полученные в молодости. Сколь бы плохо я ни учился, уроки близких были важны. Спасибо им.

Выражаю благодарность изданиям, публиковавшим отдельные главы в сокращенном варианте.

Выражаю искреннюю признательность издательству АСТ и, разумеется, Сергею Тишкову. Терпеливое внимание к постоянным корректировкам заслуживает отдельной благодарности.

Предисловие

1

Нет лучшего образа общества, чем палитра художника.

Демократию проще всего представить себе в виде набора разных красок, расположенных на палитре живописца в том порядке, как цвета идут друг за другом по спектру радуги. Так учат в начальной художественной школе: всякого цвета берут понемногу. Лимонно-желтый, потом желтый яркий, за ним оранжевый, затем вермильон, потом красный темный, потом пурпурный и так далее. Цветов много, все равновелики по значению. Новичок помещает на палитру все имеющиеся краски, радуясь пестроте, располагает краски без предпочтений, веером, смешивает все подряд, и, как правило, получается грязь. Грязь получается неизбежно, это закон: если смешать больше двух красок, то в результате выходит грязно-бурый оттенок. Так образуется общее убеждение толпы. Подавляющее большинство картин в мире написано грязными цветами.

Художник опытный располагает цвета контрастными парами. Не требуется обилия цветов, нужные оттенки можно получить в смесях. Синий и желтый произведут зеленый цвет, а красный с желтым дадут оранжевый. Гораздо важнее иметь три богатых красных оттенка на палитре, чем оранжевую краску. Существенно, что тот оранжевый, который произойдет от собственно красного, будет связан семейным, родовым происхождением со всеми цветами картины. Чужой оранжевый – лишний голос в хоре; посторонний звук нарушит гармонию. Палитра выглядит лаконично: вариации красных противопоставлены вариациям синих, желтый усилен оттенками ради разнообразия в смесях. В результате использования такой палитры вариации оттенков будут иметь общее происхождение и единую природу. Это палитра аристократическая.

Если несколько цветов изначально объявлены главными, эти цвета легко могут стать доминирующими и отменить все нюансы цвета. Так возникает живопись локальными цветами, плакатная живопись; строго говоря, это уже область знака и лозунга, к собственно живописи отношения не имеет. Так аристократическая палитра эволюционирует в олигархическую.

Существует, наконец, способ расположения красок веером подле основного цвета, вокруг той краски, которая чаще других используется в смесях. К белилам прибегают чаще прочих красок для того, чтобы обеспечить градацию тона: больше белил – светлее цвет, меньше – темнее. Поэтому многие делают белила центром палитры, причем сразу же кладут на палитру много белил, окружая белую краску небольшими порциями других красок. Важно то, что белила – это не цвет; белила – это необходимый регулятор; белила – безлики, это функция, а не характер. Такая палитра символизирует монархию. Часто, особенно у неопытных живописцев, происходит следующее: находясь в центре палитры, белая краска (которая предназначалась для градаций тона) проникает повсюду и вскоре разбеливает все цвета. Вместо того чтобы регулировать тональность, белая краска создает общую белесую кашу. Возникает фактически та же самая ситуация, что и при пестрой палитре демократии, – возникает общая грязь. Это тираническая палитра.

Глядя на картины в музеях, можно установить, какой именно палитрой эти картины написаны. Когда мы находимся в музее, мы видим не только хронологию, мы видим развитие состояний социума. Написать историю общества по истории живописи – задача естественная.

Надо лишь понять, что картина не иллюстрирует состояние общества, но картина сама создает общество.

Данная книга – не история искусств, но роман о живописи, которая меняет общество и меняется вместе с ним. Тем самым это роман об истории Европы, поскольку живопись по преимуществу европейское искусство.

2

Искусство живописи предельно персонально, и важен выбор героев романа о живописи. Поскольку я считаю, что критерием общественного развития должен являться моральный императив, я выбирал художников, которые обдумывали принцип гуманизма – во всей сложности этого термина: от христианского гуманизма до гуманизма гражданского. Тем самым старался написать историю концепции гуманизма в Европе; главы книги – не жизнеописания, не хроника стилей, это исследование идеальной и идеологической палитры. Ведь идеи изменяются так же, как цвета: меняют оттенок, теряют интенсивность, превращаются в идеологию.

Существует тень идеи – идеология, которая пользуется тенью искусства – декоративной продукцией. Декоративная продукция, манипулирующая сознанием, тоже называется искусством. Плакат и знак постоянно подменяют то искусство, что продуцирует идеи и символы. Так палитра аристократическая превращается в плакатную палитру олигархии.

Красота сама по себе мир не спасет; сегодняшний мир наряден (кто-то может решить, что красив), но не защитит от зла, хотя бы потому, что зло и ложь – декоративны и красивы. Спасти мир может идея красоты, понятой как истина. В данном рассуждении важно понятие «идея». Идея есть формообразующий принцип мира; исходя из того, что мир должен существовать, идея есть благо. Не может существовать аморальной идеи, идеи лжи, идеи насилия. Такие идеологические установки возможны, но к идеям они отношения не имеют.

Если бы наука искусствознания верила в то, что главное в искусстве – идея, а не декорация, то искусствознание занималось бы не описанием произведения, но анализом идей. Шагнуть от иконографии к иконологии было непросто; вдруг оказалось, что возможно не только описывать то, что нарисовано, но исследовать метафизику произведения. Если согласиться, что изобразительное искусство есть род философии, тогда нужно изучать не только картину, но и то понимание картины, которое живет автономно от произведения. Идея, единожды родившись, живет самостоятельно.

Беда науке истории, если ученый ставит знак равенства между пророком и политическим интриганом; беда искусствознанию, если ученый путает художника, создающего идеи, с художником, провоцирующим энтузиазм.

3

Книга называется «Чертополох и терн».

Четыре года назад я публиковал наброски о живописи, назвал ту книгу «Чертополох»; образ чертополоха возник по той причине, что структура растения напоминает готический собор. Листья и соцветия чертополоха похожи на аркбутаны и нервюры готического храма. Поскольку я полагаю, что живопись масляными красками явилась следствием готики, то счел возможным вынести слово «чертополох» в заглавие книги. Живопись масляными красками – вторая латынь Европы, всеобщий язык; требовалось показать, как возникала масляная живопись из семантики готического собора, из света и цвета витражей, как создала особую перспективу. Перспектива – это форма сознания, расставляющая ценности сообразно иерархии, существующей в нашем воображении, в той последовательности, какую диктуют убеждения. Мы видим то, что позволяем себе увидеть, что способны включить в наше априорное знание мира.

Масляная живопись, возникшая в XV в., не просто меняет обратную перспективу на прямую, но впускает в мир бесконечное множество прямых перспектив, различных меж собой так же, как различны авторы, их создавшие. Обратная перспектива – это взгляд на вещи, который исходит как бы от Бога; обратная перспектива едина для всех иконописцев, потому что Бог – един. Но прямая перспектива не может быть общей для всех. Общий индивидуальный взгляд – это нонсенс. Многовариантность прямых перспектив – следствие масляной живописи, усложнившей сознание. Если осознать перспективу как символическую форму (это проделал Панофский, об этом пишет Кант, трактуя пространство как функцию сознания), появится потребность понять: как перспективные построения создают разные общественные формы и различные толкования веры.

Живопись Ренессанса – это христианская живопись; но индивидуальное пространство, которое создала масляная живопись, подразумевает собственное толкование Завета. Существуют четыре канонических Евангелия и несколько апокрифических; но живопись создает параллельные тексты, которые можно расценить как варианты Писания. В эпоху размежевания церковных конфессий возникли тысячи индивидуальных пространств, описывающих христианскую догму с разных точек зрения. Живописец – это проповедник и даже евангелист; на этом основании и ради этого возникает искусство Боттичелли, Брейгеля, Гойи и Пикассо.

Существенно то, что живопись выполняет две противоречивые функции. Став проповедью, живопись не утратила ту свою ипостась, которая делает ее предметом эстетического наслаждения. Возникает парадоксальное соединение: красивое изделие, которое мастер создает индивидуально, имеет значение общей морали, и лишь в этом случае прекрасное становится примером христианского гуманизма. Художник, осознающий противоречие, – не просто мастер изобразительного искусства, но философ. Именно в живописи в большей степени, нежели чем через слово, явил Ренессанс противоречивую философию.

Живопись масляными красками постулирует свободу воли, хотя служит не самоутверждению, но общему благу. Такая свобода воли была выражена Эразмом в «Диатрибе», Лоренцо Валла в «Трактате о свободе воли», Франсуа Рабле в «Гаргантюа и Пантагрюэле», Монтенем, Кантом, Гегелем – вне эстетики этих мыслителей нет искусства живописи. Так роман о живописи (и история Европы) вступил в драматическую фазу: развитие действия опровергает замысел; развязка неизвестна.

Так герои мифов, путешествуя в поисках Руна или Грааля, проходят испытания на пути. Произведение искусства, если понимать искусство как образ истины и истории, поражает сразу, но ясным становится постепенно, при разглядывании; однако ясность может и не наступить. Существует версия, что история имеет логический конец и цель (автор книги разделяет это убеждение), но ведь это лишь догадка.

4

Образы искусства, согласно толкованиям схоластов (чаще всего ссылаются на Фому Аквинского), раскрываются четырьмя последовательно применимыми методами.

Первой ступенью является буквальное толкование увиденного. Это самый распространенный метод узнавания искусства, буквальное толкование неизбежно сводится к описанию увиденного, то есть к экфрасису. Как явствует из житейской практики, не все зрители способны увидеть то, что изображено: надо увиденное облечь словами. «Смысл буквальный всегда должен предшествовать остальным, ибо в нем заключены и все другие и без него невозможно добиваться понимания иных смыслов, в особенности аллегорического» (Данте).

Второй ступенью является прочтение аллегории. Художник изобразил объект, и данный объект сообщает нам о существовании иных, более общих конструкций бытия. Так, портрет человека рассказывает про общество, где живет человек.

За аллегорическим следует моральное толкование, нравственный урок. Искусство показывает примеры хорошего или дурного; так воспитывает зрителя религиозное искусство; так манипулирует сознанием зрителя искусство идеологическое.

Последнее метафизическое толкование образа, схоласты называли его анагогическим, – это обнаружение сверхсмысла, по выражению Данте, то есть философской системы, открытой художественным образом.

Историки искусств, исследуя произведения, следуют этим ступеням знания.

1) Методом буквального описания картины пользуется иконография. Вельфлин – учитель иконографии оставил примеры формального описания образа.

2) Аллегорический метод познания образа предъявил Эрвин Панофский и историки искусства венской школы, создав дисциплину иконологию, разгадывающую семантику картин, вписанных в культурный контекст.

3) Моральный метод трактовки образов мы узнаем через идеологию и религию. Винкельман в XVIII в., оживив малоизвестное до того искусство греческой демократии, ввел в рассуждения об искусстве моральный императив.

4) Последний, метафизический, метод раскрытия образа – можно представить термином иконософия (по аналогии с иконографией и иконологией).

Иконософия утверждает ценность картины в том, что образ представляет метод размышления. Если икона существует как окно, распахнутое в ино-бытие, то светская картина является инструментом философствования, способом думанья. Возникает система мышления, которая продуцирует смыслы самостоятельно. Поняв систему думанья, можно анализировать не только картину, но историю, которую картина формирует.

Иконология, великое достижение венской школы, вечно будет пребывать заложницей иконографии, взрывающей любую концепцию иконологии изнутри. Это тот парадокс исторического знания, который не дает толкованию истории состояться. Финальной версии истории не существует, в противном случае жизнь бы замерла навсегда. История не останавливается, продуцируя новые трактовки постоянно. Иконология (как наблюдаем на примере критиков Панофского), обобщив опыт иконографии, оказывается уязвима для новых иконографических толкований. Но метафизическое толкование образа, та автономная жизнь, которую получает идея произведения, – неуязвима. Идея существует сама по себе: существует параллельно истории, реагируя на историю, отвечая на вызовы истории.

Существует жанр философского романа; я попытался написать иконософский роман.

5

История искусств, прикасаясь ледяными пальцами к художникам, делает давно умерших мастеров еще более мертвыми. Фауст однажды сказал своему коллеге так:

…

Не трогайте далекой старины.

Нам не сломить ее семи печатей.

А то, что духом времени зовут,

Есть дух профессоров и их понятий,

Который эти господа некстати

За истинную древность выдают.

Как представляем мы порядок древний?

Как рухлядью заваленный чулан,

А некоторые еще плачевней —

Как кукольника старый балаган.

По мненью некоторых, наши предки

Не люди были, а марионетки[1].

Именно потому, что следует говорить с живыми людьми, а не с куклами, надо пережить их строй мыслей, а не навязать им схему хрестоматии.

Структура романа такова: концепции авторов чередуются с рассуждениями, трактующими исторические причины или последствия концепций. Картина не иллюстрирует историю; картина – и есть история; переходя от анализа картины к рассказу об исторических событиях, я оставался в пределах сюжета.

В ходе работы потребовалось ответить на вопрос: может ли «гуманизм» отстоять свое значение без поддержки дефиниции «христианский»?

Название настоящей книги «Чертополох и Терн». Естественно увидеть в «терне» символ христианства. Этим словом обозначена не только вера, но и Церковь, и Священная Римская империя, и христианская империя, о которой мечтал Данте, и царство Иисуса. Будет справедливым увидеть в слове «чертополох» символ Ветхого Завета, пустынного растения, упрямого и затоптанного, но, тем не менее, цветущего. Почему символ Ветхого Завета одновременно символизирует и готику, автор догадывался смутно. Но постарался объяснить это себе самому.

Название выражает конфликт, что содержится в словосочетании «христианский гуманизм»: гуманность связана с верой или существует вопреки конфессии? Вера императивна, но если целью веры является освобождение, как соседствуют свобода и догма? Власть пользуется верой, а культура формирует власть: если свобода отрицает власть, то отрицает ли вместе с ней – веру и культуру? Полагаю, все это можно разглядеть в картине, понять историю – по истории живописи.

Название «Чертополох и Терн» можно прочитать как «Республика и Империя». Или «Ветхий Завет и Завет Новый». Разрешением этого уравнения занимается европейская живопись на протяжении своей истории.

Часть I. Возрождение веры

Глава 1. Образ общества в перспективе картины

1

Изобразительное искусство в Средние века было средством пропаганды.

Пропаганда – резкое слово. Корректнее говорить о «внушении», «вразумлении», «просветлении» или, пользуясь выражением Толстого, о «заражении» идеей. Однако слово «пропаганда» избрано сознательно, чтобы заострить проблему: в течение многих веков искусство выполняло идеологические функции и выполняет их до сих пор. Лишь в короткий промежуток времени – от Высокого Ренессанса и вплоть до века революций – искусство стало частным занятием и перешло из разряда идеологии в форму философствования. Затем, во время, завершающее историю живописи, искусство снова стало средством пропаганды, методом манипулирования сознанием.

Принципиальное отличие мировоззрений, выраженное через противопоставление прямой перспективы ее предшественнице – обратной перспективе, описано подробно. Обратная перспектива соответствует взгляду Бога на Человека, прямая перспектива соответствует взгляду человека на мир, где точкой схода может быть Бог, а может и не быть. Но в промежутке между двумя ясными позициями – существует множество промежуточных дефиниций, а также такие, которые принципиально не соответствуют ни той, ни другой. Идеолог выражает конкретный социальный строй, но философ часто не описывает никакого социального строя вовсе, а лишь возможности и условия, сомнения и диалектику сомнений. Динамику мутаций: от идеологии к философии и опять к идеологии – можно проследить. Разумеется, никакие перемены в культуре не бывают тотальными и безусловными; искусство идеологическое хранит в себе рудименты философии и наоборот. Художник может мнить себя философом, но его произведения используются для пропаганды. Иконописец может быть убежденным последователем канона, но его произведение становится объектом не фанатичного поклонения, но философствования. Живопись – субстанция, зависящая от личности художника и зрителя, и всякий случай диалога уникален. Но в целом можно констатировать, что «философская» стадия развития изобразительного искусства миновала и, в связи с сугубо социальными, рыночными, демографическими вопросами, искусство снова вернуло себе идеологический статус. Идеология ли это рынка, прогресса, демократического общества, цивилизации, которая осознала себя вечно развивающимся организмом, – не столь важно. Важно то, что с определенного момента (и этот пункт в истории XX в. можно уточнить) произведению искусства, картине, статуе или иному объекту – потребовалось вступить в диалог с массой народа с сугубо практическими, манипулятивными целями. Конечно же, и во времена барокко, и в эпоху модерна живопись порой обслуживала вкусы королей или партийные интересы; но впервые после Средневековья перед изобразительным искусством была вновь поставлена задача тотального манипулирования. Отныне искусство вновь, как и в Средние века, говорит с массой, а вовсе не с избранным ценителем. И даже если эту условную массу олицетворяет один человек (директор музея, галерист, коллекционер, зритель), этот человек как бы делегирован всем социумом и представляет общую потребность. Искусство диалога «одного с одним», как было в XVI в. и как того хотел, скажем, Сезанн, – не могло выжить в соседстве иных форм воздействия на публику, таких как фотография, кинематограф, плакат, телевидение, а позже интернет. Изобразительное искусство мутировало естественным путем – в рамках социокультурной эволюции западного общества. В конце концов искусство, сколь бы ни было оно свободным, обслуживает конкретное общество и зависит от нужд общества.

Ценности, которые пропагандирует изобразительное искусство сегодня, отличаются от религиозных догматов, которые искусство было обязано воплощать в Средние века. Можно даже сказать, что сегодняшняя идеология во многом противоположна христианской. Не отрицает христианскую идеологию (это было бы невозможно для цивилизации, которая именует себя «христианской»), но отнюдь не воспроизводит ту христианскую идеологию, что обслуживала средневековое общество. Христианская цивилизация мутировала, и искусство, выражающее цивилизацию, менялось вместе с ней.

Некоторые аспекты христианской церковной идеологии перешли в законы современной цивилизации, но изобразительное искусство воплощает не закон, но дух культуры; идеалы современного общества не христианские, и, соответственно, изобразительное искусство с христианской символикой более не связано. Христианская икона породила специфическое символическое искусство, и эти символы затем перешли в искусство светское, всякий раз отсылая зрителя к христианскому догмату. Но современное изобразительное искусство мутировало от принципов символики – к знаковому письму. Связан ли современный знак и то, как знак используют, с дохристианской цивилизацией или христианская цивилизация в своих мутациях описала своего рода круг и вернулась к истокам – сказать нельзя. Очевидно, что перемена произошла, и знак, как инструмент идеологической работы, более востребован, нежели символ. Знак показал себя значительно более эффективным в работе с массами. Но и во время философствования, и во времена идеологии главным в изобразительном искусстве Европы остается не декоративность, а своего рода внушение. Картина или скульптура передают энергию такого рода, которая формирует общество.

И во время своего возникновения, и на закате само качество изобразительного искусства не столь важно, как та идеология, которую искусство транслирует.

Важно то, что произошло с изобразительным искусством в промежутке между этими полюсами, на пути от христианского символа – к языческому тотему.

В промежутке между этими полюсами изобразительное искусство существовало независимо от общественной идеологии или с незначительной зависимостью. Если история искусства когда-либо будет написана так, как пишется история философии, то это будет не перечень артефактов и биографий, но история эволюции взаимоотношения произведения – и общества. История живописи воплощает одновременно и движение социальной эволюции, и преобразование социальной эволюции в субстанцию духа, собственно – в осознанную, осмысленную свободу. Состоявшись как автономная субстанция, эта свобода в свою очередь формирует социум.

С одной стороны, картина есть следствие эволюции общества и возникает как ответ на потребность культуры, пусть вербально и не сформированную, но осознанную мастером потребность. Но с другой стороны, картина влияет на общество и формирует его уже на свой лад. Взаимозависимость общества и картины – выражается в том предикате изобразительного искусства, который именуется «перспективой».

Живопись возникла как «иллюстрация» к идеологии, но преодолела «идеологическую» стадию быстро. Внутренняя логика материала, как оказалось, содержит собственный эстетический код, более значимый, нежели идеология. Живопись возникла в храмах и приобрела пафос разговора о главном, о смысле существования. В тот момент, когда живопись осознала себя концентрацией экзистенциального смысла (эту роль ей, можно сказать, навязали, и живопись научилась именно так себя понимать), с этого момента живопись перестает быть идеологической. Служебная роль в отношении внешней идеи уже не соответствует ее собственному естеству. Материалом живописи можно управлять; но живопись в своем самосознании сильнее внешнего правила – у живописи есть свои, внутренние правила. Живопись (как и музыка, как и поэзия) существует по собственным внутренним законам, которые вовсе игнорировать невозможно.

Цвета наделили символикой, а формы были призваны выражать чувства так, чтобы общественную догму представить наглядно. Но живопись исполняет роль «пропагандиста» своевольно, возникли простейшие вопросы: цвета наделены символикой или определенный символ им присущ изначально? Линия выражает чувство, заданное художником, или ее характер неподвластен внешнему? Как незначительное изменение цвета влияет на изменение идеологического символа? Алый красный символизирует страдания Христа, так договорились; но что символизирует темно-красный или пурпурный? Как влияет длина линии, нажим кисти, ширина мазка, толщина красочного слоя на идеологическое утверждение? Картина, помимо идеологического внушения, повествует о над-идеологическом, так получается непроизвольно. Мадонна Беллини рассказывает о судьбе Марии и Иисуса, но одновременно повествует о судьбе всякой матери, в том числе и не-христианки. Субстанция живописи способна продуцировать идеал общественного состояния; этим пользуются идеологи. Но живопись – пластичная субстанция, содержит в себе сразу несколько проектов социума; эти проекты воплощаются иногда одновременно, иногда последовательно.

Живопись по природе возникновения моральна: она потребовалась христианской идеологии для того, чтобы иллюстрировать моральный постулат. И поэтому любые модификации живописи утверждали изменение в морали общества.

Особенность живописи в том, что это искусство одновременно воплощает сомнение и утверждает понимание. Явленный образ в известном смысле – конечен, это утверждение; но живописи свойственно ощущение времени и рефлексии: мы видим, как долго писалась вещь и как художник колебался. Противоречивым образом живопись сочетает директивность и свободу рассуждения. В силу этой двойственности живопись может утверждать моральный постулат как конфессиональную идеологию и как личное переживание; случалось, что рефлексирующий мастер обслуживал плоскую идеологию, а декларативный художник говорил от лица свободной республики. Равновесие между свободным самопроявлением и вмененным правилом выражается через перспективу. Художник использует обе ипостаси живописи, выстраивая перспективу, если понимать перспективу как образ общества.

Последовательно утверждались разные типы перспективы.

По мере повествования, в соответствующих главах, эти типы перспективы будут описаны подробно. Пока же имеет смысл обозначить их.

Обратная перспектива – выражена иконой раннего Средневековья.

Восходящая, вертикальная перспектива – свойственна готике.

Прямая перспектива – выражает концепцию ренессансного человека.

Сферическая перспектива – описывает мировосприятие XVI в.

Зеркальная перспектива – определяет эстетику барокко.

Внутренняя перспектива – ее отцом является Рембрандт.

Диффузная перспектива – времени рококо – времени Просвещения на переломе Великой Французской революции и эпохи романтизма.

Перспектива первого плана – свойственна XIX в.

Отсутствие перспективы – XX в.

Последовательно рассуждая, надо уточнить: живопись прямой перспективы, живопись, конденсирующая в себе рефлексию и максимальную степень личной независимости, отвечает республиканскому обществу. Независимость суждения нуждается в самостоятельной перспективе и всякий раз выстраивает собственную концепцию связей между предметами. И напротив, живопись обратной перспективы и директивного утверждения сформирована и сама формирует имперский, манипулятивный тип сознания.

Это слишком общее утверждение нуждается в примерах и уточнениях и будет надлежащим образом развито по ходу повествования.

Изучая изменения пространства в картинах, можно не просто видеть трансформации европейского общества, но и трансформации самосознания этого общества. Между формальным состоянием общества и его самосознанием часто существует дистанция. Перспектива картины эту дистанцию описывает.

Такие несовпадения вызваны прежде всего тем, что феномен «перспективы» в картине воплощает две противоположные тенденции общества; статичное (имперское) состояние человеческого общежития и динамическое (республика) – выражают себя в образах.

Изобразительное искусство существует для того, чтобы найти и отстоять оптимальную форму человеческого общежития. Империя и Республика – два полюса социального самосознания – выражены в перспективе картины, которая воспроизводит (или проектирует заранее) социальное пространство. Когда Панофский говорит о перспективе как о «символической форме», он фактически подводит к этому рассуждению; было бы досадно не продолжить его мысль. Перспектива картины в буквальном смысле слова воплощает связь человека и его ближнего, многих и одного, предмета и субъекта, предмет воспринимающего. Очевидно, что вариантов таких отношений – множество. Перспектива – обобщает и сводит воедино самые разные качества картины: цвет, линию, движение, образные характеристики; очевидно, что перспектива есть не что иное, как предикат философской антропологии, с помощью которой человеческое общество узнает себя. Досадно пожертвовать многовариантностью «перспективного» построения пространства и ограничить понимание европейского социального космоса «обратной» и «прямой» перспективами; перспектив, как и форм социального сознания, промежуточных между республиканской утопией и имперской константой, – значительно больше.

Европейское изобразительное искусство, и прежде всего картина маслом – как квинтэссенция не идеологического, но философского периода существования искусства, – сочетает в себе образующие иудео-христианскую культуру начала. Регулярные «возвраты» к античному прошлому, к христианской доктрине и к иудаизму – вызваны прежде всего тем, что античная пластика и принципиальное отсутствие пластической культуры в иудаизме есть не что иное, как предельное выражение полярных форм организации общества.

Копируя античную пластику, воспроизводя из века в век античные бюсты, римские статуи и римские ордеры – художники Европы копировали не что иное, как принципы государственного строения. Незыблемые стандарты, которые воспроизводят из века в век – это те самые стандарты, по которым возводилась Римская империя. Осознанно или неосознанно академии рисунка Европы из века в век поддерживают форму государственности, соответствуя имперской пластике.

И напротив, иудаизм не имеет пластической культуры вообще – поскольку не имеет государства. Динамичная по определению культура, которая существует вопреки имперским стандартам, не принимающая внешний закон и не соответствующая вменяемым параметрам, – есть не что иное, как образ республики. Иосиф Флавий сообщает, что иудеи были самыми убежденными республиканцами из всех тех сект, что образовались при распаде Израиля сначала на Южное и Северное царства, а затем, в процессе вавилонского и ассирийского пленений, уничтожения десяти колен и рассеяния двух последних. Дело осложняется тем, разумеется, что пишет Флавий для римской аудитории и в римской терминологии, в то время как между римским пониманием «республиканизма» и иудаизмом, понимаемым как республиканизм (о чем речь ниже), – существенная разница. Говорит Флавий о ессеях, одной из трех сект колена Иудина, наряду с фарисеями и саддукеями: «Они презирают богатство, и достойна удивления у них общность имущества, ибо среди них нет ни одного, который был бы богаче другого. По существующему у них правилу всякий присоединяющийся к секте должен уступать свое состояние общине; а потому у них нигде нельзя видеть ни крайней нужды, ни блестящего богатства – все, как братья, владеют одним общим состоянием, образующимся от соединения в одно целое отдельных имуществ каждого из них (…) Они выбирают лиц для заведования делами общины, и каждый без различия обязан посвятить себя служению всем. Они не имеют своего отдельного города, а живут везде большими общинами. Приезжающие из других мест члены ордена могут располагать всем, что находится у их братьев, как своей собственностью, и к сочленам, которых они раньше никогда не видели в глаза, они входят, как к старым знакомым. (…) Друг другу они ничего не продают и друг у друга ничего не покупают, а каждый из своего дает другому то, что тому нужно, равно как получает у товарища все, в чем сам нуждается, даже без всякой взаимной услуги каждый может требовать необходимого от кого ему угодно».

Вне зависимости от того, насколько точны свидетельства Флавия, сведения эти не противоречат тому, что пластическая культура иудаизма отсутствует – но, напротив, объясняют причины отсутствия пластической культуры.

Термин «республиканизм» в данном случае употребляется с величайшей осторожностью; важно отметить разницу между римской образной имперской культурой и культурой изгоев, культурой независимой общины, которая не производит пластического искусства по той простой причине, что не существует государственной формы, которая могла бы стать рамой и пьедесталом для образа. Образ иудаизма не поддается пластическому воплощению, это рассеянный дух, не подчиненный форме (во всяком случае, существует распространенное мнение на этот счет, основанное на второй заповеди; основательность данного мнения вызывает сомнения).

В данном случае дух культуры в принципе противопоставлен имперской форме существования, образу, демонстрирующему природную стать и силу. Дух иудаизма вследствие и благодаря поражению, рассеянию и уязвимости – не нуждается в изображениях Бога (Яхве, Саваофа), равно как и не существует изображений правителей народа. Именно в изображениях повелителей и богов манифестирует себя всякая имперская культура: это знак величия и стабильности; ничего подобного иудейская культура не оставила. Даже когда Кир освободил иудеев из вавилонского плена и во время так называемой персидской эпохи, когда отданы распоряжения о восстановлении Храма, не появляется никаких пластических образов повелителя или руководителя, и единственными упоминаниями о власти остаются «старейшины иудейские» и «главы поколений их». Собственно говоря, изображений Моисея, как это считалось долгое время, не существовало до тех пор, пока пророка не нарисовали мастера Возрождения. Сегодня известны фрески синагоги Дура-Европос, открытые Ростовцевым, известны мозаики синагоги в Сепфорисе. Однако во время Ренессанса и даже Просвещения исходили из того, что изображения иудейской культуре не свойственны.

В том и состояла сверхзадача Микеланджело, наделившего иудейских пророков античными формами, чтобы найти форму республиканского бытия. В этом именно заключается суть образа Давида, установленного на площади Синьории, – это принцип республиканизма, отлитый в формах государственности. Насколько этот симбиоз оказался живуч и стоек в ходе социокультурной эволюции Европы – это и есть вопрос истории искусства.

В том и состоит суть творчества Рембрандта, что в республиканской Голландии он обращается к иудейской теме, отказавшись от принятой в Габсбургской империи античной пластики, – что он выбрал наиболее радикальную форму независимости от имперской эстетики.

2

Сказанное выше оспорить настолько легко, что это придет в голову любому читателю. Великое греческое искусство – отнюдь не имперское, но республиканское. Величайший скульптор Фидий, которому Европа обязана представлением о пластике, работал во время Перикла, и эпоха греческой демократии дала миру совершенные произведения пластики и живописи. «Республика» совершенно не греческий термин, однако Винкельман в своей революционной работе «История искусства древности» пользуется именно термином «республика», часто заменяя им понятие «демократия», как более существенным для своей концепции.

Книга Винкельмана убедительно показывает взаимосвязь республиканского правления и особой пластики. Оспаривать утверждение Винкельмана – в свое время ставшее откровением для публики – не только не следует, напротив: это утверждение во многом инициировало данный текст. Подзаголовок труда Винкельмана «Искусство греков в его связи с событиями греческой истории» формулирует один из методологических принципов, положенных в основу данной книги.

Винкельман строит свое рассуждение вокруг того факта, что республиканское устройство общества Греции было наиболее продуктивным для искусства – свобода провоцировала создание свободных образов, – но и недолговечным. Суть сочинения Винкельмана в том, что, утрачивая республиканский характер организации, общество хоть и продолжает производить искусство, однако характер искусства, созданного при абсолютистском методе правления и тем более имперском, – отличается от искусства республиканского. Винкельман буквально не произносит этих слов, но логика его рассуждения убеждает читателя в том, что Пелопоннесская война положила конец великому свободному творчеству, победа Спарты и разрушение главных храмов Афин, правление Тридцати тиранов завершили эпоху, которая одна и питала независимость образной структуры. Империя Македонского и затем подчинение Риму не остановили, напротив – время от времени оживляли греческое искусство, но это было уже качественно иное искусство.

Винкельман идет дальше в своих обобщениях – он сравнивает республиканское искусство Греции времен Перикла с искусством Италии до Микеланджело и Рафаэля, то есть до той поры, пока республиканские иллюзии еще тешили независимые анклавы Италии, пока идея соперничества и междоусобная рознь и алчность не положили конец процессу Ренессанса. «Период, когда искусства Греции находились в упадке, можно сравнить с периодом, простиравшимся от Рафаэля и Микеланджело до Карраччи», – пишет Винкельман. И даже без того, чтобы разделить с Винкельманом его высокую оценку Карраччи, в его словах следует расслышать главное: искусство, поставленное на службу абсолютистским интересам, никогда не достигнет в пластике свободного достоинства республиканского искусства. В этом утверждении, отстаивающем связь республиканского сознания и свободной пластики, Винкельман впервые – до Панофского – высказывает идею множественных ренессансов, прежде всего выражающих себя через республиканизм.

Винкельман писал это сочинение в Германии XVIII в., составленной из автономных государств, из многих автократий, но настолько малых и живущих в столь тесном соседстве, что диктат и абсолютизм по отношению друг к другу невозможен: возникает уникальная многовалентная политическая структура. Собственно, можно сказать, что в полифонии германских автократий проявился своего рода республиканский принцип со-управления различных институтов. Вслед за Грецией времен Перикла и вслед за Италией XV в. Германия времен Просвещения представляет многополисную структуру и наглядно показывает, что возврат от единообразной имперской к многовариантной идее общественной организации – рождает свободную ренессансную мысль. Ренессанс, по мысли Винкельмана, есть возврат к республиканскому принципу общежития, который утвержден в искусстве пластикой свободно сосуществующих форм. Винкельман настойчиво утверждает прямую следственную связь пластики Фидия с республиканизмом; утрата гражданских свобод ведет к мутации искусства. «Искусство, питаемое свободой, неизбежно должно было с утратой последней начать хиреть и приходить в упадок там, где оно более всего процветало некогда». А то, что союз независимых полисов Греции, как и соседское сосуществование республик и княжеств Италии – структура хрупкая и недолговечная, – хорошо известно. Ренессанс Италии точно так же мутировал в имперское искусство, как греческое республиканское искусство было некогда апроприировано Македонским царством и затем присвоено Римом. Винкельман утверждает, что это – убило искусство.

Пелопоннесская война разрушила уникальный многосоставный мир Греции, «злосчастная война (…) принесла утрату Афинами свобод и одновременно нанесла величайший ущерб искусству». Совет Тридцати «стремился искоренить самое семя свободы». Спустя четверть века, с эпохой Эпаминонда, возвысившего «прежде ничтожные Фивы над Афинами и Спартой» и принудившего последние прийти к согласию, связано возвращение Греции к великому искусству. Впрочем, не противореча этому суждению Винкельмана, стоит добавить, что столетие спустя после Фидия (ум. около 430 г. до н. э.) умудренные Пелопоннесской войной и ее последствиями Сократ (казнен 399 г. до н. э.) и Платон (ум. 347 г. до н. э.) смотрят на искусство уже иначе, демократия уже не является для Платона идеалом общественного устройства; искусство в идеальном государстве Платона уже лишено тех привилегий, коими, судя по примеру Фидия, его наделило правление Перикла.

Труд Винкельмана появляется, когда искусство античности уже давно признано за образец; труд Винкельмана в известном смысле даже мешает: тысячи дворцов барокко уже расписаны согласно римскому пониманию античности, римская мифология при дворах европейских монархов не просто вытеснила греческую, она не дала последней и шанса на известность. Ренессансные меценаты наподобие круга Гонзага, Медичи, д’Эсте чтут античность, но именно в ее римском изводе; просвещенные короли наподобие Альфонсо Арагонского или Рене Доброго сплетают вязь из средневековых житий святых и античных пасторалей – но римских, не греческих. Данте выбирает в провожатые Вергилия, но мы не можем знать, выбрал бы он Гомера или нет: Данте с его сочинениями просто не знаком. Ренессанс показательно возвращался к античности – но к римской; Марсилио Фичино специально изучает греческий, чтобы читать Платона в подлиннике, и переводит его на латынь, но если чтение Платона во Флорентийской академии было непременным условием, то скульптур Фидия Микеланджело не знал и знать в принципе не мог.

Просвещение декларирует очередной, вслед за Ренессансом, возврат к античности – и задача Винкельмана в том, чтобы изменить взгляд зрителя на привычную античность. Неожиданно для европейской эстетики Винкельман сообщает, что та пластика, которую поколения мастеров Ренессанса и барокко считали за образец, есть имперская копия с оригиналов, задуманных и сделанных в свободной Греции. Смысл небольшой книги «Искусство греков в его связи с событиями греческой истории» в простом вопросе: к какой именно античности возвращаться?

Античная пластика до XVIII в. была, по Винкельману, представлена в Европе в римских копиях, в римском имперском издании. Но это именно та античность, коей вдохновлялся Ренессанс. Микеланджело, наделяя еврейских пророков (очевидно не атлетов) античной мощью – противопоставлял свободолюбие иудея, не поклонившегося Риму, – имперской стати, а вовсе не греческому свободному идеалу. Дихотомия итальянской ренессансной мысли, выясняющей отношения между имперскими и республиканскими принципами, самый гуманизм Италии, который построен на противопоставлении двух систем управления, – берут в расчет именно римскую пластику, а вовсе не греческую; последняя была попросту неизвестна. Именно через искусство эпохи Августа, через императорский Рим и через моду Рима доходили до Флорентийской академии представления об античности. Собственно, греческого искусства (не римских копий, но оригинального греческого) ни Возрождение, ни барокко практически не знали, Гомер стал известен много позже Вергилия, и хотя ко времени Винкельмана Гомер переведен, но античность по-прежнему воспринималась через латынь и призму имперского сознания. Винкельман настаивает на том, что представления почитателей Рима и его пышной декорации о греческой идее пластики, как та явлена Фидием, – весьма далеки. Что до времени, когда абсолютизм потеснил недолговечные итальянские республики, то искусство Италии после Микеланджело удостоилось у Винкельмана следующих строк: «В Италии той поры даже римская школа впала в глубокое варварство, а художники, писавшие об искусстве, – как, например, Вазари и Цуккари, были как бы поражены слепотой».

Любовь императорского Рима к греческой пластике (император Нерон возил с собой повсюду «Прекрасноногую амазонку» Странгилиона) соседствовала с особенным отношением к понятию «республиканизма»; императорский Рим предпочитал именовать себя «республикой», хотя нимало таковой не являлся; республиканская терминология уживалась с обожествлением императора, неприятием самой идеи республики и неприятием независимости провинций в принципе; в годы императорского Рима – в отношении искусства появляется идея, властная и по сегодняшний день, будто щедрость меценатов, богатство государства, дотации в культуру – способствуют росту искусств. С одной стороны, греческая пластика страдает от варварского с ней обращения (три самых знаменитых храма в Греции были ограблены Суллой, Фивы Александр разорил, Калигула сносил головы статуям, чтобы поставить на плечи богам свое собственное изображение), с другой – становится модным заказывать в Греции произведения для украшения римских вилл; у Цицерона читаем, что Аттик приобрел для его тускульской усадьбы прекрасные гермы. Винкельман характеризует ситуацию так: «роскошь, укоренившаяся в Риме, сделалась источником для пропитания художников в провинциях». Целью этих цитат является не установление факта (что именно и как попадало в Рим и уцелело или не уцелело – продолжает оставаться предметом исследований и сейчас). Как давно известно, Винкельман допустил ряд неточностей, порой следуя текстам Павсания или Плиния-старшего, которые и сами ошибались в хронологии. При переизданиях своей книги Винкельман вносил уточнения, добавляя имена художников Греции, ранее ему неизвестные. Суть и смысл сочинения эти (закономерные) ошибки не меняли. Речь в данном случае идет не о том, как было, но о том, как складывалась идеология и каков результат идеологии. Цель приводимых из Винкельмана цитат в том, чтобы обозначить точку зрения на принципиальную разницу греческого республиканского искусства и того декоративного, украшательского творчества, которое его сменило в условиях императорского Рима. Разница эта безусловно существовала, и когда Винкельман обозначил ее через противопоставление республики – империи, такая точка зрения стала неожиданной. То, что Винкельман поднял греческую пластику над римской, совпало хронологически с разысканиями английских археологов в Греции, с модой на греческих повстанцев, пришедшей чуть позже, но усилившей социальную составляющую концепции Винкельмана. Связь «Проклятия Минервы» Байрона (обличения английского империализма, присваивающего себе ворованные статуи Греции) и «Истории искусства древности» Винкельмана (описывающего экспансию римской имперской модой республиканской пластики) слишком очевидна, чтобы не использовать дискуссию времен Просвещения в качестве иллюстрации к дихотомии имперского/республиканского в искусстве Европы.

То обстоятельство, что античная пластика дошла до Ренессанса в ее имперском изводе (можно подставить иное слово: в имперской интерпретации, будучи оценена имперским вкусом, в результате экспансии имперского Рима и т. п.), представило эстетику античности иначе, чем случилось бы, будь глазам Микеланджело предъявлен республиканский художник Фидий и история его отношений с Периклом. У Рильке в записях его бесед с Роденом есть любопытный фрагмент: скульптор, чтобы объяснить разницу между пластикой Фидия и Микеланджело, мгновенно лепит из глины две фигуры. В первой, фидиевской, скульптор демонстрирует равновесие и плавность форм, вытекающих одна из другой; во второй, микеланджеловской, скульптор показывает усилие сопротивления, противоборства, отсутствие равновесия. Этот эпизод, сколь бы он ни был далек от академического разъяснения вопроса, дает представление о двух стихиях: органичной свободы – и сопротивления насилию.

То, что возвращение к античности Ренессанса определило эстетику Европы на века вперед, – очевидный факт; то, что синтез христианской этики и античной эстетики сформировал свод вопросов, стоящих перед европейским искусством, – неоспоримо; но сделанное Винкельманом вводит в дискурс европейской эстетики неожиданную тему: та внутренняя свобода, которую, по Микеланджело, христианство обязано передать античной пластике, – не содержалась ли (и, возможно, трактовалась иначе) в республиканской пластике Греции?

Разумеется, имперское искусство – Рима ли, европейских ли монархий времен барочных дворцов – трактовало античность как торжество материального, гедонистического начала, неожиданно поставлено под вопрос. И, следовательно, симбиоз с иудейским (согласно Микеланджело) духовным опытом могло быть иным. Диалог имперского с республиканским сформулирован заново – и болезненно для взгляда вспять.

Собственно, еще во время Македонского щедрые пожертвования на искусство оживили греческую пластику; впрочем, Винкельман оценивает покровительство завоевателя как эвфемизм свободы невысоко. Так, говоря о недолгом возвращении искусства в Грецию, уже находящуюся под ферулой Македонского, он выбирает такую характеристику для художников эллинизма: «несколько униженные, но зато пребывающие в полном согласии между собой (…) им осталось лишь гордое воспоминание о былом величии».

«Мелочное знание» (Винкельман порой прибегает к этой унизительной характеристике узнавания факта без его интерпретации) не заметит разницы, но для сознания, стремящегося понять опыт Ренессанса как опыт свободы, – это весьма важно.

История искусства, если смотреть на искусство как на фиксацию формы общества, приобретает совсем иной характер.

3

Ссылку на Винкельмана и на незнание гуманистами Греческой республики легко оспорить тем аргументом, что Римскую республику в отличие от республики Греческой знали в XV в. весьма хорошо, отнюдь не понаслышке. Правда, памятников архитектуры времен республиканского Рима сохранилось весьма мало, и итальянские архитекторы кватроченто, беря в расчет условный стиль древних, подражали имперскому Риму, а не республиканскому. Привычные ссылки на храмы Весты или на Табуларий, построенный Квинтом Катулом, храм Фортуны Примигении в Пренесте – не изменят общей картины: уцелело ничтожно мало, чтобы составить общее суждение и произвести впечатление; да и сведений об этих памятниках не существовало. Что же касается помпейской живописи, которую принято приводить как пример республиканского искусства, то большая часть росписи Помпей относится к императорскому периоду. Однако в отличие от лакун в пластическом искусстве – в литературе Римская республика представлена столь обильно, что именно республиканская литература и оказала влияние на сознание. Цицерон, Ливий и Саллюстий постоянно цитировались, а имперскую латынь считали дурным тоном по сравнению с языком Цицерона. Сюжет «Тарквиний и Лукреция» (то есть эпизод, ведущий к восстанию и образованию республики) – один из наиболее популярных. Иное дело, что Боттичелли, изображая Лукрецию, размещает сюжет в сугубо имперской архитектуре на фоне триумфальной арки, не представляя себе иного пространства. То же касается и других мастеров – Тициана, Тинторетто, Рубенса и т. д. Вовсе обескураживает «Афинская школа» Рафаэля, в которой мастер собирает философов, преимущественно времен афинской демократии (Сократа, Парменида, Зенона и т. д.), в позднеримских, вопиюще имперских термах. Работы Боттичелли и Рафаэля – характерные, отнюдь не единственные, примеры того, что обращение к республике, сознательные ссылки на республиканскую героику оформлялись в имперские образы, противоречащие республиканскому пафосу, – и никакого иного воплощения обрести не могли. Город и площадь, изображенные Боттичелли, таковы, что ничего иного, помимо насилия Тарквиния, там и случиться не может, и непонятно, зачем и как поднимать восстание. Сама организация общества, как ее изображает Рафаэль, сама атмосфера диалога республиканских философов и отношения субъектов – предстают такими (и это лишь естественно), какими знал художник; то есть желая изобразить республику – он рисовал империю.

Республику художники Ренессанса, собственно говоря, нарисовать не могли, пластического образа республики попросту не существовало, поскольку привыкли республику воспринимать только в момент ее поражения. Республика и демократия – отнюдь не идеальные понятия для ренессансного мыслителя, или, точнее говоря, это термины, нуждающиеся скорее в оправдании и объяснении. Понятие «республика» в устах Макиавелли, например, означает нечто недолговечное и приговоренное к разрушению; его оппонент Гвиччардини фактически говорит о том же самом. В текстах Саллюстия и Цицерона республика предстает как уязвимое, хрупкое образование, склонное к саморазрушению. Саллюстий показывает, как торжество воли и самомнение ведут к глобальному разврату социума; личная трагедия Цицерона доказывает, что благородные намерения оборачиваются вынужденными компромиссами и заканчиваются гибелью. Республика на глазах Саллюстия обретает плоть империи, и это, объективно судя, становится реальным выходом для общества. Читая «Войну с Югуртой» Саллюстия, приходишь к выводу, что переход от республики в империю – путь естественный и необходимый, ввиду того что избыток своеволия и своекорыстия препятствует любви к государству, необходимой в войнах. «Даже новые люди, когда-то доблестью своей обыкновенно превосходившие знать, добиваются власти и почестей не столько честным путем, сколько происками и разбоем; как будто претура и консулат и все другие должности того же рода славны и великолепны сами по себе, а не считаются такими в зависимости от доблести тех, кто их занимает. Я, однако, увлекся и зашел чересчур далеко, так как нравы сограждан вызывают во мне тоску и досаду (…)». Если следовать пафосу Саллюстия, империя есть не что иное, как хорошо вооруженная республика, постоянно находящаяся на войне и нуждающаяся в твердой руке. Коль скоро республика все время воюет, ей нужен обладающий неотъемлемыми полномочиями консул, которого регулярно переизбирают, и логично сделать консула императором (как и происходит с Августом). Это рабочее объяснение само собой если не устраняет «идеал» республиканизма, то требует специальных обоснований для возвращения к идеалу. Поздняя Римская республика, а именно ее история известна гуманистам лучше всего, едва ли может быть примером для подражания: это время партий и лидеров, зовущих гражданскую войну. Войны поздней Римской республики между Цезарем и Помпеем, Антонием и сенатом, Октавианом и Антонием – столь очевидно напоминают о греческой Пелопоннесской войне, правлении Тридцати тиранов, гибели афинской демократии, что империя действительно кажется логическим выходом.

Макиавелли в «Рассуждениях о Первой декаде Тита Ливия» пишет о принципиальной недолговечности республики и демократии (народной власти); по мысли Макиавелли, «республиканские» законы могут существовать только лишь в согласии и комбинации с принципами монархии и аристократии – иначе они будут использованы злыми силами хаоса и тирании. Это, в сущности, интерпретация идеи Полибия и рассуждения Цицерона, который именовал «республиканским» любое законное правление в противоположность тирании, олигархии и охлократии. Но если возможность «республиканской монархии» Цицерон обходил, то Макиавелли именно на комбинации свойств настаивает: «Совсем иное случилось с Солоном, давшим законы Афинам. Установив там одно лишь Народное правление, он дал ему столь краткую жизнь, что еще до своей смерти успел увидеть в Афинах тиранию Писистрата. И хотя через сорок лет наследники Писистрата были изгнаны и в Афинах возродилась свобода, ибо там было восстановлено Народное правление в соответствии с законами Солона, правление это просуществовало не дольше ста лет, несмотря на то что для поддержания его принимались различные, не предусмотренные самим Солоном постановления, направленные на обуздание наглости дворян и всеобщей разнузданности. Как бы то ни было, так как Солон не соединил Народное правление с сильными сторонами Самодержавия и Аристократии, Афины, по сравнению со Спартой, прожили очень недолгую жизнь».

Три типа правления, которые обозначает Макиавелли (вслед за Платоном и Аристотелем), по мысли автора – желающего объединения Италии и завершения междоусобиц, – вовсе не ставят республиканское правление выше прочих. Три хороших типа правления: Самодержавие, Аристократия и Демократия и три дурных типа правления: Тирания, Олигархия, Разнузданность (последние получены как искажения хороших типов) – настолько легко переходят одно в другое, что никакая организация общества не удостаивается названия «идеала». Напротив того, Макиавелли (не он один, цитата из него имеет смысл как типическая) не видит возможности разорвать порочный круг. Демократия неизбежно переходит в Охлократию, Аристократия в Олигархию, Монархия в Тиранию. В контексте этого рассуждения «республика» не может никак являться идеалом – она приговорена заранее. «Таков круг, вращаясь в котором республики управлялись и управляются. И если они редко возвращаются к исходным формам правления, то единственно потому, что почти ни у одной республики не хватает сил пройти через все вышесказанные изменения и устоять».

Рассуждение Макиавелли – лишь одно из объяснений того, почему эстетика Римской республики не становится формообразующей для эстетики Ренессанса и в дальнейшем для искусства Европы. Республики средневековой Италии сосуществуют в едином пространстве с маркизатами и синьориями, это одна из форм правления в многосоставном и многоукладном организме Италии, причем многосоставный организм постоянно трансформируется в политических союзах, вовлекая республики в агрессивные авантюры. Вовсе не «республика» в глазах Данте является лучшей формой правления и уж точно не самой долговечной; совсем напротив, он мечтает об империи. Понятие «республика» в трактатах Пальмиери и в беседах Манетти и Гвиччардини употребляется не как константная, но как переменная величина; феномен «республика» воспринимается только через имперскую эстетику, и закат Римской республики, хорошо известный из литературы, помнится куда лучше, нежели время ее славы.

Позиция гибеллина Данте (он начинал как гвельф) разделяется не всеми; Леонардо Бруни в «Похвале городу Флоренции» и более подробно в «Истории Флорентийского народа» пишет о пагубе империи; Бруни считает, что империя убивает свободу, вместе со свободой убивает и знания, даже самый латинский язык испорчен императорами, которые по рождению не римляне; «История» Бруни написана ради сопоставления Флорентийской республики с республиканским Римом (Пиза, с которой ведется война, в контексте сравнения именуется Карфагеном). Бруни пишет о том, что флорентийцы унаследовали любовь к свободе от римлян времен республики, Бруни ссылается на греков и на римлян для укрепления позиции республиканской концепции: «Вот и Платон, живший еще раньше, как я вижу, радел о том же (…) о том, как жаждал он посвятить себя делам государства, и о переменах времен, и о путешествиях своих на Сицилию, и о тех безысходных спорах с Дионисием и Дионом, и о последовавших из этого для обеих сторон бедствиях рассказал он», и это рассуждение – вне зависимости от судьбы Платона, проданного в Сиракузах в рабство, – отрезвляет. Платон, сочиняя «Законы», думает о Спарте, но, опосредованно, и о Египте – восточная монументальность конструкции вовсе не схожа с надеждами Бруни. Собственно говоря, пафос рассуждений времен кватроченто в том, чтобы открыть феномен «республика» заново; возможно ли заново и на лучших, более стабильных основаниях учредить республику – об этом и пишет Пальмиери. Республиканская утопия Пальмиери, как и гражданский гуманизм Ринуччини или Бруно, как и «Республика Иисуса Христа» Савонаролы – уникальные, неожиданные, провокационные фантазии; в первых случаях – несбыточные, в последнем – трагически осуществленная и приведшая к беде. Но ни в каком случае не возникает полноценного образа республики, опирающегося на образ римского республиканского правления – просто потому, что таковой неведом.

Усилие Ренессанса, связавшего республиканский проект античности с моральной заповедью христианства (именно в этом смысл работы Микеланджело), постоянно сталкивается с тем препятствием, что ни в какие формы, помимо тех, что явлены имперской пластикой, образ республики не воплощается. И рядом с этим присутствует бесплотный образ монотеистической религии, позднее воплощенной в Христе, – но и этот образ столь хрупок, что контраст с монументальной античной пластикой и составляет основную интригу сюжета европейской истории искусств.

Мутации перспективы (понятой как символическая форма общества) и показывают динамику этого диалога.

4

Ветхий Завет как основание республиканизма – в этом состоит утверждение Петера ван дер Куна, Петруса Кунеуса, как он себя именует (1617, Peter van der Kun, «De Republica Hebreorum»). Еще дальше пошел по этому пути определения иудаизма как республиканизма – английский поэт Джон Мильтон. В 1649 г., через несколько недель после казни Карла I, Мильтон опубликовал трактат «Срок полномочий королей и магистратов» («The tenure of Kings and Magistrates»), задачей коего является защита «принципа сопротивления». Сочинение сугубо республиканское, в частности, опровергает утверждение Гоббса о том, что разделение ветвей власти ведет к анархии. Мильтон обильно цитирует книгу Ветхого Завета «Второзаконие» в доказательство того, что власть царей дана евреям как наказание за отступление от заветов Бога. Эту же мысль высказывают многие талмудисты.

Мильтон, оспаривая царскую власть, пишет так: «И те, кто будет хвастать, как мы, будто они свободная нация, и в то же время не будут способны смещать или отменять верховного правителя вместе с самим правительством по неотложным причинам, то они могут угождать своей детской фантазии нарисованной свободой, но в действительности являются вассалами и рабами». Мильтон рассуждает совершенно в духе Книги Чисел о правах на землю («распоряжаться и экономить на Земле, которую дал им Бог»). У Мильтона встречается такой, совершенно ветхозаветный, пассаж «право выбора своего собственного правительства даровано народу Самим Богом», или он приводит такое обращение к Богу: «чтобы Он благословил нас и был благосклонен к нам, отвергающим царя, чтобы сделать Его только нашим вождем и верховным правителем в соответствии с Его собственным древним правлением, насколько это возможно».

Актуальность иудаизма не как маргинального духовного опыта, оттеняющего занятия Платоном и Аристотелем, но как формообразующей дисциплины – показали Пико делла Мирандола и Марсилио Фичино, обратившиеся к Книгам Завета в оригинале. Было бы упущением не видеть идей иудаизма в работах Микеланджело.

Из современных авторов, исследовавших вопрос «республики иудаизма», следует выделить Ричарда Ханта и Эрика Нельсона (Eric Nelson, «The Hebrew Republic»), поднявшего огромный пласт собственно гебраистики, трудов талмудистов и раввинов.

На труде Нельсона стоит задержать внимание именно в связи с отличием античной, имперской, пластики и пластики иудейской, республиканской. Сказанное бегло, такое утверждение нуждается в пояснении – пусть и кратком. Нельсон прибегает к сравнению аграрного закона поздней Римской республики и аграрного закона Моисея.

В Иудее распределение «божественной земли» (вся земля принадлежит только Иегове) служит постоянным утверждением и основанием равенства перед лицом Бога. Наделы даны равные. Спекулировать землей Израиля и наживаться на ближнем – практически невозможно или крайне затруднительно: каждый седьмой год (субботний год) происходит пересмотр земель и каждый пятидесятый год (юбилейный год) происходит обнуление долгов, возврат прежних наделов. Это своего рода «божественная уравниловка», вмененная через Моисея Богом своему народу. Выработаны законы равенства еще в ходе сорокалетнего исхода через пустыню, применены на практике после смерти Моисея – Иисусом Навином и следующими лидерами народа. Иначе обстоит дело в Римской республике.

Цицерон рассуждал о том, как из-за аграрной проблемы гибнет республика, а причиной тому перераспределение земель, конфискации и ростовщичество. Речь шла о так называемой общественной земле, ager publicus (полученной в результате войн, например после войн с Ганнибалом в изобилии), которая стала источником раздора. Согласно законам Гракхов (133–122 гг. до н. э.) излишки общественной земли давались тем, кто служит Риму оружием. Земли эти, выражаясь современным языком, «приватизировались» со всеми вытекающими из приватизации последствиями; когда земли стало не хватать, заложенный Гракхами механизм стал основанием произвола: Сулла конфисковал земли, распределял их меж верными или торговал. То общественное достояние, что приватизировано однажды, может быть передано, перепродано или отнято; в итоге произвольное «распределение» общинной земли привело к неравенству, олигархии и убийствам. (В скобках заметим, что Лукан в «Фарсалии» поместил Гракхов в подземном мире среди предателей, которые радуются гражданской войне.) То был закат республики, и события развивались стремительно.

Эрик Нельсон, сравнивая два принципа распределения земли, видит в иудейском законе – условие социального равенства, «еврейского содружества», республиканизма, неотменимого перед лицом Бога – ибо иного властителя, нежели Бог, народ не признает. Нельсон приводит в этой связи цитату из «Утопии» Мора по поводу земельной проблемы: «Можно было бы издать законы, чтобы никто не владел более, чем определенным количеством земли или не получал больше определенного дохода», но «законы такого рода могут иметь такой же эффект, как припарки, постоянно прикладываемые к больным телам, которые уже не вылечиваются». И впрямь, с тех пор как евреи стали бродячим племенем без родины, их республиканский принцип земледелия был фактически забыт; ветхозаветный принцип распределения земли лег в основу анархических коммун Испании и кибуцев Израиля XX в., но внедриться в социальную жизнь Европы (или даже революционной России) не мог. Нельсон приводит высказывание Уильяма Фульбека (1601), проецирующего последствия законов Гракхов на Англию: Гракхи, благодаря своей «зловещей» аграрной программе, непростительно «смешали законы с похотью и привели простолюдинов в состояние безудержное».

И, в противоположность этому, находим в Ветхом Завете следующее положение: «Земля не будет продана вовеки, – объясняет Бог, – ибо земля моя; ибо вы пришельцы и странники у меня. И во всей Земле владения твоего даруй выкуп за землю» (Лев. 25:23–24).

Далее цитата из Нельсона: «Книга Судей описывает период времени от смерти Иисуса Навина до помазания первого израильского царя: в это время Израилем правили “судьи”, которые не только отстаивали справедливость, но и избавляли народ от греха». Нельсон вслед за ван дер Куном показывает, как постепенно происходил отход от республиканских принципов: «вот народ, совращенный неверными мыслями, приходит к Самуилу, прося себе царя, и Бог избирает первого царя по желанию народа. Следующие же цари назначались в соответствии с Божьими планами (гл. 8–12). Саул, хотя и побеждает врагов, восстает против воли Божьей (гл. 13–15). Поэтому Бог повелевает Самуилу помазать на царство “мужа по сердцу Своему”: Давида, молодого, смелого человека, быстро снискавшего любовь и доверие царской семьи» (гл. 16–18).

Утомительное отступление в область земельного права необходимо, чтобы понять оживление интереса к иудейскому праву, возникшее в Голландской республике.

Питер ван дер Кун, ища основания для республиканизма в освобожденной от Габсбургов стране, обращается к «великому писателю Рабби Моисею Бен Маймону, который в своем божественном труде под названием “Мишне Тора” счастливо собрал все талмудические доктрины, кроме мелочей, автору, стоящему выше нашей высшей похвалы». Рабби бен Маймон утверждает, что «во многом зависит от блага Юбилейного (пятидесятого. – М.К.) года, смысл которого в том, что все земли вернулись к своим прежним владыкам, хотя они прошли через руки сотни покупателей. Этот ученейший писатель не исключает и тех земель, которые достались кому-либо в дар». И далее: «Более того, Моисей, став мудрым человеком, не только для того, чтобы упорядочить вещи в настоящее время, но и для будущих веков, ввел определенный закон, предусматривающий, что богатство одних не будет тяготеть к угнетению других, а люди не изменят своего курса и не обратят свой ум от своих невинных трудов к какому-либо новому и странному занятию. Таков был аграрный закон; закон, по которому все обладатели земли не должны были передавать полное право и владычество над ней какому-либо другому лицу путем продажи или какого-либо другого договора, ибо и те, кто по принуждению бедности продал свою землю, имели право выкупить ее в любое время; и те, кто не выкупил ее, получили ее снова свободно, по этому закону, на торжественном празднике Юбилейного года».

Явление, именуемое Нельсоном «иудейский Ренессанс», станет очевидным в Нидерландах, и республиканское искусство Голландии будет прямо связано с иудаизмом в работах Рембрандта. В Голландии заговорили об «Иудейской республике» в результате сочетания двух обстоятельств: притока евреев из Испании и Португалии и освобождения Нидерландов от империи Габсбургов. Параллельно голландскому дискурсу – в Германии возникает гебраистика «христианского каббалиста» Иоганна Рейхлина, и знаменитый рейхлиновский спор (см. главу о Бальдунге Грине, где спор освещен подробно в связи с работами Бальдунга) становится в ряд с гражданскими, сугубо социальными проблемами крестьянских бунтов. Кафедры гебраистики, созданные при крупнейших университетах (Лейден, Тюбинген, Болонья, Оксфорд и т. д.), позволяют увидеть не академическую экзотику, но, напротив, сугубую актуальность предмета, в том числе социальную. Так иудейский республиканизм входит в европейскую интеллектуальную среду как особая, осмысленная духовная сила. Вильгельм Шиккард, лютеранин, профессор гебраистики в Тюбингенском университете, в 1625 г. опубликовал анализ ветхозаветной монархии (основанный на текстах раввинов). Шиккард полагает, что цари были нежелательны:

«Бог, Владыка Вселенной, был для них (евреев. – М.К.) достаточен; и он не даровал им царей, кроме как в наказание, возможно, так же, как Зевс дал лягушкам аиста [как их правителя] в басне Эзопа». Шеппард приводит комментарий раввина Бахья к Второзаконию [Втор. 17: 14]: «Не было воли самого превосходного и самого великого Бога, чтобы в Израиле был какой-либо царь, кроме него самого. Ибо он поистине высочайший царь, который ходит посреди их лагеря и заботится обо всех их особых нуждах. И им не нужен был никакой другой король. Ибо что сделал бы избранный народ, царь которого – Владыка Вселенной, с царем, который всего лишь плоть и кровь?» Как написано (Хос. 13.11): «Я даю тебе царя во гневе Моем».

Эрик Нельсон вслед за Шеппардом подробно разбирает и обильно цитирует великих раввинов и обобщает приведенные тексты следующей фразой: «Монархия была не приказом, но жестоким наказанием Бога за «“засасывание” пустоты». Вышесказанное позволяет увидеть историю отношения иудеев с Богом – как выяснение сути республиканского правления.

Остается спросить, как это выразить пластически – вразумить зримым образом поколения? И какое отношение это имеет к судьбе изобразительного искусства?

Необъятное море гебраистики, труды великих толкователей Торы нуждаются в прочтении в том числе и как социально-республиканские тексты, и как свидетельство пластической культуры иудаизма. Великим раввинам, талмудистам, Пико делла Мирандоле, Иоганну Рейхлину, Джону Мильтону, Эрику Нельсону, равно как, разумеется, и Петеру ван дер Куну, мы обязаны тем, что вопрос «иудейского Ренессанса» (Hebrew revival, если пользоваться выражением Нельсона) стал актуальным в отношении понимания республиканского аспекта искусства. Первым английским республиканцем, отвергшим традиционное понимание аграрных законов, был Джеймс Харрингтон, он же ввел термин «еврейское содружество», противопоставив его понятию «государство». Было бы только логично продолжить это рассуждение, как и рассуждение Нельсона, – чтобы удостовериться в предположении (или же разочароваться в допущении), что принципы республиканского содружества развивают пластику культуры, отличную от имперской.

Если вслед за Нельсоном рассматривать XVII в. как «иудейский Ренессанс» и при этом помнить о Микеланджело и Лоренцетти как интерпретаторах Ветхого Завета в той же (если не в большей) степени, что и Евангелия, то можно говорить о пластической концепции иудаизма в художественном сознании Европы. Это противоречит привычному мнению, будто у иудеев нет изобразительности; тем не менее утверждение имеет основание. Фрески Амброджио Лоренцетти в сиенском Палаццо дельи Синьории «Аллегория доброго и дурного правления» поразительны тем, что в многосоставной моральной притче, в сложной социальной параболе, где представлены Ад и Сатана, не содержится евангельских ссылок. Фрески «Аллегория доброго и дурного правления» – один из первых примеров живописи, не заказанной Церковью (заказано Governo dei Nove, Советом Девяти, часто именуемым «тирания Девяти»; гвельфское олигархическое правительство было у власти с 1287 по 1355 г.). Монументальное обобщение бытия, оппозиция Добра и Зла, урок поведения и демонстрация наказаний – не связаны ни с Отцами Церкви, ни со святыми, ни с образами Марии или Спасителя. Фрески были заказаны в связи с социальной нестабильностью – голод, беспорядки, нищета, заказаны с тем, чтобы внушить базовые принципы общежития. Это не просто странно для монументальной живописи треченто – избежать евангельского текста в таком случае, это вопиюще странно по отношению к принципам морализаторства эпохи. Однако в образах многодельных поучительных фресок – евангельских образов нет. Зритель видит Сатану в образе тирана, видит аллегорию Правосудия и Миролюбия, видит архангелов, и представлены принципы справедливого распределения земли – при этом ни единого намека на христианскую доктрину, вразумившую людей на благие дела. Портрет Данте, включенный в ряд советников города, побудил иных исследователей считать, будто именно Данте (непонятно, каким именно фрагментом своих сочинений) «единственный, кто вдохновил» художника. Образ Данте долгое время представлялся единственным «ключом» к пониманию неевангельской проповеди о мире. Однако это неверное допущение: в сочинениях Данте не существует никаких рассуждений о равенстве, напротив, вся структура мироздания Данте сугубо и подробно иерархична; в то же время основной пафос фрески Лоренцетти состоит в утверждении равенства: на коленях аллегорической фигуры Согласия изображен рубанок – символ всеобщего равенства перед законом.

Мы можем детально рассмотреть, как происходит деление земельных участков около справедливого города – и этот процесс вовсе не напоминает то, что происходило в Сиене. Лоренцетти изобразил не практику Сиенской олигархической республики и не имперское (к чему склоняет читателя чтение Данте), но республиканское правление и равное распределение земель и плодов земли. Перед нами проповедь Моисея. Отнюдь не Данте, но ветхозаветная Книга Чисел вдохновила художника на данную проповедь, и это Моисеевы законы изображены в Палаццо дельи Синьории. Данте включен в общую композицию на равных с прочими персонажами правах, но структура фрески – не христианская, но ветхозаветная. Перед нами не христианская, но ветхозаветная картина мира – и по системе взаимоотношений персонажей, и по пониманию перспективы. Перспектива – то есть признание масштаба, иными словами, узаконенное неравенство – не свойственна ветхозаветному пониманию картины мира. Именно с этим пониманием перспективы как неравенства (а вовсе не с пресловутым следованием второй заповеди) связано отсутствие – или, точнее сказать, миф об отсутствии, – изображений в иудаизме. Толкование второй заповеди Моисеевой («Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли») как запрета на изображения – представляется неточным. Трактовать вторую заповедь следует как запрет создавать кумира из увиденного, но, напротив, следует так смотреть на мир, чтобы не воспринимать увиденное – основанием для сотворения кумира. Если сказать резче: не следует, доверяя глазам, считать большое – великим, а меньшее – ничтожным; в данной заповеди содержится отрицание перспективы. Надо помнить, что данная заповедь родилась при непосредственном созерцании египетского искусства, где своеобразная египетская перспектива воплощена в иерархии масштабов – в очевидном утверждении кумира. Вторая заповедь Моисея – есть отрицание знаковой сигнальной системы империи, отрицание перспективы, понятой как выражение неравенства, отрицание масштаба, явленного природой, как свидетельство духовной иерархии. Понятая так, вторая заповедь отрицает то имперское рисование, которое построено на подавлении одного объекта другим, – вторая заповедь взывает к принципиально иной образной системе. Например, к системе построения плафона Сикстинской капеллы.

Действительно, перспектива, свойственная монументальному искусству восточных деспотий, идеологии иудаизма чужда в принципе. Классическая шкала масштабов Востока: гигантская фигура фараона или ассирийского царя, крупные изображения богов, чуть меньшие фигуры воинов и сатрапов, ничтожные значки человечков-рабов – такое представление о мире и месте человека в мире для иудаизма чуждо в принципе. Перспектива как конституция иерархии (именно данную функцию перспектива выполняет в искусстве, в том числе и в европейском искусстве) в иудаизме отсутствует. Согласно договору евреев с Богом, закон существует один для всех: Богу принадлежит земля, и люди все равны перед лицом Бога; этот (совершенно республиканский) принцип лег в основу «перспективных» решений в известных нам иудейских Аггадах (см., например, иллюстрации в так называемой Золотой Аггаде, современной Лоренцетти). Все персонажи, изображенные в Аггадах, равновелики и уравновешены, и нет никого, ни единого персонажа (будь то царь или пророк), кто был бы значимее прочих. Ровно тот же принцип отсутствия перспективы мы видим во фресках Лоренцетти – и в потолке Сикстинской капеллы. Амброджио Лоренцетти, мастер, известный среди своих сограждан как «философ» (см. Вазари: «постоянно общался с людьми учеными и заслуженными и скорее напоминал дворянина и философа, чем художника (…)»), обратился к книгам Ветхого Завета и выстроил свое представление о справедливом правлении, опираясь на законы Моисеевы.

Фрески синагоги Дура-Европос, обнаруженной в 30-е гг. прошлого века ученым Ростовцевым, представляют автономную от римской пластики культуру изображения: монументальные, многофигурные, страстные, эти фрески не схожи ни с античными образцами, ни с восточными; учитывая изображения эманации энергии, для которых найдена манера выражения (напоминающая приемы Пикассо), можно говорить об особой перспективе.

Если рассматривать «иудейский республиканизм» именно так, через иное понимание перспективы и гражданского права; и если так именно трактовать возвраты к иудаизму в европейской пластике и восприятии жизненного пространства, то понятным становится обращение к теме Ветхого Завета и в Нидерландах, освободившихся от Испанской империи, и в протестантской Англии. Университет Франикера (сегодня не существует, закрыт Наполеоном) был несомненным центром гебраистики вместе с Лейденом, где Кунеус получил место. Питер ван дер Кун (Кунеус) проводит много времени и в Лондоне: спустя короткое время Мильтон подтвердит, что поездки дали плоды. Среди контактов Кунеуса в Лондоне стоит упомянуть Исаака Касабона (Isaak Casaubon), Бонавентуру де Смета (Bonaventura de Smet); в Нидерландах – Йоханнеса ван ден Дрише (Johannes van den Driesche, иначе – Друзиус) и, конечно, Скалигера (Scaliger), влиявшего на столь многих, вплоть до Нострадамуса.

Кунеус предлагает представить Израиль времен Первого Храма как практическую модель республики; устройство республиканского Израиля, считает он, предпочтительно, если сравнивать с опытом республиканских Рима и Греции; в Израиле (эпохи Судей) не существовало ни опыта монархий, ни олигархии, ни демократии – то есть не существовало всех тех отрицательных (по Аристотелю) типов правления, к коим неумолимо стремится власть в европейских обществах. Израиль был республикой во главе с Сенатом (Синедрионом), куда выбирали достойнейших – не в связи с богатством; более того, решения Синедриона, основанные на морали Завета, принимались даже по ничтожным, бытовым вопросам. Страсть Кунеуса влияла на формирование Нидерландского государства: Питер ван дер Кун (Кунеус) постоянно предостерегал республику от того, чтобы пойти по пути республик Афин и Рима, растленных богатством.

Отождествление чистоты реформаторства с испытаниями ветхозаветных иудеев – тема постоянная, и вслед за страстным Джоном Мильтоном следует упомянуть Уильяма Блейка и его пафосную серию гравюр «Книга Иова». Что же касается художников Голландии, обратившихся к Ветхому Завету, то имен слишком много, чтобы остановиться на одном. Упомянем, как характерный пример, гаагскую Библию (задолго до Реформации и республики), где Отто ван Моердрехт (Otto van Moerdrecht) выполнил миниатюру «Иисус Навин разделяет землю Ханаанскую меж еврейскими племенами». Подобных ранних примеров можно найти достаточно, но разительно проявилось влияние Иудейской республики на Голландскую республику в работах Рембрандта и его учеников. Исключительная личность раввина Менашеха бен Израэля (Menasseh ben Israel), ученого, дипломата, философа и издателя, человека космополитического (то есть входящего и в секулярные круги), оказала влияние на Рембрандта вне всяких сомнений. Существует офорт Рембрандта 1636 г. с портретом Менашеха бен Израэля, и знаменитая картина, скорее всего, является его портретом также. Идентификации помогает портрет Менашеха бен Израэля, выполненный иудейским мастером Шоломом Италия (Salom Italia), и портрет его же, выполненный учеником Рембрандта Говардом Флинком. Раввин Леви Мортера из португальской синагоги в Амстердаме, по предположению Стивена Надлера (Steven Nadler, «Rembrandt’s Jew»), является моделью для холста «Старик в кресле» из галереи Уффици. Необычайное сходство лиц между героем этого портрета и Моисеем с картины «Моисей разбивает скрижали Завета», заставляет делать и более далекие предположения. Без того, чтобы углубляться в тему (см. главу о Рембрандте), скажем, что сугубо политические вещи, как «Видение Валтасара» или даже «Заговор Цивилиса», связаны с иудейской идеей республики.

Если влияние раввинов на голландских республиканских художников очевидно и очевидным образом меняет строй их картин, то следует набраться смелости, чтобы разглядеть в так называемой парижской школе XX в. – очередной, цикличный эпизод возрождения иудейской республиканской идеи и, соответственно, иудейской пластической культуры. И однако парижская школа может быть понята только через оппозицию тоталитарному искусству авангарда и национальным школам; собственно говоря, противопоставление «французской школы» и «парижской школы» навязано и декларировано в 30-е гг. XX в. стараниями Вламинка и Матисса. Парижская школа (о чем речь идет в соответствующей главе) осознанно противостоит иерархичному авангарду XX в., основанному на знаковой системе и призывающему к господству и доминированию (см. супрематизм), в том числе национальному. Образная система парижской школы основана на принципах равенства перед лицом Бога, на принципе «отсутствия господства», то есть на базовых принципах «иудейского содружества», пользуясь выражением ван дер Куна (Кунеуса). Один тот факт, что Сутин, Модильяни и прочие странники-эмигранты селятся в «Улье», своего рода коммуне с общим бытом, наводит на мысль о республике.

Разумеется, парижская школа в первую очередь тем отлична от современных течений и объединений, что выражает принципы не националистические, а гуманистические и интернациональные (можно употребить термин «христианский гуманизм», но, правды ради, это социальное явление связано в первую очередь с еврейской эмиграцией и условная «школа» состоит на 9/10 из этнических евреев. Если принцип коммуны был воспринят им не просто как условие общежития, но на том основании, что отвечал сути и смыслу деятельности, – так это потому, что генетическое ветхозаветное республиканство, а также проповеди Иисуса (в той мере, в какой эти проповеди призваны «не отвергать закон Отца моего, но исполнить»), исполненные Моисеевой страсти в осуждении богатства и превосходства одного над другим, – вошли в кодекс парижской школы. Этот кодекс (чтобы не сказать «заповедь»), как он был утвержден на первых порах Модильяни и Сутиным, в дальнейшем был забыт. Трудно отрицать тот простейший факт, что, когда картина, изображающая «Изгнание торгующих из храма» продается на рынке, возникает смысловое противоречие: так и судьба парижской школы оказалась противоречивой. Парижская школа вошла в художественный рынок, и рынок положил ей предел. Художественный рынок предполагает именно «господство» над современником как критерий удачи. Уродливые проявления морали рынка заставили искусство, которое должно славить республиканские ценности, – служить иерархии в торговле. Разумеется, мутация произошла задолго до парижской школы и XX в.: еще церковная иерархия превратила искусство, обслуживающее христианскую идеологию, в зеркало собственной иерархической структуры.

В этом пункте рассуждения вступают в силу вечные (и бесплодные) споры по поводу того, к каким гражданам обращается искусство. Считать ли справедливым механически внедренное равенство, отказавшееся от рынка (зачем искусство там, где все уравновешено, и не потому ли не было изобразительного искусства в Израиле), или предпочесть процветание удачливых. Добавить нечто к декларациям Джона Стюарта Милля или Джона Ролса – намерения нет; республиканизм и тезис «отсутствие господства» рассматриваются с позиций «гуманизма», той доктрины, что была сформирована в эпоху итальянского Ренессанса (во всем многообразии этого термина – от «гражданского гуманизма» Пальмиери до христианского гуманизма).

Республиканство как «отсутствие господства» не является достаточным основанием для создания прекрасного, но душевное благородство, которого требует данный принцип для создания прекрасного, необходимо.

5

Деление миропорядка на «империю» и «республику», и, соответственно, противопоставление двух способов видеть мир, антитеза двух перспектив (обратной и прямой), – соблазнительно своей простотой. И, в силу излишней простоты, дихотомия не может быть окончательным объяснением.

Точка зрения империи и точка зрения республики в искусстве присутствуют, безусловно. Но гораздо чаще в искусстве можно встретить иное: такой взгляд, который не принадлежит ни одной и ни другой общественной концепции. Этот взгляд вовсе лишен выраженной концепции; этот взгляд как бы суммирует многие перспективы, или, точнее говоря, смешивает. Это взгляд толпы народа, взгляд общества.

Обратная перспектива соответствует взгляду Бога, прямая перспектива соответствует взгляду человека, но в обоих случаях – это взгляд индивидуальный. Уникальная точка зрения Бога – уравновешена индивидуальной точкой зрения человека. Однако индивидуальный способ видеть мир встречается весьма редко.

Гораздо чаще (именно с этим феноменом искусство имеет дело чаще всего) это взгляд на мир не одного человека, а общества; то, что называется «принятая точка зрения». Это же касается и Бога: нечасто пророку удается напрямую поговорить с Господом, как Моисею, гораздо чаще мнение Бога транслируется через Церковь, так возникает то, что принято называть «мнением Церкви». Следует ли буквально соотнести прямую перспективу – с принятой точкой зрения, а обратную перспективу – с мнением Церкви?

Скорее всего, описывается массовое, а не индивидуальное сознание – что бы ни отстаивала такая точка зрения: свободы республиканской формы правления или тиранию империи.

Республиканизм пользуется массовым сознанием и убеждает массы принять единую точку зрения – столь же настойчиво, как и империя. Само понятие «гуманизм» варьируется так гибко, что может означать как индивидуальное сознание, так и партийное учение. Равно и понятия «фашизм» или «коммунизм», описывающие массовые образования, человек может переживать индивидуально. Вполне можно быть республиканцем и выражать массовую точку зрения, и, напротив, империалист может выражать уникальный взгляд на проблему.

Просто показать эти мутации на примере республиканской идеи в XVI в., той самой идеи «Иудейской республики» в Нидерландах, которую отстаивал Петрус Кунеус.

Республиканизм XVI в. в тех формах, в каких он наследовал Respublica Hebraeorum, стал предметом критики имперского мышления.

Использование исторической парадигмы Исхода – как пути из империи в свободу республики – становится в XVI в. распространенным. Народ идет через пустыню сорок лет, чтобы забыть рабство окончательно, и по пути вырабатывает законы свободного совместного общежития. Позади – иудеи оставили Фараона, который символизирует отсутствие прав угнетенных, рабство. Угроза «возвращения в Египет» преследует народ постоянно; на протяжении Завета – это первейший упрек пророков: забыв законы, люди как бы «возвращаются» вспять, в свое египетское, рабское, имперское состояние. Итальянский ученый Леа Кампос Баралеви считает, что идея «возврата» иудейской культуре чужда: «Исход – путешествие без возврата. Это существенно важно, ибо в библейском тексте всегда присутствует угроза возвращения, и в физическо-пространственном отношении, и в нравственном, – то есть «возвращение в Египет», к идолопоклонству и рабству, к угнетению, к Фараону, являющемуся тираном по определению».

Империя и рабство в Завете приобретают статус сил стихии – облик хтонических чудовищ.

Леа Кампос Баралеви (Lea Campos Baralevi) напоминает о том, что «с середины XVI в. в комментариях раввинов Фараон опознается как “Левиафан”. Абсолютный тиран, “король без границ”, тождественен чудовищу Левиафану, чьи свойства указаны в Библии. (Псалтырь 77, 90, 103, и 104, Иов 7, Иезекииль 29 и 32, Исаия 27)». И далее: «в главе “de Animalibus” Бенито Ариас Монтано определяет Левиафана как существо, согласно Библии, относящееся к “китам и драконам” (…) самое неудержимое по своеволию и хищности». Монтано объясняет, что Левиафан, “Draco magnum”, идентифицируется с Фараоном Египта (…) Параллельно с Монтано комментатор псалмов и профессор иврита Коллеж де Франс, Жильбер Женебрар (Génébrard) уподобляет Левиафана киту, проглотившему Иону.

Итак, противопоставляя в XVI в. понятие «республика» понятию «империя», вооружившись опытом Respublica Hebraeorum, христианские республиканские социологи обращаются за помощью к раввинам и талмудистам, и те связывают империю с хтоническим чудищем. Тем выразительнее выглядят оппоненты республики, доказывающие разумность монархии и абсолютистской власти. Кампос Баралеви приходит к следующему выводу: «Почти за столетие до одноименной работы Гоббса, термин “Левиафан” Монтано и Женебрар вводят в европейские политические дебаты как синоним демонического тирана (…). Лишь в этом контексте со всей жестокостью проявляется провокационность избранного Гоббсом термина и заставляет вспомнить знаменитое утверждение Гоббса, согласно которому “имя тирании означает не что иное, как суверенитет”. Больше, чем любые утверждения, само название “Левиафан” (…) содержит вызов Гоббса вековой традиции, воплощенной в Respublica Hebraeorum, – отрицание актуальности этой модели как во всей Европе, так, в частности, и в Англии Кромвеля. Термином “Левиафан” названа государственная структура, которая должна явить решение (единственное решение, «научное» решение!) – во время гражданской войны в Англии, во время Великого восстания, религиозных войн в Европе. И это означает не только отрицание качественного отличия европейского государства от феномена Исхода, но прежде всего отрицание этико-политического значения «республиканской идеи», воплощенной в Исходе». Логика этого рассуждения понятна, и логика эта пребывает в пределах дихотомии «республика – империя».

К сожалению, Леа Кампос Баралеви, анализируя правовой позитивизм «Левиафана», не упоминает вторую книгу Гоббса «Бегемот», парную к «Левиафану»; фактически Томас Гоббс написал диптих. Дихотомию Гоббс создал также, просто иную. Гоббс не уважает демократию и различает следующие состояния человеческой организации: естественное состояние природного хаоса, затем общество (понятое как догосударственное состояние) и, наконец, государство, основанное на договоре. «Левиафан» в терминологии Гоббса олицетворяет государство, тогда как «Бегемот» – еще естественное, дикое состояние; состояние войны всех против всех, или «гражданской войны». Написана книга «Бегемот» как критика Долгого парламента и комментирует (в диалогах) гражданский хаос. Томас Гоббс взял пару Левиафан – Бегемот именно из Ветхого Завета. Бегемот (как и Левиафан) – стихия предельной природной силы; Левиафан представляет море, Бегемот – сушу. «И в тот день будут распределены два чудовища: женское чудовище, называемое Левияфа, чтобы оно жило в бездне моря над источниками вод, мужеское же называется Бегемотом, который своею грудью занимает необитаемую пустыню…» (Книга Еноха, 10, 9). Не стоит руководствоваться только мнением Еноха – существуют версии помимо этой; по одним свидетельствам, Бегемот с Левиафаном вступают в любовный союз (на миниатюре из французского апокалипсиса XV в. Бегемот изображен едущим на Левиафане), по другим версиям чудовища находятся в непримиримой вражде и их финальный бой знаменует конец света. Важно то, что Бык/Бегемот составляет комплементарную пару Левиафану. Бегемот упомянут наряду с Левиафаном в Книге Иова, в Мидраше, в сочинениях толкователей Библии. Бегемота Господь представляет в Книге Иова так: «Вот бегемот, которого Я создал, как и тебя; он ест траву, как вол; вот, его сила в чреслах его и крепость его в мускулах чрева его; поворачивает хвостом своим, как кедром; жилы же на бедрах его переплетены; ноги у него, как медные трубы; кости у него, как железные прутья; это – верх путей Божиих; только Сотворивший его может приблизить к нему меч Свой». На единстве/противостоянии этих чудовищ строит свою символику Уильям Блейк, поместив их в один лист. Блейк изобразил Бегемота и Левиафана в виде взаимодополняющей пары, занимающей весь подлунный мир; акварель напоминает китайский символ инь-ян, но не инь-ян нераздельного слияния, а двуединое антагонистическое тождество. Бегемот словно отражается в Левиафане, это зеркальные подобия. Антагонистическое тождество двух стихий насилия индивида – дополняет одно другим и в целом представляет весь общественный произвол мира.

На иврите behema обозначает «зверь» или, точнее, «скотина», и в Танах слово Behemot используется как множественный род от behema, обозначает многочисленный скот, то есть стадо, что весьма важно. Говоря грубо, термин «бегемот» обозначает то, что выражают словом «быдло»: тупую массу, агрессивный скот. Суммированный в воображении в единого зверя, Behemot тем не менее воплощает «множество». Зверь этот нимало не схож с гиппопотамом; описан Бык, состоящий из стада, животное с рогами и копытами, готовое бежать в разные стороны: это стихия неуправляемого скотства.

Гоббс исходит из того, что Бегемот/Бык – враг Левиафана, точно так же, как гражданская война противоположна порядку монархии, как хаос противоположен перспективе. В принципе образ «стада» как гражданской войны – весьма точен; разнонаправленное, бешеное стадо мечется и вытаптывает все. В концепции Томаса Гоббса – Левиафан есть образ организации, а Бегемот – образ войны всех против всех, природного хаоса. Гоббс выступал не столько против республики, сколько против Долгого парламента и гражданской войны – и в оппозиции «монархическое государство – гражданская война» места республике просто нет. Антагонистическое тождество «Левиафан/Бегемот» можно видеть на протяжении всех фаз европейской истории. Антагонистическое тождество описывает два типа угнетения – причем одно из них (Бегемот) как бы республиканское, демократическое угнетение. Behemot, понятый как «множество», не может не напомнить о весьма влиятельной книге Тони Негри «Множество», в которой социальный реформатор именно апеллирует к новому состоянию сегодняшнего социума, разобщенных «сингулярий», которые находятся в броуновском хаотичном движении и которых можно инициировать на совместные действия (революцию, например) через диффузные сети интернета. Республиканец Негри не соотносит «множество» «сингулярий», с которым связывает надежды (противопоставив хаотическое множество некогда организованному пролетариату, который привел к насилию) – с понятием Behemot. Между тем философ описывает именно хтонического зверя, стихию насилия – и, грустно констатировать, массовое представление о республике равенства.

Общество тотального насилия – не обязательно имперское, это может быть и республиканское общество тотального насилия.

Два типа массового сознания рождают два типа перспективы – но речь идет уже не об «обратной» перспективе и не о «прямой» перспективе. Обратная и прямая перспективы – это индивидуальные точки зрения. «Взгляд от Бога» и «Взгляд отдельного человека» – не могут возникнуть в толпе; индивидуальным взглядом толпа не обладает. Два типа массового сознания рождают «перспективу Левиафана» и «перспективу Бегемота»; то есть взгляд массы, организованной в единую систему управления, своего рода египетскую перспективу, и взгляд беснующейся толпы, неуправляемого хаоса, воли, торжествующей над рацио. Это перспектива авангарда, Кандинского или Стравинского. Малевич, всю жизнь стремившийся к перспективе Левиафана, к организованному тоталитарному порядку, в конце концов выражал перспективу Бегемота, то есть агрессивное сознание стада.

Нетрудно заметить, что две массовые перспективы составляют пары с двумя индивидуальными перспективами, подобно тому, как тирания составляет пару с монархией и олигархия с аристократией. Тот же принцип, какой Платон и Аристотель применяли в анализе организации общества, а именно рассматривали тиранию как искаженный образ монархии, а охлократию как искаженный образ демократии, – этот же принцип уместен в данном случае.

«Перспектива Левиафана» – взгляд организованной толпы, манипулируемое массовое восприятие – составляет пару к «обратной перспективе», к индивидуальному взгляду от Бога. Так, искусство массовой пропаганды, так называемый социалистический реализм, есть как бы тень иконы. «Перспектива Бегемота» – хаотическое дискретное самовыражение человека толпы – составляет пару с «прямой перспективой». Человек толпы, демонстрируя «свободную волю», говорит как бы от себя, имеет как бы «собственное мнение», занят «самовыражением» – хотя на деле он выражает массовые инстинкты. Так, искусство Джексона Поллока, осознанно, как кажется автору, выражающее хаос сознания, создает представление о стихии воли и напоминает волевое искусство Ван Гога или Микеланджело, подчиняющее индивидуальному сознанию.

Культура и пластика тоталитарных пространств XX в. представляют антагонистические подобия, битву Гитлера со Сталиным можно трактовать как бой Бегемота с Левиафаном – ту самую, предсказанную Заветом, битву антагонистических подобий, как и гласит раввинская притча: «они сцепятся друг с другом и вступят в битву, Бегемот своими рогами проткнет с силой, рыба [Левиафан] прыгнет ему навстречу своими плавниками, с силой. Их Создатель приблизится к ним со своим могучим мечом [и убьет их обоих]»; затем «из прекрасной кожи Левиафана Бог построит навесы, чтобы укрыть праведников, которые будут есть мясо Бегемота и Левиафана в великой радости и веселье».

Если рассматривать лишь одну стихию (Левиафана) как ипостась государственной власти – и только эту власть противопоставить республике, мы рискуем недооценить всю опасность существования республики; не одному лишь Левиафану противостоит идея Respublica Hebraeorum – но этому антагонистическому союзу Левиафан/Бегемот.

Между тем Кампос Баралеви продолжает: «С ужасающей последовательностью текст Гоббса противопоставляет этой (республиканской. – М.К.) традиции не одно лишь название, но собственно содержание; название “Левиафан” – выглядит как брошенная Библии перчатка; причем перчатка брошена не только исследованиям Библии или религии, но выводам политической мысли, связанным с моделью Respublica Hebraeorum».

Трудно отрицать справедливость упрека; но мысль Гоббса сложнее, хотя осуждение Respublica Hebraeorum в тексте можно вычитать. Однако вовсе не обязательно, что Фараона олицетворяет именно Левиафан. Хотя Монтано и Женебрар считают Левиафана образом Фараона, но, например, Ж. Боден считал Бегемота, а не Левиафана параллелью египетского фараона, преследовавшего евреев (см. «Daemonomania», 1580).

И если принять версию Бодена, тогда Respublica Hebraeorum противостоит Бык/Бегемот. Мы найдем обоснование этой точке зрения в искусстве.

Противостояние именно образа Быка – Иудеи подтверждено пластически неоднократно.

Бык (в камне, в бронзе, в настенной росписи) в микенской культуре – символ природной силы. Бык – власть и Минотавр – первый слуга власти царят на Крите. В этом качестве символ транслирован в Иудею филистимлянами, береговыми, морскими народами, связанными как с Критом, так и с Иудеей. Получив через враждебных филистимлян символ властного Быка, Иудея видит в «быке» хтоническое зло – Бегемота. Таким именно Бык/Бегемот и появляется в Завете. Бык отмечен в Завете также в виде «золотого тельца», идола алчности; и Бегемот, и Телец (ипостаси критского быка) олицетворяют в Завете торжествующую Материю, то начало, которое Генрих Белль впоследствии назовет – «причастием буйвола». В христианстве быку (золотому тельцу, буйволу, бегемоту) противостоит агнец.

Спустя тысячу лет после Микен, в Греции появился миф о Европе, похищенной быком, и об укрощении критского быка Гераклом: исторический контекст достроен задним числом, миф о Тезее и Минотавре укрепляет символические параллели. Мифы о Европе и поединке с критским быком и о Минотавре – возникают практически с Книгами Иова и Еноха; и в греко-римской, и в иудейской мифологических системах Бык/Бегемот не просто символ произвола, но символ алчного ада. Мало этого. Возникшая еще на Крите коррида становится в Европе символическим поединком с хтонической силой, с Минотавром, с адом. Когда Пикассо рисует «Гернику», он рисует одновременно и проигранную корриду, и Минотавра, победившего Тезея, и торжество Бегемота. Скорее всего, Пикассо, когда рисовал «Гернику», не думал о символике Бегемота/Быка, хотя безусловно думал о корриде и написал проигранную корриду. Но важно в данном случае не то, что думал художник, но то, что думало за художника; Пикассо выразил в корриде архетип культуры, который чувствовал и переживал всегда (в образах Минотавра, Быка, корриды), и который живет сам по себе, порой разрешая себя выразить.

Иными словами, законопослушная республика Моисея, Respublica Hebraeorum – противостоит хаотической, стихийной республике Бегемота.

Оппозиция Левиафану присутствует также, и не может не присутствовать, поскольку Левиафан и Бегемот своим антагонистическим двуединством описывают все человеческие общества в принципе. Но империи Левиафана противостоит отнюдь не Иудейская республика, но имперская концепция Вергилия/Данте. Перед нами две комплементарные пары: имперская идея Вергилия/Данте – общество Левиафана; иудейская идея республики – общество Бегемота.

Сообразно этому можно разглядеть мутации перспективы в картине и образование ренессансного мышления.

Кампосу Баралеви принадлежит мысль радикальная, которая, казалось, лежит на поверхности: противопоставить Исход из Египта (и, соответственно, образование республики) и путешествие Одиссея (и образование монархии).

«В отличие от возвращения к истокам Одиссея, в отличие от “Nostos” (νόστος в древнегреческой литературе – трудное возвращение по морю. – М.К.) – Исход есть путешествие невозврата. Кажется, что в Исходе есть сходство с путешествием Энея, который отправляется из Трои, чтобы основать другой город, однако в результате Исхода (Exodos) возникает небывалое общество, небывалая политика, качественно противоположная Египту. (…) еврейский народ наделяется Законом и тем самым овладевает Землей обетованной (…) Повествование из книги Исход есть (…) парадигма современной революции, той, что не возвращает к исходной точке, подобно движению планет, но знаменует важнейший шаг на пути исторического линейного движения».

И впрямь, если воспринимать историю как линейное движение, метафора Исхода выражает поход в неведомое, за неизвестными законами и непонятной республикой, а возвращение Одиссея в Итаку, к жене и к трону, воплощает утверждение status quo. Даже и Эней, который только должен построить Рим, хоть ищет землю, где прежде не было города, но строит город вместо разрушенной Трои, воссоздавая былое величие: это вариант возвращения.

Трудно удержаться от мысли, что возвращение Одиссея и реконструкция Энея – есть не что иное, как парадигма двух типов европейского Возрождения. В первом случае общество, подобно Одиссею, возвращается к той Европе, которая существовала, обретая былое спокойное величие; во втором случае общество, подобно Энею, реконструирует то, что грезится, и то, чего знать строители не могли. Вероятно, такое сопоставление описывает два типа латинского Ренессанса: имперского в своей основе, но в диапазоне от возвращения к империи Левиафана до возвращения Данте к концепции Энея.

Однако и прямая перспектива Исхода может рассматриваться в контексте идеи Ренессанса, если иметь в виду переход Завета Ветхого в Завет Новый, оценить поновление Завета как Ренессанс республиканский.

Возможности исторического/эстетического анализа перспектив латинского и иудейского Ренессансов – и составляют интригу европейской истории.

6

Понимание истории как целостного процесса, связывающего разные времена и общества единой логикой; понимание истории, основанное на уверенности, что единство развития существует и что люди, никогда не встречавшие друг друга и жившие в разные века, связаны тем не менее общей целью – такое понимание истории имеет зримое подтверждение в изобразительном искусстве.

Искусство живописи своими законами гармонии, которые имеют наглядно всеобщий характер, опознаваемый и в эстетике Бургундии XV в., и в Испании XVII в., и во Франции XIX в., удостоверяет и доказывает абсолютно всеобщий характер узнавания и определения истории. Живопись есть не что иное, как история общества, явленная наглядно, выраженная через образы, каковые следует внимательно прочесть и осознать, чтобы установить не только особенность, но и связь явлений, далеких друг от друга. То, что подчас называют «традицией», в живописи есть одно из зримых выражений исторического процесса. Тот факт, что интернациональный, не нуждающийся в переводе язык изобразительного искусства ясен всякому народу и воспринимаем во все времена, доказывает, что сущность исторического процесса – едина и всякая культура и всякий народ принимает участие в общем едином процессе.

Нет и не может быть в пределах разума такого положения, при котором отдельная культура развивалась бы сообразно лишь ей внятным представлениям о гармонии. Речь не о бесконечном разнообразии национальных обычаев и вкусов, которые поддаются классификации подобно явлениям растительного мира; разумеется, различия культур подразумевают разность направлений живописи, особенности национальных школ. Люди живут в непохожих местах, в несхожих климатических условиях; они организованы в коллективы отличным друг от друга образом, – это разнообразие сказывается в различии стилей рисования, пристрастии к особенным цветам, особенным формам, и, наконец, различие чисто физиологическое в человеческих особях влияет на пропорции, на характеры героев. Но общие законы гармонии остаются неизменными и для ирландца, и для португальца; и в Афинской республике, и в абсолютистской империи Габсбургов действовали одни и те же законы равновесия и притяжения, соотношения большого и малого, симметрии и асимметрии; законы кровообращения едины и для медведя, и для орла, и для дельфина – хотя эти животные принадлежат к разным отрядам и видам. Мало этого, суть кровообращения у них одна и та же – питать кровью организм, и хотя сердце их бьется с различной частотой, но бьется сердце у этих несхожих животных с одинаковой для всех целью: поддерживать жизнь. Именно так происходит с искусством: разнообразие и стилистическое различие не исключают единой цели искусства: биения сердца человечества. Эта излишне пафосная метафора описывает суть буквально – искусство сообщает людям моральные основания бытия, фиксирует те движения души, которые свидетельствуют о способности любить и сострадать, о доблести и достоинстве. И, если бы не было такого свидетельства, передающегося от поколения к поколению, то воспроизводство жизни потеряло бы смысл. Человек воспроизводит лучшее, что было в нем, в искусстве, и, хотя часто реальная личность художника не вполне соответствует его проективному утверждению, но сам проект связывает всех людей воедино замыслом идеального существования. Это общее свойство всех стилей искусства – передача лучших и наиболее достойных чувств и замыслов – является единым для всех культур и для всех времен. На это утверждение можно возразить, сказав, что для аристократа Бургундии и пролетария Парижской коммуны благо виделось по-разному; и однако, несмотря на ситуативные различия, принцип сопереживания и сострадания, способности защитить, жертвенности и ответственности – был един во все времена. В известной степени религия, хранящая, пусть иногда не в явном виде, моральные заповеди и транслирующая заповеди поверх времени и государственных границ, способствует тому, что понятия сострадания и любви к ближнему сохраняются неизменными. Но и внеконфессиональное искусство хранит матрицу христианских заповедей уже не как религиозную догму, но как моральный норматив, который подчас художник не может воплотить в реальной жизни, но оставляет как свидетельство принадлежности к сообществу людей.

В искусстве важнее то, что объединяет стили в одно целое, что определяет родство и единство всех стилей в главном. Иначе «рококо» было бы явлением не просто отличным от «готики», но явлением совершенно иного порядка, и называя готическое произведение «искусством», мы должны были бы для рокайльной картины искать иное название в иной области деятельности. Именно тождественность готики и рококо – явлений абсолютно несхожих – делает искусство столь увлекательной дисциплиной. История тем поразительна, что не меняет своей основной цели, выражая себя в жаркой стране и в холодной, среди людей, говорящих на непохожих наречиях, незнакомых друг с другом.

Тотальность истории неопровержима, когда находишься в музее живописи и единый взгляд вмещает произведения разных эпох, связанные единой логикой. Единство истории прошедшей и сегодняшнего дня неопровержимо, когда осознаешь, что проблематика композиции и образной структуры – остается той же на протяжении веков. Тем ценнее уникальность единственной и неповторимой судьбы – ибо только уникальностью и ценно искусство – что неповторимая судьба проявляется на фоне единства истории, общего для всех замысла бытия.

7

Масляная живопись родилась в готических соборах – возникла из игры цветного света и теней, неведомой романским храмам. Волшебная цветная тьма клубилась под нервюрными сводами, дала глазу столько вариантов цветных полутонов и тайны, что возникновение искусства, полного нюансов, стало неизбежным. Природа готики есть многоступенчатая рефлексия смыслов, путь бесконечного восхождения. Такова и природа масляной живописи в самой ремесленной ее части.

Среда собора, собирающая в общий полумрак невидимые глазом скульптуры и фрески, витражи и конструкции, – эта среда является в то же время и характеристикой живописной техники: материя живописи усложнилась бесконечно: текучий цвет, который принимает формы и ускользает от определений, – стал субстанцией веры и субстанцией мысли. Прозрачные цвета масляной живописи воспроизвели то небывалое ощущение цвета, которое давали витражи. Краска перестала быть кроющей, цвет перестал быть локальным, нюансировка чувств достигла изощренности, и суждение из декларативного стало философским. Вместо утверждения, свойственного иконе, появилось сомнение, присущее философии. Живописец, пишущий в конце XV в. масляными красками, это философ, усложняющий высказывание ежеминутно.

Если в иконе важно явление Господа, зафиксированное визионером, то в картине важно не только само явление, но то, как это явление интерпретировано внутри самого пространства картины – как оно переживается всеми соучастниками пространства; важен внутренний диалог объектов «Как образ входит в образ и как предмет сечет предмет».

В картине Рембрандта «Блудный сын» важны не выражения лиц, важнее то, как отец почти мертвой рукой трогает плечо сына. Прикосновение вопиюще контрастирует с прикосновением рук Бога и Адама в потолке капеллы, здесь это прикосновение встречи и прощания одновременно. Как можно встретиться и в тот же самый момент проститься? В живописи возникает субстанция жизни, которая принимает встречу и прощание сразу. Живопись сделала предметом изучения одновременность явлений, пронизывающих друг друга; цвет, которым написано одеяние старика, перетекает в рубище сына, густея, становится мглой. Это не цвет, но среда, производящая сразу все: и предметы, и расстояния между ними – такая же как история общества.

Особенность истории в том, что, несмотря на хронологию, она дана нашему разуму сразу, одномоментно – как осознание бытия. То есть история и длится, и явлена вся целиком, воплощенная в нас самих. Каждый человек есть синтез истории человечества: своим существованием мы объединяем историю Египта и Древнего Рима, Ренессанса и авангарда XX в. – в той мере, в какой являемся сознательными субъектами истории.

Живопись наглядно демонстрирует нам именно такое представление об истории, в котором все происходит одновременно и каждый миг влит в вечность. В сплошном потоке событий, каждое из которых отражается в другом, – неожиданно вспыхивает судьба, конденсирующая в себе разнообразие. Плутарх и Карлейль, те, кто писал историю с точки зрения героев, много рассказали об этом. Так в готическом соборе глазу открывается спрятанная в нише скульптура Рименшнайдера и спрятанная в капелле картина Мемлинга.

Но сама цветная материя, прячущая героя (течение истории, среда собора, субстанция живописи), – относится ли она к категории прекрасного? Вязкая тьма Рембрандта, красочное месиво ван Гога, кирпичная кладка мазков Сезанна, напряжение мазка Гойи – перечисленное и есть содержание живописи. Субстанция живописи маслом, которую мы уподобили субстанции истории, приобретает свойство цельного явления лишь в нашем сознании. И помимо нашего сознания – эта субстанция не существует; даже если картина и живет помимо зрителя, а история помимо историка – картина может быть увидена как плакат, а история понята как набор случаев. Собственно, «субстанция истории» – явление, которое можно пережить лишь в пределах понимающего разума, иначе мы наблюдаем лишь череду фактов. Точно так же и субстанция живописи есть феномен, существующий лишь в нашем сознании, но наглядно почти недоказуемый. Подобно тому, как невозможно убедить человека, который видит лишь факты, в наличии некой общей материи – истории, так и невозможно убедить человека, наблюдающего разнообразные цвета на плакате, в том, что на плакате нет субстанции живописи, а в картине Рембрандта – субстанция живописи есть.

Взаимопроникновение явлений (или цветов) можно осознать или не осознать: история и ее субъект, живопись и ее зритель совершают взаимное усилие со-понимания. Это взаимное усилие изобразил Микеланджело, рисуя протянутые друг другу руки Бога и Адама, это нарисовал Рембрандт, рисуя второй эпизод их встречи, – но встретятся руки или нет, неизвестно.

Мы не доверяем человеку, не имеющему биографии, не верим в добродетель, не подкрепленную делами, – называем такие явления плакатными. Герои и пророки появляются из густой цветовой среды, долгая речь истории готовит их появление.

Мы никогда бы не поверили в подлинность страстного инсургента Гойи, раскинувшего руки, как на кресте, в «Расстреле 3-го мая», если бы появление кричащей белой рубахи не было подготовлено напряжением всей картины. Месиво мазков не может быть оценено по разряду «прекрасного», их не измерить соответствием античным пропорциям. Это и не «язык»: языком можно счесть принцип сочетания цветов, построение композиции; но напряжение, которое требуется для создания вязкой среды, это не язык – это речь. Язык, описывающий течение бытия, не прекрасен сам по себе, но становится прекрасным в нашем сознании, воспринимающем речь.

Стоит произнести «история, соотнесенная с нравственным началом», как возникает вопрос: значит ли это, что история нравственна? Если принять то, что история в момент осознания воплощена в субъекте, то придется согласиться с тем, что, понятая как личное переживание, история становится моральной. Течение социальных событий – есть результат механических и физических обстоятельств, сочетание цветов и линий – следствие декоративных особенностей ремесла; но переживание истории как целого, переживание среды живописи как речи превращает историю и живопись в субстанции, имеющие моральную цель.

Как уверяет Аристотель (инстинктивно чувствует любой), человеческая жизнь направлена на достижение блага. Если моральный человек отвергает стяжательство и карьеру как цели жизни (по Аристотелю, благо бывает трех видов) и выбирает нравственное совершенствование, тогда все, что с ним происходит в жизни, он должен будет подвергнуть анализу с точки зрения морали. Этим занимается и живопись. Живопись переосмысляет объекты, впуская их в пространство морального сознания. Этим свойством живописи вызваны наши переживания картины как морального урока. Тьма не может быть красива, и в темноте нет и не может быть нравственного содержания – хотя три четверти картин Рембрандта просто погружены во мрак; но прекрасно преодоление тьмы, которое совершают герои Рембрандта. Невозможно сказать, красиво ли напряжение; но без отчаянного напряжения всего существа нет сопротивления злу. Сухой мазок – не более чем особенность художественного языка (скорее всего, мастер добавил в краску воск, чтобы краска не блестела), сухость черт персонажа – всего-навсего особенность анатомии, но когда жилистая сухость героя Мантеньи или Козимо Тура противостоит соблазну и роскоши, то сухая речь делается эстетической ценностью – мы видим, что добродетель немногословна и чуждается внешних эффектов.

Смысл живописи в сопротивлении небытию; это выражено буквально в том, что материя (краска и холст есть не более чем материя, факт хроники) переплавлена в нравственный урок.

Иными словами, история и живопись существуют в двух ипостасях: это и течение событий, не имеющее моральной цели, и явление, которое моральную цель имеет. Живопись, в отличие от других искусств, предъявляющих произведение постепенно (книгу надо дочитать, симфонию дослушать), дает возможность увидеть все сразу – и событийную хронику, и осмысленную нравственным началом историю. Показателен метод Леонардо, который буквально достраивает свою картину из растущего на глазах у зрителя проекта; мы словно наблюдаем возникновение образа из густой среды исторического сфумато.

Определяя красочную стихию живописи, испытываешь искушение назвать ее дионисийской. Часто такое определение произносят перед полотнами ван Гога или Сутина. Художником движет порыв, хотя в некий момент стихийное начало переходит под контроль замысла. И вот в этот самый момент следует оценить – какого рода это подчинение: стихийное переходит в ведение разумного на имперских основаниях подчинения толпы – лидеру или на республиканских договоренностях.

Уместно вспомнить спор Боттичелли с Леонардо. Боттичелли заметил, что создание пейзажа не требует мастерства, достаточно пропитать краской губку и швырнуть губку в стену – в потеках краски всякий увидит пейзаж, сообразно личным пристрастиям. Леонардо сказал, что для того, чтобы придать смысл случайному пятну, надо владеть мастерством: спонтанное нуждается в шлифовке формы.

Соблазнительно определить процесс преобразования живописной материи ницшеанской парой «дионисийское – аполлоническое». Музыка, по Ницше, являет собой преобразование хаоса в надмирное величие. Соединение «аполлонического» рассудочного и «дионисийского» необузданного, явленное в музыкальной гармонии, Ницше называл основой трагедии.

Для Ницше преодоление стихийного в известном смысле означает торжество над толпой, что логично. Ницше презирал толпу и почитал иерархию; как следствие – презирал мораль: видел в морали средство организации толпы. «Для художников карикатурой является “добропорядочный” человек и bourgeois (…), среди имморалистов эту роль играет моралист; для меня, например, карикатурой является Платон» («Воля к власти», № 374). Мораль Ницше ненавидел за то, что мораль вменяется извне, ограничивает природную волю; хотя стихийную волю стада требуется ограничивать. Стадо – это «ненависть средних к исключительным», нужны «уравнители» эмоций толпы, которые пользуются моралью для манипуляций. Одним из уравнителей Ницше считал Христа. Аристократия духа должна, по мысли Ницше, стоять над моралью – избранные находятся в чертогах счастья. Трагедией является становление индивидуальности высшего порядка, не отвергающей хаос и стадность, но становящейся на плечи этого хаоса.

В «Рождении трагедии из духа музыки» Ницше описывает, по сути, принцип манипулятивного искусства пропаганды, управляющего массовым сознанием ради катарсиса демиурга. Катарсис для Ницше – это преодоление массового (в том числе и морального), доступное избранным. Для иерархического сознания, для имперского образа мышления, для монументальной живописи, для иконописи, для утверждения декларативного – гармония достигается подчинением стихийного начала – рациональному, подчинения толпы – лидеру, подчинения граждан империи – императору. Такому принципу подчинения соответствует и монументальный ансамбль, и обратная перспектива, и музыкальная гармония, внятная избранным. В представлении Ницше (имморалиста) и в представлении императора Священной Римской империи (который считается субъектом моральным) стихийное начало управляется разумным ради высшей цели (для одного счастья, для другого – блага). И в этом, безусловно, принцип имперского искусства.

В живописи ренессансной, секулярной, философической глаз не может отделить дионисийское от аполлоновского; стихийное от рассудочного и не может отделить волю создателя от живописной материи, им формуемой. Анализируя живописный образ, поднимаясь по ступеням прочтения от буквального толкования к толкованию метафизическому, мы ни одно из прочтений не можем определить как существующее для толпы (природное), а другое для избранных правителей (рациональное). Напротив того, смысл секулярной живописи в смешении этих начал.

Просто показать это на конкретном примере.

Картина Гойи «Расстрел 3-го мая» изображает повстанцев, которых расстреливает шеренга французских солдат. Один из осужденных, человек в белой рубахе, раскинул руки крестом. 1) Гойя написал расстрел; картина изображает событие социальной истории; это хроника, ее понимает любой. 2) Гойя выполнил государственный заказ: двор Фердинанда VII пожелал увековечить сопротивление Наполеону; это идеология, символ заказал правитель. 3) Гойя в образе расстрела изобразил распятие, напомнил о христианской вере; знак креста – дань католицизму. Ни одно из прочтений, взятое само по себе, – не морально. 1) Изображен расстрел, но смертная казнь преступников узаконена. 2) Изображены войска французов, расстреливающие мятежников; но кто сказал, что мятежники правы? 3) Изображено распятие, это известный верующим символ. Каждая ипостась картины сама по себе – имеет манипулятивное значение, которое можно, при желании, не принять. Но ипостаси явлены одновременно – сочетание превращает рассказ о расстреле и протест против экспансии в моральное утверждение: бунт – есть христианский подвиг. Такое утверждение выше идеологии, выше хроники, выше конфессиональной веры. Это не манипулятивное утверждение, поскольку делает относительным все, в том числе и служение повстанцев испанской государственности: убитые бунтовщики оказываются мучениками христианской веры. Но это не прославление испанской церкви, поскольку к религиозному подвигу приравнен бунт. Это и не прославление государства, поскольку субстанция живописи Гойи не поддается регламенту. Это гимн свободному сопротивлению, и то, как трактуют данный факт государство, идеология и вера, – уже неважно.

Визуальный образ сплавляет спонтанное и рациональное нерасторжимо, вне подчинения одного другому, вне императива. Так появляется искусство республиканское. И тем самым христианству возвращается его первоначальная, утраченная в истории миссия – республиканской веры.

8

Живопись ренессансная, философическая переводит веру, то есть общественную идеологию, в индивидуальное убеждение. Величию мира горнего живопись масляными красками противопоставляет величие рефлексии человека. Леонардо – пример въедливого изучения вселенной внутри человеческого тела, но, помимо знаний о строении внутренних органов, существует знание интимного мира души. Живопись стала визуальным выражением микрокосма, равного Вселенной.

Разве всякий гуманист, пересказывающий Завет применительно к современной ему истории, не переводит Евангелие на свой собственный язык? На воротах Телемской обители, созданной Пантагрюэлем, написано: «Входите к нам вы, кем завет Христов от лжи веков очищен был впервые». Это адресовано всякому мастеру, отваживающемуся рассуждать о вещах канонических самостоятельно. Личное прочтение художником Завета сближает картину ренессансного мастера с проповедью евангелиста.

Усилие, которое однажды совершила европейская культура, противопоставив хрупкий образ иконы, образ веры в единого Бога – монументальному искусству язычества, велико. Еще более великим усилием стало сравнение прямой речи частного человека с проповедью евангелиста. Это звучит кощунственно, но живопись, встав на место иконописи, утверждает, что моральная цель (вне таковой искусство невозможно) совершает чудо преображения с любым. И в этом – щедро розданном многим чуде Преображения – состоит важнейшее чудо христианской культуры эпохи Ренессанса. Образ мышления частного человека, уязвленного конечностью бытия и тем не менее вопреки собственной бренности дерзающего стоять на ветру истории, делает его равновеликим святому.

Образ смертного входил в картину постепенно: донаторы пристраивались с краю композиции, у подножия трона Мадонны; горожане, современники художника, терялись среди пастухов у входа в пещеру; постепенно смертный человек отважился заявить о себе громко, его изображение обособилось в портрет, сравнялось репрезентативностью с образом святого. Конечно, в явлении себя как исторического персонажа много самонадеянности. Но сколько отваги! Сколько здесь веры в чудо преображения, в то, что судьбу можно превозмочь! Вера в Преображение есть специфически христианский феномен, такой верой наделило человека искусство Ренессанса, искусство несомненно христианское – но уже не имперское, а республиканское по духу. Живопись масляными красками стала предельным выражением личной автономии европейца. Масляная живопись есть материальное воплощение свободы отдельно стоящего человека.

Сказать, что самовыражение появилось благодаря способности к рефлексии, а эту способность дала масляная живопись, – справедливо. Но этого недостаточно. Дело не только в антропоцентризме ренессансной живописи и не в отваге на создание персонального евангелия. Дело в том, что живопись провоцирует диалог – не внушение, не манипуляцию, – но диалог одного с одним, это не вмененная истина, но обсуждение таковой.

Усилиями гуманистов и художников круга Платоновской академии формулируют доктрины общественного блага; живопись на тех же правах, что и трактат, создает основания общественного диалога, появляется иное, нежели в античности, основание для республиканского правления – мнится, что в этот раз республика будет скреплена принципами христианства, что сделает ее неуязвимой для олигархии и тирании. Утопия диалога равного с равным воплощена в ренессансной живописи и становится основанием для республики.

Художники и гуманисты кочуют от двора ко двору: объясняют, что именно теперь считать прекрасным. Возникает иллюзия, что новую категорию прекрасного гуманист и художник смогут транслировать правителю, заразить властителя своим энтузиазмом с большим успехом, нежели Платон, убеждая Дионисия. В это тем легче поверить, что речь идет не о политике и не о справедливости (хотя гуманист и уверен, что одно вытекает из другого), речь идет о категории прекрасного.

И правители (под обаянием идей и образов – или обуреваемые честолюбием, кто разберет?) сами становятся страстными коллекционерами, опережая в рьяности гуманистов. Дворы властителей эпохи Ренессанса соревнуются в преданности античному наследию. Прозвище «Великолепный» Лоренцо, судя по всему, получил от усердных читателей латинского перевода «Никомаховой этики» Аристотеля – там введен термин «Великолепный» для обозначения сверхщедрого человека, который не только одаривает приближенных, но развивает своей щедростью общество. Возможно, впрочем, что повлиял и Цицерон, который в речи в защиту Мурены употребляет слово «великолепный» в том же смысле. Odit populus Romanus privatam luxuriam, publicam magnificentiam diligit («римский народ ненавидит частную роскошь, но любит общественное великолепие»). Любит общественное великолепие! – не личное, не государственное, но общественное! Образ правителя отождествляется с формулой этического бытия, эстетические пристрастия правителя незаметно становятся его этической характеристикой. В эту минуту, разумеется, никто не думает, что и Нерон был актером и играл на кифаре, думают о том, что отныне правит тот, кто и впрямь постиг законы гармонии.

Страсть к индивидуальной истории как к новой мере вещей – не таит зло само по себе; альянс со злом возникает исподволь. Не в том дело, что личность – зла, а в том, что не всякое персональное можно назвать личным. Жизнь дворов Гонзаго, Сфорца, Висконти, Людовика Орлеанского, Франциска Первого – становится средой, продуцирующей искусство, а поступки Лоренцо Великолепного или Изабеллы д’Эсте не менее значимы, нежели деятельность гуманиста. Отношения интимны: Роберту Анжуйскому посвящает поэму Петрарка, а Симоне Мартини рисует картину, в которой Роберта коронует на царство святой Людовик Тулузский, при этом Боккаччо влюблен в дочь Роберта Анжуйского и делает ее героиней сочинения (Фьяметта). Судьбы гуманистов, художников и правителей переплетены; возникает своего рода симбиоз гуманизма с властью; иллюзия, будто художники и правители заняты одним делом. Такое можно часто наблюдать в новейшей истории, когда чиновник и олигарх, становясь наперсником художника-бунтаря, постепенно олицетворяют авангард. Рене Анжуйский сам рисует картины и пишет трактаты о любви, говорят, будто король обучил Антонелло приемам масляной живописи. Лоренцо Великолепный – изысканный поэт, Шарль Орлеанский поэт тоже и устраивает состязания поэтов; Максимилиан Габсбург, император, пишет рыцарскую поэму «Теорданк»; кардинал Биббиена пишет скабрезные комедии, Альфонсо Арагонский дискутирует с философами; Лионелло д’Эсте любит проводить время в беседах. Попутно правители занимаются и государственными делами: кого-то казнят, что-то присваивают, куда-то вкладывают капиталы – но побочные действия гуманистами не анализируются. В некий момент происходит подмена: уже не гуманист и не художник учат правителя прекрасному, но правитель дает уроки гуманистам и художникам; правитель олицетворяет правильное понимание блага. Контракт, заключенный между Торнабуони и Гирландайо, оговаривает, помимо портретов семьи, обсуждение эскизов, дабы картину направить. Надо отдать должное Торнабуони: его вкусам мы обязаны групповым портретам гуманистов; но важнее здесь то, что Гирландайо слушает советы. Исключением является гордое поведение Микеланджело и демарши Леонардо, который может бросить работу на полдороге. Рождается новая идеология – и если побудительным мотивом для таковой было преодоление моральной догмы веры, то новая идеология не менее догматична и вовсе не моральна. Конкретный правитель появляется рядом с Мадонной и Иисусом – в полном военном облачении и с надменным лицом – знает, что свое место отвоевал.

И таким образом происходит трансформация понятия историчности.

Живопись родилась как воплощение персонального прочтения Евангелия, как философическое осмысление веры, как история с моральной целью, – но мутирует в обслуживание истории социальной, фактической.

В течение сравнительно короткого времени создается бесчисленное множество портретов реальных персонажей, которые вставлены в древнюю историю, в пантеон богов, в евангельский рассказ, – так история оказалась персонифицирована. Создаются пантеоны, наподобие виллы Кардуччи, расписанной Андреа дель Кастаньо, или «Шествия волхвов» Беноццо Гоццоли, или «Мистического Агнца» (Гентского алтаря) ван Эйка, где персональные портреты владык вплетены в святой иконостас. Но это еще первый шаг к жовиальным росписям Джулиано Романо, который превратит похождения вельмож в вечный пир языческих богов. В итоге этой мутации история оказалась персонифицирована в большей степени, нежели это было в Древнем Риме, по той простой причине, что и римскую историю тоже приспособили к делу. Торжественный въезд Альфонсо Арагонского в Неаполь декорировали как триумфальное шествие римских полководцев, и по распоряжению Альфонсо воздвигли триумфальную арку в Кастель Нуово. Древнюю историю заселили живыми людьми – точь-в-точь как это сделал Данте в своей «Комедии». Обилие портретов конкретных персонажей эпохи Высокого Ренессанса можно сопоставить лишь с обилием портретов «Комедии» Данте.

Первым историю персонифицировал именно Данте – причем сделал это с моральным максимализмом. Его максимализму вторит Леон Баттиста Альберти. Третью книгу своей работы «О живописи» Альберти посвятил требованиям к личности художника: добродетель, порядочность, чувство собственного достоинства. Именно потому, что живописец объявляет прямую перспективу столь же ценной, как перспектива обратная, – живописец должен быть нравственно совершенен. Пафос Данте и Альберти не отменяли, но практика Высокого Возрождения заменила императивы Данте на императорские приказы. Как можно сочетать нравственный императив и императорскую волю – вопрос скользкий, но привычный. Первым предал Данте Джотто в капелле дель Арена. Банкир Скровеньи увековечен подле Мадонны, протягивает ей модель храма: капелла оплачена банкиром, дабы загладить грехи отца, нажившего состояние ростовщичеством. Данте поместил ростовщика в седьмой круг Ада, и Джотто – друг и почитатель Данте – находит возможность пересмотреть приговор, вынесенный поэтом. Данте утверждает греховность наживы; но вне наживы нет искусства.

Петрарка служит тому папе, которого проклял Данте; последователь Данте мог бы не принять протекцию того, кого Данте ненавидит, – однако принимает. Опровержений Данте (среди его почитателей, флорентийцев) хватает: кондотьер Фарината дельи Уберти, тот, что помещен в шестой круг Ада, запечатлен Андреа дель Кастаньо во фресках виллы Кардуччи. Правды ради, Фарината помиловал Флоренцию, захватив город, но Данте поместил Фаринату в Ад, а Кастаньо изобразил Фаринату и Данте рядом в стенах виллы Кардуччи. Жестокие наемники – постоянные герои гуманистических картин: Пиппо Спано (прозвище Филиппо Сколари, воевавшего против гуситов) кисти Андреа дель Кастаньо; Джованни Акуто (Джон Хоквуд, английский наемник) кисти Учелло, и так далее: от Гвидориччо да Фольяно, которого сначала отравили, а потом заказали его портрет Симоне Мартини – и вплоть до Бартоломео Коллеоне, который увековечен Вероккио.

Сигизмондо Малатеста, человек жестокий, остается в памяти потомков как благочестивый покровитель искусств – таким его запечатлел Пьеро делла Франческа. Каноник ван дер Пале опустился на колени подле Девы рядом со святым Георгием, и ван Эйк заверил, что он там по праву. Винченцо Фоппа расписывает в Милане капеллу Портинаре (церковь Сан Эсторжия), где героем выступает Петр Мученик, и банкир Портинари запечатлен в алтаре беседующим с Петром Мучеником. Согласился бы Петр Мученик на эту беседу, неведомо, равно как неведомо, одобрил бы святой Георгий соседство с ван дер Пале.

Важно не то, что художник согласился увековечить аморального субъекта; важно то, что морального императива не стало в той прямой перспективе – которую предложил Ренессанс. Релятивизм сделался нормой: идеология империи победила республиканскую идею. Но без республиканской идеи Ренессанс не существует.

9

От имперской морали к республиканской и от республиканской к имперской: мутации в искусстве Ренессанса тождественны тому процессу, которые пережил авангард XX в. Авангардист отвергал имперское искусство XIX в., отвергал художественный рынок; новатор пожелал, чтобы его произведения стали основанием для новых критериев. Сначала казалось, что новые критерии исключают каноны вообще. Музеи старого искусства желали снести, чтобы устранить канон, но скоро построили новые музеи, и эти музеи уже не сносили. Авангард быстро отождествил себя с властью, и власть отождествила себя с авангардом; правитель единомышленник художника или наоборот – уже непонятно. В 1916 г. Маяковский пишет: «Почему не атакован Пушкин и прочие генералы классики», а в 1926 г. он пишет так: «я хочу, чтоб к штыку приравняли перо, с чугуном чтоб и с выделкой стали, о работе стихов, от Политбюро, чтобы делал доклады Сталин». Пишет один и тот же человек, неужели для бунта против авторитета Пушкина потребовался авторитет Политбюро? То же чувство удивления охватывает, когда банкира Скровеньи, осужденного в Ад за ростовщичество, видим в капелле дель Арена подле Мадонны. Ведь было уже решено строить бескомпромиссный новый мир, как же так?

Сравнивать Ренессанс с авангардом необходимо, сценарий сходен: очищение веры от канона завершилось новой идеологией и новым каноном. Процесс мутаций эстетики Ренессанса развивался внутри христианской веры, а процесс мутаций авангарда развивался внутри коммунистической веры, но несмотря на идеологическое различие – социальный принцип мутации тот же. Христианская вера, вмененная как догма в сознание абсолютистского общества, и индивидуально пережитая вера в Христа в сознании республиканского общества – это разные убеждения. Индивидуально осознанная вера в коммунизм и общественная идеология, принуждающая к вере, – это различные состояния. Сегодняшним зрителям мнится, что содержание картин – в утверждении веры; и это так; но в еще большей степени содержанием картин является вера не вмененная, а пережитая персонально, не вера, воспринятая как данность, но осознанная лично. Именно этот процесс – переосмысление веры внутри республиканского свободного сознания – и становится содержанием ренессансной эстетики и эстетики авангарда; и медленное, неуклонное, неотвратимое растворение индивидуальной веры в новом каноне – становится драмой эпохи. От имперского сознания – к республиканскому и затем вспять, к имперскому сознанию уже нового издания: принцип трансформаций роднит Ренессанс и авангард.

Превращение республиканского личного высказывания в имперское идеологическое утверждение происходит невзначай, как бы на основе сходных намерений художника и правителя. Заказчик и исполнитель думают в унисон: Лоренцо Великолепный с Полициано вместе сочиняют стихи в застольях; Муссолини с Маринетти придумали общий лозунг: «Управлять страной может лишь пролетариат одаренных!»; Леонардо музицирует в компании Лодовико Моро; Сталин наслаждается беседами с Горьким; Альберти искренне посвящает свои труды Лионелло д’Эсте. Личное высказывание гуманиста добровольно отдано власть имущим – отдано не Церкви, не религии, не абстрактному канону, но конкретным властителям. Появляются групповые портреты, представляющие небывалые союзы святых с князьями, гуманистов с кондотьерами, грань между властью денег, властью идеи и властью оружия – стерта. Когда Макиавелли ищет конкретный пример для утверждения концепции единой формы управления междоусобной Италии, он не находит лучшего примера, нежели Чезаре Борджиа. Скажу больше: происходи это на триста лет позже, в единомышленниках Борджиа оказался бы и Джузеппе Гарибальди; мы обязаны принять этот обидный парадокс. Пьеро делла Франческа рисует Сиджизмондо Малатеста (1451, Лувр, Париж) как античную статую, придав чертам стоицизм. Правитель Римини Малатеста был совершенным чудовищем. Пий II: «В жестокости он превзошел всех варваров. Он теснил бедных, отнимал имущество у богатых, не щадил ни сирот, ни вдов; словом, никто во время его правления не был уверен в своей безопасности». Но уж такова манера Пьеро делла Франческа, такова его персональная прямая перспектива, что художник всякого наделяет чертами стоического римлянина. В образе Малатеста кисти Пьеро делла Франческа угадывается жестокость, но возможно, это героизм. Свободная личность, освободившись от догмы, долго выбирала наперсника – и выбирает тирана. Осознает ли в этот момент «евангелист» (если считать прямую перспективу – персональным евангелием), что его Писание переходит в ведомство новой церкви? Когда правитель навязывает свое присутствие в личном пространстве художника, то, разумеется, правитель присваивает себе и моральные характеристики личной среды художника. И как может быть иначе? Они же вместе, художник и правитель, они вырвались из прежнего канона, у них общие цели. Так Малатеста превратился в стоика, Муссолини в футуриста.

Джироламо Савонарола сказал гуманистам Флоренции очевидную вещь: отказавшись от диктата канона, отвоевав личное пространство для искусства, вы обслуживаете не личную праведность – но личную славу, причем безнравственную. Неужели личное евангелие (автономное пространство и прямая перспектива созданы, в сущности, ради личного евангелия) появилось затем, чтобы оправдать мирскую власть?

Привычно рассматривать Савонаролу как фанатичного моралиста, желающего повернуть историю вспять к Средневековью; правда в том, что Савонарола во многом более последовательный представитель Ренессанса, нежели те, кому он оппонирует.

В истории никогда не бывает так, чтобы новая общественная организация немедленно вытеснила предыдущую; никогда не происходит буквальной замены социума на другой, сплетенный иначе, – да это и невозможно по чисто физиологическим причинам. Общество в основных своих параметрах пребывает тем же самым даже после радикальной революции, и те же самые люди, что вчера жили при монархическом режиме, продолжают жить в республике, а затем в федерации республик, и так далее. Очень часто случается, что перемены политического и социального строя не успевают изменить все общество, как уже произошла новая перемена. Новые обычаи, оригинальные уклады приживаются не вдруг и как бы поверх предыдущих, часто не отменяя их вовсе, но как бы сосуществуют с предшественниками, производя совокупный продукт. Капиталистическая организация не заменяет феодализм одномоментно, социализм не отменяет не только капитализм, но даже и феодализм, и рудименты старых отношений можно видеть даже в новейшей формации. Рассуждение, которое членит историю и экономику на периоды, должно считаться с тем, что история состоит из людей и умозрительная классификация не соответствует процессу жизни, который сплавляет периоды в единое целое.

Сходный процесс составления культурной амальгамы можно наблюдать в религиозном сознании. Крещение не отменяет вовсе языческих суеверий, и часто вполне религиозный, конфессиональный человек подвержен суевериям языческих времен; как известно из истории, языческие обряды, отправлявшиеся тайком, хоть и преследуются, но уживаются в средневековом сознании вместе с догмами церкви. Реформация рьяно меняет сознание верующих, пугает Эразма и заставляет его менять места жительства, но, с течением времени, протестантская кирха уже мирно соседствует с собором. Так называемые вольные города Священной Римской империи, принявшие реформаторов, становятся протестантскими, соперничество лютеранства, последователей Цвингли и анабаптистов приводит к сосуществованию разных изводов реформаторства, но затем городские коммуны впускают в себя вновь католицизм – так образуются любопытные анклавы, наподобие Страсбурга или Фрайбурга. Даже атеизм, когда становится государственной политикой (как это было в Советском Союзе или во время Великой Французской революции), не может мгновенно вытеснить не только религию христианскую, но и даже и языческую, лежащую в еще более глубоком пласте культуры. Разум, поскольку именно к разуму апеллирует революция Просвещения, даже ограничивая религию в правах, не в состоянии отменить ее наличия – и так образуются феномены наподобие «тайной религиозности» Дидро, в которой его упрекали современники, или шестого доказательства Канта. Динамику развития сознания верующего, единство процесса, не отменяющего извод веры, но усложняющего и толкующего веру, – можно наглядно проследить в готических соборах, возводившихся веками и сочетающих несколько «стилей», не противоречащих друг другу, но вытекающих один из другого.

То же самое касается стилей искусства, которые, собственно, и есть пластические выражения мутаций социальной истории. Историю организации общества, историю сосуществования людей и поиск определения «блага» (то есть в определенном понимании – поиск категории «прекрасного») можно проследить по истории стилей. Возникая как реакция на предпочтения организаторов общества, стили как бы накладываются один на другой, не заменяя один другим мгновенно, но всякий раз вбирая в себя предыдущий. Так случилось, например, со сменой маньеризма на барокко и сменой барокко на рококо – эти стили словно перетекали один в другой, и разграничить их невозможно. Впоследствии эта амальгама нашла воплощение в крайне эклектичном стиле модерн (югендстиль, ар-нуво), но такого рода эклектика свойственна стилеобразованию в принципе. Этот же принцип эклектического, комбинирующего разные составляющие, можно видеть и в эллинизме, и в Каролингском возрождении. Собственно, регулярные «возвраты» в античность, оживление взаимопроникающих связей культуры, случавшиеся и во время итальянского Ренессанса, и в Бургундии XV в., и во время европейского Просвещения, всякий раз устанавливали новые принципы сочетаний, но сам принцип взаимопроникновения времен неизменен.

Исходя из вышесказанного, картина, выполненная масляными красками, в той традиции, какая утвердилась с XV в., представляется наиболее точным воплощением истории. Картина создает пространство, равновеликое истории. Трепещущий холст вместо неподвижной стены олицетворяет субстанцию времени (вообще говоря, ткачество холста, пряжу – уподобила времени еще Пенелопа: когда она пряла и затем распускала сделанное, она тем самым как бы соответствовала пространству, пересекаемому Одиссеем). Масляная прозрачная краска вместо кроющей темперы соответствует принципу тезы и антитезы в философском дискурсе; рама, отсекающая внешнее пространство, есть воплощение бренности и конечности существования – тогда как бесконечность перспективы внутри картины олицетворяет бессмертие внутреннего пространства мысли. Моральная директива (локальный цвет) усложнена рефлексией (лессировкой), подвергнута сомнению (цвет растворился в общем тоне), уточнилась в процессе сочетаний (валёрная живопись сделала локальный цвет относительным) и, несмотря на сомнения, утверждает себя общим колоритом картины. Сопоставление свободных воль (контрастная живопись) и общественного единства (оркестровка цветовых подобий) есть не что иное, как обсуждение республиканского принципа согласования мнений. Живопись Ренессанса тем самым стала оправданием республиканского уклада общества, живущего по моральным (христианским, в контексте времени) постулатам. Время и пространство отныне может быть присвоено сознанием смертного, вера осознана как личное решение, а утверждение морали в социуме является результатом совокупного решения свободных волеизъявлений. Свидетельством этого является картина. Эволюция перспективных решений картины (обратная перспектива, прямая, вертикальная, зеркальная и прочие) отражает диалог и спор общества касательно организации. Эволюция картины не только следит за спором, но часто его инициирует.

Одна перспектива не отменяет другую, но как бы приращивает к ней новое прочтение социальной структуры. Прямая перспектива появилась не затем, чтобы отменить перспективу обратную. В данном случае уместно вспомнить слова Спасителя: «Не отменять Закон Отца моего я пришел, но исполнить». Прямая перспектива возникла, не отменяя обратную перспективу, но для того, чтобы взять на себя некоторые функции перспективы обратной – и выполнить то, ради чего задумана обратная перспектива, просто исполнить это с личной страстью и в соответствии с персональным долгом личности, осознавшей свою веру. Прямая перспектива – это персонификация перспективы обратная; прямая перспектива есть переосмысление общего убеждения – лично; перевод конфессиональной веры в лично пережитую. Множество сосуществующих прямых перспектив (у Леонардо, Мантеньи, ван Эйка, Фуке, Боттичелли – прямые перспективы рознятся) объединены воедино общей целью. Точно так же и те перспективы, которые приходят на смену прямой, – вертикальная перспектива, зеркальная перспектива, сферическая перспектива и т. д. – не отменяют прямую перспективу, но усложняют ее или, если угодно, – уточняют.

Сохранить свободу в том виде, в каком ее воплощала картина утопического Ренессанса – как свободное личное служение христианской парадигме, – оказалось трудно. Прямая перспектива, помимо утверждения личного пространства, освоенного взглядом, создала неизбежные манипуляции с масштабом «другого». Превращение маленького человека на заднем плане в точку, в знак, в стоффаж – соответствует феномену зрения, но заодно и дает основания диктатору (имеющему, как и художник, свой личный взгляд на общество) на унижение тех, кто не вышел на первый план. Случилось так, что в ходе трансформаций социальных – территорией свободы, которую воплощала прямая перспектива, пожертвовали ради идеи государственности. Живопись, понятая как диалог одного с одним, для социальной истории оказалась не особенно нужна.

В ту пору, как Савонарола появляется во Флоренции, репрезентативная значительность прямой перспективы возрастает; возрастает значительность первого плана и усугубляется ничтожество стоффажа, малых сих, помещенных вглубь картины. И происходит это повсеместно, не только в Италии; та наивная искренность, что сопутствует работам кватроченто, сменяется уверенной имперской состоятельностью; уверенность в своей значительности передается и художникам. Автопортрет Синьорелли в капелле Сан Брицио, Орвието (1499–1502) написан с величественной самоуверенностью: мастер буквально принимает участие в Страшном суде, едва ли не на правах архангела. Автопортрет Дюрера, на котором мастер предстает в облике Христа Пантократора («Автопортрет в одежде, отделанной мехом». Мюнхен, Старая Пинакотека), не мог бы возникнуть ранее 1500 г.: требовались отношения с курфюрстом Саксонским Фридрихом, сознание успеха на рынке. Самоидентификация художника меняется разительно, когда он попадает в орбиту внимания императора Максимилиана, но уже в отношениях с Фридрихом Дюрер осознает высокое место в иерархии социума. Художник изобразил себя как «Христа во славе», согласно канонам треченто. Распущенные волосы, рыжеватая бородка, бесстрастное лицо судьи; художник берет на себя роль Иисуса – жест руки, поднесенной к груди, миссию подчеркивает. Поскольку личное пространство художника (перспектива, созданная Дюрером) высушено до состояния гербария, вычищено до хирургической объективности, это не скоропалительное суждение, но обдуманное. Дюрер не может создать мощного оркестра в палитре именно потому, что каждый цвет подчинен дисциплинарной системе, которая вынесла и его, и Максимилиана на первый план. Несомненно, огромную роль играет работа гравера: накладывание сотен тысяч одинаковых штрихов дисциплинирует не только руку, но муштрует сознание. Император Максимилиан заказывает Дюреру триумфальную арку; денег на строительство каменного сооружения нет, желание иметь триумфальную арку имеется. Дюрер выполняет гигантский монумент в виде многочисленных гравюр (192 гравюры), соединенных в единое бумажное прихотливое сооружение, заполненное крохотными персонажами и сценами битв и побед. Потолок Сикстинской капеллы Микеланджело, расписанный несколькими годами ранее, с которым Дюрер познакомился во время путешествия в Италию, служит удачным объектом для сопоставления. Грандиозные фигуры пророков и не менее величественные фигуры грешников (см. героическую фигуру Аммана или тех, кто низвергнут в Страшном суде) создают оркестр равно значимых воль, не авторитарное, но свободно обдуманное определение гармонии, тогда как «Триумфальная арка» Дюрера показывает имперский принцип распределения масштабов.

Важно в этом сопоставлении то, что «Триумфальная арка» Максимилиана и роспись Сикстинской капеллы созданы одновременно – и то, и другое является достижениями Ренессанса. Важно то, что и республиканская, и имперская парадигма представляют Ренессанс одновременно.

Персональная территория прямой перспективы, едва возникнув, присваивается социальной историей. Любопытно, что «восстания» новаторов против искусства живописи затрагивали всегда поверхностный слой культурной амальгамы, лишь то, что социальная история была в состоянии присвоить. К идее картины как к воплощению истории революционные движения отношения иметь не могли: напротив, встраивались в общую цепь исторических мутаций.

10

Однажды случается так, что человек решает изменить мир посредством живописи. Живописец возвращается в ту точку ренессансной культуры, когда создавались персональные евангелия в красках. Живописец, как и философ сократического типа, исходит из того, что мир един; явленные нам вещи образованы из единого вещества, из единой для всех философской ртути. Философ убежден, алхимик надеется, странствующий рыцарь знает, что, меняя один элемент мироздания (например, вступая в бой с драконом), ты бросаешь вызов общей несправедливости. По сути дела, живописец – это тот, кто хочет выявить связующую материю мира, – найдя таковую, он может мир изменить.

Манифестом масляной живописи, понятой как философия нравственного действия, является картина Джорджоне да Кастельфранко «Три философа», так же, как и плафон Сикстинской капеллы. На картине Джорджоне изображены три мудреца. Это представители разных конфессий: старик, похожий на пророков Микеланджело, иудей; человек в чалме, возможно, мусульманин; и юноша – христианин. Точнее говоря, он не просто христианин, но христианин новой, ренессансной формации – он поверяет веру знанием: держит в руках измерительные приборы. Если считать мудрецов за иудея, мусульманина и ренессансного христианина, то динамика возрастов понятна. Равно приемлема версия трех наук: астрологии, математики, философии. Юноша занят измерениями природы, старик предъявляет карту Вселенной, человек среднего возраста сосредоточен на скрытой от нас мысли. Говорят также, что изображены Аверроэс, Аристотель и Вергилий. Как ни скажи, верно все: перед нами единство разных философских доктрин (вспомним Пико делла Мирандола, слившего противоречивые учения воедино). В то же время эти три мудреца представляют три различных общественных уклада. Теократиию представляет иудей, монархию – мусульманин и свободную республику – христианин. Мудрецы не беседуют меж собой, точнее сказать, их спор, как у пифагорейцев, происходит в молчании. Спор касается выбора пути – они стоят на распутье, не знают, куда свернуть. Можно увидеть в этих трех мудрецах волхвов на дороге в Вифлеем; перед нами три мага, описанные апостолом Матфеем. Беда Достопочтенный наделил пришедших к Деве мудрецов именами Каспар, Балтазар и Мельхиор; мудрецы эти (их иногда именуют королями) были астрологами, зороастрийцами. Геродот считал, что маги принадлежат к аристократической касте древней Персии, они исследователи небесных светил; впрочем, Джорджоне позаботился о том, чтобы представить три конфессии и три разных происхождения мудрости. Если центрального персонажа, мужчину зрелых лет, легко определить как перса (Мельхиора традиционно изображают в тюрбане), то старик, предъявляющий карту небосклона нетерпеливым жестом, безусловно иудей, судя по нетерпимости: оспаривает утверждения спутников. И младший, конечно же, христианин гуманистической направленности: он желает вычислениями подтвердить или опровергнуть замысел Бога.

Согласно преданию, в начале первого тысячелетия, во время царствия Ирода, было небесное знамение, определяющее начало новой эры – появилась комета. Астрологи, вычислившие по падающей звезде место, на которое траектория падения указывает, отправились искать нового Царя Иудейского, дошли до Вифлеема. Старый Каспар исчисляет путь по заранее составленной карте неба, Мельхиор погружен в себя, вслушивается в пророчество; юный Бальтазар проводит вычисления сам. Любопытно, что маги ищут путь в тот момент, когда уже дошли до цели путешествия. Сцена происходит непосредственно перед входом в пещеру – то есть Мария с младенцем находятся совсем рядом. Остается сделать усилие: увидеть вход, преодолеть слепоту.

Мир духов рядом, дверь не на запоре,

Но сам ты слеп, и все в тебе мертво.

Умойся в утренней заре, как в море,

Очнись, вот этот мир, войди в него, —

говорит Гете; именно этот шаг, последний, необходимый для утверждения истины – осуществляет живопись. Живопись воплощает процесс истории, взаимных трансформаций империи и республики, взаимопроникновения перспектив, соседства декоративного и рефлективного, манипулятивного и персонального. Парадокс картины с тремя магами в том, что, коль скоро один из них христианин, то Рождество Христово уже давно состоялось и нужды в поисках пещеры с младенцем нет; но, возможно, описан процесс Возрождения, процесс неустанного открытия истины заново.

Вход совсем рядом, но, не понимая, куда идешь, найти вход невозможно.

Глава 2. Потребность в живописи маслом

1

Живопись масляными красками существовала и до ван Эйков, но техника не была разработана. Братья ван Эйк добавили мелочь к имевшимся рецептам: масло, которое они рекомендовали добавлять в пигмент, помогало краске сохнуть чуть дольше. И, соответственно, разрешало вносить исправления в картину, двигать форму. Но главное в ином. Добавленное масло сделало краску прозрачной, и, следовательно, один красочный слой стало возможно класть поверх другого, усложняя цвет. Так возникли цвета, небывалые прежде, невозможные в темперной живописи. Темпера закрашивает поверхность без нюансов – и технику темперы пытались разнообразить. Пробовали, помимо яичного желтка, добавлять вишневый клей, фиговое молоко, мед, все шло в дело, чтобы добиться богатства вариаций. Усложнение техники живописи можно сравнить с обогащением речи: представьте речь без деепричастий, отступлений, тире, кавычек и многоточий. Живопись до изобретения масляной краски была лапидарной, но постепенно становилась сложной, рефлективной. Лессировка (наложение цвета на цвет) есть не что иное, как усложненная лексика.

Всякий цвет делается персонален, всякий цвет есть результат личного решения художника. Художник в буквальном смысле слова «ищет» цвет на палитре. Если прежде заказчик мог оговорить цвет в картине (описывали цвет предельно скрупулезно, особенно когда речь шла о дорогом ультрамарине), то с изобретением масляной краски такого рода условие стало невозможным – нет одинаковых цветов: ночной синий Грюневальда и бархатный синий Мемлинга чем-то схожи, но это два разных цвета, и описывают они разные чувства. И не только чувства описывает цвет, но прежде всего мысли.

Дело в том, что проблему дефиниции чувств решает мысль. Художник именно обдумывает оттенок чувства и решает, почему данное чувство более соответствует замыслу. Анализ чувственной природы собственной души есть не что иное, как философия. В тот момент (непредставимый до изобретения масляной краски), когда художник составляет замесы на палитре, он в буквальном смысле этого слова философствует.

Здесь важно установить различие между «умозрением в красках» (воспользуюсь определением Трубецкого, данным иконописи) и «размышлением с кистью в руке» (как Эмиль Бернар назвал метод Сезанна). Умозрение в красках есть выражение верности идеологии, речь идет о том, чтобы определенную догму (умозрение) передать посредством цвета и линий; умозрение предшествует нанесению краски на поверхность. Размышление с кистью в руке само не знает, что окажется его результатом; философствование не имеет априорного решения и, соответственно, подсказать художнику нужный цвет не может. Судя по контексту его воспоминаний, Бернар не вкладывал в выражение «размышление с кистью в руке» понятие «философствование», в то время как медленное конструирование цветного мира, чем и занимался Поль Сезанн, было абсолютным философствованием в духе Анаксагора. При этом конечный продукт размышлений был Сезанну неведом.

Процесс философствования затруднителен в отсутствие сложной лексики, в отсутствие разнообразия в определениях – бесчисленные оттенки и тона краски и есть повороты мысли, уточнения суждения; техника письма масляными красками дала возможность живописи перейти в качество философского рассуждения. Какого цвета гора Сен-Виктуар на полотне Сезанна? Это невозможно сказать, в ней сочетаются мириады оттенков; оттенки уточняются, переписываются; постепенно, в ходе написания картины, суждение твердеет и каменеет. Мы не знаем, какого цвета тьма Рембрандта. Условно говоря – коричневого. Но это ничего не объясняет, поскольку рембрандтовский коричневый имеет тысячу оттенков: медовый, пепельный, сумрачный. Часто, глядя в вечернее темное небо, мы не знаем, каким цветом его определить: темно-синим, лиловым, черным? Иконописец справлялся с этим просто – иконописец берет тот условный цвет, который характеризует горний мир. Но живописец масляными красками может доискаться до оттенка, которого никогда не существовало. Смешение цветов является усложнением мысли.

В данной связи любопытно высказывание Делакруа о смешении цветов: не следует смешивать больше трех – это ведет к невнятице (не напоминает ли это известный афоризм Оккама).

Время, в которое возникла живопись маслом, то есть время Ренессанса, характеризуется прежде всего самоопределением личности. Нет, человек далеко не чувствует себя центром мироздания (как порой представляют ренессансный дискурс), но гуманист стремится к тому, чтобы всякий религиозный духовный опыт пережить не только экстатически, но разумным сознанием. Данте в Vita Nuova говорит о «второй даме», существующей рядом с Беатриче; эта вторая дама – Философия. Живопись маслом стала наиболее адекватным выражением личной свободы, поверенной разумом. В европейском процессе Возрождения (понятом как новое переживание христианской доктрины) именно живописи выпала роль перевести веру из статуса догмы в акт осознанного разумного персонального переживания.

Живопись масляными красками, таким образом, стала квинтэссенцией европейской свободы, то есть самосознания, основанного на нравственном выборе.

Тотальные государства и авторитарные режимы Европы несколько раз предпринимали попытки вернуть живопись масляными красками из статуса философствования обратно, в качество идеологическое и пропагандистское. Всякий раз живопись – именно в своей философской ипостаси – выживала; но территория ее существования делалась все уже, и требовалась живопись все реже.

Разумеется, для массовой культуры живопись маслом враждебна; в силу этого объявлена анахронизмом. Свобода в массовой культуре понимается иначе. Сегодня победа над живописью практически совершившийся факт. Восстание авангарда против культурных табу, новая языческая эстетика, в первую очередь устранила картину, выполненную масляными красками, – ту, ренессансную, с индивидуальной перспективой и неповторимым цветом.

Чтобы говорить о живописи масляными красками, о технологии, внедренной в изобразительное искусство в XV в., следует исходить из трех пунктов.

1. Нововведение внутри христианской эстетики.

Помимо живописи для храмов, к тому времени существовала и живопись для гражданских собраний: фрески в палаццо и картины, выполненные для ратуш, однако эта живопись находилась внутри христианской эстетики. Групповой портрет семейства Медичи выполнен Беноццо Гоццоли внутри процессии поклонения волхвов. Светская живопись того времени неотторжима от христианской парадигмы – и дополнительная сложность, внесенная в картину, должна учитывать это обстоятельство. Рефлексия – буде таковую позволяет новая техника – относится именно к христианским моральным ценностям, к пониманию и уточнению этических норм. То, что возникла потребность усложнить символику, надо рассматривать внутри христианской парадигмы.

2. Живопись масляными красками вошла в обиход культуры Европы во время войн, церковных расколов и эпидемий. Иными словами, живопись масляными красками и персональное переживание христианской этики возникли тогда, когда культура Европы заглянула в небытие. Европейская церковь переживает схизму; происходит отторжение восточного христианства от западного. Столетняя, крестьянские и религиозные войны уничтожают население с пугающей равномерностью одновременно с чумой, приходившей в Европу дважды и унесшей миллионы жизней, одновременно с пандемией английской потовой горячки, погубившей миллионы. Возникает Реформация, то есть единая христианская вера распадается на десятки конфессий, и трудно не заметить, что если одна из них верна, то, значит, приверженцы прочих не спасутся. Живопись – есть то, что стоит на пути смерти, на пути небытия. Подобно тому, как египетский фаюмский портрет есть память о покойном, так сложное философское рассуждение масляной живописи – есть памятник сознанию, которое бессмертно и перед лицом небытия.

3. Живопись масляными красками возникла параллельно с возникновением гравюры и широким распространением таковой. Живопись масляными красками возникла чуть раньше, и гравюра во многом была ответом на сложность живописи. То есть, иными словами, предельное усложнение высказывания существовало параллельно упрощению и спрямлению высказывания. Живопись масляными красками во многом имманентна католической вере – впрочем, мы знаем и примечательные исключения: Рембрандта и Вермеера, а также ван Гога. Надо принять во внимание, что в тот момент, когда большая часть европейского мира хочет предельной простоты, находятся такие, кому нужна еще большая сложность для определения смысла существования, нужна рефлексия, чтобы осознать себя живым и свободным.

Собственно, открытие новой технологии состояло в том, что пигмент, добытый из камня, растений или земли, смешивался с льняным маслом. Ван Эйки рекомендовали масло ореховое, в частности кедровое. Пигмент перетирали самостоятельно, существует несколько и поныне актуальных рецептов, как добавлять масло.

Полученный красочный материал обладает свойствами прозрачности и разрешает накладывать так много слоев краски, как пожелает мастер. Масло, проникая сквозь все слои, связывает их, образуя единый покров, краска каменеет, и оторвать слой от слоя невозможно. В результате всех этих возможностей, наслоений и перемен возникает небывалый до того эффект: появляется цвет, которого прежде в природе – или в символическом ряду красок – не существовало. Комбинаторика цветов стала бесконечной. Прежде, когда живописец готовил краску (растирал пигмент, смешивал с яичным желтком), он уже готовил элемент картины – и элемент в более общем смысле: элемент мироздания, умозрения, которое он описывал. Но живопись масляными красками принимает первичный цвет лишь как возможность комбинаций, как первый шаг в освоении небывалого. В результате опытов и размышлений получается цвет, которого прежде не было, такой цвет, пигмент которого мы не можем получить физическим путем. Говоря о смешении элементов, как не вспомнить алхимию, и неслучайно алхимия зарождается параллельно масляной живописи.

Австрийский историк искусств Отто Бенеш обронил фразу о родстве мастеров дунайской школы (Donauschule) с Парацельсом (Paracelsus; Philippus Aureolus Theophrastus Bombast von Hohenheim) и сравнивал сам процесс работы верхненемецких мастеров с алхимией. Но исходил Бенеш в этом сравнении только из того, что мастера (такие, как Альтдорфер или Бальдунг) употребляли, по мнению Бенеша, цвета, соотносимые в понимании с основными элементами. Так в «Битве Александра Македонского с Дарием» кисти Альтдорфера Бенеш различает элементы negredo, albedo, rubedo – соответствующих черной ночи, бледной луне, пылающему солнцу. Но это лишь номинальное указание на конкретный объект или конкретный цвет, который (в том числе и по Парацельсу) несет конкретную символику. Так, в сущности, обстояло дело и до изобретения масляной живописи: в иконах всякий цвет непреложно является символом. Но особенность масляной живописи состоит именно в том, что символ уже не связан с конкретным цветом – но сам процесс живописи, смешивания красок, наслоения одного цвета поверх другого, сделался поиском небывалых символов. Таким образом, набор символов, или таблица элементов, если угодно, расширился невероятно. Кажется, что до бесконечности умножать количество символов невозможно (см. Делакруа и Оккама), но европейская живопись маслом доказала, что существует не просто страдание (красный цвет), но тихое страдание, гордое страдание, мелодраматическое страдание, оскорбленное страдание, возвышенное страдание и т. п. – и эти дефиниции стали возможны благодаря масляной технике. Живописная кухня в целом, все это алхимическое варево в тигле, стала ежесекундным поиском нового сочетания элементов. Если пойти дальше в рассуждении Бенеша, то можно сказать, что процесс масляной живописи есть поиск связи вещей, то есть поиск философского камня – lapis philosophorum. Живопись маслом занимается ровно тем, чем занимается Фауст: ищет то взаимопроникновение смыслов, связь вещей, которую Фауст обозначает целью в первом же монологе: ученый овладел квадривиумом наук, но не понимает связи этих наук меж собой. Фауст полагает, что есть нечто, что связывает все науки, – то, что алхимики называли «философским камнем».

Живопись масляными красками – это поиск философского камня.

Опыты художников длятся бесконечно. В картинах Жоржа Руо наслоения краски напоминают рельефную географическую карту, так долго художник искал нужный цвет. И льняное масло, проникая из верхнего красочного слоя в нижний, связывает все слои в единую субстанцию – тот самый lapis philosophorum.

Не просто усложнение одного цвета; живопись сложными оттенками масляной краски, в отличие от живописи локальными цветами, позволяет вплавлять цвет в цвет, символ в символ, искать общую карнацию, общее равномерное звучание всей колористической гаммы, то, чего не знала иконопись. Иконопись традиционно сочетает контрастные цвета – и колорит новгородской иконы, как бы ни были далеки культурные алгоритмы, не отличается радикально от колорита иконы греческой или итальянской: во всех случаях мы наблюдаем столкновения локальных цветов. Иное дело масляная живопись. Мы знаем, что картины Рембрандта обладают медовой карнацией, то есть все цвета соединились, чтобы произвести оркестровый, полифонический эффект. Возникла симфония. Картины Леонардо обладают серебристо-зеленой карнацией, картины Гойи густо-лилово-черной, а картины Сезанна прохладной фиолетовой. Это тот общий дух, общий цветной воздух, который возникает от вплавления цвета в цвет.

Такого рода работа требовала времени – не закрасить поверхность, но создать поверхность; художники работали над картиной годами. Леонардо возил за собой доску с Моной Лизой и возвращался к работе постоянно. Это длящееся рассуждение изменило не только образ жизни художника, но саму суть искусства. Известны случаи, когда художник переписывал картину по сотне раз, как, например, Пикассо с «Авиньонскими девушками» (Макс Жакоб, свидетель этих перемен, говорил, что однажды друзья найдут Пикассо повесившимся за этой картиной); или Делакруа, который переписал «Резню на острове Хиос» прямо в зале музея за день до открытия выставки – увидев светлые картины Джона Констебля, он захотел изменить свое высказывание. Если внимательно смотреть на картины Домье, мы увидим, что художник даже не старается спрятать процесс перемен – поиск точной линии, точного ракурса стал содержанием работы. То же самое можно сказать о Сезанне и Пикассо – процесс рефлексии и отрицания есть свидетельство свободы. Ничего подобного при работе темперой допустить нельзя, даже технологически невозможно. Желток, который использовали как связующее в темперной живописи, не скрепит один слой краски с другим столь прочно. То же касается и фресковой живописи, мастерам которой приходилось сбивать штукатурку со стены, если требовалось изменить ракурс или цвет.

Добившись свободы в отрицании, живопись масляными красками ушла от стены.

Работа с масляной краской ввела в употребление холст как основу произведения. Холст (и нанесенный на него грунт) принимает в себя краску, образует с ней (при грамотной технологии) единое целое. Тогда как дерево и стена могут воспринять лишь один слой изображения. Холст изменил самосознание художника, изменил даже позу живописца. Художник, стоящий с палитрой и кистью перед холстом, напоминает фехтовальщика, рыцаря с мечом и щитом. Шаг к холсту – и шаг прочь, чтобы посмотреть на результат работы издали; художник движется по мастерской как фехтовальщик. В отличие от стены или деревянной панели холст, этот подвижный материал, как бы резонирует с усилием, отвечает на нажим кисти – ткань вибрирует, трепещет. Холст знаменателен еще и тем, что в буквальном смысле воплощает парус корабля (Гоген, например, использовал в работе и парусину). Холст, натянутый на подрамник и установленный на мольберт, напоминает парус, трепещущий на реях, – и это сходство совсем не случайно. Холст как поверхность для живописи появился в эпоху географических открытий и воплощает парус как знак эпохи. Есть существенное преимущество в работе на холсте, такая работа оставляет простор для переделок: вы не можете достроить стену и увеличить доску. Но история искусств знает многие сотни великих холстов, которые просто надставлены, подшит еще один фрагмент к полотну, если воля художника просит увеличить размер или изменить композицию. Хрестоматийный пример – работа Рембрандта «Борьба Иакова с ангелом» (Берлинская картинная галерея), в которой художнику пришлось надставить холст; или его же «Заговор Юлия Цивилиса» (Национальный музей Швеции); программный холст Курбе «Мастерская» (музей Орсе, Париж) – таких примеров многие сотни.

Так, к безграничной свободе высказывания, воплощенной в поисках индивидуального цвета, добавилась свобода в обозначении поверхности для работы и – следовательно – в месте, которое станет домом работы. Фреску невозможно перенести с места на место (современные технологии позволяют перенести фреску на холст), но холст может переехать из храма в частный дом – и наоборот.

2

Как результат новых ремесленных возможностей, нового для изобразительного искусства способа философствования возникло понятие, необходимое для понимания развития западной цивилизации – не более и не менее, как новшество цивилизационного калибра возникло понятие Valer (Valeur).

Валёр – это сугубо профессиональный термин, но вместе с тем это понятие, встроенное в западную философию.

В профессиональном своем значении валёр есть характеристика интенсивности цвета, показатель концентрации энергии цвета. Дело в том, что один и тот же цвет, например красный, может быть насыщенным или нет, ярким или тусклым – в зависимости от перспективы. Речь идет не об оттенке красного (малиновый, пурпурный, розовый), но о том же самом красном – меняющем свою интенсивность в зависимости от удаления от нашего глаза.

Вот локальный красный цвет. Таким мы этот цвет знаем, этот цвет напоминает нам о розах, о цвете крови, он же символизирует страдание Господа; иконописец закрашивал этим красным ризы Господа. Цвет этот существует объективно, это данность.

Но красный предмет (цветок розы), отнесенный вдаль от глаз смотрящего, изменит свой цвет. Это тот же самый красный, мы отлично знаем, что это та же самая красная роза, но вдалеке красный уже выглядит как лиловый. Проблема здесь в символе.

Красный цвет не стал лиловым – в символическом значении. Красный остался тем же самым цветом страдания Господа, а лиловый, фиолетовый – это цвета епископов.

Своим внутренним взглядом мы все еще видим прежний красный, наше сознание помнит, что перед нами красный, – однако красный выглядит как лиловый. Если углубиться в пространство еще дальше, красный уже будет выглядеть как коричневый. Совсем вдали красный цвет может превратиться в черный. Но это все тот же красный цвет!

Подчеркиваю, речь идет не о новом цвете. Если иконописец нуждается в том, чтобы написать рядом с красной ризой Христа лиловую одежду епископа – он так и сделает, возьмет еще один цвет. Возникнет другая сущность. Но в живописи валёрами проблема в том, что красный цвет ризы Христа выглядит как лиловый, а сущность этого лилового – по-прежнему красная.

И речь не идет о тени. Да, всякий цвет, как в иконописи, так и на картинах треченто, имеет свою тень. Тень – это тот же цвет, что и на свету, но более темный. Скажем, на фресках Мазаччо в капелле Бранкаччи фигуры апостолов вылеплены с помощью светотени, складки на одежде даны и на свету, и в тени. Иконописец просто-напросто создает второй локальный цвет для теней: примешивает к пигменту основного цвета немного умбры.

Валёры – это совсем иное. Для создания валёра живописец может пользоваться абсолютно иными пигментами. Чтобы написать красный вдали, можно использовать смеси фиолетового и коричневого. Важно здесь то, что фиолетово-коричневая смесь сохранит смысловое и символическое значение красного. Символ не перестает быть тем же самым символом, хотя формально цвет поменялся. Символ выражает себя не буквально, не декларативно. Возникает чрезвычайно сложная для понимания ситуация (однако ее необходимо обдумать): а) цвет есть символ; б) другой цвет – это другой символ; в) но измененный в перспективе цвет – то есть цвет, ставший другим! – сохраняет прежний символ. Что это значит с философской точки зрения?

Интенсивность цвета меняется в зависимости от удаления объекта от нашего глаза. Иными словами, цвет поставлен в зависимость от прямой перспективы. В иконе – сочинении, не связанном с наблюдением природы, умозрительной религиозной композиции – перспектива обратная: взгляд от Бога к нам. Ренессанс придумал прямую перспективу, измерение мира согласно опыту нашего зрения. Но ведь – и мы отчетливо должны это сознавать – прямая перспектива, наш собственный взгляд, есть продукт и слепок нашего сознания.

Цветовая перспектива в большой степени сформулирована Данте, последовательно описавшим путь к чистому (белому) сиянию. Эстетика Данте в высшей степени предметна: божественные откровения явлены ему в материальных воплощениях, и Данте описывает то, что видел, подробно. Он уделяет внимание цветовой среде. От темных цветов Ада (bruno, cupo, tetro) поэт переходит к светлым и чистым тонам Чистилища, по преимуществу багровым и красным (чистота, страдание, искупление), а от них – к чистому звонкому белому свету Рая. Легко заметить, что этот разбег палитры описывает радугу, но, в то же время, дает представление о прямой перспективе, которая подчинена валёрным цветам.

И, чтобы подытожить рассуждение, получается так: символ общего порядка оказался поставлен в зависимость от персонального сознания. Это было не разрушением христианской символики, но неимоверным усложнением таковой.

Цвет как символ страстей, чувств, духовных знаний в обратной перспективе иконы не меняется. И это понятно! Понятие прекрасного приравнивается средневековым схоластом к понятию ясного и непротиворечивого; так, Фома Аквинский называет три вещи, потребные для достижения прекрасного. «Во-первых, целостность, поскольку вещи незавершенные безобразны. Также должное соответствие или согласование. И еще: ясность ведь имеющее чистый цвет называют прекрасным» (цит. по: Й. Хейзинга, «Осень Средневековья»). Сравните это высказывание со строкой из писем Гогена, написанной шестьсот лет спустя: «Чистый красный – надо всем ради этого цвета пожертвовать». Гоген, ставивший своей целью возвращение к эстетике Средневековья и потому упорно выкладывающий чистый цвет, избегая лессировок; прерафаэлиты, специально грунтовавшие свои холсты таким образом, чтобы достичь (как это ни парадоксально звучит) эффекта деревянной основы – чтобы краска, положенная на чистый белый тон, звучала максимально ярко; авангардисты 10-х гг. XX в., отказавшиеся от сложных красочных смесей ради сигнальной системы цветов, – все они отстаивают непротиворечивость, однородность высказывания. Рефлексия – исключена! Ясный (чистый, простой) цвет – это утверждение, а не рефлексия. «Но да будет слово ваше: да, да; нет, нет». Данная раз и навсегда сущность пребывает в обратной перспективе неизменной.

Но для философии подобное утверждение невозможно; для свободного сознания это неприемлемо. Попав в поле прямой перспективы, в опыте персонального зрения, цвет меняется – причем этих перемен бессчетное множество, столько же, сколько существует личных форм сознания. Философия не знает ответа – философия рассуждает.

Однако символ (изначальная сущность красного цвета) пребудет тем же самым, что в иконе. Добро остается добром, сострадание остается состраданием, милосердие остается милосердием; христианская мораль непреложна. Но вот философское рассуждение о путях к добродетели меняется в зависимости от персональной воли. Иными словами, масляная живопись поставила непреложный символ в зависимость от априорной сущности персонального сознания. Это термин кантианской философии, к нему вернемся чуть позже.

Чтобы понять отличие сложносоставной масляной краски от живописи локальным цветом, надо сосредоточиться на отличии прямой перспективы картины Возрождения от обратной перспективы иконы.

Представим два зеркала, поставленных друг против друга. Одно из этих зеркал – Господь, другое – человек. Это отнюдь не кощунственное допущение, если вспомнить, что человек сотворен по образу и подобию Божьему. Бог потому и гневается, что видит свое подобие, совершающее грехи.

Николай Кузанский в трактате «О богосыновстве» говорит, что Господь суть прямое изображение. Мир по отношению к сиянию Господа подобен прямому зеркалу, отражающему Творца, так говорит Кузанец, но ведь отражение переворачивает объект. Кузанец уверяет, что любой интеллектуал есть своего рода искривление прямого изображения, которое, однако, сам же интеллектуал, усилием самосовершенствования и веры, способен выправить. (В скобках замечу, что эта сентенция корреспондирует с Эразмовым рассуждением о свободной воле.)

Прямое зеркало веры, отражающее Творца, и будет той самой иконописной обратной перспективой – в которой все расположено наоборот по отношению к нашему естественному видению, но соответствует отражению Бога. Так, в иконах предметы, которые находятся близ зрителя, – маленькие, а то, что находится вдали от зрителя, и сам Бог прежде всего, – огромно. Так именно иконы и писались – как прямое отражение Бога, ставшее для нас, зрителей, обратной перспективой, зеркально представляющей наше зрение.

Представляя обратную перспективу, невозможно обойтись без концепции Павла Флоренского, авторитарного мыслителя XX в., который полагал не прямую перспективу вторичной по отношению к обратной (мол, бунтари Ренессанса допустили новаторство), но, напротив, считал, что как раз первой появилась человеческая прямая перспектива, находя таковую уже в Древней Греции. Лишь религиозное средневековое сознание, считал Флоренский, избавилось от навязывания миру персоналистских тенденций и установило единственно правильную иерархию: от Бога к человеку. В обратной перспективе, полагал Флоренский, воля человека оказывается как бы очищена необходимостью восхождения к Божественной истине. Критичным в этом рассуждении является то, что Флоренский (не он один, это распространенная точка зрения) полагает прямую перспективу столь же императивным законом, как и перспективу обратную. Флоренский считает, что перспектива прямая навязана раз и навсегда в связи с некими геометрическими построениями. И в самом деле, мыслители Возрождения сочинили столько трактатов, внедряя прямую перспективу (от нашего глаза в глубь пространства), что кажется, будто они открыли объективный закон.

Теперь попробуем представить, что обратная перспектива (то есть отражение Господа) в свою очередь отражается в еще одном зеркале – в зеркале персонального сознания. Это может быть как взгляд самого Бога на создание рук своих, так и взгляд философа, который пытается понять взаимоотношения субъекта и объекта. Отражение обратной перспективы (не забудем, что обратная перспектива сама по себе тоже есть отражение) в зеркале сознания не искажает изначальный объект – напротив, скорее возвращает к прямому его изображению. Зеркало, поставленное напротив зеркала, – и есть сознание человека Ренессанса. Рациональное сознание, поставленное напротив религиозного сознания, и рождает эффект прямой перспективы.

Вернее всего было бы сказать, что прямых перспектив столь же много, сколь много осознанных индивидуальным разумом пространств. Нет единой прямой перспективы, поскольку не существует двух одинаковых персональных сознаний, но есть бесчисленное множество отражений той единственной обратной перспективы. Согласно взглядам на пространство Иммануила Канта, полагавшего, что наше восприятие пространства есть функция нашего сознания, каждый из нас переживает прямую перспективу по-своему. Осознанная индивидуально прямая перспектива есть не что иное, как априорная сущность, которая, пользуясь определением Канта, дается через чувственную интуицию (Anshauung).

Априорная сущность восприятия флорентийской школы и априорная сущность восприятия сиенской школы сугубо разные – и хотя в обоих случаях мы можем говорить о возникновении прямой перспективы, но перед нами две несхожих меж собой прямых перспективы. В дальнейшем, при возникновении масляной живописи, количество индивидуальных прочтений перспективы увеличивается в геометрической (здесь эта метафора как никогда уместна) прогрессии. Но сейчас, для данного рассуждения, мне представляется важным развести принципиально две прямые перспективы, ничуть не схожие меж собой.

Чувственная интуиция восприятия ноумена (создающая феномен внутреннего пространства отдельного индивида) высвободилась в сознании свободного живописца в конце XIV – начале XV в. Развести концепции прямой перспективы Дуччо и Джотто, сиенской и флорентийской школ, не столь сложно. Хотя стилистически мастера еще крайне близки, но разительное отличие прямых перспектив мы наблюдаем при сравнении итальянской (скажем, флорентийской и венецианской) школы письма и школы письма Северного Возрождения. Сравнивая картины Боттичелли или Карпаччо с картинами Рогира ван дер Вейдена или Мемлинга, мы легко обнаруживаем очевидное: в первом, итальянском, случае прямая перспектива – геометрически горизонтальная, протяженная вдаль; северная перспектива – готическая, вертикальная, уходящая не столько вдаль, сколько ввысь.

Это долгое рассуждение о прямой и обратной перспективах было нужно, чтобы вернуться к проблеме цвета.

Обратная перспектива пользуется локальным цветом, который не меняется.

Но сотни прямых перспектив выражают себя посредством валёров, то есть того же цветового символа, меняющего интенсивность в зависимости от индивидуального сознания художника. Сотни живописцев Ренессанса имеют различные представления о прямой перспективе, поскольку наделены разными сознаниями – и живопись масляными красками позволяет по-разному трактовать общую символику.

Если мы добавим к этому рассуждению то, что персоналистская культура, Реформация и схизма, влияние Аристотеля и Платона на христианство создали несметное количество христианских концепций, то живопись масляными красками можно будет трактовать как выражение индивидуальной веры.

3

Нет, не живопись маслом создала небывалую до того перспективу, все было наоборот. Рациональное самосознание человека, еще религиозного, но уже поверявшего религию разумом, потребовало изменить систему символов. Символ утратил императивные функции; так возникла потребность в философии прямой перспективы, а от прямой перспективы шаг к масляной живописи – логичен. Так, изображение от идеологии в красках перешло к философствованию посредством красок.

Говоря так, следует помнить, что речь идет не о механической прямой перспективе, но об индивидуальном сознании, выстраивающем собственное понимание пространства. Можно понимать прямую перспективу двояко: как механическое исчисление сокращения предметов в пространстве сообразно свойствам зрения; и как индивидуальную способность обозреть мир. В обоих случаях это прямая перспектива, ее понимание исходит непосредственно и прямо от персонального сознания; однако механическая перспектива есть такая же догма, как перспектива обратная, – это понимание пространства точно так же навязано сознанию, дано как объективная истина, точь-в-точь так же, как была вменена сознанию верующего перспектива обратная.

Решающую роль в установлении нового, «правильного», взгляда на перспективу сыграли «Три книги о живописи» Леона Баттиста Альберти, сочинение революционное и, в силу того, дидактическое. Альберти учит тому, что перспектива и освещение выступают теперь как вспомогательные средства для перенесения на плоскость объемных предметов. Теория Платона о зрительном восприятии, представление Евклида и учение Аристотеля о красках служат для Альберти основанием для формулировки правильного зрительного восприятия предметов. Пропорциональность фигур, их компоновка в соответствии с нахождением в пространстве, каковое исчисляется сообразно нашему физическому восприятию, плавность линий – Альберти концентрирует внимание на этом. Цель книги (это формулируется ясно) – показать путь, по которому следует идти, чтобы соответствовать новому духу времени.

Но та «прямая перспектива», что является следствием нашего индивидуального взгляда на мир, не признает ничего «объективно» вмененного извне; в том числе наше свободное критическое (кантианское) сознание не может принять даже «путь, соответствующий новому духу времени». Индивидуальная «прямая перспектива», перспектива, сотканная нашим априорным сознанием, может следовать представлениям о геометрических сокращениях или не учитывать таковые, следовать принципам обратной перспективы или игнорировать таковые, может смешивать два подхода, рождая неожиданный третий принцип перспективы (так рождалась смешанная перспектива Брейгеля или сферическая перспектива Петрова-Водкина). Это тоже прямая перспектива, личная перспектива, но совсем не механическая, и вычертить для нее универсальный чертеж с точкой схода на горизонте невозможно. И механическая прямая перспектива, и умозрительная прямая перспектива – обе именуются прямыми, но в искусстве важнее та, что связана с духом. То понимание пространства, которое так твердо сформулировал Кант, назвав его «априорным сознанием» (поскольку свойство понимания пространства дается личности априори, просто ввиду существования этой личности) – это понимание пространства как индивидуального родилось уже в XV в.

Однако существование такой перспективы, которая не была бы напрямую связана с учением Альберти, но одновременно оппонировала бы перспективе обратной, весьма проблематично.

Живопись масляными красками – этот шаг, казалось, был направлен вспять от духовного опыта. Променять духовное зрение на физиологическое – в чем же здесь философия?

Как можно чистое звучание символа – ясность духовного опыта – променять на зыбкие ощущения сознания? Одно дело довериться новым объективным открытиям, совсем иное – отказаться от дидактики символической. Изобретение механической перспективы, расчеты Брунеллески и Альберти не поколебали уверенности в том, что ясный цвет и символ (пусть даже на расстоянии) пребудет неизменным. Неоплатонические умонастроения Флоренции совмещали философию Фичино (последователя Плотина, того, кто оперирует чистыми изначальными истинами) и геометрическую прямую перспективу и не находили в этом противоречия. Прямая перспектива Альберти, Пьеро делла Франческа или Паоло Учелло не изменяет цветов в зависимости от удаленности: красный всегда пребудет тем же самым красным. Характерный пример – «Охота» Учелло из музея Ашмолеан: красные фигурки охотников рассыпаны по зеленому лесу, уменьшаясь в соответствии с геометрическими правилами прямой перспективы; но сам красный цвет и вблизи, и вдали – тот же самый! То есть Учелло пишет умозрительное представление о красном даже в то время, когда выстраивает пространство сообразно опыту физического зрения. Легко провести сравнение с красными фигурами всадников-стражников, точно так же, как у Учелло, рассыпанными в пейзаже картины «Несение креста» Питера Брейгеля. И в том, и в другом случае красные значки распределены по всему холсту и уходят в перспективу, однако у Брейгеля красный цвет вдали не тот, что вблизи. Учелло же совмещает иконописное понимание цвета и механическую перспективу. Этот парадокс живопись искушенного теоретика Пьеро делла Франческа также принимает охотно. То же самое мы видим в работах (не в поздних, но, безусловно, в ранних и периода расцвета) Боттичелли, убежденного неоплатоника. Зрительный физиологический опыт Плотин – авторитет неоспоримый – отвергал. Плотин считал так: человек смотрит вдаль, и расстояние искажает вещи, возникают «сокращения, которые уничтожает цвет и уменьшает размер». Вот именно поэтому, даже приняв механическую прямую перспективу, флорентиец не изменяет цвет сообразно влиянию перспективы воздушной. Исходя из Плотина, следует отрицать живопись валёрами: духовный опыт опровергает зрение. Плотин говорит, что глубина – это материя, поэтому она тьма; свет, освещающий глубину, он и есть форма, и ум созерцает форму. Чтобы правильно увидеть предмет (не так, как его видит глаз, а в сущностном воплощении, – так учит Плотин), надо смотреть «внутренним оком». Обратная перспектива – прямой вывод из этой сентенции; надо абстрагироваться от пространственной протяженности: опыт духовный опровергает физическое зрение. И, как мы видим на примере флорентийцев, можно использовать даже механическую прямую перспективу, сохраняя приверженность доктрине неоплатонизма. Философия цвета Учелло и философия цвета Дуччо не в оппозиции, хотя первый располагает вещи в прямой перспективе, а его предшественник – в обратной.

Но проблема, которую ставит масляная живопись, именно в том, что прямая перспектива – не есть механическое открытие! Прямая перспектива не есть следование физическому зрению. Прямая перспектива не есть новый общий закон. Совсем нет! Прямая перспектива связана с физиологией и даже с механикой – но эта связь формальная; прямая перспектива не в меньшей степени, нежели перспектива обратная, – рассказывает именно о духовном опыте.

4

Рождение масляной живописи, и прежде всего эффект лессировки, проникновение цвета в цвет, излучение цвета сквозь цвет, соединение двух сущностей, – это впервые произошло в витражах готического собора. Именно готика, посредством искусства витражей, спровоцировала усложнение философии цвета.

Стекла витражей варьировали свою субстанцию от прозрачных к непрозрачным, создавая не просто непредсказуемую игру цветовых потоков (в связи с освещением), но управляя цветовыми потоками. Мастера витражей стали так виртуозно использовать стекла, что по прихотливости и разнообразию оттенков превзошли эффекты живописи треченто. В искусстве витража имеет значение не просто соседство двух цветных стекол и их размер (ср. технику французских пуантилистов), но наложение стекла на стекло. Чтобы сгладить матовость красного, поверх него мастер кладет белое стекло, вызывая эффект прозрачности, – и это не что иное, как лессировка, ставшая возможной в технике масляной живописи. В зависимости от удаленности наблюдателя от окна и от изменения света дня меняется цветовой поток – и это не что иное, как принцип валёрной живописи. Виолле-ле-Дюк, исследователь и толкователь готического искусства, много пишет о «кроющем» красном и «прозрачном» синем. Столкновение этих принципов цвета – кроющего и прозрачного – неведомо иконе, а в искусстве витража эти свойства цвета выходят на первый план. Под воздействием света прозрачные цвета стекол как бы излучают себя, отдавая свой цвет соседним цветам и добиваясь смешения красок. Так, воздействие прозрачного синего на кроющий красный вызывает эффект лилового, фиолетового, и первое впечатление от роз собора Нотр-Дам в Париже – это впечатление от разлитого в воздухе лилового цвета, тогда как ни единого лилового стекла в витраже роз нет.

Мало того, что цвет накладывался на цвет в витражных стеклах, этот эффект усугублялся литургией, использовавшей цветные покровы, набрасывая таковые одни на другой: так, в Шартрском соборе на Страстной неделе алтарь покрывали черным, розовым и красным покрывалами и последовательно снимали их. Прибавьте сюда цветной поток, льющийся из окон, – и получим (все еще отдаленное, разумеется) представление о той работе с цветом, которая велась в готических соборах.

Аббат Сюжер – тот, кто, собственно, создал готический стиль в Сен-Дени своим упорством и фантазией, – называл синее цветное стекло «сапфирной материей» (Saphirorum materia), поскольку именно свойство прозрачного синего стекла доминировало в искусстве создания цветового потока в храме. Если вспомнить о том, что Шарден, искусный живописец XVIII в., рекомендовал прописывать всякую уже законченную картину пепельным ультрамарином, уточняя тени и находя связи предметов, рифма с витражами выстроится сама собой.

Живописцы, последователи валёрной живописи (скажем аккуратно, питомцы школы Сюжера) – отнесем сюда и Шардена с Сезанном, и Рембрандта, и Брейгеля, и Гойю, и Веласкеса – пишут не просто предмет, они пишут именно связи предметов, цветной воздух, карнацию. Пространство меж предметами столь же важно, как сами вещи. Важно изменение воздуха, превращение пространства в цветовой поток, как это можно наблюдать в готических соборах, если попасть в столп цветного света, льющийся из витражей.

Петр Коместор (то есть Петр Пожиратель, Петр Едок – в его случае: Пожиратель знаний), ученик Петра Ломбардского, высказал удивительную мысль, прямо связанную с живописью и перспективой: «Преображение Господа вызвано не преображением его тела, но преображением (изменением) воздуха вокруг него».

Схоласт Коместор, определенный Данте в седьмой круг Рая (а Данте придирчиво определял, кого куда поместить), описывает эффект, практически недостижимый в иконописи, несвойственный схоластике, но возможный в витраже и в живописи масляными красками.

Разрушение аббатом Сюжером амвона в Сен-Дени – когда он распахнул храм к свету и преобразовал романский стиль в готику – не есть ли это первый шаг к прямой перспективе, и не есть ли наполнение собора светом первый пример живописи масляными красками?

Сюжер выразил стремление «маленького» человека высвободить свой путь к спасению и истине, пойти по лучу вверх и вдаль; Сюжер сделал окна в храме цветными и напоил цветным светом пространство; в конце концов, аббат Сюжер, помимо готики, способствовал рождению большего, чем стиль. В этот самый момент нашлось воплощение для прямой перспективы, точнее, для сотен прямых перспектив, потому что прямые перспективы готического храма многовариантны – это и убегающие вдаль нефы, и стремящиеся вверх колонны, это многократные усилия личного восхождения. Живопись маслом, валёрная живопись была следствием готической перспективы и света витражей.

Это божественное цветное сияние внутри сотни прямых перспектив готических нефов и вертикалей, стремящихся ввысь, это сияние предвещает рождение масляной живописи.

Свет, высвобожденный из камня – не есть ли это прямое указание на валёрную живопись?

Следует писать не саму перспективу, не сокращение предметов в пространстве, но светящееся пространство, наполняя промежутки меж объектами подвижным цветом, валёрами, то есть светящейся априорной сущностью. Так поступал Сезанн, так писал Рембрандт; в этом секрет валёрной живописи. Писать валёрами – значит писать движение сознания; но именно это движущееся цветное пространство восхождения и создает готический собор.

Готика имманентна схоластике, как однажды сказал Панофский, и, рассматривая архитектонику собора, мы убеждаемся в основательности такого мнения. Панофский пишет не о влиянии ученых на архитекторов, но употребляет термин «диффузия», взаимопроникновение. Панофский говорит об «умонастроении», которое образует духовное поле эпохи, и утверждает, что с 1130 до 1270 г. – то есть во время высокой готики, пика готического стиля – в эти полтораста лет, в плотном кольце «ста миль вокруг Парижа» готический стиль, заложенный бенедиктинцем аббатом Сюжером, с одной стороны, и схоластика – с другой, составили единое духовное поле. Архитектору и каменщику не обязательно читать Фому Аквинского, они и не читали; но выйти из духовной атмосферы, созданной схоластикой, они не могли. Панофский проводит сравнение modus operandi Фомы Аквинского со структурой соборов; утверждает, что членения Суммы (характерный жанр схоластики) отражаются в структуре собора. Это не означает, что философия до схоластики не была занята разъяснением вопросов; но в методическом вразумлении по пунктам, по параграфам он видит структуру восходящих вертикалей готики. Так система разъяснения веры становится принципом собора.

Готическая архитектура есть следствие упорядоченной мистики, рациональной веры, соотнесения микрокосма и макрокосма. Порталы высокой готики с их строгой иерархией и членением сюжета; тимпаны, четко разделенные на три регистра, чего не было в романских соборах; тройные аркбутаны, зарифмованные как терцины – все это соответствует ступеням освоения художественного образа, предложенным Данте и Фомой Аквинским. Уточнение и измельчение деталей собора, членение монументальной колонны в череду тонких колонн, с тем чтобы те, в свою очередь, перешли в нервюры: архитектура высокой готики – не только напоминает структуру сочинений схоластов (в которых утверждение дробится на параграфы, а параграфы – на сентенции и максимы), но существует по тому же принципу.

Мы не можем сказать, что первично: структурирование сознания происходит одномоментно повсюду. Готика имманентна схоластике; но шутка истории состоит в том, что готика, воплотившая схоластику, пережила ее. Если окинуть единым взглядом собор, сомнений в этом не остается – единение многих воль не могло не породить бесчисленное количество перспектив – одной общей обратной перспективы уже не хватало. Готика переосмыслила схоластику и вышла далеко за ее пределы в свободную философию.

Готика сама по себе, по своей собственной структуре переросла обратную перспективу и неожиданно явила единство бесчисленного множества прямых перспектив. Принцип восхождения, путь вверх и вглубь; собор – не отражение Божественной мощи, но сияющий путь к божеству, точнее сказать, пути, ибо перспектив восхождения имеется бесчисленное множество. «Тусклый ум поднимается к правде через то, что материально», – писал аббат Сюжер. Это восхождение к свету, эти прямые перспективы сознания, органное звучание вертикалей, потоки цветного света – это и есть метафора масляной живописи.

Поразительно, что это новое прочтение готики, вызревшее исподволь, внутри структуры собора, существовало параллельно ренессансной концепции физиологической, «объективной» перспективы. В ту эпоху, когда революционное значение принадлежит оптике и перспективе, иными словами, когда реальный зрительный опыт получает приоритет перед лицом опыта духовного; когда глубина пространства более не объявляется тьмой, но воспринимается как восхождение к свету; в эту самую эпоху рождается созвучный флорентийской концепции, но все же автономный от нее опыт усложнения символа, опыт индивидуальной прямой перспективы.

Открытие валёрной живописи становится поворотным этапом в философии и в искусстве; более того, воплощенная в искусстве прямая перспектива становится зримым воплощением философии. Речь идет тем самым уже о свободном критическом мышлении, о философствовании, о сознании христианского гуманиста.

Готика переросла схоластику, но, в известном смысле, готика переросла (или пережила – что в данном случае одно и то же) даже и формальный, механистический Ренессанс. Шаг от схоластики к философии выполнила живопись масляными красками. Рожденная готическим собором, живопись валёрами стала предельным выражением ренессансного мышления.

Мыслители, рассуждавшие о свободной воле и, в связи с этим, о перспективе (Лоренцо Валла, Пико делла Мирандола, Эразм), не были учителями художников. Связь всегда существует, но никогда не односторонняя; существенно то, что и художники влияли на гуманистов.

Эразм вдохновлял Гольбейна и определил его судьбу, послав в Лондон к Мору, но уместно говорить о взаимном влиянии гуманиста и художника; они думали в унисон.

Сходные отношения мы наблюдаем между гуманистами и живописцами.

Николай Кузанский признается во влиянии, оказанном на него картиной Рогира ван дер Вейдена. В картине Рогира Кузанец увидел взгляд Бога; но на что смотрит Бог, как не на обратную перспективу веры, спрямляя ее? Парацельс влиял на дунайскую школу, но образование Парацельс получил в Ферраре, где немногим ранее его пребывания трудятся Рогир ван дер Вейден, Мантенья и Козимо Тура. Затем Парацельс переехал в Кольмар в 1528 г., где находился в двадцати километрах от многочастного Изенгеймского алтаря Маттиаса Нитхарта, прозванного Грюневальдом (закончен предположительно в 1515 г.). Трудно усомниться в том, что Парацельс учился у Рогира ван дер Вейдена и Грюневальда, так же как невозможно отрицать того, что сам он влиял на живописца Альтдорфера. Невозможно отрицать влияния Эразма на Брейгеля и Гольбейна, но то, что мировоззрение Эразма сформировано ван Эйком и Робером Кампеном, тоже отрицать сложно. Лоренцо Валла работал при дворе Альфонсо Арагонского и влиял на многих, но при дворе он жил одновременно с Бартоломе Бермехо, последователем ван дер Вейдена. Эти взаимные влияния равных на равных сохраняются вплоть до новейшей истории. Джотто и Данте, Эразм и Гольбейн, Фичино и Боттичелли, Парацельс и Рогир ван дер Вейден, Авраам Ортелий и Питер Брейгель, но и дальше – Маритен и Шагал, Сартр и Джакометти. Живопись масляными красками есть модификация гуманистического мышления.

В свое время Сартр сказал: «Экзистенциализм – это гуманизм». Сегодня я хочу сказать: живопись масляными красками – это христианский гуманизм.

Важно, что именно эту (кантианскую, по существу) мысль настойчиво утверждает Марсилио Фичино, учитель не только флорентийцев – но всей Европы.

(Фичино – не просто авторитет для Пико делла Мирандолы и обожаемый учитель далекого Джона Колета, который пишет ему из Оксфорда, что письмо Фичино оправдало его жизнь, а если Колет получит еще одно письмо, то сможет жить и дальше. Мысли Фичино транслируются исключительно широко: он самый влиятельный философ Европы, отец христианского гуманизма, неоплатоник.)

Так вот, у Фичино существует такое подробное эстетическое обоснование личного духовного пространства. В комментарии к трактату Плотина «О красоте» Фичино так обосновывает понимание прекрасного: и, уж конечно, наша душа, пишет Фичино, тоже имеет врожденную в уме формулу его идеи (то есть идеи божественного духа, проявляющего себя через тот или иной объект природы. – М.К.). И она (наша душа. – М.К.) имеет также врожденную в уме формулу его (божественного духа. – М.К.) идеи, и она имеет также в своей собственной природе зародышевый смысл. Благодаря этому душа, в силу некоего природного суждения, имеет обыкновение судить о человеке, льве или коне и прочем, а именно, что тот некрасив, а этот, напротив, красив.

В этом важнейшем отрывке видно, что Фичино употребляет понятие «зародышевый замысел» (seminalem rationem) в том самом значении, в каком Кант утверждает наше «априорное сознание», то есть говорит именно о том, как возникает индивидуальная прямая перспектива.

Индивидуальная прямая перспектива, которую размышляющий о мире человек постепенно формирует в своем взгляде на мир, как бы подготовлена «зародышевым замыслом, содержащимся в каждой душе» (согласно Плотину), или «априорным сознанием» (согласно Канту), или тем, что Сезанн называл «мое маленькое ощущение». Совершенно уникальное построение своей собственной перспективы не исключает, но, напротив, утверждает (ибо зародышевый замысел души может состояться только как эманация божественного духа) связь с перспективой обратной.

Когда живописец касается кистью палитры, готовясь нанести мазок и проникнуть в перспективу замысла своей души, он совершает шаг в сторону замысла, выходящего за его горизонты.

Прямая перспектива картины XVI в. (если постоянно иметь в виду, что «зародышевый замысел души» есть эманация божественного духа) не опровергает перспективу иконы XIV в., но дополняет ее. «Не думайте, что Я пришел нарушить закон или пророков: не нарушить пришел Я, но исполнить», – говорит Спаситель (Мф 5:17). Понять христианскую религию можно лишь во всей полноте обоих Заветов, сняв поверхностную оппозицию; точно так же для понимания живописи необходимо снять оппозицию прямой и обратной перспектив.

Глава 3. Авиньонская школа. Ангерран Куартон

1

В 1455 г. Ангерран Куартон пишет картину «Пьета».

В христианском мире создано такое количество картин на тему оплакивания, что потрясти чувства зрителя сложно. К XV в. композиция канонизирована. Бездыханное тело Спасителя лежит на коленях скорбящей Марии (вариант: у ног), Иоанн Богослов и Мария Магдалина находятся подле нее. Порой к группе скорбящих присоединяют Иосифа Аримафейского, святого Никодима, иногда святых жен. Лики отшлифованы до мгновенно узнаваемого стереотипа. Иоанн Богослов молодой, безбородый, с каштановыми волосами, слегка вьющимися; его одевают в зеленое и красное. Магдалина с распущенными рыжими волосами, губы чувственные; одета богато, предполагается, что прежняя жизнь дала возможность приобрести дорогой гардероб. Дева Мария всегда в синем, облик Девы варьируется, но пространство для фантазии ограниченно. Нарисовать событие так, чтобы зритель с новой силой пережил сюжет, трудно. Рогир ван дер Вейден, например, придумал, как взвинтить градус переживания, вдавив щеку живой Богоматери в мертвую щеку Иисуса. Но возможности ограниченны.

С XIV в. богатые люди участвуют в событиях; сенешали, канцлеры, каноники, заказывая картину, требовали, чтобы их лица появились в сакральной сцене. Авиньонская «Пьета» Ангеррана Куартона потрясает лицом донатора, того, кто оплатил картину. Главным героем картины стал каноник картезианского монастыря Жан де Монтаньяк.

В картине сказано про что-то еще помимо смерти Бога, хотя, казалось бы, не может быть более значительного события. Тем не менее в авиньонской картине написано еще большее горе.

Мертвое тело Спасителя выгнуто дугой, сведено смертной судорогой, Иисус лежит на коленях у матери, запрокинув голову. У Беллини и у Рогира ван дер Вейдена есть схожие композиции; но здесь все доведено до экстатической ноты. Выгнутая фигура снятого с креста – точно изогнутый аркбутан собора, точно натянутый лук. Стрела, положенная на тетиву, – темная фигура Богоматери, всей силой страсти устремленная в небеса. Перед нами очень готическая картина: ведь шпиль собора – это и есть образ стрелы, направленной в небо. В общем силуэте группы можно видеть силуэт готического собора. Фигуры даны словно башни собора на фоне сияющего закатного неба. Фигура Марии точно шпиль, а две башни: справа – фигура Магдалины, слева Иоанн Богослов и Жан де Монтаньяк. Трансептом собора является фигура Христа. Тело Спасителя лежит поперек композиции, так трансепт храма идет поперек нефов, образуя крест.

Собор, разрушенный горем, обваливается на фоне сияющего неба – и вдали на горизонте, за головами Иоанна Богослова и Монтаньяка виден силуэт города. Тот далекий город – не христианский: это мусульманский город с минаретами, увенчанными полумесяцами, что вонзаются краями в золото неба.

Изображен поворотный пункт в истории христианства. 29 мая 1453 г. столица Византии, Константинополь, взят турками-османами, и султан Мехмед II завершил историю восточного христианства. Художник авиньонской школы Ангерран Куартон пишет «Пьету» в 1455 г., через два года после резни. Фактически – это «Герника». Картину можно назвать «Закат христианской Европы».

На золотом византийском небе (с византийских икон взяли золотое небо сиенские мастера, принесшие свое умение в Авиньон, к новому папскому двору) – изображен силуэт Стамбула на месте города Константина. Мария плачет не только по сыну, но по его Церкви, растоптанной сегодня. Восточной столицы христианства уже нет, а западная христианская столица – в беде, как хорошо известно художнику авиньонской школы: авиньонская школа возникла по той причине, что Рим пошатнулся. Обычно Спасителя, снятого с креста, изображают как спящего, смежившего веки. Но человек на картине мертв по-настоящему, навсегда; беда и смятение разлиты в картине.

Лишь донатор, картезианский монах, владеет собой. Лицо Монтаньяка – образчик концентрации воли, такое лицо спустя несколько веков встречается на картинах Гойи и ван Гога. Надежды нет, но еще можно поработать.

Аллегорическое значение картины: беда христианской церкви. Дидактическое толкование: упорство, преодолевающее беду. Метафизическое толкование: трактовка Ренессанса. С картины Куартона можно начинать отсчет Возрождения: ведь воскрешение начинается с полной и окончательной смерти. В этой картине настолько очевидно обозначена гибель надежды – что потребность в воскресении касается всего: и веры, и самой христианской цивилизации. Помимо возрождения памяти об античности, усилием Ренессанса происходит возрождение христианства, обретение новых сил для веры, несмотря на гибель восточной церкви, несмотря на разврат Рима, чуму и Столетнюю войну. Надежду взять неоткуда – но Монтаньяк, стиснув зубы, верит. В картине «Пьета» главный герой – не Иисус, не Иоанн, и не Мария, и даже не христианство; герой – современник художника с лицом стоика. Характер небывалый для иконы: перед зрителем римский стоик, не христианский мученик. Впрочем, в то время Сенеку трактуют едва ли не как христианина, особенно в традиции Северного Ренессанса. Картина написана ради персонального сопротивления небытию, и неожиданная для религиозной живописи интонация выделяет Ангеррана из прочих живописцев.

Авиньонская «Пьета» – продукт уже состоявшегося «авиньонского» стиля: последний соткан из французских, тосканских, сиенских и (позднее) бургундских уроков. «Пьета» написана маслом, использована лессировка: золото небес положено по красному грунту, чтобы золото не было холодным. В XX в. такой прием использовал Матисс, подкладывал жаркий красный под ультрамарин, чтобы красный цвет отдал жар синему; это – бургундский прием. Торжественная ширь золотого неба взята у итальянской иконы треченто, этому Куартон учился у авиньонских итальянцев: у приехавших в Авиньон сиенцев Липпо Мемми и Симоне Мартини. Раны Христа, открытые как мандорлы, физиологическая подробность, переведенная в иконописный символ, – это бургундская находка. Плавные силуэты склоненных фигур – живописная терцина, точно строфа с тройной рифмой, к фрескам Маттео Джованетти из башни Гард-Роб в Авиньоне. Слезы текут по щекам Девы, капают на мертвое тело, смешиваются с кровью, вытекающей из раны: въедливость в описании боли свойственна Рогиру ван дер Вейдену или Мемлингу, бургундцы любят рисовать набухшую в углу глаза слезу. Слащавая деталь могла бы помешать, однако размах золотого купола, величественная дуга тела Христа вписывают подробность в большую драму. Ангерран сплавил традиции письма: интимное переживание и общая декларация соединились; бургундская скрупулезная живопись соединилась в «Пьете» Куартона с сиенской иконописью. В «Пьете» перспективы нет никакой – ни обратной, ни прямой; картина плоская, как игральная карта, – вероятно, потому что Авиньон – это перекресток, с которого можно пойти куда угодно. В Авиньоне встретились две школы и две тенденции Ренессанса; то, что картина написана на перепутье дорог, без твердой прописки, лишь усиливает общее отчаяние. Наверняка известны три произведения Ангеррана Куартона: «Пьета», «Мадонна Мизерикордиа» и «Коронование Марии». По трем картинам Ангеррана можно проследить, как пути Ренессанса сходились к Авиньону и как пути Ренессанса разошлись.

2

В 1305 г. курия Климента V переехала из Рима в Лион. Спустя четыре года, в 1309 г., курия уже располагалась в бенедиктинском монастыре Авиньона. Амбициозное строительство Авиньонского собора и папской резиденции началось при Клименте VI: равного по размаху строительства в то время в Европе не существовало. Авиньон, как культурное, государственное и теологическое явление, вызывал ненависть Данте:

Но я страшнее вижу злодеянье:

Христос в своем наместнике пленен,

И торжествуют лилии в Аланье[2].

В Ананье (Аланья – устаревшее произношение) 3 сентября 1303 г. папу Бонифация ударил по лицу железной перчаткой Скьяро Колонна, посланец французского монарха Филиппа Красивого, – пощечина изменила в одночасье христианский мир; в том числе изменилось искусство: в частности, возникла «авиньонская школа».

Данте уехал в 1302 г., в 1303 г. папа Бонифаций VIII, считавший себя распорядителем престолов, публично унижен и через неделю умирает, не пережив позора; Священный Престол перемещен в Прованс. Вместо гордой теократии – зависимая от французской короны Папская курия, еще более алчная, чем Рим. Одновременно с закатом папской власти рушится авторитет власти светской: Генрих VII Люксембургский, император, с которым Данте связал проект восстановления мирового порядка, умер в 1313 г. Сначала все хорошо: коронованный в Аахене папой Климентом, коронованный в Милане железной ломбардской короной, новый император диктует волю Италии, намерен отменить вражду гвельфов и гибеллинов, желает подчинить централизованной власти собрание самовластных городов-государств. В 1309 г., в тот момент, когда Папская курия переезжала в Авиньон, Данте приветствует поход императора Генриха VII на Италию. Но император внезапно умирает, Священная Римская империя становится призраком, раздробленная Италия пожирает сама себя, Папский Престол зависим от французской короны, на руинах дантовской модели мирового порядка – алчный хаос, в качестве идеолога – царит возникший ниоткуда богатейший Авиньон. Созвучие «Авиньон – Вавилон» возникает само собой.

«Вавилон» для христианина понятие сугубо отрицательное, однако богатство и щедрость новых Князей Церкви – впечатляют. Как бы Данте ни порицал Авиньон, его последователь, другой флорентийский поэт, Петрарка, избрал местом изгнания именно богатый Авиньон и большую часть жизни прожил именно здесь. Изгнан, собственно говоря, был не сам Франческо Петрарка, но его отец, однако Петрарка считал себя изгнанником тоже; в качестве пристанища Авиньон подошел как нельзя лучше. Именно в Авиньоне поэт повстречал Лауру (1327), и подобно тому, как встреча с Беатриче изменила Данте, так и авиньонская встреча стала решающей в жизни Петрарки. Поэт приобрел имение неподалеку от Авиньона, в Воклюзе. Новое пристанище король поэтов (он будет коронован позже) делил с другими представителями итальянской культуры, также выбравшими авиньонский двор. Авиньонская школа наследует узнаваемый стиль сиенской школы, который восходит традицией к Дуччо: текучие линии, плавные формы (в отличие от флорентийских вертикалей), припухший овал лица, в который вставлены тонкие черты, оливковый цвет тел, устало-меланхолический облик героев. Сенья ди Бонавентура, племянник Дуччо, и два его сына, тоже художники; братья Лоренцетти, Пьетро и Амброджио, – работают к вящей славе олигархической республики и Совета Девяти. Крупнейший мастер Сиены, Симоне Мартини приглашен в Авиньон кардиналом Якопо Стефанески уже в бытность знаменитейшим мастером. «Благовещение» Симоне Мартини (Уффици, Флоренция), вещь, созданная в Сиене, предвосхищает пластикой готическое рисование авиньонской школы. Вслед за Мартини в Авиньон переезжает его ученик, Липпо Мемми. В Авиньон едет уроженец Витербо, Маттео Джованнетти, становится папским художником при новой курии, расписывает зал приемов папского дворца.

Переезд в Прованс для итальянца – шаг неординарный: Мартини помогает дружба с Петраркой; известна миниатюра, выполненная Мартини в рукописи Вергилия, принадлежавшей поэту. Здесь соединилось все: Петрарка клянется в верности Данте; Вергилий, Дантов провожатый, – любимый автора Петрарки; Мартини старается угодить всем. Однако как быть с тем, что Иоанн XXII, авторитетный папа Авиньона, осудил книгу Данте «Монархия» на сожжение. И одновременно тот же самый папа приглашает сиенца Симоне Мартини для работы в Авиньон. Симоне Мартини служит папскому двору, проклявшему Данте, и, декорируя папский дворец, попутно иллюстрирует для Петрарки манускрипт Вергилия. Приходится принимать Авиньон со всеми противоречиями. Джованни Боккаччо, почитатель и биограф Данте, становится ближайшим другом Петрарки, принявшего милости Авиньона, странности в этом не видит. Сиенский мастер Симоне Мартини пишет портрет Лауры, а Петрарка отвечает художнику двумя сонетами (№ 77 и 78, написаны в ноябре 1336 г.), славя гений живописца Мартини. Петрарка и Мартини увлечены провансальской культурой; оба отдают дань провансальскому стилю. Проникновение сиенского стиля в провансальский и возникновение синтетической авиньонской манеры происходит тем легче, что эмоционально они родственны. Бледные лики сиенских героинь с их усталой мимикой напоминают Прекрасных Дам из сирвент трубадуров. Такими их видели миниатюристы и такими их воспевали влюбленные трубадуры. Отрешенный образ, словно заспанное (или погруженное в раздумье) лицо, тонкий нос, миндалевидные узкие глаза, повторяющие изгиб века широкие брови, жемчужно-прохладный оттенок кожи (сиенцы, а затем и авиньонские художники писали тени холодным, почти зеленоватым оттенком) – мадонна кисти сиенцев могла бы иллюстрировать кансоны и сирвенты Гильона де Кабестана и Раймона де Мираваля. Томные лица героинь Мартини и Джованнетти столь соответствуют описаниям Прекрасной Донны в поэзии трубадуров Окситании, что синтетический продукт, возникший от смешения стилей, прижился в культуре. Когда (столетия спустя) феррарский двор д’Эсте создавал свой куртуазный стиль, смешивая рыцарский эпос, провансальскую поэзию и метафоры латинизированного гуманизма, – в Ферраре возникло рисование, обязанное своей поэтикой Авиньону. То, что век спустя делали Козимо Тура и Пизанелло, предугадано родством провансальской поэзии трубадуров и нежного сиенского колорита. Искусство Сиены прижилось в Провансе и стало готическим. Липпо Мемми и Симоне Мартини пользуются обтекаемыми определениями, как это свойственно окситанским трубадурам и провансальским миниатюристам. Это условное рисование; сиенцы не вдаются в подробности: не писали суставы на пальцах – мелкая деталь дробит форму, авиньонские мастера рисовали пальцы и руки персонажей, как льющиеся ручьи, писали перетекающие формы, словно это аркбутаны готического собора, следовали архитектуре, воспроизводя в наклонах фигур движения нервюра, изображали свободные водопады складок, напоминающие колонны храмов.

Провансальская поэзия трубадуров известна Италии и прежде; итальянцы (мантуанцы, сицилийцы, неаполитанцы) ехали в Прованс, становясь частью этой поэтической культуры. Данте встречает в Чистилище трубадура мантуанца Сорделя, а в Аду Данте видит другого трубадура – Бертрана де Борна. Петрарка столь тесно узнает провансальских поэтов, что перечисляет их в «Торжестве любви» (четвертом из «триумфов»), – уже свободно смешав провансальцев и итальянцев, для Петрарки очевидно их тождество:

И проходили строем несвободным

Влюбленные, которым нет числа,

Сплоченные наречием народным;

И Беатриче вместе с Данте шла,

Сельвиджа вместе с достославным Чино,

Не первым шел Гвиттон, исполнен зла;

Два Гвидо, славой гордые старинной;

Шли сицилийцы чуть ли в не в хвосте,

Последние в той веренице длинной.

Как прежде, в человечной чистоте

Сепуччо с Франческином; следом смело

И величаво шествовали те,

Кто пел по-своему весьма умело.

Прославленный в своем родном краю,

Их возглавлял Арнальдо Даниелло и т. д. —

еще много имен[3].

Сам Данте вряд ли захотел бы попасть в такой список: сирвенты трубадуров не соответствуют гражданскому пафосу Данте. Трубадуры – рыцари, их поэзия есть поэзия войны, Бертран де Борн – подстрекатель феодальной резни, как и Бернарт де Венатдорн, участник и певец Крестовых походов. Амур, воспетый трубадурами, и Амор Данте – по видимости, одно и то же божество, образ горящего сердца можно найти и у трубадуров; но эти боги призывают к противоположным вещам. Данте рассуждает о такой организации Европы, которая сулит вечный мир; для общей империи надо пожертвовать амбициями князей, последняя часть трактата «Монархия» говорит о том, что локальные правители должны подчиниться воле божественного разума, воплощенного в императоре. Это план вечного мира; а трубадуры воспевают перманентную войну междоусобиц, то, что Данте презирает. Эстетика Прованса питается раздробленностью Европы; автономность феодов – условие существования провансальской эстетики. Синтетическая культура Авиньона, удаленного от Столетней войны, выбранного для идеологического эксперимента, – наследует романтику провансальских войн (барселонские, генуэзские, тулузские, анжуйские притязания), поэтику рыцарского эпоса, воинский этикет княжеских дворов. Гуманист Петрарка рыцарственность и триумфальность в своей поэзии пестует.

Биография Петрарки зарифмована с дантовской сознательно. Оба – изгнанники; правда, Петрарка не был изгнан: изгнали его отца. Возлюбленная Петрарки Лаура фантомным бытием напоминает Беатриче, обе дамы умерли прежде, чем тексты в их честь были окончены. Призрачное бытие схоже, но при этом Беатриче – воплощенная совесть, вразумляет поэта, в этом суть образа. Петрарковская возлюбленная – призрак, никаких проявлений ее сущности не предъявлено. Так же нет надобности верить провансальским трубадурам в том, что их Донна воплощает совершенство мира. Ниже – сонет Петрарки, обращенный к Симону Мартини, нарисовавшему портрет Лауры, в подстрочном переводе:

«Даже если Поликлет и другие, которые стали известными в искусстве, все вместе пристально смотрели бы в течение тысячи лет на лицо Лауры, до них не дошла бы даже меньшая часть красоты, которая завоевала мое сердце. Но бесспорно мой Симон (мой друг и художник, которого я выбрал) увидел ее в раю, откуда эта Прекрасная донна происходит, и там написал ее портрет на пергаменте, чтобы свидетельствовать здесь о ее красивом лице». Согласно Данте, в Раю прельщения и земной красоты Беатриче – не существует.

В Авиньоне Петрарка испытывает сложные чувства, характерные для интеллектуала, идущего на компромисс: пользуется привилегиями и осуждает роскошь Авиньона. Духовный сан, полученный в Авиньоне, обеспечивает материально, но обрекает на безбрачие: все непросто. Подобно Данте, «король поэтов» ищет античного учителя, с которым легче войти в вечность: Данте избрал Вергилия, Петрарка – Цицерона, но отдает дань и Вергилию: поэма «Африка» написана в подражание «Энеиде». Зеркально «Комедии» написана поэма Петрарки «Триумфы». Сочинение Данте – сухой кодекс законов, наподобие уголовного права; всякому человеку зачитывают его статью. Философ, король или папа измерены одной мерой, получают заслуженное. «Комедия» написана ради того, чтобы утвердить идеал мироустройства: требуется общая империя, в которой понятие любви тождественно государственной гармонии. Петрарка от предшественника не отстает: «Триумфы» задуманы как картина мира, но совсем иного. Петрарка также демонстрирует список имен, не уступающий дантовскому; однако толпа важных персон помещена не в структурированный мир – а в триумфальные шествия, растекающиеся по долине: не мировая империя, формой стремящаяся к пирамиде, но вечный праздник отдельных культурных сообществ, рассыпавшихся в цветущем лугу.

Дружба Петрарки с художником Симоном Мартини является зеркалом отношений Данте и Джотто. В «Письмах о делах повседневных» Петрарка ставит Джотто и Мартини рядом, не желая отстать от Данте ни на пядь. Дружба Данте с Джотто была скупой на эмоции: характеры монолитные. Джотто – художник, отстаивающий право, герои фресок крепки, как общественная мораль. Идея прямого стояния с негнущимся позвоночником (пластическая идея Джотто, постулат Данте) ни для Мартини, ни для Мемми неведома. Обаяние картин Мартини, как и обаяние провансальской сирвенты, в текучем силуэте, в кокетливом пожатии плечом, в сквозной рифме, в повторе, в потупленном взгляде Марии («ах, что вы такое говорите, Гавриил»). Нежный и грустный Мемми, с его оливково-серебристыми оттенками, воплощает идею понимания и сочувствия, качества, далекие от гражданской позиции Джотто. Было бы странно требовать от утонченного сиенского художника, ставшего придворным живописцем курии Авиньона, следовать постулатам борца. Мемми, Джованнетти и Мартини ехали в Авиньон не для того, чтобы отстаивать гражданские права.

Гражданственная риторика Петрарки пребывает в противоречии с пышным слогом, оценить который Кола Ди Риенцо (римский революционер, которого Петрарка пожелал прославить) не смог бы. Написанное Петраркой письмо к Цицерону (Петрарка первым освоил жанр открытого письма к покойному) служит иллюстрацией к собственному методу поэта: «Я скорблю о твоей судьбе, мне стыдно за тебя, и я сожалею о твоих ошибках. Чего же стоят твои поучения, кому нужны прекраснейшие слова о добродетелях, если ты сам себе в глубине души не веришь? Ах, насколько лучше было бы, особенно для философа, состариться в тихой деревне в раздумьях о вечной жизни, а не обо всем этом, столь ничтожном, и не знать ни ликторских розог, ни триумфов, ни Катилины (…)». Сам Петрарка прославился именно триумфами, то есть тем, в чем корит Цицерона.

Поистине, пощечина в Ананьи, данная папе Бонифацию, – осталась единственным брутальным действием; новая идеология создала эстетику компромиссов. Проект Филиппа Красивого был своего рода идеологией объединенной Европы, не имперской, но федеративной. Переезды Папской курии обусловлены конфликтом двух концепций правления: теократической власти и светской империи. В ходе распри гвельфов и гибеллинов (папистов и имперцев) возникает авиньонская школа – образование искусственное: национальной школы здесь нет, академической школы (в том смысле, в каком существовала, например, Болонская академия в позднем XVI в. или мастерская Гирландайо в XV в.) тоже нет. То, что возникло в Провансе, было не «школой», но гибким компромиссом религии и монархии, проектом идеологии. Заказ на религиозное произведение поступает от Папской курии, неприкрыто зависимой от светской власти. Перемещение Папского Престола под руку Филиппа Красивого по времени совпадает с амбициозным проектом Пьера Дюбуа, представленного королю Франции в 1306 г. Дюбуа предлагает объединение европейских земель в Европейскую христианскую республику, управляемую «консилиумом гражданских лиц, наделенных осторожностью, опытом и верой, для которых Святой Престол стал бы возможным арбитром» (Sainte Lerette L. de. L’idée de l’Union fédérale européenne. Paris, 1955. P. 12). Гражданское правление, согласно проекту Дюбуа, регулируется ассамблеей принцев под началом французского короля. Это – альтернативное Священной Римской империи и Папскому Престолу в Риме правление – становится идеологией Авиньона. Спустя несколько лет, в 1313 г., Данте пишет проект христианской монархии – прямой ответ Дюбуа и конструкции, сооруженной Францией (см. «Монархия» Данте). Филиппа Красивого Данте ненавидит как жадного узурпатора, оспорившего власть империи. Проект Данте и план Дюбуа схожи тем, что настаивают на разделении папства и светской власти; но в это время уже действует рабочая модель идеологии – Авиньон, и показано, как христианская идея становится инструментом локальной власти монарха.

Многосоставный культурный гибрид Прованса усложнился еще более: Престол папы помещен там, где традиции рыцарства, служения сюзерену и Прекрасной Даме, авторитет феодального права исключительно сильны. Христианская догма не оспорена, но мягко срослась с дворцовым этикетом. Приглашали художников из Италии, Франции, Фландрии. Влияние синтетической культуры Прованса и того факта, что большинство кардиналов и последующих пап были французами, стало причиной того, что итальянская живопись офранцузилась, французская – обытальянилась. Авиньонская школа не стала в полной мере «провансальской», но возникло не вполне внятное понятие «интернациональная готика».

Идеологический гомункулус Авиньон национальные стили смешал, единой почвы не появилось, но достигнут первый синтез эстетики Севера и Юга. Так называемая интернациональная готика внушает мысль о федеративном устройстве феодальной Европы, подчиненной вассальной зависимостью французской короне, использующей христианскую риторику как аргументацию власти. Этот принцип синтеза воспроизвело Великое герцогство Бургундское, и двор Рене Доброго, и двор Альфонса Арагонского: каждый из подобных анклавов Европы в оригинальной пропорции смешал авторитарную волю сюзерена и христианскую интернациональную мораль. В известном смысле можно сказать, что проект Дюбуа воплощен, пусть и видоизменен. О возрождении империи не пекутся, ее образ используют в спорах, но Великое герцогство Бургундское, или двор Рене Доброго, или двор в Мулене – представляют автономные проекты, каждый из них может служить основанием объединения Европы. Можно сказать, что Авиньон интернациональностью, гибкой эстетикой – задал алгоритм локальным идеологическим проектам. Прованс, поделенный на несколько владений, можно сопоставить с многоукладной Италией или с Германией, поделенной на множество курфюрств и епископаты. Локальные монархии, олигархические республики и княжества порождают политические проекты, всякий из которых претендует на глобальность – но может существовать лишь в малом масштабе. Возникает диффузное брожение Европы, предваряющее Ренессанс, демонстрирующее несколько моделей концепции мироустройства – явленные то при одном дворе сюзерена, то при другом.

Длился авиньонский период папства семьдесят лет; против Рима с населением в двадцать тысяч население Авиньона в короткий период выросло до ста тысяч, возник богатейший двор; в 1377 г. «авиньонское пленение пап» закончилось, курия вернулась в Рим; однако понятие «авиньонская школа» сохранило значение: в конце концов, эпоха Наполеоновских войн длилась всего пятнадцать лет, а советская власть продолжалась всего семьдесят лет – однако эффект в истории заметен.

3

Ангерран Куартон принадлежит к авиньонской школе второго поколения, Ангерран работал сто лет спустя после того, как Папская курия вернулась в Рим, в 60–70-х гг. XV в.

В XV в. Европа производит экстраординарное количество гениев. Крохотный Брюгге вместил дюжину незаурядных живописцев на протяжении тридцати лет. Нет надобности упоминать Брюссель или Рим, но небольшой Мулен герцогов Бурбонских, Экс-ан-Прованс, резиденция Рене Доброго, Неаполь Альфонса Арагонского – эти дворы принимают десятки талантов. На XV в. хватило бы одной Флоренции; но в Неаполе работают Колантонио и Антонелло да Мессина, в Авиньоне – Куартон и Фроман, в Генте – ван Эйки, в Анжере – Бартелеме д’Эйк, в Ферраре – Тура и Роберти. Великих художников так же много, как сегодня менеджеров, и, подобно менеджерам, они кочуют с места на место.

Чимабуэ говорит, что Джотто перевел живопись с греческого на латынь. Язык живописи, внятный всем культурам христианского круга, востребован Европой столь властно, как латынь. Ван Эйк и ван дер Вейден становятся миссионерами, распространяющими масляную живопись; желая обучиться новому языку, в Бургундию едут итальянцы, испанцы и немцы. От уроженца Таллина Михаеля Зиттова до арагонца Бартоломе Бермехо – на новом языке говорят все. Если вычертить график перемещений художников от одного княжеского двора к другому и наложить на него график путей гуманистов, богословов и схоластов, в результате получим густую сеть пересекающихся координат, картину небывалого интеллектуального напряжения. Мало кому довелось, как Босху, не выезжать из родного города и работать без суеты. Путешествие продиктовано заказом (как у Хея или Фромана), поиском убежища (как в случае Этьена Доле или Рабле), почти всегда переезд временный. Гуманисты и художники – номады. Иногда их прячут, как Рене Добрый до времени укрывал Вийона; иногда спасают, как Маргарита Наваррская спасала Клемана Моро; иногда выдают на расправу, как выдали Этьена Доле на костер. В конце концов, и Симоне Мартини, не покинь он Сиену ради Авиньона, с большой вероятностью умер бы от чумы, как умерли от чумы Пьетро и Амброджио Лоренцетти.

Картины Ангеррана Куартона («авиньонскую школу») принято относить к «интернациональной готике», предвосхищавшей как итальянское кватроченто, так и Северное Возрождение. В этом пункте всегда возникает путаница: кто на кого влиял.

Удлиненный овал лица супруги герцога Бургундского, Изабеллы Португальской, на картине ван Эйка – напоминает лик Мадонны Орвьето кисти Симоне Мартини. Связь рыцарственной Бургундии с рыцарственным Провансом естественна, традиции трубадуров Авиньона транслировались в готическую живопись Брюгге и Брюсселя по взаимной склонности, и фламандские (бургундские) живописцы, получив в наследство авиньонские формы, через них восприняли текучие композиции Симоне Мартини. Авиньонский «Бульбонский алтарь» настолько похож на работы бургундца Кампена, что картину долгие годы приписывали Роберу Кампену. «Пьета» из Авиньона композиционно напоминает «Пьету» Рогира ван дер Вейдена: в нервных, ломких линиях видно бургундское готическое рисование. Однако сам Рогир ван дер Вейден пережил влияние авиньонской школы; так произошла рокировка влияний: сто лет назад Авиньон влиял на Бургундию, а когда бургундский стиль состоялся, то уже бургундские мастера влияли на поздних мастеров авиньонской школы. Образы Жака Иверни (фрески замка Ла Манта, Пьемонт, выполненные провансальским мастером) исключительно похожи на босховские сцены: «Фонтан жизни», написанный провансальским мастером Иверни в 1411 г., схож с «Садом земных наслаждений» последнего бургундского живописца Босха. Так называемая «Пьета из Тараскона» Гийома Домбе (авиньонская школа, музей Клюни, Париж) предвосхищает Рогира ван дер Вейдена, но последний вернул затем науку живописи обратно в Авиньон, круг замкнулся. Авиньонского поэта (употребим такое определение) Петрарку порицали за чрезмерное внимание к внешности: в щеголе-гуманисте угадываются черты стиля, который от Авиньона перейдет к Бургундии, соединив дворцовый бал с духовным служением. Синтез и компромисс – понятия разные, но порой разница стерта. Бургундия стала идеологической наследницей Авиньона; развила дворцовый стиль до такой изысканной степени, что сто лет спустя после «пленения пап» уже сама влияла на авиньонскую школу.

Миграция художников – и есть художественная среда XV в.

Так называемый муленский мастер (скорее всего, имеется в виду Жан Хей, 1475–1505) учится у Гуго ван дер Гуса в Брюсселе, обретает классические бургундские навыки, но затем переезжает в Мулен и работает при дворе Пьера Бурбона, а в промежутке успевает поработать у епископа Ролена, того самого Ролена, которого писал ван Эйк в бытность Ролена канцлером бургундского двора. Бартелеми д’Эйк родился в Лимбурге и сформировался там, прежде чем стать придворным художником короля Рене в Эксе; при этом Шарль Стерлинг находит следы влияния Бартелеми д’Эйка на неаполитанские иллюминированные манускрипты и утверждает, что д’Эйк был в Неаполе с 1438 по 1442 г. Панофский, в свою очередь, именует Бартелеми д’Эйка «братом-близнецом Конрада Витца», кельнского художника. Бартелеми д’Эйк становится мастером под влиянием Гуго ван дер Гуса, ему приписывают также ученичество у ван Эйка. Амьенец Симон Мармион, миниатюрист, работает и во Фландрии, и на севере Франции. Николя Фроман, автор «Неопалимой купины», которая составляет славу авиньонской школы, родился в Пикардии, учился в Бургундии и сменил три страны и три двора, чтобы умереть в Авиньоне. Ангерран Куартон усвоил науку Бургундии, прожил три года в Арле, поработал в Эксе, а прославился уже в Авиньоне.

Причем границы государств меняются, претенденты на власть множатся, Рене Анжуйский при рождении получает права аж на четыре королевства, он король Иерусалимский и Сицилийский, помимо своих владений в Провансе (иное дело – все права неосуществимы); дворы, где мастера находят заказ и приют, то теряют значение, то обретают. Случается так, что художник сначала работает у Рене Доброго и затем у Альфонса Арагонского, королей-соперников. Лишь кажется, что оба сюзерена заказывают одну и ту же сцену из Евангелия: художники почти всегда оказываются заложниками идеологии.

История искусств удобна для изучения социальной истории: считается, что по смене школ искусства можно следить за движением времени. Но в XV в. авиньонская школа, бурбонская школа, анжуйские мастера, бургундское искусство, а также несхожие меж собой школы итальянских городов-государств – существуют параллельно. Выстроить хронологическую зависимость невозможно, приходится принять множественность укладов.

В полемике вокруг тезиса о множественности «ренессансов» (в числе прочих труд Панофского) внимание сконцентрировано на том, что «Ренессанс» – есть уникальное явление, случившееся в Италии в определенный исторический период; прочее следует считать «оживлениями» (revitalising), или «палингенезом» (возвратом к прошлому, генетически обусловленным). Стоит, однако, принять в расчет то, что, даже если Ренессанс случился единожды, этот феномен многолик. В XIV–XV вв. возникает несколько анклавов Ренессанса, и если это одно и то же явление, значит, оно разделилось на десяток филиалов. Фактически это идеологии сюзеренов, при которых ведется культурная работа.

Свести особенности несхожих сообществ к явлению «итальянского Ренессанса», пытаться вывести все тенденции из одного центра – занятие бесполезное: мастера путешествуют по дорогам Европы постоянно, так кровь циркулирует по артериям тела. Случись «Ренессанс» только во Флоренции или только в Сиене, вряд ли эффект был бы столь ошеломляющим. Сходный процесс происходит в то же самое время и в Ферраре, и в Неаполе, и в Эксе, в Мулене, и в Брюгге, и в Брюсселе, и в Туре, и в Авиньоне, и в Лионе. Сказать, что в Ферраре, в Брюгге и во Флоренции происходит то же самое, неточно: эстетика Флоренции противоположна эстетике Феррары, хотя это итальянские города, в то же время искусство Феррары ближе искусству Брюгге, хотя Брюгге во Фландрии.

Принимая во внимание множественность «ренессансов» в XV в., можно скорректировать логику полемики. Требуется доказать не то, что уникальное явление случилось единожды в Италии, – нет, надо объяснить, почему много «ренессансов» случились одновременно в Европе; и спросить себя: неужели такое произошло только один раз в истории? Подобное утверждение отстоять труднее. И этого мало: сознавая противоречия внутри множества «ренессансов», следует спросить, чем противоречия объясняются, и дифференцировать многоликий итальянский Ренессанс – и многоликий «ренессанс» Севера.

Чтобы представить соседство княжеских дворов, для сравнения можно вообразить ситуацию гражданской войны в Европе (если пользоваться термином Нольте, который так определяет время с 1914 по 1945 г. в Европе) – то время, когда художественные объединения вовлечены в конкурентную борьбу политических партий, идеологических программ и просто в военные действия. Каждая из партий привлекает новаторов, а противоположная политическая платформа соберет иных новаторов, но неразбериха политических доктрин создает броуновское движение условного «авангарда». Сравнение анклавов гуманистов при дворе Рене Доброго или Альфонса Арагонского с дислокацией партийных воззрений времен распада европейских империй кажется вульгарным, – но такая множественность дворов гуманистов естественна в условиях «междуцарствия» Священной Римской империи. Персонажи кочуют из кружка в кружок, словно в 20-е гг.

XX в.; объединения распадаются, организуются новые; Жорж Батай то дружит с Андре Бретоном, то враждует, то опять дружит; уточняют манифесты, подчас бессмысленные, но яркие; возникает культурный алгоритм, провоцирующий образование художественных сект. Это не что иное, как сектантство, наподобие религиозного сектантства. В XIV–XV вв. возникает такое же сектантство, причем термин тем более уместен, что речь идет о сугубо религиозном искусстве. Изобилие культурных программ сюзеренов/покровителей/вдохновителей соответствует религиозным сектам в Европе полтора века спустя.

Такая вспышка дарований, как это произошло в XV в., выглядит как защитная реакция огромного организма. В минуты болезни организм человека вырабатывает защитные механизмы, и в социокультурной эволюции работает механизм самосохранения: посылает гениев на спасение рода. То, что «лекарство» принимается хаотично, по разным рецептам – лишь естественно для сложнейшего организма Европы. Интересно то, что разные врачи предложили разные лекарства. Европа XIV в. – это Европа гвельфов и гибеллинов, двух полярных идеологий.

Авиньонская живопись «второго поколения» (Ангерран Куартон и Николя Фроман) сложна информативно и запутанна – в силу того, что авиньонский стиль, этот готический «эсперанто», сочетает противоречивые рецепты. По картинам Фромана и Ангеррана можно видеть динамику конфликта гвельфов и гибеллинов – и то, как таковой влиял на судьбу Ренессанса.

В 1452 г., подводя итог истории противоречий, Ангерран Куартон пишет «Мадонну Мизерикордиа», взявшую под свои покровы и кардиналов, и епископов, и пап, и князей, соперничающих меж собой. Сюжет «Мадонны Мизерикордиа» прост: Дева Мария накрывает своим плащом льнущих к ней людей, точно наседка крыльями укрывает цыплят. Иконописный канон отработал сюжет в деталях: Мария стоит посреди толпы, широко разводит полы плаща, чтобы и слева, и справа под плащом поместилось как можно больше народа. И народ стремится плотнее набиться под покровом, точно в автобус в час пик. Стоя так, посреди большого количества людей, разделяя их на две группы, Мария напоминает своей позой архангела Михаила, проводящего деление на грешников и праведников. Конечно, Мария взяла под защиту всех, однако человечество поделено под ее плащом на две половины, и это вселяет тревогу. Ангерран пишет такое собрание под покровом Богоматери, которое не прекращает спора; те, что слева, явно чувствуют разницу между собой и теми, кто справа от Марии. «Мадонну Милосердие» Ангеррана Куартона можно соотнести с «Мадонной Милосердие» Симоне Мартини: золотой фон, плавность жеста – Ангерран несомненно учился у сиенцев. Композиционным приемам Ангерран учился у Симоне Мартини, но строй работы Ангеррана всегда, в любой картине совершенно отличен. Симоне Мартини, любимец Петрарки, предпочитает обходить острые углы, Ангерран договаривает суждение до конца, до буквы.

У Симоне Мартини взгляды пригретых Мадонной людей благодарно устремлены наверх, к лику Марии (лик Девы, впрочем, увидеть не удастся: люди находятся под ее плащом); люди, написанные Ангерраном, даже будучи пригретыми Мадонной, смотрят друг на друга, и смотрят с ненавистью. Кардинал слева и кардинал справа, папа слева и папа справа буравят друг друга взглядом; императорская чета пристально разглядывает епископа, а тот, презрительно поджав губу, возвращает им суровый взгляд. Милосердная Мария закрывает плащом всех, но милосердны ли эти, обласканные Марией, по отношению друг к другу?

Заказчик картины Кадар, врач Карла VI, оговорил присутствие в картине двух святых Иоаннов – Крестителя и Богослова. Как свойственно медикам той эпохи, Кадар был искушенным интеллектуалом, милосердие понимал причудливо. В «Мадонне Мизерикордиа», алтаре семьи Кадар, художник Ангерран Куартон сопоставил Иоанна, возвещающего приход Спасителя, с тем Иоанном, который описывает Страшный суд. Два Иоанна (они родственники, вообще говоря) создают меж собой то магнитное поле христианской истории, в котором находятся нуждающиеся в утешении.

Автор Апокалипсиса воплощает Церковь в ее учредительной ипостаси, тогда как Креститель символизирует первоначальное Крещение, не связанное формальной Церковью (см. учение анабаптистов, возникшее в Европе сто лет спустя после картины Куартона). Противопоставление/сопряжение двух Иоаннов восприняло бургундское искусство: в Гентском алтаре ван Эйка находим тот же сюжет и в двух триптихах Ханса Мемлинга (Алтарь двух Иоаннов, 1479, Брюгге; Триптих Донне, 1470, Национальная галерея, Лондон). Сюжет довольно редок, но можно назвать еще и Бартоломеуса Цейтблома, южнонемецкого мастера, и более позднюю вещь экстатического Эль Греко. Ангерран помещает между двух Иоаннов – Воплощенную Церковь Христову (Мария – образ Церкви): Церковь мирит и служит причиной раздора.

4

В Авиньоне Петрарка предпринял восхождение на так называемую Ветреную гору (Monte Verito), чтобы с вершины охватить взглядом то, что до того мог объять только словом. Зрению (читай: изобразительному искусству) вверено то, перед чем бессильна политика и литература. Остановить распад Европы – живопись должна совершить именно это.

Отнюдь не авиньонской эстетике принадлежит мысль о единстве мира. Данте первый, кто заговорил о человечестве как едином целом; вплоть до Микеланджело и Мемлинга в их «Страшных судах» рассуждать о человечестве в целом искусство не умело. Двойного прочтения тексты Данте не предусматривают; в «Комедии» он отзывается о папе Клименте как о «беззаконном пастыре», а Филиппа Красивого именует «фальшивомонетчиком» – как же было авиньонской школе, всецело зависимой от папы Климента, соответствовать идеалам объединения? Согласно пророчеству Данте, папа Климент, на ту пору еще здравствующий, «канет головой вниз» в одну из скважин третьего рва Злых Щелей. Трудно Петрарке, клянясь в верности Данте, одновременно искать приют в Авиньоне. Но Петрарка (он многократно пишет об этом) дантовской идее общей Европы не изменял. Просто проектов объединения – или возвращения к единству – существует несколько. Собственно говоря, единой Европы не существовало никогда, даже Древний Рим не являл единства в полной мере. Но мысль о единстве существовала всегда.

Ренессанс – это и есть возвращение к единству; причем «единство» в трактовке философии Ренессанса – есть единство не столько территориальное, сколько культурное – на всем протяжении истории человечества. Припоминание прошлого (так гуманист Возрождения читает забытые латинские тексты) призвано восстановить единство жизни человечества: Ренессанс в Европе и есть такое моральное усилие исторической памяти.

Идеальной метафорой Ренессанса является возвращение Одиссея – и, соответственно, «Энеида» Вергилия, воспроизводящая этот сюжет, являющаяся возрождением гомеровской поэмы. Одиссей возвращается на Итаку, и этот ренессанс государственности (Улисс восстанавливает свое царство, возвращает жену) и есть модель процесса европейского Ренессанса в принципе. Возвращаясь с пепелища Трои, Одиссей (и Эней, который также призван построить государство) проходит на пути ряд искушений/припоминаний языческого, исторического прошлого. Но он стремится – и достигает – к воссозданию былой гармонии (возможно, никогда не существовавшей). Это «возвращение» Одиссея – и есть Ренессанс, это и есть проект восстановленного (но, возможно, и не существовавшего) единства мира.

Потребность в самоанализе возникает у человека (и у культуры) не единожды, но присуща бытию. Странно предполагать, что рефлексия всякий раз придет к одинаковым выводам. Одиссей вовсе не схож с Энеем, это два типа возвращения. Ренессанс (в его флорентийской, неоплатонической ипостаси) обращается к древней философии, сочетающей императив личности с общим законом и правом; соединяет представление об одной бессмертной душе и общественном благе; баланс этих ценностей неоплатонизм находит в республике – причем республиканский баланс шаток; гуманизм, как республиканский закон общежития, претерпел несколько мутаций, стараясь спасти социальную гармонию – и все же склонился к империи. Общество обращается в прошлое не всегда ради республики и гражданского гуманизма; чаще к римской истории поворачивались в поисках рецепта славы империй, считая, что коллектив и единство гарантируют моральное здоровье одному человеку. Сколь ни досадно сознавать, но культурная рефлексия приводит к разным результатам. Процесс припоминания, происходящий в XV в., неоднороден.

Флорентийцы XV в. стремились воспроизвести античную матрицу; но и эстетика Карла Смелого, и эстетика д’Эсте в Ферраре ссылается на нее же. Академия Марсилио Фичино, ее философы Лоренцо Валла и Пико делла Мирандола утверждали приоритет уникального сознания, ссылаясь на Плотина и Платона – но надо признать, что возможен и другой вывод, в том числе из сочинений Платона, и не менее обоснованный. Рефлексия античности, как постулировали неоплатоники Флоренции, основана на христианской морали, но в рамках церковной морали возможны разные толкования прав. Спор гвельфов и гибеллинов сделал возможным противоречивые заключения. Даже в пределах кватроченто имеется несколько изданий гуманизма; но за границами Италии (и тоже доказанное античными авторами) торжествует государственное и даже родовое самосознание, в котором «гуманизм» не востребован. Имперское сознание, апеллирующее к родовым ценностям, имеет столь же властный характер «палингенеза», припоминания генофонда, как и христианский гуманизм, воплощенный в индивидуальном моральном императиве. Даже если отрицать идеологию фашизма как пример моральной рефлексии, приходится принять тот факт, что сами фашисты осознавали себя как людей Ренессанса и античности. Нет ровно никаких оснований считать, что «Ренессанс» – это непременно припоминание уроков гуманизма.

То, что мы привычно обозначаем как «Ренессанс итальянский» и «Ренессанс Северный» – есть не что иное, как две модели общества, возникшие естественным путем: конфликт гвельфов и гибеллинов обязан был воплотиться таким образом; и внутри «итальянского Ренессанса» города-государства, поделенные идеологической распрей, создают «Ренессанс» каждый на свой лад, таким образом, каким это свойственно идеологии данного социума; что говорить о Северной Европе. То, что художники Сиены, города гибеллинов, города имперской идеологии, примыкают к авиньонскому проекту короля Филиппа – естественно, поскольку Авиньон демонстрирует подчинение идеи папства короне. Искусство маркизата Феррары – культивируемый рыцарственный эпос, переплетенный с христианским иконостасом, – представляет Ренессанс гибеллинов, феррарцы Лоренцо Косса и Франческо дель Косса выполняют росписи, посвященные «Триумфам» Петрарки. Лука Синьорелли в гибеллинской Сиене пишет «Триумф целомудрия», иллюстрируя Петрарку. Чуть более поздние немецкие гравюры и французские иллюминированные манускрипты иллюстрируют тот же сюжет, подтверждая закономерность. Нет (и не может быть) строгого деления в подвижном организме культуры: во Флоренции Якопо дель Салайи выполняет несколько кассоне (сундуков), расписанных этим сюжетом, но в целом закономерность существует. Искусство Падуи и Мантуи – воплощают идеологию и Ренессанс гибеллинов, и мы видим это в творчестве Мантеньи; последние «Триумфы» мастера – анализ концепции гибеллинов.

Государственный склад ума Яна ван Эйка и сугубо индивидуалистический тип сознания Леонардо – представляют стиль мышления Возрождения; но это два несхожих Ренессанса. Целостной картины нет; и дело не в том, что личность утверждает себя как в гуманистическом творчестве, так и через волю к власти (см. обвинения А. Ф. Лосева «Обратная сторона титанизма»). Противоречие можно толковать иначе: изводов «Ренессанса» несколько, трактовок античности – множество; Лосев принимает несколько явлений за одно – и обвиняет Ренессанс в противоречивости. Авторитарность и аморальная власть – это не «оборотная сторона» гуманизма, это попросту имперская концепция. И версия истории гибеллинов, и версия гвельфов – это просто разные Ренессансы. Коммунизм и фашизм, встретившиеся в чудовищном Ренессансе XX в., есть не что иное, как гвельфы и гибеллины, продолжающие спор. Можно объединить коммунистов и фашистов под одним определением «тоталитаризм», можно определить гвельфов и и гибеллинов под одним именем «Ренессанс», но противоречий это не устранит.

Итальянский Ренессанс изобилует социальными утопиями: мы знаем десяток осуществленных: Республика Иисуса Христа Савонаролы; долговременная Венецианская республика с регламентированной властью дожа, подчиняющегося многочисленным советам; флорентийская сеньория светлого периода Козимо и Лоренцо, связавшая политическую историю с неоплатонизмом. Кроме явных, имелись проекты прокламированные: всемирная монархия, предложенная Данте; идеальный город, спроектированный Леонардо в бытность в Амбуазе; идеальный город Альберти; концепция единения античности и Ветхого Завета, предложенная Микеланджело как объяснение христианской республики; «Афинская школа» Рафаэля, изображающая идеал вечного диалога; аркадия, написанная Боттичелли; но вот государственного, имперского проекта итальянское кватроченто создать не смогло.

Иначе обстоит в бургундском искусстве. За период существования Великого герцогства бургундская живопись не предложила никакого общественного проекта, помимо мечты о королевском статусе. Нам неизвестно представление ван Эйка об ином идеальном обществе помимо двора Филиппа Доброго. Мы не знаем, как представляют рай Рогир ван дер Вейден или Ганс Мемлинг: самый вход в райские врата на триптихах последних соответствует входу в собор, который они видят на главной площади своего бургундского города.

В 1334 г. папа Бенедикт XII особой буллой запретил названия и гибеллинов, и гвельфов; но эта мера не устранила суть спора. Только к XV в. повсеместная тирания положила конец конфликту. К этому времени сформулированы культурные схемы – их живучесть можно наблюдать в искусстве Севера и Юга.

Одновременное сосуществование нескольких версий «Ренессанса» – инициированных идеологией гвельфов, и обслуживающих идеологию гибеллинов – предлагает сразу несколько версий европейского единства. Визуальные образы общей модели Европы в живописи Прованса существуют – при дворе ученого Рене Анжуйского или при Авиньонской курии, – и они отличаются от тех, какие можно найти в живописи кватроченто; различны эти модели общества и меж собой; то, что писал Ангерран Куартон в Авиньоне, и то, что писал Николя Фроман в Эксе, отличается идеологически. Искусственно созданный культурный феномен провансальского города Авиньона совмещал оба типа «возвращений»; Куартон и Фроман воспринимаются как мастера, аккумулирующие тенденции.

Ренессанс гибеллинов, как и Ренессанс гвельфов, представляет свой вариант синтеза латинских моральных философов и христианских доктрин в изложении локального иерарха.

Латинские мотивы, вплетенные в готику, в северной европейской живописи (у бургундцев или в Авиньоне) нечасты; угловатое готическое рисование далеко от античной пластики. На этом основании кажется легко развести Rinascimento Апеннинского полуострова и евангельские притчи искусства Северной Европы: Франции, Бургундии, Южной Германии. Однако латинский дискурс включен в обиход Авиньона и оттуда транслируется в Прованс и Бургундию; влияние латинских текстов на Северный Ренессанс столь же властно, как в Италии; иное дело, что источники трактованы иначе.

Прежде всего, упомянем Пьера Берсюира (Pierre Bersuire, Петруса Берхориуса) и его труды: «О внешнем облике и значении богов» и «Морализированный Овидий». Обе книги созданы при авиньонском дворе: Берсюир находится под покровительством вице-канцлера Папского Престола Пьера де Пре; Берсюир сближается в Авиньоне с Петраркой. В Париже Берсюир по заказу Иоанна II Доброго переводит «Декады» Тита Ливия – закончил перевод незадолго до вручения Иоанном II апанажа на Бургундию своему сыну Филиппу Смелому. Иными словами, Великое герцогство Бургундское – его взлет, расцвет, культура составляют ядро Северного Ренессанса – возникает с напутствием Тита Ливия, поучающего, как строить государство. Вряд ли у заказанного перевода иная цель: отец дает сыну в управление гигантский край и руководство, как сделать край цветущим. Ливия везде трактуют произвольно: сохранилась малая часть написанного также потому, что позиция автора – невнятная: можно читать по-разному. Ливий будто бы за республику, но за дидактическую республику, в которой следует подчиняться «добродетели» большинства, а большинство следует за лидером. Великое герцогство стало жертвой неумеренных амбиций сильной личности – в «Декадах» можно вычитать и этот рецепт.

Когда Пьер Берсюир составил для папского двора в Авиньоне сочинение о языческих богах, последнее также оставляло простор для толкований. Всякое языческое божество толкуется через христианскую символику.

Под Юпитером надо понимать благоволение или любовь (caritas), это ясно из девяти особенностей его изображений. У любви баранья голова, потому что баран aries от слова ar(i)es, которое есть добродетель, и т. д. (см. обширный перевод, выполненный Л. Н. Евдокимовой).

И тут же Берсюир предлагает несколько иных толкований: Юпитер может быть также и злым правителем, и эфиром, и своенравным королем; веер трактовок оставляет церкви или правителю любые возможности. Скажем, Петрарка в своих «Триумфах» создает образ Любви-Пантократора (то есть Петрарка следует трактовке Любви, которая, по Берсюиру, соединяет античного Юпитера и христианскую ипостась Святого Духа), но можно прочесть Юпитера как злого прелата, если требуется обличить соперника.

Одновременно с трактатом Берсюира, созданным в Авиньоне, в Италии появляется схожее сочинение: друг Петрарки, Джованни Боккаччо, пишет «Генеалогию языческих богов» (1350–1363). С малым риском ошибиться предположим, что идея Берсюира – толковать римские божества в христианской символической традиции – транслирована Петраркой Боккаччо.

Макиавелли пишет свое сочинение «Рассуждение о первой декаде Тита Ливия», руководство по строительству государства, лишь в 1513 г., через полтораста лет после перевода Берсюира, пишет как поучение пришедшей в упадок Флоренции, пишет уже тогда, когда Герцогства Бургундского не существует. Насколько уроки Макиавелли/Ливия пошли впрок Флоренции, можно судить по дальнейшей (плачевной) судьбе республики. Как и в чем Филипп Смелый Бургундский использует Тита Ливия, можно видеть по гибкой, не всегда благородной, но расчетливой политике Герцогства Бургундского.

От латинского влияния «Северному Ренессансу» деться некуда: причем речь даже не о Вергилии (к коему обращаются повсюду в связи с пророчеством Сивиллы о появлении Иисуса), но о трактовке Овидия – весьма отличной от того, как Овидий прочитан на Юге, в Италии.

Метаморфозы Овидия органично вплетаются в готический бестиарий, превращения живых существ в камни, животных в растения – встречаются с рыцарским эпосом Европы (укорененном в язычество Европы), и синтез Овидия с провансальским романом возникает сам собой (скажем, у Кретьена де Труа). Чосер использует сюжеты Овидия, скажем, в «Рассказе рыцаря» изложен фрагмент Овидия о Тезее, а его Батская ткачиха между прочим рассуждает и о Данте.

How well the poet wise, the Florentine

Named Dante, speaks about just what I mean,

And this is how he rhymes it in his story:

‘Of men who climb their family trees for glory,

Few will excel, for it is by God’s grace

We gain nobility and not by race.’

Сказал однажды флорентиец Данте —

Он мудрецом был, хоть и был педантом:

Для благородства – вовсе не подспорье

Влезть на вершину древа родословия.

Мы Божьей милостью людьми стремимся стать,

А по наследству не получишь стать[4].

Вопрос не в том, однако, чтобы «gain nobility by race», но в том, что одно и то же происхождение формирует различные представления о благородстве. Античность Северной Европы, пришедшая не через неоплатоников, но через поучительный рыцарский роман и «Метаморфозы» Овидия, приспособленные под государственные нужды, отличается от флорентийской трактовки античности – один и тот же текст Ливия будет читаться по-разному. Л. Н. Евдокимова пишет следующее: «Некоторые из социальных полотен Берсюира включают политико-религиозные термины, которые использовались в полемике тех лет, в частности, Уильямом Оккамом. Так, в (…) аллегорическом толковании к басне об Ио и Юпитере используется словосочетание “jurisdictio temporalis”, “мирская власть”: чародеи или льстец Меркурий, говорит Берсюир, наделен “жезлом мирской власти или же чрезмерного превосходства”; прикасаясь им к прелату Августу и другим верховным повелителям, он обращает их в кровожадных преступников, лишает добрых намерении и ввергает в “смерть вечного проклятия”».

Над назидательным государственным сочинением «Ovidius moralizatus» Пьер Берсюир работал с начала 1320-х гг. двадцать лет подряд – до 1342 г. То, что было бы непредставимо в неоплатоническом диалоге правителей Флоренции, – в Авиньоне и в Бургундии происходит естественным образом: фривольный Овидий становится учебником общественной нравственности. Это не исключительный пример: в сочинении «Мораль сверх Овидиевых метаморфоз» Роберта Холкотта Юпитер интерпретирован как Христос, а Юнона как Дева Мария. Около 1331 г. Джон Ридволл издает сочинение, где Юнона интерпретирована как Memoria, Нептун – Intelligencia, Плутон – Providence. Томас Валлийский (Thomas Wallyes), доминиканец из Оксфорда, пишет «Нравственные объяснения Овидия» (Ovidiana Moraliter Explanata, Paris, 1509). Примеры, приведенные выше, показывают, как языческая фривольная притча становится основанием государственной дидактики. Трансформацию свободного, радостного Овидия в моральное поучение Рабле упоминает в первой книге «Гаргантюа»: «Гомер так же мало думал об аллегориях, как Овидий в своих “Метаморфозах” о христианских святынях, а между тем один пустоголовый монах, подхалим, каких мало, тщился доказать обратное, однако же другого такого дурака, который был бы ему, как говорится, под стать, не нашлось». Правды ради, и сам Рабле бойко ссылается на Плиния, на Тацита, на Вергилия и Галена – придавая цитате то значение, которое удобно ему в настоящий момент; и чаще прочих ссылается на итальянцев: «Гиптеромахия Полифила» цитируется постоянно – это сочинение того свойства, что реальность толкует как угодно гибко. Рабле ни в малейшей степени не ханжа; но в отличие от флорентийцев француз пользуется латинским источником произвольно, используя к случаю – и по какому угодно поводу. Томас Валлийский, находясь в Авиньоне, участвует в общих распрях, порожденных противостоянием империи и папства, в Авиньоне он заключен в тюрьму за излишнее рвение, проводит в узилище несколько месяцев, однако освобожден.

Латинское наследие используется Севером Европы столь же усердно, как и Югом; но используется иначе. Эритрейская и Кумская сивиллы в Гентском алтаре ван Эйка, сивилла Самбета у Мемлинга – эти фигуры выполнены характерным готическим рисованием, но отрицать античную тему в живописи у бургундцев не получится. Орден Золотого Руна, учрежденный Филиппом Добрым в Бургундии в 1430 г., отсылает к аргонавтам. Это воспоминание о VII песне Овидия; в портрете Антуана, бастарда Бургундского, сочетание золотого руна и стрелы в руке рыцаря указывает на образ Ясона. В Гентском алтаре ван Эйка сюжет «Поклонение Агнцу» трактован и как брачный пир Филиппа Доброго с Изабеллой Португальской, но центральная фигура – Агнец с Граалем – ассоциируется с орденом Золотого Руна, только что учрежденным Филиппом в связи с античным мифом. Иными словами, синтез латинского/христианского начал происходит не через неоплатонизм и республиканизм, как во Флоренции, но через идею государственности и рыцарского служения. От Кумской сивиллы ван Эйка до «Данаи» Яна Госсарта и вплоть до «Падения Икара» Брейгеля северная живопись использует античность как свод нравоучений, взывающих к имперскому порядку. Картина Герарда Давида «Суд Камбиза» (справедливый персидский царь описан Геродотом) – изображает торговые ряды города Брюгге, но трон Камбиза украшен римскими путти, а для барельефов возле царского трона бургундский мастер использует сюжет «Суд Аполлона над Марсием». Давид скопировал камею из коллекции Лоренцо Медичи (мог видеть в копиях), но то, что в Италии символизировало свободное состязание талантов и, скорее, осуждало самовластье Аполлона, стало торжеством автократии. Уроки, взятые у античности, особые: «Суд Париса» – Кранах, Дюрер – «Геркулес на распутье» (1498) и «Геркулес и Омфала», «Аристотель и Филлида» (Бальдунг, 1513) и Бальдунга же «Муций Сцевола» (1530) и «Пирам и Фисба». В каждой из этих работ сюжет обыгран с административно-государственной точки зрения: даже униженный женой философ Аристотель.

Зал консистории Папской башни в Авиньоне Климент VI распорядился украсить росписями, подобающими месту, «в котором искали и вершили правосудие». Сравнение с сиенскими фресками Лоренцетти «Апология Доброго и Дурного правления», заказанными Советом Девяти, возникает естественно. Подобно сиенцу Лоренцетти, Маттео Джованнетти, художник Авиньона, нарисовал «Божественное величие на троне», а вокруг него – изображения святых, мужчин и женщин, а также других людей, которые в Ветхом Завете или в Новом говорили или писали что-либо примечательное о суде, законе, справедливости или истине. Папа Климент настаивает на том, чтобы в композицию были включены свитки с прописанными законами – причем держат их святые; и это далеко не всегда заповеди. «Все, кто видел и читал эти вещи, должны быть затронуты ими немало и должны стремиться применять их на практике».

Плафон Папской башни в Авиньоне можно рассматривать как пролог к плафону Сикстинской капеллы Микеланджело. Фреска Маттео Джованнетти, в которой (скорее всего, по рекомендации папы) помещены ветхозаветные пророки, – пластический образ государственного единства Европы. Вероятно, Амброджио Лоренцетти справился бы с этой задачей лучше; он это доказал в своих фресках в Сиене. Вероятно, не будет слишком смелой догадкой считать, что приглашение Симоне Мартини из Сиены в Авиньон должно было сопровождаться приглашением Лоренцетти; живопись Сиены славится ветхозаветными сюжетами, и Лоренцетти первый среди художников, прославивших иудаизм как форму общественной организации. В превосходной работе Дианы Хьюджес «Иудейская и францисканская риторика в ренессансном итальянском городе» (Diane Owen Hughes, Oxford University Press) прослежено употребление иудейской символики художниками Сиены (Лоренцетти) и Падуи (Мантеньей); в данном контексте этот факт интересен тем, что вместе с иудейской символикой – привлекалась специфическая идея государственности как пророчества, объединяющего народ, свойственная иудаизму.

Ангерран Куартон и Николя Фроман, в рамках той же авиньонской школы, решали ту же задачу.

5

Три работы Ангеррана Куартона благодаря разысканиям Шарля Стерлинга и, позднее, Йоко Нисино и Вероники Плеш можно считать идентифицированными. В прошлом столетии имени художника не существовало; сегодня очевидно, что Ангерран – один из главных мастеров христианской Европы. Рожденный в Лансе, он в 1444 г. живет в Арле (что лишний раз доказывает судьбоносное решение ван Гога, выбравшего Арль точкой схода биографии), затем переезжает в Авиньон. Там, в Авиньоне, пишутся программные вещи: «Мадонна Мизерикордиа (Милосердие)», «Коронование Марии», «Пьета». Все три вещи связаны сюжетно – это развитие одной темы: судьбы Европы в меняющемся христианстве. Если «Пьета» показывает художника, равного Гойе по темпераменту, – то «Коронование Марии» вещь слишком многосложная, чтобы сохранить градус страсти. Это концепция власти, кропотливо нарисованная; сопоставима с «Поклонением Агнцу» ван Эйка.

«Коронование Марии» есть квинтэссенция авиньонской школы, более того, Ангерран создал своего рода сумму интернациональной готики. В тот год (1453) пал Константинополь – трудно выбрать время точнее, чтобы подвести итог распаду.

Если окинуть картину Ангеррана «Коронование Марии» одним взглядом, мы сразу увидим большую бабочку – с ярким симметричным узором на крыльях одинаковой формы. Эта симметричная зеркальная конструкция – та большая форма, куда Ангерран вписал все: Бога Сына и Бога Отца, апостолов, Марию, Рим, Иерусалим, Распятие, Чистилище и Ад. Можно сказать, что это изображение истории. Композиция распадается на две равные части – левая часть дублирует правую с небольшими отличиями. Нарисовано две версии истории – свидетельство европейского дуализма.

Картина предлагает разобраться в миропорядке. Это не схема в понимании концептов XX в.; речь идет о пейзаже мира, который несколько позже умели показать Брейгель и Босх. Пожалуй, не будет ошибкой сказать, что прямым предтечей Босха и Брейгеля – через головы Мемлинга и Рогира – является именно Ангерран Куартон. Исключительное дарование Ангеррана – соединить крупный план с важной деталью, рассыпать конфетти подробностей и не утратить главного – это встречается только у Босха и Брейгеля, больше ни у кого. В обеих картинах, в «Пьете» и «Коронации Марии», несмотря на их разность, использованы общие пластические приемы. Ангерран строит композицию за счет крупных форм: дуга мертвого тела Спасителя, развернутая поперек композиции «Пьеты», и симметричная «бабочка» религиозной полемики в Европе – написаны одним и тем же движением кисти, придуманы одним и тем же умом. Есть несколько деталей в рисовании, указывающих на одного автора. Рука Иоанна Богослова в «Пьете» и рука Девы Марии в «Коронации» передают характерный и редко встречающийся как в природе, так и в искусстве жест: средний и безымянный пальцы соединены, тогда как указательный и мизинец от них отстоят. Таким образом, пальцы складываются в особенный, проникновенный жест, направленный к центру существа человека, когда персонаж кладет руку на грудь. Такое положение пальцев руки, передающее сосредоточенность и устремленность, писал у своих героев Эль Греко. Надо упомянуть и то, что лак и связующие, использованные в «Коронации Марии», те же, что и в «Пьете». Кстати будь сказано, заказчиком было обговорено, что картина пишется масляными красками, но Ангерран решил сэкономить и писал первый слой яичной темперой, завершая темперные слои масляными лессировками (об этом подробно у Ш. Стерлинга). Ангерран, подобно Босху, который работал полвека спустя, пишет особенный прохладный зеленый тон далеких лугов, втирая прозрачное масло в жидко написанный темперный слой. Трепетность, примененная в изображении безрадостного сюжета, – отличительная черта обоих.

Сохранился контракт 1453 г., в котором художнику был предписан строгий сценарий. «Прежде всего представить Рай, и в оном Раю должна находиться Святая Троица и не должно быть различия между Отцом, Сыном и Духом Святым в образе голубя. Богоматерь должна быть на первом плане, как это представится наилучшим означенному мастеру Ангеррану, и оной Богоматери Святая Троица водружает венец на голову».

Художник нарисовал, как предписано контрактом: корону на Деву возлагают Бог Сын и Бог Отец, схожие до неразличимости гротескным, комедийным сходством; Отец и Сын напоминают фигуры на игральных картах, до того их изображения трафаретны. В противовес восточному христианству, именно в те годы утверждается принцип филиокве – нисхождение Духа Святого не только от Отца, но и от Сына. У Жана Фуке в Часослове Этьена Шевалье имеется «Коронование Марии», где вся Троица: и Бог Отец, и Бог Сын, и Бог Дух Святой – изображены в виде трех абсолютно одинаковых бородатых мужчин в одинаковых белых ризах. В картине Ангеррана Отец и Сын изображены зеркально, словно они подобия друг друга, различить, где Отец и где Сын, невозможно. От того, что Ангерран расположил Богов зеркально, возникло не тождество, но симметрия, не двойная природа единой сущности, но две версии рассказа.

Феномен отражения описывает не просто религиозный догмат неслиянной нераздельности, но и политический конфликт. Симметричные требования и симметричные аргументы сторон (папизма и концилиаризма, восточной и западной церквей, гвельфов и гибеллинов) воплощены в этой композиции. Крылья бабочки раскрашены одинаково. Точно так же обстоит и с партиями, и с идеологиями в Европе: одна стоит другой.

Плащ коронованной Марии создан на картине из одежд Бога Сына и Бога Отца. Одежды Саваофа и Иисуса, соединившись, образуют покровы Богородицы, которыми она укрывает страждущих, – то есть милосердие соткано из власти Пантократора. Картина воплощает двойственную миссию Марии, противоречивую роль Церкви: непререкаемую власть и сострадание.

«Коронование Марии» происходит, как и предписывает канон и контракт, в Раю. По обе стороны от Богов-близнецов, водружающих корону на Деву, размещена иерархия ангельских чинов, Отцов Церкви и святых мужей; архангел Михаил – против архангела Гавриила, Иоанн Креститель – против Иоанна Богослова, красные шестикрылые серафимы и синие херувимы, далее, вплоть до рядовых ангелков в раю, и ниже – до персонажей исторических. Изображен компендиум властной церковной истории.

Собрание иерархов в едином пространстве Ангерран освоил еще в «Мадонне Милосердие», в «Короновании Марии» художник усугубил тему симметричной аргументации: там, где заканчивается райское бытие, начинается соперничество земное. Изображены два симметричных города – Иерусалим и Рим, тот город, откуда пришла вера, и тот город, который создал Церковь. Города Ангерран изображает зеркальными подобиями, доводя симметрию до исторического абсурда. У стен Рима художник изобразил Моисея, в бытность того пастухом, созерцающего горящий терновый куст – Неопалимую Купину. Господь, явившись из тернового куста, предписывает Моисею вывести народ из египетского плена. В контексте картины это указывает на римское пленение христианства. Вторая мизансцена – видение папы Григория, коему явился Иисус, предрекая близкий Страшный суд. Если добавить к сказанному, что в иерусалимских постройках угадываются прототипы французской готической архитектуры (в частности, в странном храме можно разглядеть детали, корреспондирующие с собором в Лане, на родине Ангеррана), то аналогия становится и вовсе прозрачной: Рим осужден, новым Иерусалимом стал Авиньон.

Над Римом – архангел Михаил с мечом, над Иерусалимом – архангел Гавриил с Благой Вестью, и так далее.

На башне иерусалимского храма, впрочем, изображен черный хвостатый бес, и два города столь же зеркальны, как роли иерархов в раю. Идентичность преследует повсюду, лишь изучив симметричную, дуалистическую композицию христианского мира, мы неожиданно замечаем крест Распятия ровно меж двумя городами – незаметное распятие Иисуса. Распятие расположено далеко от центра духовной власти, съедено масштабом иерархии, растворилось в амбициях спора. Ниже апостолов и архангелов, ниже святых и иерархов, распятие вовсе не на главном месте, но ровно по оси симметрии, разделяющей идентичные партии власти. Иисус востребован обоими городами, не относясь буквально ни к одному из них. Подле креста – коленопреклоненный молящийся. Есть мнение, что изображен заказчик Жан де Монтаньяк. Крест и молящийся – показывают то скромное место, которое вера занимает в борьбе амбиций.

Еще ниже изображен Ад. Структура Рай – Чистилище – Ад в композиции Ангеррана не развернута слева направо, как в традиционных ретаблях, но расположена по вертикали, сверху вниз. В расщелине под вечными городами изображено несколько департаментов Ада, разделенных скалами (см. описание Данте. Те самые «Злые Щели», куда флорентиец поместил папу Климента, выглядят именно так). В левом, самом малом отсеке Ада томятся некрещеные младенцы, ожидающие прощения. В среднем отсеке, размером побольше (иногда трактуемом как изображение Лимба), находятся те грешники, коих еще возможно извлечь на поверхность: так, ангел извлекает из пламени папу римского – в папской тиаре, но при этом совершенно нагого. Видимо, этот папа уже отбыл полученный срок и прощен. Но рядом с ним бес заталкивает другого папу в огонь, их там несколько, одновременно бес хватает кардинала и императора. Ошибиться нельзя: Ангерран сохраняет на нагих телах грешников кардинальские шапки, короны и тиары. В самой правой, самой обширной части Ада, находится Сатана, и там уже серьезные мучения, без права на апелляцию. И вновь, среди прочих страдальцев, видим двух пап, по обе стороны от Сатаны. Имеется и священник с обритой макушкой, имеется и король. Количество римских пап и церковных иерархов в Аду поражает; трудно усомниться в том, что Ангерран фиксирует время соперничества Римской и Авиньонской курий, когда одновременно было по два, а иногда даже три папы. Собственно, в истории живописи нет иного описания этой коллизии с антипапами и борьбой претендентов.

Одинокий молящийся, изображенный подле Спасителя, позволяет сделать вывод, что его духовный подвиг противопоставлен тщеславной симметрии. И если это дидактический урок картины, то метафизический уровень говорит следующее:

Перед нами Древо Истории. То, что нарисовал Ангерран, сродни хронологическим таблицам, которые помещают в учебниках истории. Данная таблица сложнее, чем сравнительные диаграммы правлений королей и протяженности войн; Ангерран нарисовал, как соревновательно-экстенсивный характер христианской веры вписан в вертикальную структуру мироздания. Симметрия амбиций, дуалистический характер исторического процесса, два типа Возрождения, сведенные в единую систему координат, – напоминают Дерево, возможно, то самое дерево жизни, о котором неоднократно упоминается в Ветхом Завете. Это Дерево Сефирот – компендиум философии, которая изначально была духом и душой хасидизма. Без ключа, содержащегося в Каббале, невозможно объяснить проекты Ветхого и Нового Заветов – ни для иудеев, ни для христиан. Пико делла Мирандола рядом с Ангерраном не было; но весь строй его картин заставляет полагать, что сам художник был личностью незаурядной.

6

Потребность в гуманистическом диалоге как спасении от чумы описал в «Декамероне» Боккаччо. Группа молодых людей закрылась на загородной вилле; за стенами – черная смерть. Взаперти коротают время за беседами – рассказывают друг другу новеллы о Любви Небесной и Земной, о долге и свободе. Постепенно выясняется, что они – гуманисты. В их речах сконцентрирована культура, которая спасается от чумы, чтобы возродиться. Спустя шесть веков метафору Боккаччо повторит Рэй Брэдбери в романе «451 градус по Фаренгейту»: после ядерной войны группа уцелевших книгочеев собирается в лесу, чтобы восстановить по памяти знания веков. Брэдбери писал эту книгу во время очередного западного Ренессанса, случившегося после истребительной Второй мировой войны. Тотальное бедствие – наподобие тех, что описаны в Ветхом Завете, – условие, провоцирующее гуманизм.

«Мировой пожар в крови», разлом времени, как известно из поэзии XX в., предшествует явлению Спасителя; правда, то случится на Страшном ли суде – и дальнейшее единство возможно лишь в Раю. Проект Авиньона (или Ренессанса в целом) сулил «возвращение» и «единение» еще в этой юдоли слез.

Николя Фроман в 1475 г. по заказу Рене Доброго пишет алтарь для собора Святого Спасителя в Экс-ан-Провансе; алтарь посвящен явлению Бога Отца – пророку Моисею, но Иисус в символике алтаря предсказан.

Алтарь из Экса является наиболее интересным проектом европейского единства, предложенным живописью XV в.; художник воплотил концепцию Рене I Анжуйского из Лотарингской династии, короля Рене Доброго, человека исключительной учености и невероятных амбиций. Концепция мирового единства (Ренессанс по версии короля Рене) некоторыми чертами соответствует неоплатонической версии, во многом напоминает Пико делла Мирандола; Рене Добрый тщился доказать – и на пространстве своей жизни он это осуществил – единство ветхозаветной республиканской концепции, христианства, утвержденного королевской властью, и рыцарского провансальского эпоса. Потомок Готфрида Бульонского, магистр ордена Сиона, прямой наследник крестоносцев, пестующий именно эту версию единства христианского мира – со столицей в Иерусалиме, – Рене Добрый, очевидно, воспринимал свое правление в Провансе как промежуточное на пути к цели; он был поэтом, художником, писателем и социальным философом. Николя Фроман находился под влиянием Рене Доброго, как, впрочем, любой из окружения странного короля. Рене Анжуйский (естественная и очевидная параллель Лоренцо Медичи) собрал вокруг себя гуманистов и художников; алтарь в Эксе, выполненный за два года до смерти философа, подводит итог его правлению.

Сюжетом триптиха избран эпизод из Ветхого Завета, в котором Моисею явился Господь в горящем кусте (в православной традиции Неопалимая Купина). Обращение к пророкам Ветхого Завета для искусства Прованса – сюжет сравнительно частый (см. роспись папского дворца в Авиньоне или фрески Сиены, связанной с Авиньоном культурным сюжетом). Николя Фроман (художник следует символике, предложенной Рене: слишком сложен замысел и иконография) освоил премудрости как бургундской, так и авиньонской школы; в Эксе представлен финальный продукт.

Господь Саваоф, который явился Моисею, в самом триптихе не изображен, художник поместил лик Господа на внешнюю сторону: при закрытых створках алтаря мы видим Саваофа и Марию с Гавриилом, то есть сцену Благовещения. Так зритель понимает, что будет представлен ветхозаветный сюжет в прочтении Нового Завета.

Экфрасис, буквальное описание триптиха, сам по себе достаточно сложен.

Центральная часть изображает не терновый куст, но скалу, на которой растет роща с огромной общей кроной, сплетенной из многих крон; окружность этой общей кроны является оптическим центром всего алтаря. Роща из двенадцати деревьев – это двенадцать апостолов, пришедших на смену двенадцати коленам Израилевым. Внутри общей кроны, словно в свитом из веток гнезде, находятся Богоматерь с младенцем. Дева и младенец вознесены и покойно восседают на кроне зеленой рощи, точно на троне. Так горящий куст Моисея преобразился в трон Богоматери, в символ Церкви. По краям зеленой кроны вьются язычки огня, которые можно принять за цветы. Листва сама вьется как огонь, Дева с младенцем окружены не огненным, но зеленым пламенем. Процветшая на скале Церковь Христова – и есть то, что воплощает горящий куст, явившийся Моисею. Мария держит младенца на руках, а младенец держит в руках зеркало – предмет необычный для Иисуса: зеркало – это атрибут Амура. В округлом зеркале, повторяющем формой общую крону, Иисус и Мария отражаются и являются зрителям еще раз; это избыточная, куртуазная деталь – но в этой картине все двоится. У подножья скалы, на которой растет роща из двенадцати деревьев, Моисей пасет стадо овец, подле Моисея – ангел. Овцы – разумеется, народ израилев, который Моисей должен вывести из плена египетского – после лицезрения горящего куста это ему становится ясно.

Левая и правая части триптиха отведены для портретов короля Рене Анжуйского (справа) и его супруги Жанны де Лаваль (слева) и предстоящих святых. Особенность створок алтаря в том, что фигуры святых помещены на фоне красных полотнищ, свободно размещенных в пространстве. Красные отрезы материи появляются без сюжетного объяснения, подчиняясь неожиданной прихоти художника. Красные полотнища находятся в пространстве картины, трепещут подобно знаменам, создают драматический фон. Объяснить их происхождение сюжетом – невозможно; но в качестве контрастного цвета они создают драматическое напряжение.

Так поступал ван дер Вейден в диптихе «Распятие» 1460 г. – в монохромную композицию художник вводит неожиданный красный плат; у Рогира красной материей задрапирована стена за распятием; зачем стену занавешивать красным материалом – неясно, но оправдание цвету появляется.

В 1460 и 1461 гг. Фроман живет в Бургундии, влияние Рогира безусловно, например в триптихе «Воскресение Лазаря», выполненном Фроманом в бытность в Брюсселе. «Воскресение Лазаря» при всей многодельности не столь изощренная вещь – напластований смыслов немного. Авиньонская школа и пребывание в Эксе усугубили приемы бургундцев, Николя Фроман в триптихе «Неопалимая Купина» оперирует символами иначе. У Николя Фромана красные полосы парят в воздухе, и художник не стесняется открытой символической формы. Можно читать символ трояко.

То, что изложено выше, включая апостольское толкование образов, – эти зрительные впечатления и умозаключения еще находятся на уровне буквального прочтения картины. Так читать картину обязан всякий христианин, иконография – элементарна и безусловна. Итак, первое прочтение: зеленая крона – трон Богоматери или мандорла, сакральное тело, в котором Иисус появляется на небесах в чуде Воскресения. Фроман сочетает в едином образе несколько чудес: чудо искупления греха, чудо Воскресения и Преображения происходит одновременно; при этом все вместе – есть видение Моисея.

Существует аллегорическое толкование картины, в данном случае – геральдическое, поскольку рыцарский двор короля Рене, автора обширного сочинения по науке турниров, сопрягает все духовные практики – с рыцарским провансальским эпосом. Рене Анжуйский инструктировал живописцев в иносказаниях. Написанный им роман «Книга о Сердце, охваченном любовью» иллюстрирован Бартелеми д’Эйком, на миниатюрах изображен рыцарь в шлеме с короной, обрамленной горящими алыми крыльями, сообразно гербовой символике короля Рене. Герб Рене I Анжуйского представляет собой щит, разделенный на поля, расчерченные червленой (то есть красной) каймой, увенчанный крылатым рыцарским шлемом с короной, снабженной алыми крыльями. Сопоставив герб короля, миниатюры и триптих Фромана, понимаешь, что триптих – зашифрованный герб. Крона дерева в языках огня – соответствует короне в обрамлении огненных крыльев.

Красные знаки, красные полотнища, что колеблются в воздухе, есть не что иное, как червленые полосы герба. Собственно, весь триптих выполнен согласно законам геральдического блазонирования. Иными словами, Рене Анжуйский утверждает, что его правление обеспечивает расцвет христианской религии, более того, утверждает связь времен – от Ветхого Завета к Новому.

Существует, однако, и третий уровень – дидактический.

Иудейские цари и пророки, помещенные по периметру рамы, только подчеркивают связь Нового Завета с Ветхим. И, всмотревшись в триптих, видишь третий уровень символики – иудейский, вразумляющий. Алые знаки складываются в четыре буквы еврейского алфавита: буквы, сложенные из красных полотнищ, – йут, хей, вав, хей, то есть тетраграмматон – непроизносимое имя бога Яхве.

Художник написал эти четыре буквы поверх всей композиции совершенно свободно и широко, не заботясь о том, чтобы придать изображению даже видимость предметной логики; буквы возникают в пространстве как божественные знаки, начертанные пламенем. Эти огненные знаки и есть, как понимаем мы теперь, горящий куст и лик Бога Иеговы. Бог явился не в той кроне, которая изображена в центральной части триптиха на скале, но напротив – христианство, христианская Церковь и двенадцать апостолов явились внутри общего замысла Иеговы, внутри горящего куста.

В книге Сефер Йецира говорится о творении мироздания буквами еврейского алфавита. Рене Анжуйский, король Иерусалимский, верховный магистр ордена Сиона – не только не мог не знать этой символики, но напротив, план общего мирового единства со столицей в Иерусалиме и есть содержание данного триптиха – дидактическое его толкование.

Иными словами, триптих изображает трехствольное сефиротическое Дерево, дерево жизни, где каждому стволу соответствует своя створка. Десять сефирот, то есть десять символов/смыслов, десять эйдосов веры, распределены по этим трем стволам Дерева Жизни. И Христова Церковь прорастает внутри центрального ствола сефиротического Древа – ствола знания. Поскольку под фигурой Моисея помещена строка из Книги Притч: «Кто нашел меня, тот нашел жизнь и получит благодать от Господа», читать иначе картину, как не приглашение найти спрятанное послание Иеговы, – просто невозможно.

Ствол строгости Древа жизни в левой части триптиха – там изображен Рене, ствол Милосердия слева – там находится его жена.

Не Ветхий Завет через трактовку Завета Нового, как полагал зритель, – но Евангелие, прочтенное Моисеем и являющееся частью общего замысла Господа. Для высокоученого короля Рене, короля Иерусалимского, привычно усложнять сюжет.

Произведение искусства можно воспринимать двояко: стараться догадаться, «что хотел сказать художник», или относиться к картине как к автономному явлению культуры. Став автономной единицей культуры, картина творит историю сообразно собственным возможностям, «предсказывает назад», как выражался Пастернак.

Метафизический смысл триптиха Фромана, анагогический смысл – шире всех трех толкований; картина обобщает все три. Миссия христианского короля в умении разглядеть знаки Господа и сообразно этому построить христианское правление на земле. Рене Добрый наверняка не считал сказанное им избыточно сложным – всей своей, весьма продуманной, биографией он доказал, что такое правление в принципе возможно. Законы земельной ренты, введенные при нем, крайне напоминают законы Иисуса Навина (Моисеевы законы), введенные в земле Ханаанской – он освобождал ленников от уплаты в определенные года, чтобы дать им возможность восстановить хозяйство. Впрочем, опыт короля Рене – лишь одно из проявлений многосоставной культуры Прованса, воплощенной в авиньонской школе.

Зеркальность триптиха Фромана – принципиальный прием авиньонской школы. Есть несколько поводов: во-первых, культурная двуприродность, затем соперничество с Римом, подразумевающее двойничество, также принцип филиокве требует зеркальных ипостасей Бога. Отсчитывая от авиньонской школы, хронологически и географически удаляясь от Прованса, можно наблюдать, как принцип зеркальности передается по наследству – в бургундский Ренессанс, затем, через творчество Мемлинга и Босха, переходит в искусство империи Габсбургов, воплощается в зеркальных композициях Веласкеса.

Зеркальность (лучшим примером зеркальности является творчество Петрарки) в живописи выражена также в двойственной трактовке перспективы. Авиньонская школа совмещает обратную иконописную перспективу с прямой, что приводит к причудливым искажениям, свойственным символическому (геральдическому) рисованию. На примерах Ангеррана и Фромана это видно наглядно. Картины авиньонской школы всегда выполнены как плоские декоративные рыцарские гербы, в то же время внутри отдельных фрагментов герба художники выстраивают автономные пространства, живущие самостоятельной жизнью. Это своего рода «клейма» иконы (у Ангеррана таких всегда несколько), «окна», или «зеркала», отражающие иной мир, включенные в общий государственный герб. Комбинацию перспективных решений можно прочитать как рассказ о двух типах общества, которые Ренессанс инициирует одновременно.

Закончить главу об авиньонской (и провансальской) живописи следует описанием надгробья Рене Доброму Анжуйскому. Гробница не сохранилась, но есть рисунок Франсуа Геньера, сделанный незадолго до того, как гробница была разрушена. Над традиционными скульптурными портретами Рене и его жены в нише помещалась фреска, на которой изображена Смерть на троне, в короне, нахлобученной набекрень. Memento mori и пляски смерти – сюжеты частые; но Рене имел склонность конкретизировать метафоры.

В целестинской церкви Авиньона существовала фреска (пожар уничтожил ее во время революционных войн), якобы выполненная самим королем Рене. Там была изображена прекрасная женщина, изъеденная червями. Сохранились фрагменты надписи, стих приписывают Рене:

(…)

Прелестно было прежде это тело,

В меха одето; ныне же истлело.

Я некогда царила во дворцах,

Но время превратило роскошь в прах.

И где теперь прекрасные картины?

Здесь в склепе я одна средь паутины[5].

Вполне возможно, что эта сентенция, обращенная будто бы к роскоши вообще, стала для короля поводом оценить тщету собственных усилий мецената и художника. В собственной гробнице в виде полуразложившегося трупа король пожелал изобразить самого себя, у ног мертвеца валяется брошенная держава и скипетр. Можно также считать, что смерть в короне иллюстрирует тщету королевской власти в принципе. Фреска (выполненная Коппеном Дельфтским, придворным художником Людовика XI) кажется насмешкой, но исполнена в соответствии с волей самого Рене Доброго. Здесь натурфилософия примиряет государственную концепцию с христианской верой, которая отмеряет срок любой земной власти. Помимо прочего, Рене, хранителю рыцарского кодекса, было свойственно насмехаться над всем, во что он верит. Несостоятельность «триумфа» и «трофеев» – непременных атрибутов эстетики Прованса демонстрируется здесь с ироничностью, достойной Рабле. Живший чуть позже Франсуа Рабле не упускал случая посмеяться над рыцарским этикетом. Во второй книге эпоса, посвященной деяниям Пантагрюэля, вступив в войну с ужасным великаном Вурдалаком, друзья-гуманисты сооружают «триумфальные» памятники – Пантагрюэль, согласно рыцарскому обычаю, водружает столб, увешанный доспехами поверженных. Панург же, издеваясь над поэтикой трубадуров, составляет столп из рогов, шкуры и передней ноги косули, которую съели на пирушке, из дырявого котелка, лапок голубей, деревянного вертела, солонки и ушей зайца. Панург украсил столп трофеев стихами:

Здесь четверо пьянчужек, сев кружком,

Сумели нанести такой урон

Бутылкам, флягам, бурдюкам с вином,

Что даже Бахус был бы изумлен.

Был ими жирный заяц поглощен,

Чья плоть им брюхо доверху набила,

Столь щедро сдобрен уксусом был он,

Что от восторга рожи им скривило.[6]

И т. д. Так бренность мирской славы и силы – оспорены искусством.

Глава 4. Бургундия и Италия. Антонелло да Мессина

1

В новелле Бальзака «Неведомый шедевр» описан гений живописи Френхофер; старый чудаковатый художник приходит в гости к придворному живописцу Порбусу, где встречает юного Пуссена, и читает им лекцию об искусстве.

Лекция Френхофера описывает кризис европейского сознания после Ренессанса; действие новеллы происходит в XVII в., в эпоху маньеризма. Порбус и Пуссен – реальные художники, любимцы королей. Настало время абсолютизма и салона. Маньеризм Бальзаку знаком, его собственное время (правление Луи-Наполеона) повторило маньеризм. Описанные в «Человеческой комедии» кумиры гостиных: Растиньяк, де Трай, Нусинген типичны для декаданса любой эпохи. Данте в своей «Комедии» описывал таких же соглашателей, присягающих моде, наблюдал их и Бальзак.

Френхофер объясняет, почему искусство измельчало. Речь не о рисовании, но о системе мышления. Говоря о живописи, проще объяснять философские доктрины: зримый образ объясняет абстракцию. Сократ часто прибегал к сравнениям из области искусств, чтобы объяснить, что такое справедливость и мораль. Бальзак ждал возрождения Европы; поскольку писатель не успел написать заявленных романов «Солдаты республики» и «Республиканцы», довольствоваться надо образами наподобие республиканца Мишеля Кретьена и определить Бальзака следует как легитимиста; так и определяют. Впрочем, симпатии автора на стороне героев улицы Cloître-Saint-Merri; это видно в каждом романе. В «Неведомом шедевре» не прямо, но тем не менее сказано следующее: возрождение социальной утопии (Френхофер относит таковую в прошлое) возможно через обновление эстетики. Герой новеллы формулирует необходимые принципы искусства.

Цельной эстетической концепции салон и рынок не знают по определению: идеал не является меновой категорией. Идеал невозможно обменять, пустить в оборот, перепродать – это не предмет рынка. Следовательно, когда идеалы общества подменяют рынком, полагая, что конкуренция и обмен создадут самобытную эстетику, основанную на моде и на коммерческом успехе, происходит усреднение продукта, искусство становится декоративным. Это происходит неизбежно: то, что должно быть оценено многими как конкурентный товар, не может быть великим, оно должно быть приятным. Салон является следствием рынка. Произведения греческих скульпторов или мастеров кватроченто были оплачены меценатами или государством; однако не становились предметом обмена, соответственно, не могли формировать салон. Маньеризм, сменивший Ренессанс, провозгласил моду и конкуренцию на лучшее исполнение актуального заказа. Мы часто слышим «художник ищет себя» – выражение лишено смысла, если речь идет о мастере, которому есть что сказать; такому искать не надо. Художник, обслуживающий рынок, в поисках – ищет нишу, подбирает манеру, которая принесет успех.

Френхофер (то есть Бальзак) видит проблему так: салон – есть следствие размытости социальной позиции.

Френхофер говорит придворному живописцу: «Ты колебался между двумя системами, между рисунком и краской, между флегматичной мелочностью, жестокой точностью старых немецких мастеров и ослепительной страстностью, благостной щедростью итальянских художников. Что же получилось? Ты не достиг ни сурового очарования сухости, ни иллюзии светотени».

Ренессанс уже разбит на тысячу осколков. Но два типа сознания существуют со времен, предшествовавших Ренессансу. Во времена Бальзака историки искусства определяли причины размежевания европейской эстетики так: схизма XIV в. (конфликт Авиньона с Римом, империи с папой), религиозные разногласия XVI в. (оппозиция протестантского севера католическому югу), античное наследие (латинские страны присвоили античный канон себе, а германские считались варварскими). Однако размежевание началось задолго до Реформации; скорее, Реформация случилась, подчиняясь существующему культурному коду. Спор гвельфов и гибеллинов выразил себя, в частности, через размежевание секулярного и сакрального искусства. И герой «Неведомого шедевра» считает, что преодолеть распад Европы, создать общую эстетику – задача масштабнее, нежели объединение живописных приемов итальянцев и немцев. Нельзя механически соединить две манеры: нельзя рисовать, как немец, и раскрашивать немецкий рисунок на итальянский манер, требуется сформулировать такую эстетику, чтобы культурная полифония стала естественной. Френхофер мечтает о большом проекте, объясняя модному живописцу, что «искать себя», перебегая от одной манеры к другой, бессмысленно. Идею общей эстетики Френхофер почерпнул у своего учителя, художника Мабузе. Был художник, владевший тайной синтеза Севера и Юга. «О учитель мой, ты вор, ты унес с собою жизнь!»

Бальзак дает идеальной живописи конкретную прописку: Великое герцогство Бургундское. Художник Мабузе – лицо реальное, это Ян Госсарт, бургундский живописец; Мабузе столь очевидно явил смешение стилей, расцветил строгий рисунок фламандской жовиальностью, что Бальзаку наверняка нравилось. Важнее, однако, то, что от Яна Госсарта – вниз, вглубь времени, можно исследовать ту культуру, которая его формировала. Именно Бургундия XV в. явила синтез пластических культур. Объяснимо это даже географически: герцогство Бургундское времен Карла Смелого объединяло обширную часть Франции, включало Фландрию, Нидерланды, Люксембург, часть германских территорий, была разнообразной по культурным валентностям и богатейшей страной Европы в короткий миг своего расцвета. Имя герою Бальзак выбрал характерное: Френхофер – фамилия уроженца Фландрии, говорящего по-французски. Есть основания именовать герцогство Бургундское «объединенной Европой»: это искусственное образование, можно сказать, утопический проект. Существовало Великое герцогство недолго, но успело сформировать особую эстетику.

По имени «Мабузе» легко достроить хронологию. Ян Госсарт, прозванный Мабузе, учился у Герарда Давида, бургундского живописца; сам Герард Давид учился у Ганса Мемлинга, художника из Брюгге; Ганс Мемлинг был учеником несравненного Рогира ван дер Вейдена, великого брюссельского живописца, который успел повлиять на многих в Европе. Рогир был учеником Робера Кампена, которого иногда именуют «флемальский мастер». Рогир ван дер Вейден и Робер Кампен работали одновременно с Яном ван Эйком, изобретателем масляной живописи и автором Гентского алтаря. Бургундское искусство изобрело специальный код, технику масляной живописи, который стал интернационально значимым. Степень влияния бургундских живописцев на умы сильнее влияния венецианцев или флорентийцев; этому необходимо найти объяснение.

Термин «Северное Возрождение» появился не столь давно, многих не убеждает: в отличие от итальянских мастеров, перенимавших приемы римлян, художники, работавшие в Бургундии, опознаются скорее как мастера Позднего Средневековья. Художники Севера не «припоминали» античность, они (так считается) длили готическое Средневековье; Панофский с нотой сожаления говорит о том, что освоенное ими прошлое – весьма недалекое. С публикации книги Панофского «Ранняя нидерландская живопись» (1953) начался спор о Северном Ренессансе, об автономности или вторичности явления по отношению к итальянскому Возрождению. Книги Эрвина Панофского, Милларда Мисса, статьи Гомбриха, посвященные бургундцам, добавили информацию к конвенциональной историографии, но как записки на полях итальянского Ренессанса. Презрение великих итальянских мастеров XV–XVI вв. к северному сопернику (Микеланджело и Леонардо презирали готику) унаследовали ученые, которые традиционно считали Ренессанс воскрешением римской культуры – таковой в Бургундии по определению быть не могло. Скажем, Роберто Лонги отзывался о «фламандцах» (так именовали «бургундцев») уничижительно, именовал их творчество «примитивным» и «варварским». Слово «готика», в сущности, и есть эвфемизм понятия «варварство». «Фламандские примитивы» (термин, которым это искусство наградили) определяли через наследие Карла Великого; лакуна времени, в которой застыли представления рыцарских эпосов. Термин «интернациональная готика», который используют для разговора об искусстве Ломбардии и Сиены, Прованса и Неаполя, не вполне описывал феномен Бургундии; работы Панофского «Готическая архитектура и схоластика» и «Ренессанс и “ренессансы” в искусстве Запада», ставящие вопрос о равноправном положении бургундского феномена по отношению к Италии кватроченто, не были опровергнуты, но определяющими не стали. Принять наличие многих и параллельных ренессансов означало бы усомниться в гегельянском линеарном понимании истории искусств, которое, как ни парадоксально, господствует в искусствознании.

Читая новеллу Бальзака «Неведомый шедевр», можно вообразить историка искусств, слушающего проповедь адвоката Бургундии. Историк искусств спросил бы чудаковатого старика: что же, собственно, произошло в Бургундии, что может претендовать на роль, сопоставимую с классическим итальянским Ренессансом? И более резко: разве мастера Бургундии, ван Эйк и прочие – гуманисты?

Герой этой главы – Антонелло да Мессина, сицилиец, собравший в своем творчестве и Север и Юг. Он работал в Мессине, Неаполе, Милане, Венеции, скорее всего, путешествовал в Бургундию. Антонелло осуществил тот синтез, о котором мечтал Френхофер; чтобы добраться до рассказа о его картинах, надо сначала говорить о Бургундии и Италии, о том, что, собственно, соединил в своем творчестве Антонелло. Сам художник появится лишь в конце главы.

2

Бургундскую живопись легко отыскать в музее, в зале с бургундскими мастерами зрение словно обостряется. Так бывает при неожиданно ярком свете: предметы вдруг видны отчетливо. От картин Робера Кампена, Рогира ван дер Вейдена, Дирка Боутса возникает противоречивое ощущение: из-за обилия деталей холст представляется хроникой событий, особенно по сравнению с итальянскими обобщениями, но возникает сомнение в концепции: буквализм часто исключает общую мысль.

Детали привлекают внимание еще и потому, что бургундская эстетика смакует неудобные для восприятия подробности: искривленные губы, режущие края предметов, острые локти, худые пальцы, заломленные руки. Итальянское искусство проходит мимо таких ранящих воображение деталей, у бургундцев из картины в картину передается ритм острых угловатых мелких подробностей. Так и пространство готического храма множит мелкие детали, нанизанные одна на другую; картины ван Эйка и Рогира вторят архитектонике собора с нервными аркбутанами и хрупкими нервюрами.

Странно то, что персонажи в картинах бургундцев похожи друг на друга – несмотря на то, что художники любят детализировать изображение. Подробностей избыточно много, а облик героев единообразен. В итальянской живописи встречаются персонажи различных телосложений: коротышки, дылды, толстые и тонкие; но люди в картинах Дирка Боутса или Герарда Давида – это особая порода, точно художник выполнил всех людей по одному лекалу. Многофигурные композиции флорентийцев представляют бесконечное разнообразие человеческих типов. Но первое впечатление от многофигурной композиции бургундского мастера – будь то «Суд Камбиса» Герарда Давида, «Тайная вечеря» Боутса или «Алтарь Мирафлорес» Рогира – одинаковое устройство тел и лиц. В «Страшном суде» Мемлинга, в этом апофеозе стандартизации человеческого племени, одинаковы абсолютно все: и грешники, и праведники. Отчасти в однообразии фигур повинна бургундская мода – наиболее вычурная из всех европейских мод и строго соблюдаемая: одетые сообразно моде, люди выглядят одинаково. Носить узкие остроносые башмаки, штаны-чулки шоссы и дублеты с непомерно широкими рукавами-крыльями, шаперон-буреле (своего рода тюрбан) с длинным свободным концом материи, который накидывали на плечо, – было неудобно. Выражение «терпеть, чтобы быть красивым» соответствует эстетике бургундского двора, следовало бы добавить «терпеть, чтобы быть похожим». Боккаччо называет остроконечную обувь бургундцев «когтями дьявола», ходить в такой обуви болезненно-неприятно, но мода подчиняет себе все сословия. Разницы в линиях силуэта между рыцарем, горожанином, художником в Бургундии нет, и это удобно: незначительное изменение в «униформе» указывает на ступень социальной лестницы. У хрониста Оливье да Ла Марша в «Мемуарах» можно найти описания нарядов: простота определений напоминает сигнальную систему флажков на флоте: в алом – нобиль, в черном – приближенный двора, остальное – одинаково. Цвет герцога Бургундии – всегда черный: с 1419 г., когда на мосту в Монтеро убили герцога Иоанна Бесстрашного, правители в черном дамасском бархате.

И напротив, Флоренция не знает стандарта моды вовсе, каждый одевается согласно собственным предпочтениям и удобству (см. свидетельство Франко Саккетти).

Глядя на приведенное к общему знаменателю бургундское общество, перестаешь верить в достоверность рассказа. Никто из персонажей бургундских картин не движется, подчиняясь порыву страсти, все соблюдают этикет. Единство стиля во всем: живопись, архитектура, мода, кухня, манеры – все соответствует понятию «утонченность». Сравните высокие бургундские шляпы, длинные шеи, грациозные жесты, тонкие вина, узкие туфли – с французскими, баварскими и британскими вкусами, с их плотной едой, тяжелым цветом, кряжистыми образами. Появляется бургундская масляная живопись, ее изобрели именно здесь, и сложные валёры соответствуют изысканному вину и сложному этикету. Филипп Смелый приказал выращивать виноград «пино-нуар» в 1395 г., к тому времени как братья ван Эйки открыли масляную живопись, вино шамбертен существовало. Как и сложное вино, искусство выполняет служебную функцию в здании идеологии.

Бургундскую живопись долго именовали «фламандскими примитивами», поскольку по сравнению с итальянской живостью в изображении движения статичные, лишенные ракурсов, фигуры на бургундских картинах казались кальками с наивных скульптур в соборах. Бургундский мастер не рисует фигуру в резком развороте, опасаясь, что ракурс нарушит строй композиции. Грешники, обваливающиеся в Ад, в триптихе Мемлинга «Страшный суд» поражают еще потому, что извивающиеся тела – необычны для бургундской пластики. Впрочем, произведение 1473 г., выполненное за четыре года до заката Великого герцогства, изображает государственную катастрофу. В сценах Страшного суда ван Эйка или Рогира ван дер Вейдена – тела восставших из могил, как и тела низвергнутых в геенну, статуарны, подчинены общему ритму. Бургундцы умеют писать индивидуальные портреты, но когда доходит до больших композиций – приводят общество к единому образу; пишут оркестр из одинаковых инструментов. Художник Бургундии изображает механизм государства, даже когда рисует Мадонну и предстоящих святых.

Кватроченто помещает на первый план частную жизнь, непарадное пространство одного человека; часто – самого художника. Скабрезные подробности жизни Филиппо Липпи, скандальные выходки Кастаньо, резкие поступки Микеланджело помогают понять характер мастеров; известно, кто сломал нос Микеланджело, что скульптор сказал Льву Х. Не в том дело, что уцелели документы, каких в Бургундии не сохранилось: стиль жизни иной. Известно, как выглядели Боттичелли, Лука Синьорелли, Мантенья; известны привычки Пико делла Мирандола и даже Савонаролы. В отношении мастеров Великого герцогства Бургундского все туманно: неизвестно, как выглядели Робер Кампен, Гертген тот Синт-Янс, Иоахим Патинир, Герард Давид; вещь, атрибутированная как автопортрет ван Эйка, вызывает сомнения; чудом сохранился автопортрет ван дер Гуса. Ни изречений Брейгеля, ни мнений Мемлинга не сохранилось, а сентенции Микеланджело и Леонардо знаем наизусть. Любое из жизнеописаний мастеров Северного Возрождения, написанных Карелем ван Мандером, открывается строкой о том, что подробности жизни неизвестны. Наиболее значительный из бургундских художников, Рогир ван дер Вейден, никогда не подписывал и не датировал произведений. Сегодня допустимо датировать картины по анализу красок и древесины, но сведения о бургундском искусстве ничтожны по сравнению с объемом информации, каким располагаем по треченто и кватроченто. Не только Вазари, биограф итальянских мастеров, но бытописатели-историки: Виллани, Бонаккорсо Питти, Леонардо Бруни, Поджо Браччолини оставили хроники, из которых можно узнать о характере не только мастера, но его соседа. Помимо хронистов, есть в Италии игривые новеллисты: авантюра сплетена у Банделло и Боккаччо с политикой, политика зависит от проказливого ума; новеллисты имеются и в Бургундии: Антуан Вилье, конюший Филиппа Доброго, Филипп По, монсеньор де ла Рош, постельничий герцога, наконец, знаменитый Антуан де Ла Саль – но альковные коллизии описаны корректно, не задевают ничьих интересов и подробностей не сообщают. Аптекарь Лука Ландини пишет занятные мемуары, из них можно узнать массу подробностей; подобный автор в Бургундии невозможен. Бойких рассказчиков, вроде Мазуччо или Страпаролы, в Бургундии нет: интерес сочинителей не в проделках искателя приключений, не в повороте мысли, но в соблюдении идеологии двора.

Филипп де Коммин, сенешаль Карла Смелого, пишет «Мемуары»; Ангерран де Мариньи или Фруассар с французской стороны – пишут «Хроники»: немного строк посвящено искусству, еще менее – частному человеку. Можно сказать, что политической литературе частное лицо не интересно по определению; но «Хроники» Питти или Бруни – стилистически смыкаются с новеллами, а Поджо пишет и то, и другое с равным увлечением. Более того, именно отдельная судьба представляется Поджо характеристикой общества. Индивидуальная позиция Иеронима Пражского вызывает у Поджо восхищение (см. письмо к Леонардо Бруни), хотя гусит для политической жизни Италии интереса не представляет. В Герцогстве Бургундском – выпав из государственного дискурса, персонаж исчезает. Оливье де Ла Марш, церемониймейстер Карла Смелого, хронист, дипломат, пишет наряду с «Мемуарами» сочинения поэтические: поэма «Решительный рыцарь» (Le Chevalier délibéré, 1483). Катарина Эмерсон (C. Emerson, Olivier de La Marche and the Rhetoric of Fifteenth-Century Historiography) представила детальный разбор сочинения: персональной ноты там не отыскать. Жорж Шателен, официальный историограф и автор «Обращения к герцогу Карлу», составляет письмо таким изысканным образом, что все внимание сосредоточено на государе, а личность автора письма незаметна; продолжатель трудов Жан Молине пишет столь куртуазно, что растворяется в своем изысканном стиле. Отважный рыцарь Жак де Лален заслужил отдельную биографию, но даже поединки изложены столь однообразно, что характер рыцаря непонятен.

Государственная идея поглощает все прочие страсти; хочется узнать, что это за идея.

Эмоции понятны: герцогство зависит от Франции, Людовик XI именуется «человеком-зверем», «вселенским пауком», Антихристом; бургундские герцоги мечтают о независимом королевстве. Но это еще не государственная мысль; нужна сверхидея.

Происхождение герцогства романтично: сын французского короля Иоанна II, юный Филипп, отличился в битве при Пуатье, встал рядом с отцом, закрывая от ударов. Эпизод (позднее его напишет Делакруа) стал причиной того, что Филиппу II Отважному, младшему из четырех сыновей, выделили Бургундию в апанаж (свободное управление). Считается, что, коль скоро возникновением герцогство обязано рыцарскому подвигу, то рыцарский кодекс стал идеологией Бургундии (Хейзинга посвятил много страниц «Осени Средневековья», показывая, как рыцарский этикет перетекает в стиль политического мышления). Такое случалось: традиции рыцарей и трубадуров были частью церемониала у Рене Доброго в Эксе и у д’Эсте в Ферраре. Рене Анжуйский, король-философ, поздние годы отдал рыцарским турнирам, писал книги о куртуазной любви. В молодости король боролся за территории, многое утратил, владения сжались; его рыцарство – часть философической системы, во многом напоминающей систему взглядов Пико делла Мирандолы, который также, надо сказать, был рыцарем. Лионелло д’Эсте и его сын Борсо – рыцарским этикетом если и не подменили studia humanitatis, то поставили рыцарство вровень с латинскими штудиями. И для Рене Анжуйского и для д’Эсте рыцарство – символ власти. В отношении Бургундии это неверно: рыцарский этикет не самоцель, государство подчинено задаче, которую ни гибеллины Феррары, ни благородный Рене – не знали.

У Бургундии имеется миссия. Мысль Бургундии – это мысль об объединенной Европе; политическая стратегия заложена еще при строительстве герцогства.

Духовником Филиппа Отважного (родоначальника Бургундского дома) был Жан Жерсон, канцлер Парижского университета, теолог: собор в Констанце – результат его политики. Жерсон (1363–1429) поставил целью остановить схизму; диалог герцога и теолога сопоставим с разговорами Александра и Аристотеля. Подобно тому, как Александру внушают понятие «гегемон», Филиппу внушают идею «собора», собирания противоречий воедино. Под влиянием Жерсона Бургундия берет курс на экстенсивное расширение территории – интригами, браками, контрактами. Земли множатся, это не только аннексии удачливого правителя (ср. жадного к чужому Альфонсо Арагонского), но миссия. Герцоги Бургундские, воспроизводя по наследству ту же политическую модель, упорной работой сделали Бургундию едва ли не самым влиятельным государством Европы. Кодекс рыцарства оформлял даже не королевство, но входил в эстетику будущей империи. Карл Смелый в мечтах казался себе королем Римским, и, если бы удалось соединить обе бургундские территории, завоевав Лотарингию, Бургундия заменила бы слабую Священную Римскую империю. В период Столетней войны, Войны Алой и Белой розы, распада Франции на домены, посреди Европы стремительно возводится Вавилонская башня с единым языком – вот откуда происходит образ Брейгеля. У Наума Коржавина в стихотворении, посвященном Ивану Калите, есть строчка: «Но, видать, исторически умным за тебя был твой аппетит»; характер осторожного Ивана Калиты (князь Московский в 1325–1340 гг., примерно в то же время), угождавшего Орде, и характеры отважных бургундских герцогов не схожи – родственно то, что генеральный план действовал помимо личных амбиций. Методы: соглашения, компромиссы с сильным, предательство слабого – у Калиты и у герцогов Бургундских общие.

В короткие сроки Бургундия становится трансформатором страстей Европы, «политическим собором», примиряющим культурные противоречия в ходе Столетней войны. Собор, согласно Жерсону, как явление, воплощающее совокупность Церкви, стоит выше римского первосвященника и выше светских властителей. Констанцский собор действительно положил конец церковному расколу, избрал единого папу. Жерсон – упрямый бальзаковский Френхофер, идеолог, вознамерившийся растворить распри гвельфов и гибеллинов в мистическом богословии. Мистицизм бургундских картин – возник не потому, что в данном пространстве Европы сохранились средневековые традиции; это свидетельство единой идеологии. Искусство Бургундии было бы иным, если бы не «соборная» миссия. Жерсон – автор «Мистической теологии, составленной умозрительно» (Mystica Theologia speculative conscripta, 1402/3) и «Практической теологической мистики» (Theologia mystica practica, 1407). Вряд ли ван Эйк и Мемлинг читают эти труды, но то, что «Мистическая теология – это опытное познание Бога, которое приходит через объятия всеобщей любви», они слышат ежедневно. Многократно переписанные хронистами, усвоенные набожными герцогами, сентенции Жерсона вошли в бургундское искусство, как лекции Фичино – вошли в искусство флорентийское. Однообразный надрыв бургундской пластики есть выражение «соборной» идеи; монотонную торжественность бургундской живописи надо понимать как государственную миссию.

При этом мастера Брюсселя и Брюгге – внутри дворцовой иерархии, заказы им спущены от демиурга. Такая атмосфера незнакома мастерам итальянских городов: художник-неоплатоник состоит в интимных отношениях с эйдосом, не опосредованных никем. При дворе Лоренцо бытует панибратство, искусственно, конечно, созданное, но напоказ выставляемое. Такого «равенства» в служении Бахусу и Амору или в поисках истины – бургундская среда не знает.

Произведение искусства богаче заказанной схемы: когда мастер пишет мадонну, то он пишет и город за ее плечом, но художники Бургундии свое мнение приучены излагать осторожно. Если в искусстве кватроченто позиция художника не спрятана, то в Бургундии выбирают окольные пути. Разглядывая картину бургундского мастера, вспоминаешь об иносказаниях идеологической живописи XX в.

Административный центр герцогства в Дижоне, затем переезжает в Лилль, в Брюсселе герцоги живут в дворце Куденберг, в Антверпене – в аббатстве Сен-Мишель. Кочует гигантский двор из Брюсселя в Брюгге, расходы на переезды чудовищны, но важно, что культурной столицы нет – принцип «общего дела» в политике соблюдается постоянно. Всякий город славен своим художником, Френхоферу было кого вспомнить: в Генте – ван Эйк, в Брюсселе – ван дер Вейден, в Брюгге – Мемлинг, в Дижоне – Клаус Слютер. Одновременное развитие городов: и французских, и фламандских, и нидерландских – напоминает итальянскую поликультурность: соблазнительно разглядеть в Дижоне, Брюгге и Генте рифмы к противоречивой культуре Флоренции, Венеции, Сиены. Это не соответствует исторической правде: Бургундское герцогство самоуправление городам дает, но бунты Гента и Льежа регулярно подавляет, подчиняет общей идее. Уместен вопрос: если герцогство не в силах наладить равновесие между фламандскими и французскими владениями, как собирается оно объединить разногласия Европы? Опьянение миссией в Бургундии столь же велико, как некогда велико опьянение миссией в Византии: пышный ритуал, роскошный обряд заменяет реальность. В тот момент, когда бунты горожан, роскошь знати, авантюризм политики входят в резонанс – в этот момент торжественный речитатив искусства уверяет, что «бургундский мир» еще себя покажет. Внутри монотонно отправляемой миссии существуют интеллектуалы: они продолжают льстить и угодничать, но искренне, от души.

Упрек Карлу Смелому, выдвинутый на Генеральных штатах, состоял в том, что герцог слишком много работает, не щадит свое здоровье – а ведь правитель нужен людям. Проповедник, наподобие Савонаролы, взывающий к мнению народа, порицающий роскошь, не мог появиться в Бургундии. Свободный философ, наподобие Пико, который так ценит сомнение, что приглашает обличителя Савонаролу в свой город, – нереален. Не мог возникнуть и правитель наподобие Лоренцо Великолепного, чтобы дал идейному врагу, монаху-доминиканцу – монастырь Сан-Марко. Стиль отношений интеллектуала с властью в Бургундии – иной. На бургундской миниатюре изображен Жорж Шателен, подносящий Карлу Смелому свою хронику. Писатель на коленях тянет фолиант по направлению к герцогу, а тот равнодушным жестом принимает подношение. На другой миниатюре Жак Воклен, еще один хронист и тоже коленопреклоненный, вручает творение Филиппу Доброму. Придворные взирают на раболепствующего сочинителя, вероятно, тут и Антуан де Крой, и Филипп По, и канцлер Ролен. Дистанция меж вельможами и книгочеем непреодолима. Автором миниатюр, тем, кто фиксировал униженное стояние на коленях, выступал Рогир ван дер Вейден; но тот, кто рисует унижение другого как само собой разумеющееся, разделяет это унижение.

У Монтеня находим ремарку: «Когда несколько лет назад я читал Филиппа де Коммина – писателя, разумеется, превосходного, – меня поразила у него одна не совсем обычная мысль: надо остерегаться оказывать своему повелителю столько услуг, что он уже не может вознаградить за них подобающим образом». Монтень проводит сравнение с текстами Цицерона и Тацита, делает вывод о неблагодарной власти. Анализировать неблагодарность – бесполезно; анализировать можно сверхидею Бургундии. Коммин оценивает силу: когда Людовик смел с карты королевства Прованса и Бургундию, Коммин пишет: «Казалось, вся Европа только для того и создана, чтобы ему служить». Сенешаль уверен, что мораль: «все создано, чтобы ему служить» – движет и двором Бургундии, просто Карл Смелый менее удачлив. «Важнейший принцип при бургундском дворе заключался в том, что ничто не могло быть постыдным, если оно относилось к службе суверену, – писал австрийский историк XIX в. Отто Картелльери. – Наивысшей честью считалось обслуживание герцога в его интимных и частных делах. Самыми главными считались две функции: во-первых, защищать жизнь герцога, а во-вторых, оказывать ему услуги». Суждение Коммина, реакция Монтеня и фраза Картелльери описывают бессердечный самоуверенный абсолютизм. Однако – в этом состоит феномен политической конструкции Бургундии – миссия герцогства исключает правоту и неправоту, исключает добро и зло, Коммину не на что обижаться. Взаимное непонимание Коммина и Карла Смелого схоже с непониманием между князем Курбским и Иваном Грозным. Курбский рассуждает в терминах «прав – неправ», а для Грозного такой логики нет: если он Царь, то от Бога, а Бог прав всегда. Церемониймейстер Оливье де Ла Марш описывает еженедельные аудиенции, которые дает Карл Смелый, разбирая тяжбы. Карл Смелый единолично выполняет функцию закона, представление о праве и справедливости – воплощено в нем. В искусстве Бургундии моральные характеристики неважны, все подчинено мысли сакрального единства – мистическая, византийская мысль отменяет всякие оценки; люди подчинены единому стремлению, физически схожи и возбуждены. Коммин должен служить идее, воплощенной в государе, а не государю, потому что тот силен. Утонченному Жоржу Шателену выпало объяснить предательское убийство Людовика Орлеанского, он нашел аргумент: если бы герцог не заказал убийство, жертва сама бы натворила бед.

Персонаж бургундского портрета не добр и не зол – он принадлежит государственной программе. Лицо Масмина, командира кавалерии (портрет кисти Робера Кампена, Картинная галерея, Берлин), поражает тем, что оно не выражает ничего: видно, что перед нами человек исполинской воли, но злая воля или добрая, неизвестно: этот персонаж обуреваем миссией. Бургундия создала особое пространство картины, перспективу, устремленную вверх, – что абсолютно противоречит перспективе итальянского кватроченто, но соответствует идее Вавилонской башни.

3

Отличие эстетики кватроченто, основанной на исследовании (изучение природы или античности, понятой как природа), и эстетики Бургундии, построенной на исполнении миссии, – видно прежде всего в рисунке.

Линия итальянского художника ищет адекватное природе решение; у бургундца жест не натурный – сугубо идеологический. В триптихе Рогира ван дер Вейдена «Алтарь Мирафлорес», в сцене Оплакивания, Мария поддерживает мертвое тело сына, и, чтобы передать напряжение чувств Марии, художник изобразил ее пальцы сцепленными в замок. С натурным рисованием этот жест не имеет ничего общего: невозможно поддерживать тяжесть сплетенными пальцами, так тело не удержишь. Естественно браться за тяжелый предмет в разных местах, чтобы распределить вес, итальянец именно так бы и нарисовал.

Среди немногих сохранившихся бургундских рисунков есть лист Рогира ван дер Вейдена (или «Круг ван дер Вейдена», Национальный музей, Стокгольм), набросок с алтарных образов, следящий за готической вертикальной архитектоникой, описывающей детали соборного пространства, – это скорее чертеж архитектора. Набросок ангелов повторяет линии рельефов собора; художник изображает складки риз словно выточенными из камня – ведь анатомии ангелов не существует. Рисунков Рогира ван дер Вейдена, Робера Кампена, Петруса Кристуса или Дирка Боутса, выполненных с натуры, до нас не дошло. Это обстоятельство тем более странно, что Рогир изобразил себя (?) в виде святого Луки именно рисующим Мадонну с натуры, рисующим серебряным карандашом. Впрочем, в данном пункте мы сталкиваемся с сугубо теологическим вопросом: возможно ли рисовать с натуры Богоматерь?

Портреты Рогира созданы с учетом облика модели, но мастер писал наедине с воображением. Никто из его моделей никогда не подносил руку со стрелой к груди; жест выдуман. Боттичеллиевский «Юноша с медалью» – подражание бургундской манере, но Боттичелли попросил юношу держать медаль в руках, мы видим достоверное движение пальцев. Леонардо, рисуя «Зал ветвей» в Кастелло Сфорцеско, нарисовал переплетение ветвей, хотя не стоял с мольбертом в лесу, однако Леонардо изучал артерии человеческого сердца и пришел к выводу, что существует общий принцип переплетения у ветвей и у артерий; Леонардо рисует свой опыт, потому ветви правдивы. Бургундец ван Эйк пишет листву подробно, обилие деталей заставляет думать, что художник работал на пленэре. Но все листики одинаковы – в пластике готики существует своего рода «обобщенная деталь». Обобщение начинается с мелочи, подробности быта идеализированы. Ошибается тот, кто видит в иерархии собора параллели с исследованием природных зависимостей: детализация собора, детализация бургундской живописи – это не натурализм, но протокол заседания собора. Пейзажи в картинах Иоахима Патинира или ван дер Вейдена напоминают Бургундию, но в природе Бургундии не существует пейзажа, включающего противоположности в один ландшафт: горы, реки, моря, луга и равнины – это компоненты разных ландшафтов, сведенные воедино воображением. Изображен размах будущей, воображаемой империи – отнюдь не то, что можно видеть за окном.

«Святая Барбара» Яна ван Эйка, кропотливый архитектурный рисунок, где всякая линия подчинена равновесию архитектурных масс – и ни одна не связана с натурой, – это изображение соборной концепции, никак не исследование природы.

Деталь (скажем, манера изображать одежду) трактуется итальянцем в зависимости от наблюдения натуры: посмотрел, как мнется ткань, сделал наброски, перенес на холст. Мастер готической живописи в Бургундии рисует так, как идет резец каменщика в соборе. Складки одежд, которые пишут бургундцы, изломаны так, как ткань лечь не может: знатные люди носили одежды из дорогой тяжелой материи, которая не сложится столь прихотливо. Бургундцы изображают изломы ткани так, что это напоминает декламацию экстатической проповеди. В центральной части «Триптиха Мероде» Робера Кампена складки платья Марии и складки платья ангела, навестившего ее, ведут страстный диалог, говорят о событии больше, нежели лица персонажей – дуэт (сродни вагнеровскому дуэту из второй части «Тристана») льется, захлебываясь. Разумеется, натурное рисование не могло бы создать такой композиции линий. Когда Рогир ван дер Вейден рисует ткань, он рисует материю, из которой скроены чувства. Вопиющий пример идеологического рисования – диптих «Распятие с предстоящим Иоанном Богословом и Девой Марией» (1460, Филадельфия), где крест с распятым Спасителем помещен на фоне красной материи. Отрез ткани перекинут через серую стену, словно Голгофу драпировали, как театральную сцену. Событие приобретает постановочный характер: складки красного расчетливо сложены, как земная жизнь Спасителя, все отмерено и решено. Спустя некоторое время в натюрмортах «малых голландцев» (наследников бургундцев) важное место отводится брошенной на стол скомканной белой салфетке. Скомканная салфетка из натюрморта Виллема Класа Хеды сродни водопаду складок на платье Марии с картины Робера Кампена и красной материи в композиции Рогира. Деталь происходит из бургундской эстетики: дань умозрению – а не наблюдению природы. Шикарные ковры Вермеера, брошенные на стол на первом плане композиций, – это наследие этикета бургундцев. Сложносочиненное пространство, выстроенное фантазией, а не натурным рисованием – вместе с фламандскими землями это качество живописи уйдет к испанским Габсбургам.

Итальянцы готику презирали, считали нагромождением безвкусных подробностей. Вазари ужаснулся: «Упаси Боже любую страну даже от мысли о работах подобного рода». Поместить Деву Марию в собор, привести пластику фигуры Марии в соответствие с вертикалями колонн и обилием деталей – это представлялось кощунством. Диалог Микеланджело с Витторией Колонна – характерный пример реакции на бургундское искусство. Микеланджело сказал (запись португальца Франческо д’Олланда): «И если я так критичен к фламандской живописи, то это не потому, что она целиком плоха, а потому, что, пытаясь изобразить столь много предметов с одинаковым совершенством, когда было бы достаточно выписать один выдающийся предмет, она не изображает ни один из них удовлетворительно». Микеланджело думает, что бургундцы не избирательны в силу того, что они натуралисты. Микеланджело видит нагромождение ненужных подробностей, вызванное неизбирательным любопытством, но бургундский художник вовсе не наблюдает природу – он приводит природу в соответствие с планом готического собора. Причем готический собор вовсе не произведение искусства – это произведение социальной истории. Собор, обрамляющий образ Девы в картине ван Эйка, есть символ социокультурной истории, ван Эйк пишет государственную концепцию: Мадонна = собору = Церкви = государству.

Пресловутая въедливость в деталях, присущая Северному Возрождению, как бы опровергает итальянское открытие линейной перспективы: увидеть деталь на расстоянии невозможно. Итальянские многоплановые композиции передают мир так, как реально мог бы увидеть художник. Главный персонаж забирает все внимание зрителя, деталь на заднем плане не столь важна: многие ли помнят, что изображено за спящей Венерой Джорджоне! Но когда бургундский мастер выписывает резную фигурку на спинке кровати в дальнем конце комнаты («Чета Арнольфини» ван Эйка) и с равным тщанием пишет туфли на первом плане, – это не соответствует опыту реального зрения. Зато сколь значима эта фигурка святой Маргариты для понимания картины. Художник Бургундии не случайно идет наперекор физическому зрению: в готических соборах важно то, что в самой удаленной от алтаря скульптуре – в горгулье водостока на крыше, в голове святого из «королевского ряда» на фасаде собора, детализация не ослабевает. Допустимо это сопоставить с ролью отдельной судьбы, встроенной в общество: самый незаметный участник конструкции выточен по тем же лекалам, что правитель и его двор, – отличий нет. Идеологизированное мировоззрение подчиняет зрение, Августин «…нашел, что все, что видят глаза, ни в каком отношении не может быть сравнимо с тем, что усматривает ум». «Разумное зрение» в августиновском контексте есть зрение, следующее за знанием идеологии (Баксандалл употребляет выражение «когнитивное зрение»). Фразы эти немыслимы в устах Леонардо – не отрицавшего разум, напротив! но поверявшего разум – опытом. Леонардо называл художников Средневековья внуками природы, тогда как мастера Возрождения для него – это дети природы. Леонардо о современной ему готике говорит так: «Мастера подражали один другому, что привело искусство к упадку».

Но художники Бургундии не подражали один другому: художники Бургундии действительно представляли мир унифицированным ради великого общего дела. В качестве априорного знания мировой гармонии художнику Бургундии дано государство, общая вера в коллективное благо; вера итальянского гуманиста требует постоянных персональных доказательств.

4

Ренессанс – это поиск формы общественной жизни. Два века подряд люди занимаются тем, что выясняют, какую форму общежития и общественного договора выбрать, можно ли согласиться с республикой, оправдать ли монархию. Сочинения мыслителей Ренессанса – это неостановимый поток политической литературы, причем теологические и филологические занятия неизбежно сворачивают к политике. Не только интерес к филологии толкает людей на studia humanitatis, но прежде всего интерес к собственному обществу: примеряют на себя советы древних. Прочитав Саллюстия или Цицерона, немедленно сравнивают реальность Рима со своим временем и пишут хроники, мемуары, свидетельства; ученые обмениваются взаимными обвинениями, беря пример с римских ораторов и просто войдя во вкус политической дискуссии. Впервые со времен Древнего Рима, но превосходя интенсивностью все что было до сих пор в истории, люди ведут именно политическую жизнь. Любимые авторы: Саллюстий, Ливий и Цицерон – переводы этих книг заказывают, нанимают чтецов, их читают и перечитывают все правители: кто-то учится у Ливия республиканизму, кто-то там же вычитывает неизбежность монархии, зависит от того, какой учитель читает Ливия вслух и как комментирует. Дворы гвельфов (сторонников папы и тем самым, как правило, республиканцев) и дворы гибеллинов (по большей части сторонников монархии) – читают одни и те же книги, делая противоположные выводы. Ученые нередко покидают двор в поисках большего дохода и оказываются во вражеском стане, но круг чтения остается неизменным. Если вспомнить, что и Муссолини, и Сталин, и Мао, и Троцкий чтили одного и того же Маркса, то не покажется удивительным, что гвельфы и гибеллины читают одного и того же Цицерона. Однако это странно. Если добавить к этому, что обслуживают политиков приблизительно одни и те же художники, кочуя из города в город и вырабатывая стиль, приемлемый для любой формы власти, то странность усилится.

С некоторых пор гражданин не может определить желаемый статус внятно: понятия «республика» и «монархия» смешались. Собственно говоря, взаимопроникновение одного метода управления в другой осознано греческой философией давно; но «Комедия» Данте, которую чтят все, внесла путаницу и смутила умы. Республиканец и «белый гвельф» Данте оказался куда большим имперцем и гибеллином, нежели его былые противники во Флоренции: позиция Данте, аккумулирующая многие споры, обрекла дискуссию вокруг республиканизма и тирании – на двусмысленность; причем навсегда. Данте умудрился так выступить за свободы республики, что навсегда связал понятие республики с империализмом. Параллельно с «Комедией», в которой политические взгляды выражены через поэтические образы (часто весьма брутальные и кровавые), поэт публикует трактат «Монархия». Суть «Монархии» Данте такова: во-первых, доказывается необходимость единого правления для всего мира; во-вторых, утверждается культурная миссия римского народа – осуществить такую власть; в-третьих, утверждается происхождение власти императора от Бога, а власть папы отрицается. Данте со всей страстью таланта проклинает тех, кто оспаривает единоличную власть императора: согласно Данте, только император спасет от локальных князей, которые подавляют республиканское право. Здесь спрятан парадокс в духе Муссолини, начинавшего как левый мыслитель: такой поворот рассуждения – совершенная демагогия. С равным успехом можно сказать, что лучшая гарантия безопасности – тюремное заключение, потому что на свободе есть шанс попасть в тюрьму. Однако ссылки на Фому Аквинского и в особенности на Августина укрепляют читателя в мысли, что надо пожертвовать малым, дабы получить главное; то, что малое, которым жертвуешь, и есть основное – в голову не приходит. В тексте «Комедии» (как, впрочем, и в «Государстве» Платона, которому пафос «Комедии» близок) – есть несколько очевидных логических подтасовок. Самая радикальная подтасовка (или допущение) состоит в том, что Данте задает вопрос: существует ли общая цель у человеческого рода, одна гигантская общая цель? Поэт отвечает утвердительно и немедленно утверждает, что коль скоро имеется цель, объединяющая весь род, то и вожатый должен быть один (император) – тогда человеческий род уподобится Богу в единстве цели. Этот аргумент лежит в основе всего рассуждения, хотя опровергнут давно, и опровергнут, собственно говоря, Пятикнижием: Бог наделил человеческий род волей, разумом и законами – и «единая» цель рода состоит вовсе не в подобиях, а в равноправии; не в тождестве, но в солидарном следовании закону. Если замысел Бога в том, чтобы человек реализовался по образу и подобию Бога, то подобная реализация никак не может осуществляться через тождество. Данте под «единством» почти всегда понимает «порядок», структуру, в которой ясна иерархия, выраженная столь наглядно в уровнях миропорядка. В этом он следует за Фомой Аквинским, но там, где для Фомы «порядок» – это Бог, для Данте «порядок» – это мир людей; с каждым параграфом «Монархия» все более напоминает Платона. В государстве Платона нет ссылки на божественный замысел, структура оберегает общество от анархии; и, несмотря на этот, в сущности, оправданный страх, авторитарный характер «Государства» был ясен уже и в XV в., Пико делла Мирандола это комментировал отлично. В то же время авторитарная суть «Комедии» доходит до сознания читателя мягко, в поэтической упаковке, не смущает, но убеждает. Данте по риторике – республиканец, по программе – имперец, причем агрессивный. Принять Данте как социального мыслителя – значит усомниться в его ранних произведениях – скажем, в Vita Nuova: в «Комедии» индивидуальная любовь уже отсутствует. Спустя век тосканский, венецианский, генуэзский гуманист рассуждает о «республике» и ссылается на Данте; но Данте (в отличие от своего былого друга Кавальканти) – не республиканец. Данте уверен, что соблюдение гражданских прав возможно лишь в условиях тотальной империи; так фигура «тирана» становится все более привлекательна. Даже Колюччо Салютати, бесспорный республиканец, в трактате «О тирании» отстаивает политическую концепцию Данте, защищает ее с позиций гуманизма. (Сам он описывает свои взгляды в том смысле, что политическую концепцию Данте защищает с мягкостью Петрарки.) Рассуждения Салютати еще более двусмысленны. Республиканцу приходится вводить дефиниции «тирании»: тот, кто захватывает власть, не обладая на это правом, – тиран; и тот, кто, имея законные основания на власть, правит избыточно сурово, – тоже тиран. Но как быть с таким неправедным правителем, если его одобряет большинство народа? «Законно будет то, что решит большинство», – пишет гуманист Салютати. Поскольку с тех пор прошло семь веков и «большинство» часто ошибалось, приветствуя тирана и палача, шаткость позиции известна; но другой позиции у гуманиста нет: тот, кого «большинство» признало, «тираном» уже не является. Государству необходим суверенитет и право на отражение агрессии: гуманист он или не гуманист, но гражданин видит все преимущества монархии перед республикой: монархия обладает твердой волей. В «Трактате о тирании» Салютати утверждает, что бесчинства и произвол при монархии невозможны, так как «гражданская война и столь великий раздор никогда не созрели бы. Опустошение времен Суллы и подобные же распри могли, более того, должны были показать вам, что для пресечения всего этого необходим монарх, который бы должным образом управлял всем телом государства». Так, вслед за Данте, гражданский гуманист Салютати приходит к тому, что монархия – наилучшая форма правления. Для окончательной веры в этот тезис требуется поверить в исключительную личность правителя. И гуманисты, сколь бы ни были они сложно организованы, все стараются верить в личность правителя. Вера в личность князя (Лоренцо, Альфонсо, Лионелло д’Эсте) и демонстрация преданности достигают карикатурных форм. Сколь ни досадно это сознавать, но формулировки Салютати близки к формулировкам Макиавелли, который, как известно, образцом правления считал Чезаре Борджиа. Так – причем последовательно – эволюционирует мнение Данте.

Оселком, на котором проверяется терпимость к тирании, является отношение к Бруту и Кассию, к заговорщикам, убившим Цезаря. Салютати (как и Данте, поместивший заговорщиков в пасть Люцифера, как и Микеланджело, как и подавляющее большинство мыслителей той эпохи) осуждает Брута. Среди немногих, кто Брута и Кассия оправдывал, – Поджо Браччолини; подобная принципиальность – редка; среди художников исключительно редка. Работники искусства постоянно имеют дело с идеологическим заказом, и они это знают.

Не все мастера, разумеется, столь всеядны, как Пизанелло, который с легкостью пишет портреты отъявленных негодяев; но далеко не все столь избирательны и горды, как Микеланджело и Леонардо. Существование художника (интеллектуала) в мире перманентной политической борьбы делает необходимым если не принять какую-то сторону, то хотя бы иметь убеждения; в сущности, если изображаешь Христа (казненного за убеждения), то убедительно это можно сделать, лишь имея какие-то убеждения самому. Виртуозный портретист Пизанелло создает портрет Сиджизмондо Малатеста, а также, уже после Констанцского собора, пишет портреты императора Сигизмунда и папы Мартина Пятого. Художник путешествует от двора ко двору, выполняет те заказы, какие получает, однако нельзя не заметить, что весьма часто к нему обращаются не просто вельможи, но крайне бесчеловечные вельможи. Воспринимать творчество Пизанелло следует в контексте времени, то есть учитывая зверства Малатесты, сожжение Яна Гуса и Иеронима Пражского на Констанцском соборе; Пизанелло – человек крайне внимательный к миру и подробностям, представить, будто он чего-то не знает, невозможно. Его творчество следует воспринимать так, как воспринимаем творчество скульптора Брекера в гитлеровской Германии или советского портретиста Лактионова. Характер Пизанелло не вызывает сомнений: это человек холодного мастерства, владеющий изысканной линией, наблюдательный и циничный. Вне жестокого контекста времени его профессиональный цинизм останется непонятым; между тем своей внимательной линией Пизанелло демонстрирует знание реальности: видит бессердечие и подлость, принимает как данность. Пизанелло часто называют художником, воплощающим рыцарскую мораль; это означает следующее: он человек службы, декоратор подлого мира. Надо ли оценивать художника по тем же моральным критериям как политика? Надо ли выносить суждения по поводу пронацистских высказываний Жене, антисемитизма Селина, доносов Вламинка, коллаборационизма Дерена? Но если принять, что живопись – не иллюстрация к идеологии, а философия, то судить художника требуется по его философии.

Профессиональный цинизм Пизанелло (равно как и исполнительный цинизм многих его коллег) стал впоследствии индульгенцией для вертлявых художников XX в., обслуживающих любого властителя.

Ренессанс гвельфов / Ренессанс гибеллинов, с одной стороны, и Авиньон с Бургундским герцогством как образчики синтеза и проекты объединенной Европы, с другой стороны, – оставляют небольшое нейтральное пространство между агрессивными полями идеологии. Разумный человек (Пико или Рабле), помещенный между полюсами напряжения, должен себя спросить – спрашивает он ради самосознания всех живущих: зачем я участвую в непрестанном соревновании амбиций? Вероятно, этот вопрос обязан себе задать художник, претендующий на миссию синтеза культур. Уж если ты желаешь примирить убеждения веры – примири бедных и богатых, униженных и жестоких.

Критичный взгляд на общество, свойственный республиканцу, который воплощают сочинения Макиавелли и Гвиччардини, в Бургундии отсутствует; но и в Италии такой взгляд – редкость. Ни Пальмиери, ни Поджо Браччолини, ни Гвиччардини в окружении ван Эйка не было; но их не было ни в Ферраре, ни в Мантуе, ни в Сиене; государственная идея есть идея компромисса и служения – это неоплатоники рассказали по-своему, а рыцарская баллада – по-своему.

Идеология Данте, описанная им в трактатах, а также в путешествии через Ад, Чистилище и Рай, – считается образцом гражданственности уже с XIV в. Уклониться невозможно: Данте задал такую обязательную сеть координат, что частная жизнь оказалась в плену государственной идеи: надо отказаться сразу от всего – от аристотелевой логики, от христианской веры, чтобы отказаться выбирать роль в политическом театре. Практически единственный ответ художника, уклонившегося от схемы, навязанной флорентийцем, прозвучал в романе Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль». Путешествие Панурга в поисках жены и выяснение вопроса: жениться ему или нет, в буквальном смысле является зеркалом путешествия Данте. Данте отправляется в загробное путешествие, ведомый Вергилием, – по направлению к Беатриче, своей возлюбленной. Дойдя до избранницы, Данте убеждается, что индивидуальной любви (мужчины к женщине) не существует перед грандиозностью задачи: Любовь Земная переплавлена в Любовь Небесную, стала проекцией мировой гармонии. На этом этапе рассуждения Данте понимает необходимость мировой империи как всеохватной любви и т. п. Проказник Панург, как и суровый Данте, желает найти любовь и даже намерен сочетаться браком, и желает этого так же абстрактно, как и флорентийский поэт: конкретной избранницы не существует, но есть идея свадьбы. Идея вселенского брака есть одна из христианских догм: для Иисуса – невеста Церковь, для Данте – Беатриче, воплощающая миропорядок, для Петрарки – Лаура; а Панургом тема переводится в скабрезный анекдот. Сюжет романа «Гаргантюа и Пантагрюэль» описывает визиты Панурга и Пантагрюэля к оракулам и сивиллам, способным ответить на вопрос: надо ли вообще вступать в брак? А что, если жена изменит? А что, если жена будет мужа бить? А если жена мужа обворует? На каждом из островов, которые путешественники посещают (ср. со странствием Улисса по направлению к жене и со странствием Данте по направлению к Беатриче), Панург встречает очередного юродивого, который говорит: а, может быть, дело того не стоит? То, что Иисус, Данте и Петрарка принимают как миссию, ироничный Панург изучает, сомневаясь в пользе. Колебания Панурга – насмешка над «Комедией» Данте, над Церковью и пуще прочего над ангажированностью человека в политизированном Ренессансе. Когда человека постоянно заставляют выбирать между гвельфами и гибеллинами, между красными и белыми, между круглоголовыми и остроголовыми, в конце концов мудрец выбирает Оракула Божественной Бутылки.

Индивидуализм как осознанную гражданскую позицию (а не природный эгоизм или лень) Буркхард связывает с эпохой Ренессанса, а Шпенглер связывает с готикой; впрочем, индивидуалистом был и Диоген Синопский. Речь идет о таком сознании, которое не «ангажировано» партийностью, пользуясь термином Сартра, не вовлечено в идеологическую борьбу. Однако практически любой художник эпохи Ренессанса столь же активно участвует в идеологической борьбе, как европейский художник начала XX в. Вне поля дискуссий «республика – монархия», «папизм – империя» ренессансного искусства не существует. Все без исключения картины Ренессанса – это картины, описывающие политизированное, ангажированное общество. Нет, не существуют, отсутствуют примеры картин Ренессанса, которые не описывают общественной конструкции. Поклонение волхвов, Снятие с креста, Крещение, Сретение, Благовещение – это всегда, без исключений, изображения социальных групп, семейств, страт, привилегированных союзов. Позиция Сезанна или Шардена, Моранди или Модильяни (то есть позиция индивидуалистическая и аполитичная) возникла не вне – но осознанно вопреки политическому словарю времени. Индивидуализм Ренессанса возник на пространствах между республикой и тиранией, между гвельфами и гибеллинами, уйдя с площадей, на которых человек должен был выбирать лидера и идеологию. То, что политические конструкции усилены античными текстами и снабжены христианской символикой, не исключает их агрессивности. Иисус с равной силой защищает Сиену и Флоренцию, Ливий и Тацит обслуживают оба лагеря. Наступает момент, когда Леонардо весьма твердо произносит: я сам за себя.

Индивидуализм оформился внутри дискуссии о республике и тирании в обществах итальянских городов. Индивидуализм не есть крайняя форма республиканизма или монархизма; вовсе нет. Индивидуализм возник как противопоставление и тому, и другому, как протест против тотального политического дискурса. Гражданин живет политикой; не просто интересуется распределением социальных ролей в городе, но посвящает жизнь оправданию выбора: что нужно его городу – республика или монархия? Притом что социум города невелик (десятки тысяч), выбор образованного гражданина имеет решающее значение для всех. «Если не ты, то кто же?» Этот лозунг XX в. в XV в. звучит прямым обвинением. Личные письма Никколо Никколи, Леонардо Бруни, Пико делла Мирандола, Поджо Браччолини, Эразма, Томаса Мора или Джона Колета – посвящены политике даже в большей степени, нежели вопросам веры или латинской грамматики. Человек науки уточняет границы своей свободы и постоянно убеждается, что территория его свободы – сужается. Когда между Бургундией, королевствами Прованса и Южной Италии, между городами гвельфов и гибеллинов возникает индивидуальное пространство картины – оно практически мгновенно достается той или иной идеологии. В конце концов нашелся художник, который не захотел быть ангажированным.

В середине XV в., на перепутье между агрессивными идеологиями, появился одинокий художник, совмещавший сразу все традиции: он был немного авиньонцем, немного неаполитанцем, немного венецианцем, немного бургундцем, немного сицилийцем. В его творчестве живопись масляными красками выразила себя как частное рассуждение, отказавшееся от партийных схем. Собственно, этот мастер воплотил тот синтез, который собиралась осуществить Бургундия.

5

Антонелло да Мессина периодически возвращается к сюжету «Ecce Homo» (Се человек): он написал по крайней мере пять картин с Иисусом, поставленным против толпы (в данном случае напротив нас, зрителей). Пилат вывел избитого Иисуса к народу, у человека на картине замученный вид, заплаканные глаза, он гол, на шее веревка, он одинок. Ни толпы, ни стражи, ни Пилата на картине нет – Христос совершенно один. Среди бесчисленных произведений на тему «Се человек» картины Антонелло выделяются тем, что Христос на них – не просто страдалец, неправо обвиненный, но маленький обиженный человек. Антонелло изобразил ничтожный размер реального Христа по отношению к величественной власти – перед нами горемыка, наподобие гоголевского Акакия Акакиевича, который смотрит укоряюще и спрашивает: «За что вы меня обижаете?» Это вовсе неожиданный поворот темы, хотя спросить так Иисус мог бы. Я ведь вам зла не делал, – говорят усталые заплаканные глаза человека с веревкой на шее, – просто учил всеобщей любви, за что же вы со мной так? Неужели вы настолько цените власть и жестокость?

Парой к одиночеству Спасителя – можно счесть одиночество Девы Марии в сцене Благовещения. К сюжету «Благовещения» Антонелло также возвращается не раз, и нельзя счесть случайным то, что Мария на холсте – одна. Иконография сюжета детально разработана: присутствие архангела Гавриила обязательно, иначе кто же принес Деве Весть? Иногда изображают еще и голубя, иногда даже Бога Отца в небесах, порой сопутствующих ангелов. Но уж Гавриил должен быть непременно. Антонелло рисует, как и в случае с Иисусом, лишь поясной портрет Марии. Дева осталась со своим жребием наедине: никто не посоветует, не поможет – ни привычной книги рядом, ни архангела, ни мира за окном. То, что каждый несет свой крест в одиночку, – основной мотив Антонелло.

Антонелло да Мессина известен прежде всего как портретист – и портреты его также особенные: люди на них особенным образом одиноки. Конечно, человек, изображенный на портрете, всегда нарисован один. Но Антонелло умудряется писать так, словно изображенный человек – один не на холсте, а в жизни. Прежде всего: непонятно, зачем эти портреты сделаны – обычно портреты заказывали в связи с событием: коронацией, свадьбой, юбилеем, или заказывали знатные и богатые, чтобы сохранить свой лик для династии. Отсюда – непременное свойство любого портрета: уверенная посадка портретируемого: герой знает, что его лик нужен обществу. Портрету нужен социальный повод, но герои Антонелло попали на холст будто случайно; это бесповодные портреты, не-статусные портреты; не социальные портреты; не востребованные обществом портреты.

Тема полного одиночества – главная тема Антонелло: его главные картины про это. Уверенное одиночество Иеронима в келье, спокойное одиночество святого Себастьяна, одиночество забытого Иисуса, одиночество Марии перед жребием; одиночество каждого человека перед судьбой.

Антонелло не похож на других своей одинокой судьбой; у мастера появились последователи в Неаполе, где он провел чуть менее десяти лет, и в Венеции, где он жил, вероятно, чуть более двух лет перед смертью (умер в 49 лет). Но последователи (Анджолилло Аркуччо из Неаполя, например) не поняли главного в учителе: Антонелло в принципе не может олицетворять направление – он одиночка, этим и интересен. Встроить его в одну из школ Ренессанса при желании можно, но получится неубедительно; Антонелло научился бургундской технике, освоил венецианскую меланхолию, то, что он узнал в Неаполе, – требует отдельного рассказа, но это не столько художественный, сколько социальный навык.

Неаполь стал местом, где бургундская техника масляной живописи усвоена итальянскими мастерами; дело было так. Неаполитанский мастер Колантонио, автор великолепного «Святого Иеронима», приехал в Сиену, выделил молодого Антонелло да Мессина, перевез художника на десять лет в Неаполь. Антонелло к тому времени был женат; женился на вдове с дочерью (Джованна Куминнелла и дочь Катеринелла), родил еще детей. Антонелло из богатой семьи: отец его торговал мрамором, дед имел корабли, купец (см. исследование Джереми Даммета, Jeremy Dummett, Cambridge). Антонелло успел создать собственную мастерскую в Мессине еще до отъезда, оставил (судя по всему) дело жене и брату, впоследствии подключился и сын, толковый холст Джакобелло ди Антонио можно видеть сегодня в Академии Каррара в Бергамо. Сам мастер жил десять лет между Неаполем и Мессиной. Бытует сказочная история о том, что король Рене Анжуйский (философ, поэт, художник) в ту недолгую пору, что владел Неаполем, обучил Колантонио бургундской модной технике, а Колантонио передал технику Антонелло. Есть даже предание о том, что Антонелло брал прямые уроки у ван Эйка, как смешивать краски. Версия критики не выдерживает: ван Эйк умер раньше возможной встречи. Правда, версия увековечена на полотне Жозефа-Франсуа Дюка «Антонелло да Мессина посещает мастерскую Яна ван Эйка в Брюгге». Есть также мнение (версию излагает Роберто Лонги), будто бургундскую технику завез в Италию турский мастер Жан Фуке. Выбирая из версий, отдадим первенство влиянию короля Рене: трубадур Рене Анжуйский представляется настолько значительной фигурой именно как мыслитель, что видеть в нем, в числе прочего, также и учителя масляной живописи – значит отдать дань прочим достоинствам. Рене, в противоположность обычным утверждениям, основанным на его увлечении рыцарством и опере «Иоланта», – отнюдь не «средневековый король из легенды»; это мыслитель наподобие Пико: техника масляной живописи ему любопытна потому, что она сопрягает знания. В 1442 г. Неаполь переходит во владение Альфонсо V Арагонского, которого именуют Великодушным; Сицилия у Альфонсо уже имелась. Помимо прочего экспроприированного, новому властелину достались мастерские художников, освоивших бургундскую технику. Изысканный синтаксис, затуманенная рефлексией фраза, витиеватый дифирамб, на который способна живопись маслом, – двору Альфонсо пришлись как нельзя кстати.

Что касается Антонелло, то, проведя в Неаполе несколько лет, художник отбыл в свою Мессину, несмотря на баснословное богатство Великодушного короля. Сказалась ли в выборе Антонелло тоска по семье (перевозить семью не желал), инстинктивная брезгливость к избыточной роскоши, дальновидность ли – но только Антонелло не дожил в Неаполе до воцарения кровавого Ферранте, закономерного наследника Альфонсо, и отбыл в Мессину. Там он провел следующие пятнадцать лет, редко выезжая, выполнял заказы церквей; при дворе не был.

Соединив многие знания, отошел в сторону. Тема Антонелло – одиночество, отнюдь не описание общественных страстей.

Понимать Ренессанс как однородный процесс, делить на строгие школы, находящиеся внутри единой тенденции, – столь же странно, как понимать «авангард» XX в. как однородный процесс. Цельного явления «авангард» никогда не существовало: было соседство радикальных политических концепций, прямо противоположных друг другу. Между Родченко – Шагалом – Татлиным – Гончаровой – нет ровно ничего общего. И в еще большей степени рознятся концепции «припоминания» у мастеров XV в.

Живопись Ренессанса есть собрание индивидуальных Евангелий, художники прочитали Завет самостоятельно, и каждый сделал собственный перевод. Евангелие от Леонардо отличается от Евангелия ван Эйка, и от еретического Евангелия Иеронима Босха. Но будем последовательны: разве Евангелие от Матфея не рознится с Евангелием от Иоанна, а с иными апокрифическими Евангелиями и вовсе не спорит? В известном смысле реформация начинается с живописи, где всякий автор переводит Священное Писание на собственный язык. Это живописцы первыми перевели Евангелие с латыни – на национальный язык, в их случае: на язык собственной перспективы. Впрочем, существуют национальные школы: школы до известной степени обобщают трактовку – методы воплощения образа у итальянского и бургундского мастеров отличаются так, как отличается идея личного восхождения к вере и идея коллективного сопереживания. Концепция индивидуального спасения свойственна сознанию республиканца, концепция соборного спасения сопутствует идее автократии. Но и внутри «республиканского» политического мышления существуют вера и наука, свободные от партийной установки.

Картина «Святой Иероним в келье», написанная Антонелло да Мессина в Мессине в 1475 г. (Лондонская Национальная галерея), показывает нам такого одинокого ученого. В искусстве кватроченто имеются сотни картин, изображающих Иеронима-пустынника на фоне горного пейзажа, соизмеряющего себя с бесконечным простором; но крайне мало картин, на которых Иероним представлен в келье (разумеется, существуют вещи Колантонио, Антонио да Фабиано и Филиппино Липпи, но это нетипичный сюжет для Италии). Напротив, для Северного Ренессанса, для бургундского мастера изображение Иеронима, спрятавшегося в тесной келье, зарывшегося в книгах, закрывшегося от мира, – сюжет привычный. Связано ли это с тем, что гуманитарий, рожденный в республике, не должен прятаться, а имперский книгочей нуждается в убежище? Ванэйковский «Иероним в келье» – самый характерный из северных; дюреровский и кранаховский Иеронимы наследуют тихой интимности бургундского образа. Святой, созданный ван Эйком, именно спрятался в убежище, склонился над книгой, подпер голову рукой, уединился в тесном помещении, а лев у его ног свернулся, как котенок, тоже спрятался. Рука святого Иеронима, та, что поддерживает фолиант, написана художником, который знает, что значит держать в руках книгу: каждый из пальцев служит своего рода закладкой – святой читает определенное место, но одновременно ищет ссылки и сверяет текст с другим фрагментом. Астролябия на полке, песочные часы на столе: время отмерено, но ученый служит вечности. Занавесочка на книжной полке, чтобы предохранить фолианты от пыли, – сколько в этой детали знания касательно обращения с книгой! Образ спрятанного гуманитария сегодняшнему зрителю знаком: тотальные государства XX в. не оставили публичного пространства для свободного слова; пресловутые «кухни», где возможен откровенный разговор, подобны келье монаха. «Кухни» тесных квартир интеллигентов XX в. ведут родословную от темной комнаты «Философа» Рембрандта, от кельи Иеронима, от мансарды мастера, «где горбился его верстак». Чтобы изобразить убежище книгочея, нужны масляные краски: лессировки нагнетают полутьму, клубящиеся тени. Рембрандтовский философ сидит в полумраке, и многочисленные Иеронимы северной школы окутаны сумраком убежища.

Антонелло да Мессина создает принципиально иной образ комнаты гуманитария. Образ Иеронима написан Антонелло с учетом двух культур, бургундской и итальянской: живопись сочетает приемы двух школ. С бургундской тщательностью в деталировке (некоторое время картину приписывали ван Эйку, затем Мемлингу, настолько стиль письма близок бургундскому) мастер следит за деталями, но есть особенность, которая делает произведение итальянским. Эта особенность – спокойный простор. Художник Бургундии даже в изображении пейзажей чувствует ограничения: вид за окном бургундец пишет так, что создается впечатление многочисленных тесных помещений, протяженных в пространстве. Мастер кватроченто всегда пишет спокойную ширь. Освоив модный прием бургундской деталировки, Антонелло не расстался с итальянской простотой и монументальностью. Одновременно с «Иеронимом» он пишет «Распятие» (1475), где небо за тремя крестами написано по-итальянски широко и ясно, в то же время сложно перекроенный пейзаж выстроен на бургундский манер.

Кабинет Иеронима нарисован так, что зрителя поражает необъятность пространства комнаты. Художник изображает подробности быта, но детали отобраны столь скрупулезно, что рассказа о быте не получилось, получился рассказ о выборе нужных вещей для бесконечного мира науки. Это картина о бытии, лишенном ненужных деталей. Пространство кабинета окутано прозрачной дымкой, в лучших традициях техники масляной живописи – здесь бургундская наука чувствуется. Но дымка не сгущается в ванэйковско-рембрандтовскую полутьму, гигантское пространство кабинета пронизано светом – сияют все окна. Антонелло всегда пишет сияющее пространство; даже в расстреле святого Себастьяна первое, что поражает зрителя, – это сияющий полдень, заливающий светом площадь. Мучения казнимого видишь потом, главное в картине – спокойное величавое достоинство и свет. Такая величавость ученого в своем просторном кабинете несвойственна бургундским образам; величавое достоинство итальянца и надменное величие бургундца – разные субстанции.

Перед нами ученый монах (Иероним изображен как кардинал, согласно иконописному канону; хотя в действительности Иероним Стридонский кардиналом не был). Подле рабочего кресла – процветший райский сад: в одной из ваз, напоминающей фонтан (читай: фонтан Богоматери), растет деревце, самшит или олива, напоминающая о райском саде; рядом еще ваза с гвоздикой – символом страдания. Три окна над Иеронимом – символ Троицы и одновременно прорыв в небеса, где чертят свои пути ласточки – подобно птицам, ученый свободен в полете мысли. Можно счесть птиц образом чистых душ, отринувших соблазн, тогда мы шагнем от этой картины к «Саду земных наслаждений» Босха, трактовавшего полет душ-птиц схожим образом. И то, и другое толкование подтверждают главное: кабинет не закрыт от мира, но открыт в мир.

Антонелло пишет комнату, не просто посвященную гуманитарным занятиям, и уж никак не убежище – перед нами тронный зал познания. Тронный зал не подвластного никому гуманиста. Стол и рабочее кресло стоят на пьедестале, как памятник гуманистическим штудиям. Ученый сидит не горбясь, с прямой спиной; в позе Иеронима – совсем иная концепция гуманитарных занятий, нежели та, что явлена на миниатюрах Рогира ван дер Вейдена и в картине ван Эйка. Перед нами исключительно гордый человек, смирения в этой картине нет. Такой ученый не встанет на колени перед правителем, поднося ему свой труд.

Антонелло да Мессина не просто писал комнату – он проектировал мир знаний, воплощающий независимость мышления. В реальности ученые часто унижены бытом; общая беда нестяжателей: книг много, квартира мала. В крошечной комнате моего отца стопки книг стояли на полу, в книжном шкафу не хватало места, а сам он сидел на трехногом стуле. Отец любил картину Антонелло «Святой Иероним» – то была не зависть к уютному кабинету, но восхищение образом бытия, о котором мечтал Рабле, задумав аббатство Телем, о котором мечтал Томас Мор и прочие авторы утопий. Ничего лишнего, все подчинено работе – и это не работа на заказчика, но творчество наедине с вечностью.

Слева и справа от помещения, в котором расположен подиум с кабинетом Иеронима, нарисованы уходящие вдаль коридоры, своего рода нефы; возможно, кабинет оборудован в храме – мы видим и нервюры свода. В таком случае следует констатировать, что изображен готический храм, что не вполне свойственно итальянской живописи, но отсылает к Бургундии. Композиция картины становится триптихом: распадается на три части. Коридоры левой и правой частей завершаются окнами, причем в одном окне виден населенный город, в другом пустыня. Метафору прочесть легко – лишь в уединении становишься собой. Лев, гордо гуляющий по коридору, что глядит на пустыню, подтверждает эту мысль. Мощь льва уравновешена кротостью кошки, свернувшейся клубком на пьедестале, подле стола ученого: вот так обычно и изображают льва Иеронима – спящего, как котенок. У кабинета есть своего рода авансцена, по которой прогуливаются птицы – куропатка и павлин; подобно льву и кошке, птицы символизируют кротость и бессмертие.

В сочетании смирения и величия, тишины кабинета и величия знания, сказывается сопряжение школ Бургундии и Италии – но и отторжение от обеих. Картина «Святой Иероним в келье» оказывается точкой схода двух школ, но уже не зависит ни от какой школы.

Аллегорическое толкование картины Антонелло: образ Иеронима – есть образ свободной науки.

Дидактическое толкование: одинокое стояние, не ангажированность ничем, одиночество как принцип работы – является условием знания и веры. Образ ученого очищен от праздности.

Метафизическое толкование усложнено тем, что на первом плане комнаты помещен талит – молитвенное покрывало иудейского священника. Несмотря на то, что Иероним облачен в костюм кардинала христианской церкви и его голову венчает «дзукетто» – малая шапка кардинальского чина (большая широкополая шляпа «галеро» лежит рядом на скамье) – талит символизирует присутствие иудаизма в этой комнате. Иероним занят переводом Ветхого Завета, это дело его жизни. Как видим из слияния двух коридоров (нефов), ведущих к пьедесталу ученого, он принимает обе религии. В картине две перспективы, каждый коридор уводит в другую точку схода, но встречаются коридоры в комнате Иеронима. Левый коридор, пустой и ведущий к свету – это христианство, правый, тот, где гуляет лев, а за окном пустыня – иудаизм. Собственно, лев Иеронима, того, кто переводит Завет, – и есть «лев от колена Иудина, корень Давидов, победил и может раскрыть сию книгу и снять семь печатей ее» (Отк. 5:5). Величие духа и слияние с Богом даются через спокойное знание единственно верного пути; но единственно верный путь – это путь понимания и приятия, а не фанатизма.

6

Антонелло да Мессина уехал из Неаполя домой, в то время как многие стремились в Неаполь, подобно золотоискателям на Клондайк или приватизаторам в Россию, – и причину его отъезда понять несложно; он уехал бы и из Авиньона. Искусственно сложившийся интернациональный анклав, характерная политическая ситуация для Юго-Запада Европы XIV–XV вв., сочетавшая гуманистическую риторику с гротескным самоуправством. Культурный синтез и национальные миграции, то, что отмечают в первую очередь (Альфонсо Арагонский привез в Неаполь иберийцев, провансальские мастера приехали в обилии, модные бургундцы привечались, тосканцы устремились за деньгами), оставлял в тени главное – произвольную концепцию власти. Идеологии «на случай», тот тип правления, который ненавидел Данте, презиравший усобицу даже не за кровопролитие, а за идейный разврат, – множатся в условиях противостояния партий гвельфов и гибеллинов. Интриги тщеславных князей, маневры кондотьеров, приобретающих влияние, сопоставимое с княжеским, производят такие государства (чаще – города, но иногда обширные долговечные государства, если правителю сопутствует удача), лишенные выраженной государственной идеи, приспосабливающие идеологию к нуждам честолюбивого сюзерена. Выразительным примером государства, которое Буркхард именует «странное смешение добра и зла», является огромный Неаполь Альфонсо Великодушного. Альфонсо Арагонский, захватив Неаполь, долго ждет утверждения своей позиции императором. Внешняя политика Альфонсо корректировалась постоянно: он не принимал никакой стороны в конфликте городов-государств: то выступал против миланского Сфорца, то за Сфорца и т. п. Гибкость объяснялась тем, что статус по генеалогии был не подтвержден: приходилось переходить на ту сторону, что поддерживала требования. Когда наконец королевские претензии утвердили, великое событие отмечено гигантским триумфом; в это время Антонелло еще не приехал в город, но рельеф, увековечивший поразительное по вычурности событие, – разумеется, видел.

Подробное описание триумфа, устроенного Альфонсо Арагонским в Неаполе в 1443 г., оставил начальник его канцелярии, учредитель Неаполитанской академии Альфонсо, первый ученый двора, камертон культурной политики – Антонио Беккаделли (которого часто в энциклопедиях именуют «политическим мыслителем»). Поскольку без того, чтобы представить себе Беккаделли, вообразить правление Альфонсо Великодушного невозможно, нужно задержаться на этой личности.

О Беккаделли иронически отзывается Буркхардт, щепетильный в определениях; но отчего же доверяться суждениям одного из ученых, пусть и уважаемого. Беккаделли и впрямь воплощает авантюриста и гуманиста в одном лице, но можно счесть это живостью свободолюбивого характера. Недоучивший право в Болонье, недоучивший искусства в Сиене, автор скабрезной поэмы «Гермафродит» ищет расположения у всех князей без разбору; он путешествует в поисках удачи. «Гермафродит» – поэма, написанная в подражание Марциалу и Катуллу, отзывы о которой колеблются от брезгливого: «малопристойное сочинение» – до почтительного: «веселое озорство».

…Блондинка Елена и милая Матильда сразу бросятся к тебе.

Обе – большие мастерицы потрясти ягодицами.

Джанетта подойдет в сопровождении своего щенка

(собачка ластится к хозяйке, хозяйка ластится к гостям).

А вот и Клодия с раскрашенной обнаженной грудью.

Клодия способна любого расшевелить своими уговорами.

Анна встретит тебя и отдастся с германской песней

(когда она поет, то сразу понятно, что она пила);

И Пито, мастерица вилять задом, появится за ней,

А вместе с Пито придет Урса, любимица борделя.

Соседний квартал, названный в честь забитой коровы,

Пошлет Тайс тебе навстречу.

Короче говоря, все шлюхи этого прекрасного города

Встретят тебя, в восторге от твоего прихода.

Здесь можно говорить и делать что угодно,

Не будет здесь отказа – краснеть здесь не придется.

Здесь можно делать все, что ты хотел всегда,

Ты будешь трахать, будут трахать тебя – ровно столько,

Сколько захочешь, парень…[7]

«Гермафродит» – визитная карточка Беккаделли; соблазнительно уподобить игривый тон поэмы – острому языку Рабле или арго Вийона, тому стилю, что порой именуют «смеховой культурой». Разница, однако, в том, что сверхидеи (подобно Рабле, писавшему в таком стиле вариант Завета) или апокалиптического видения Вийона (ибо что есть «Большое Завещание», как не вариации на тему Апокалипсиса) у автора игривой поэмы нет; второе отличие заключается в том, что автор этой поэмой хочет заслужить государственный пост. Беккаделли побывал у всех, ища места при дворе: у д’Эсте в Ферраре, у архиепископа делла Капра в Генуе, у Филиппо Висконти в Павии.

Надо сказать, что, несмотря на зависимость ученого гуманиста от пенсий правителя, пресловутый кодекс чести ученого – существует. Примерно так, как устроено это было в XX в., интеллигент не может себе позволить принять награду из рук палача и вступить в агрессивную партию, гуманист XV в. – различает, кому можно служить. Про Висконти, у которого Антонио Беккаделли ищет протекции, чистоплюй Поджо Браччолини пишет так: «Мы, родившиеся в свободном обществе, привыкли презирать тиранов; и мы объявляем всему свету, что начали эту войну (речь о войне против Филиппо Мария Висконти. – В.Л.) ради защиты свободы в Италии». Но, справедливости ради: Поджо – уникальный человек, не принимает никаких компромиссов, защищает традиции республики всегда: «так как во Флоренции не управляют единицы, и нет места высокомерию оптиматов либо знати; народ призывается на основе равного права выполнять общественные обязанности в государстве. Вследствие этого как высоко стоящие, так и простые люди, как члены благородных семейств, так и человек из народа, как богатые, так и бедные работают с одинаковым усердием ради свободы». Эта обширная цитата республиканца Поджо дана, чтобы оттенить позицию того, кто ищет покровителя, но тоже именуется «гуманистом».

Потерпев неудачу у Висконти, Беккаделли тщетно ищет покровительства у Козимо Медичи во Флоренции.

В послании к Козимо Медичи (ему, в ожидании награды, и посвятил Беккаделли «Гермафродита») выражено кредо интеллектуала:

Следую благоразумно законам и римскому праву,

я расчетливо всем сладость речей продаю,

в час, свободный от службы гражданской, шутки слагаю,

взявши бокал: ведь у нас есть в изобилье вино.

А за обедом не стоит нам петь о деяньях героев,

не до сражений уму, много торговых забот.

Будь Меценатом ты мне, воспою знаменитых героев,

а пред суровостью битв милую шутку скажу[8].

Наконец фортуна улыбнулась поэту в Неаполе. Здесь он обласкан Альфонсо, его игривый слог нашел признание; Беккаделли стал главой канцелярии, стал почетным гражданином, получил дворец La Sizia близ Палермо. Беккаделли – веселый ученый, увлекается Плавтом. В некоторых источниках пишут, что своей жовиальностью он повлиял на самого Лоренцо Валлу, который также ищет приют при богатом дворе Альфонсо. В то, что Беккаделли мог «влиять» на Валла, верить сложно, но то, что и Валла, и даже Манетти соблазнились вольными нравами неаполитанского двора, – бесспорный факт. Возможно, то государство, которое Гоббс уподобил бы «Бегемоту», провоцирует на жовиальность и плотские страсти; но это не совсем то, что Валла имел в виду. Впрочем, Беккаделли – интриган; провоцируя конфликты, сталкивая людей, он способствует удалению от двора Лоренцо Валла – конкурент не нужен. Лоренцо Валла, подлинный философ, человек несравненно более глубокий, короля Альфонсо утомлял своими возражениями и тяжелыми (это Валла! гедонист!) рассуждениями. Постепенно от суждений Беккаделли зависит, кого именно двор Альфонсо примет, как будут распределены денежные дотации между гуманистами.

Основным трудом Антонио Беккаделли является сочинение «Изречения и деяния короля Альфонсо» («De dictis et factis Alphonsi regis Aragonum et Neapolis libri quatuor») в четырех книгах – на основании этой работы Беккаделли считается социальным и политическим философом. Именно в этой книге дано многостраничное описание триумфа, это начало царствования, утверждение программы власти. 26 февраля 1443 г. выезжает позолоченная колесница, запряженная квадригой белых коней, на колеснице трон, украшенный золотом и порфиром. Альфонсо, облаченный в алый шелк, всходит на колесницу, двадцать патрициев несут золотой балдахин с геральдикой. Символическая фигура Фортуны устремляется к нему. У ног Фортуны золотой шар – символ укрощенного непостоянства. Следом – духовные Добродетели: Надежда с короной, Вера с чашей, Любовь с младенцем. Затем – физические Добродетели: Храбрость с мраморной колонной, Умеренность с водой и вином, у Благоразумия в руках змея и зеркало. Король возносит хвалу Иисусу Христу за одержанную победу. Этот торжественный кич Беккаделли снабжает уверениями в набожности и смирении короля. Сочинение Беккаделли (а вовсе не «Государь» Макиавелли) служит примером абсолютной преданности конкретному (а вовсе не условно-идеальному) повелителю.

Термин «гуманистический мыслитель эпохи Ренессанса» настолько туманен, что одним и тем же эпитетом награждают и Лоренцо Валла, и Поджо Браччолини, и Данте, и Беккаделли. Собственно, Беккаделли делает эпитет «studia humanitas» смешным, однако непреложный факт: он – основатель Неаполитанской академии. Светская культура ткет узор из республики и тирании: ко двору в качестве советника приглашен Джаноццо Манетти, он посвящает трактат «О достоинстве и превосходстве человека» королю Альфонсо; Беккаделли читает королю Альфонсо вслух Тита Ливия (самое распространенное чтение среди правителей, в том числе и потому, что никаких нравственных рецептов не содержит), и Академия процветает вплоть до XVI в., особенно при правлении Ферранте, человека исключительно жесткого.

Перспективы щедрых дотаций притягательны для «гуманистов», они находят, что щедрость правителя искупает дурновкусие; здесь же художник Пизанелло, и это не вызывает удивления. Король (как и его политический соперник – Рене Анжуйский) славится меценатством и желает превзойти всех прочих королей; тратит в год на пенсии гуманитариям 20 тысяч дукатов. Альфонсо V Арагонский считается создателем трех университетов, школы греческого языка в Медине. Accademia Alfonsina основана в 1442 г. по образцу Флорентийской академии и существует вплоть до XVI в. Цветение двора впечатляет: спустя полтора века Шекспир будет завидовать Неаполю и вспомнит Альфонсо Арагонского в комедии «Как вам это понравится». После смерти Альфонсо правление Неаполем переходит к его незаконнорожденному сыну.

Сын короля Альфонсо, Фердинанд I (Ферранте) Арагонский, правящий после него, – гротескный инфернальный палач. Хрестоматийные жестокости Чезаре Борджиа меркнут рядом с поступками Ферранте. Трудно вообразить, что такое чудовище может быть продуктом гуманистического воспитания; Ферранте пытает, вспарывает животы, бальзамирует тела жертв и выставляет галерею мумий замученных – в зале своего палаццо, где имеет обыкновение прогуливаться. Чаши со святой водой Ферранте травит ядом, заключает перемирие и убивает мирную делегацию, – это сын Альфонсо Великодушного, воспитывавшийся при его дворе. Ферранте продолжает культурную деятельность отца, платит пенсии гуманистам, пестует университеты. При нем Неаполитанская академия Беккаделли цветет. Он наследник отца во всем, и такая жестокость вряд ли вырвалась бы из звериной натуры, будь его отец – нравственным человеком.

С 1445 г. Антонелло живет в Неаполе и уезжает до 1458 г., даты смерти Альфонсо; вероятно, уезжает в Мессину в 1455 г. Видимо, что-то ему не понравилось.

7

В 1478 г. Антонелло да Мессина пишет «Святого Себастьяна». Скорее всего, «Святой Себастьян» (сейчас находится в Дрезденской галерее) – центральная панель из триптиха, заказанного церковью Сан-Джулиано в Венеции.

В 1477 г. Антонелло пишет «Пьету с тремя ангелами» для церкви Франциска Ассизского в Мессине, то есть находится еще дома, и особый, южный свет обеих картин позволяет думать, что и «Себастьян» им написан на Сицилии. Звенящий в картине голубой вольный воздух внушает особое, сицилийское, чувство простора. Антонелло да Мессина столь часто писал бухту Мессины – вот и за сценой Пьеты открывается разворот набережной, полукруг причалов и за ними голубой покой, – что уже не мог писать небо иначе: Сицилия вошла в его руку. Он рисует казнь Себастьяна как сцену поразительного покоя и воли – юноша стоит на площади южного города, за ним открывается перспектива белоснежных аркад, уходящая в безбрежную синеву моря и неба. Юноша стоит так, словно закрывает собой проход в город; так стоят спартанцы при Фермопилах, и юноша смотрит вверх – на белые облака, летящие по южному небосводу, а облака сияют, как отполированный мрамор площадей.

Это очень радостная картина, хотя на ней изображен расстрел.

На Венецию в картине «Святой Себастьян» указывает мраморное покрытие площади, характерное на ту пору для Венеции. Такой же орнамент на мраморных плитах площади рисовали последователи Антонелло, художники из соседних с Венецией городов: так, Лоренцо да Лендинара и Пьерантонио дельи Аббати, выполняя ряд картин для базилики Святого Антония в Падуе, изображают святых (святого Антония, святого Франциска и т. д.) стоящими на сходной площади, с точно таким же мраморным покрытием (см. Antonello: i suoi mond iI sou seguito, Fiorella Sriccia Santoro, Centro Di, 2017). То, что это венецианский заказ, подтверждает и сам сюжет: Себастьян – покровитель больных чумой, стрелы в тело вонзаются там, где возникают бубоны; в тот год, говорят, в Венеции была чума.

Помимо этого, образ мученика, не отрекшегося от веры, имеет собственное и всегда важное для веры значение.

Но у сюжета о расстреле святого Себастьяна есть и еще одно толкование – это расправа над инакомыслящим. Одинокая фигура Себастьяна, привязанного к дереву на площади, вызывает в памяти образ еретика, которого сжигают на площади, привязав к столбу. Инквизиция в то время еще не развернулась во всю мощь, но церковная схизма прекратилась – и еретики преследуются повсеместно. Констанцский собор (1414–1418), созванный по инициативе императора Сигизмунда, устранил последствия Авиньона, низложен папа Бенедикт XII, отрекся папа Григорий XIII, утвержден новый папа из рода Колонна – Мартин V. Одновременно собор ввел и преследования вероотступников. Казни Констанцского собора – сожжение Яна Гуса и Иеронима Пражского – запечатлены в роскошных миниатюрах; например, в богато изданной «Хронике Констанцского собора» Ульриха фон Рихенталя; это весьма красивые произведения. Казней инакомыслящих не стесняются, напротив, человеческими жертвоприношениями церковь гордится.

Борьба с ересью уживается при дворе Альфонсо Великодушного с гедонизмом и жизнелюбием его начальника канцелярии и ректора Академии, Антонио Беккаделли. Когда Антонелло пишет своего «Святого Себастьяна», на престоле в Неаполе уже сын Альфонсо, шутник Ферранте: новый король рассаживает мумифицированные трупы казненных в игривых позах и ведет с ними разговоры. Академия, кстати, в эти годы финансируется как никогда прежде.

Когда Антонелло переехал из Неаполя в Мессину, на Сицилию (то был, вероятно, 1455 г.), он отказался от жизни в столице – но отказаться от короля Альфонсо был бы не в силах: Сицилия также принадлежала Альфонсо Арагонскому; в частности, ему подчинялись трибуналы инквизиции.

Энрико Лугарди, инквизитор Сицилии, публикует в 1450 г. для оживления инквизиторского института документ, верифицированный королем обеих Сицилий Альфонсом в 1451 г. В уложении фиксированы основные пункты деятельности инквизиции в Сицилии: тип преступления, подлежащего наказанию, не ограничивается ересью, но распространяется на все формы поведения, которые оскорбляют христианскую мораль, в том числе на сексуальное поведение. Доходы от продажи конфискованного имущества делятся на три части: королевскому двору, Апостольскому Престолу и самим инквизиторам. Для ежегодного финансирования инквизиторской деятельности рекомендуется взимать налог с еврейских общин острова.

Сказать, что часть триптиха, посвященного святому Року (по всей видимости, «Святой Себастьян» Антонелло – правая створка именно такого триптиха), написана по поводу казней еретиков в XV в. – это, пожалуй, преувеличение. Но то, что Себастьян – инакомыслящий, бесспорно. И скорее всего, Антонелло да Мессина обладает воображением сопоставить два факта. О казнях инакомыслящих говорят в то время много.

Поджо Браччолини, поехавший на Констанцский собор, повествует о казни Иеронима Пражского в двух письмах – рассказывает об этом и Никколо Никколи, и Лоренцо Бруни. Никколо Никколи пишет так: «Этому честному человеку казалось недостойным, что имущество церквей, предназначенное для бедных, для странников, для церковных мастерских, расточается на распутниц, на попойки, на содержание лошадей и собак, на роскошные одежды и многое другое, недостойное христианского благочестия».

Так Поджо пишет про еретика, осужденного папой Мартином V (кстати, портрет Мартина V создает, разумеется, Пизанелло; создает Пизанелло также и образ императора Сигизмунда, созвавшего собор). Поджо далее пишет так:

«Так он стоял, спокойный и бесстрашный, не только не боясь смерти, но даже устремляясь ей навстречу. Ты назвал бы его вторым Катоном. Вот человек, достойный вечной памяти людей! Я не одобряю, если имел он в мыслях что-то против установлений церкви, но я дивлюсь его учености, всесторонним познаниям, ораторскому таланту, очарованию его речи и остроумию его ответов».

«Со спокойным, ясным лицом шел он к своей гибели; ни огня не испугался, ни пытки, ни смерти. Никто из стоиков не принял смерть с такой твердой и бесстрашной душой, как встретил ее этот человек».

Рожденный в Нарбонне (он галл, варвар), начальник преторианской гвардии Диоклетиана, Себастьян осужден на смерть за тайное христианство; он еретик вдвойне – и как галл, и как христианин. Сюжет, конечно же, соотносится с событиями в Венеции – с чумой, с заказом триптиха, со стандартными символами Церкви. Но есть в этой гордой спокойной одинокой фигуре иное – то, что сродни Иерониму в его просторной келье; такое же величавое одиночество и противостояние всему. Оглядываясь на жизненный опыт Антонелло, можно догадаться, чему этот святой противостоит.

На страницах этой книги (собственно, это общеизвестно) говорено, что возрождение античной эстетики происходит ради нового прочтения христианства: христианская вера укреплена античностью. Микеланджело наделяет ветхозаветных пророков мощью титанов; мученики, святые и сам Иисус – более не уязвимые жертвы, но исполины – как римские герои. Эта очевидная, наглядно подтвержденная мысль (разве пророки потолка Сикстинской капеллы не наделены античной статью?) не кажется совершенно убедительной, если допустить что ветхозаветная иудейская мощь – не уступала римской. Скорее всего (это лишь предположение, но все же предположение), Микеланджело нарисовал Захарию и Иоиля не как римских атлетов; что, если он хотел изобразить иудейских силачей? Юноша Давид, охраняющий флорентийскую свободу на площади Синьории, своей статью вторит античным образцам, но, если так, воплощает он Римскую империю или республику? Второй царь после Саула, Давид, претерпел столько поворотов в своей судьбе, и (поскольку именно из колена Давидова должен прийти Спаситель) Давид олицетворяет сразу несколько ипостасей иудейства: от Моисеевых республиканских законов – вплоть до христианских заповедей.

Почему варвар Себастьян, расстреливаемый императорскими римскими лучниками, должен олицетворять римскую мощь? Ничто в телосложении героя картины Антонелло не напоминает о римской пластике. Летящая, легкая фигура простотой силуэта сходна скорее с бургундскими персонажами, нежели с античными статуями. Антонелло да Мессина, человек, сменивший несколько стран (в те годы Неаполь, Милан, Венеция – иные страны по отношению к Мессине), отлично знает, как варвар себя чувствует на чужбине: отвоеванное в ходе Пунической войны пространство, Сицилия, все же не вполне Рим. Когда Джованни Баттиста Кавальказелле (J. B. Cavalcaselle and Joseph Crowe, New history of Painting in Italy, John Murray, 1864) заново открыл Антонелло для истории искусств, ему пришлось отталкиваться от бургундских (фламандских) рисунков, нисколько не повторяющих античную пластику равновесия округлых масс; Кавальказелле копировал в блокноте линии Антонелло и поражался: это схематичный, варварский, средневековый контур. В образе Себастьяна (звучит странно, но это так) новую силу набирает средневековое рисование, пробившееся сквозь бургундскую сложность, уводит от античности прочь – к сивиллам, к ветхозаветным пророкам.

Картина «Святой Себастьян» написана со всей изощренной техникой бургундского масляного секрета, тонкие полутона, мягкий свет – темпера такого нежного света не передаст. Закономерно, что именно внутри бургундской автократии возникла масляная живопись, то есть витиеватое рассуждение; Флорентийская республика нуждалась в простом утверждении – в локальном цвете и прямой перспективе. Интеллектуал Бургундии (мы знаем, как интеллектуалу непросто при тирании, на примерах XX в.) нуждается в многоступенчатом оправдании своей жизненной позиции, в изощренной логике, в сложных цветовых валёрах, в нюансах цвета и психологии, в многовекторной перспективе. Ах, быть свободным в несвободном мире так утомительно: никакое утверждение не однозначно, понимание варьируется. Бургундская перспектива распадается на сотни интерпретаций воздушных и цветовых, оттенки множатся и усложняются, мысль нельзя высказать прямо, требуется показать, до чего анализ непрост. Антонелло да Мессина, используя все секреты многослойной техники, тем не менее спрямляет утверждение до ясного и простого. В воздухе звенит республиканская синева, и свободный человек стоит на площади – защищая своей жертвой свободный город. Поразительным образом от фигуры Себастьяна возникает ощущение полной, ничем не ограниченной, летящей свободы.

Давид на площади Синьории стоит ровно в той позе, в какой стоит Себастьян – и в Себастьяне поражает то, что у мученика – свободная поза.

Письмо Поджо Браччолини к Леонардо Бруни 30 мая 1416 г. – описывает ту же сцену, что и письмо к Никколи, но иными словами:

«Со спокойным, ясным лицом шел он к своей гибели; ни огня не испугался, ни пытки, ни смерти. Никто из стоиков не принял смерть с такой твердой и бесстрашной душой, как встретил ее этот человек. Когда он пришел к месту казни, он сам снял с себя одежду; опустившись на колени, он поклонился столбу, к которому был прикован; сначала его, голого, привязали к столбу мокрыми веревками и приковали цепью; потом обложили кругом поленьями, перемешанными с соломой, – не маленькими, а толстыми, до самой его груди, набросав между дров мякины. Потом, когда поднялся огонь, он запел какой-то гимн, который долго не могли прервать ни дым, ни огонь. Вот еще одно замечательное доказательство твердости его духа: когда палач хотел бросить огонь за его спиной, чтобы он не видел, он крикнул: “Подойди сюда и здесь, на виду у меня, зажигай огонь. Если бы я боялся его, я никогда не пришел бы на это место. Ведь я мог его избежать”.

Так был убит этот человек, замечательный во всем, если не говорить о вере. Я видел его путь к смерти, все этапы этого пути. Поступал ли он так из-за своего неверия или из упорства, но смерть его во всем была подобна смерти философа. У меня было время, и я рассказал тебе эту длинную историю. Ничем не занятый, я хотел хоть что-то делать и описал тебе случай, напоминающий эпизоды из древней истории. Ибо даже известный Муций не сжигал свою руку с такой твердостью, как этот человек все свое тело; и Сократ не выпил свой яд так невозмутимо, как Иероним принял огонь».

То, что описал Поджо Браччолини в своем письме, определяется словом «свобода».

Свобода ведь выражается в возможности защищать другого. Раб потому несвободен, что не в состоянии никого защитить; именно неспособность оградить другого человека от унижения и есть несвобода. Любимая многими сентенция, будто в тюрьме, в лагере, в тоталитарном государстве можно, вопреки условиям, сохранять внутреннюю свободу, – вводит в заблуждение. Сохранить внутреннюю свободу в тюрьме нельзя. Будучи ограничен в своих действиях, заключенный не может никому помочь, пресловутая «внутренняя свобода» может пестовать никому не ведомое независимое суждение – однако связанный не может защитить ребенка, не может закрыть своим телом еще более слабого, не может пожертвовать собой. Пленник лишен привилегии отдать жизнь, поскольку ее уже забрали; и лишь способность к жертве делает абсолютно свободным. Лишь когда заключенный может пожертвовать собой подобно великомученикам, не предавшим веру под пытками; подобно Чернышевскому или Грамши, продолжавшим писать, несмотря на условия тюрьмы; лишь тогда заключенный свободен, поскольку продолжает защищать других своим примером. Идя на костер, Иероним Пражский свободен; стоя под стрелами, Себастьян свободен.

Христианство потому есть религия свободы, что основано на жертве во имя других. Пока ты способен защитить, ты не раб. Возрождение воскресило античность, чтобы принести ее в жертву христианству – это был акт абсолютной свободы.

Глава 5. Ян ван Эйк

1

Гентский алтарь «Поклонение Агнцу» – является метафорой Базельского собора, причем на всех уровнях – социальном, политическом, теологическом. Как и пристало архитектуре собора, возводился этот алтарь постепенно, год от года наслаивая смыслы. Перед нами собор живописи.

Полиптих «Поклонение Агнцу» был начат как прославление брачного пира Агнца с Церковью (как описано у Иоанна Богослова) и одновременно как триумф бракосочетания Филиппа Доброго и триумф политики Великого герцогства Бургундского. Сочетание государственной/религиозной/династической задач – причина сложности восприятия Гентского алтаря. В нижнем фризе картин изображено движение толп по направлению к Агнцу, в лицах гостей брачного пира – светлых чувств и радости немного. Идут первосвященники и рыцари, короли и вельможи – они погружены в заботы. Крестоносцы готовят новый поход, император Сигизмунд озабочен тем, утвердит ли его статус папа, Филипп Добрый оспорил Лотарингию у Рене Анжуйского, Альфонс Арагонский ждет часа двинуться на Неаполь и забрать у Рене также и Неаполь. Движутся когорты пап и епископов, их сплотила Церковь, она же вселила в сердца вражду; поклониться Агнцу идут интриганы, проклинающие друг друга. В толпе праведных судей заметен Шарлемань (Карл Великий) – он некогда собрал Священную Римскую империю и советует это проделать опять. Помимо прочего, толпы гостей брачного пира включают пленников бургундского оружия: Рене Анжуйского и Филиппа, графа де Сен-Поль, тех, чьими землями и деньгами приросло герцогство. То есть перед зрителем проходит и военный триумф также. Поверх торжества военного триумфа и брачного шествия явлено и торжество прощения; чудо Евхаристии должно объединить все. Молитва из Евангелия святого Матфея, которую читают первые христиане, пав на колени, структурирует общество на «плачущих», «миротворцев», «нищих духом» и т. д. Так, во всяком случае, читает картину Альбер Шатле, и движение триумфальных/брачных процессий подтверждает членение общества. Правда, внутри процессий шествуют роскошные вельможи и богатейшие прелаты, но их числят по разряду бессребреников. Символ общего единения усилен идеологией Констанцского собора, положившего конец авиньонской распре и спору гвельфов с гибеллинами. Констанцский собор явил солидарность и, подобно всякому интернационалу, обозначил врага – намечено подавить гуситов, выступить против турок; Яна Гуса сожгли, герцог бургундский скоро выступит с инициативой крестового похода против турок.

Средневековый собор – полный аналог Интернационала в XIX–XX вв.: призван сплотить веру, устранить разногласия. В Констанце решено поставить общее мнение собора выше авторитета папы, утвердили своего рода церковный конвент, парламентскую республику; «концилиаризм» (то есть приоритет решений собора над решением папы) против папизма – и вот на полиптихе Гентского алтаря движутся колонны депутатов, колеблется масса озабоченных лиц: все вместе – они способны принять единое решение. Собор в Констанце учреждает повестку регулярных созывов съездов – новому папе Мартину V вменили провести следующий собор через пять лет, а затем собраться через семь. Предполагается, что ротация обеспечит солидарность. Странным образом единодушия на картине ван Эйка не заметно. Следующий собор в Сиене (1428) распущен, едва успел собраться. Процесс, который лидеры партийных съездов обличают как «разброд и шатание», рано или поздно охватывает всякую планетарную идею, начиная от Вавилонской башни и заканчивая проектом Объединенной Европы. Когда общей верой и единой логикой пытаются объединить несхожие интересы, логика не помогает. Подобно тому как депутаты Второго интернационала, намереваясь сплотиться в борьбе за права трудящихся и осудить империализм, стремительно размежевались и поддержали войну своих наций до победного конца, – делегаты следующего, очередного собора съезжались в Базель, чтобы окончательно поссориться. Обстоятельства менялись, политика усложнялась. Если алтарь задуман и начат братьями ван Эйк под влиянием Констанцского собора, то продолжал работу Ян ван Эйк, уже думая о том, как изменилась Европа, – и успех Констанцского собора уже относителен. Интернационал верующих расширялся – включили восточную церковь, но поверх прежних легла новая задача – прославить Базельский собор как продолжение Констанцского, но более амбициозный. Тем временем выяснилось, что в Европе два собора проходят одновременно, поскольку Мартин V умер, его преемник Евгений IV не одобрил идею, будто собрание главнее председателя, и перенес собор в Феррару; собрание же не одобрило решение папы и продолжало свой Базельский собор. Гентский алтарь, задуманный в 1417 г. как апофеоз объединения, стал символом распада – и если смотреть на алтарь непредвзято, то видно, что паломничество к Агнцу распалось на насколько не связанных друг с другом групп. Участники отдельных фракций обмениваются недобрыми взглядами, хотя, разумеется, цель у всех одна – приблизиться к Агнцу. Параллельно с Базельским собором шел Ферраро-Флорентийский собор – и спор этих двух соборов определил конфликт времени.

Решался вопрос единения с восточной церковью, тем самым – восточная политика; решался вопрос верховной власти в церкви, тем самым и императорской – поскольку статус императора утверждает папа; сторонники папизма и концилиаризма фактически вернулись к противостоянию гвельфов и гибеллинов в иной форме. Ван Эйк (был или не был он осведомлен о политических коллизиях) повороты в дипломатии наблюдал с близкого расстояния: он был сам дипломатом. Помимо перемен в мире и в Европе – произошли перемены в политике герцогства Бургундского и в личной жизни герцога Филиппа. Та жена, бракосочетание с которой должен был увековечить Гентский алтарь, умерла, зато появилась супруга новая, и новый брак также нуждался в прославлении. Таким образом, Гентский алтарь «Поклонение Агнцу» стал многослойным произведением, которое следует считывать постепенно – как рассматриваем мы соборы: по ярусам и рядам.

Продолжая линию Констанцского собора, Базельский и Ферраро-Флорентийский соборы (каждый на свой лад) стремились пойти дальше: объединить не только папистов и имперцев, но концилиаристов и папистов, объединить восточное и западное христианство; к теологам Византии обратились для диалога. Есть политические вопросы, связанные с этим непосредственно: разобраться с реформаторскими идеями гуситов (внутренняя европейская беда), решить восточный вопрос (проблема мировая), утвердить статус герцогства Бургундского (это сугубо бургундская проблема, зависит от грамотной дипломатии). На долю Гентского алтаря пришлось объединить все сюжеты. Результат съездов международной солидарности плачевен: Феррарский собор начал с осуждения Базельского собора (проходившего одновременно); затем Евгений IV проклял собор в Базеле, а Базельский собор избрал антипапу – Феликса V. Ферраро-флорентийская уния, принятая на соборе, немедленно отвергнута восточной церковью; вместо объединения начался процесс тотального размежевания; затем султан Мехмед II занял Константинополь.

Эти годы – переломные в истории Европы и мира.

Алтарь ван Эйка, описывающий Констанцский и Базельский соборы и приготовления к собору Феррарскому – произведение и хрониста, и философа, и художника. Параллельно ван Эйку описание Флорентийского собора оставил Беноццо Гоццоли во фреске «Поклонение волхвов» (1459, Палаццо Медичи-Рикарди), а реакцию на итоги Феррарского собора написал Козимо Тура в диптихе «Святой Георгий и принцесса Трапезундская» (1469, Собор в Ферраре).

Поскольку диптих Козимо Тура писался для здания Феррарского собора – трудно было художнику не иметь в виду событие, которое началось в этом месте и изменило мир. Поскольку королевство Трапезундское образовалось на месте разрушенной Византийской империи и разделило участь Константинополя, перейдя под руку Мехмеда II, то судьбу принцессы Трапезундской можно рассматривать вследствие трагедии Феррарского собора. Может показаться, что Тура задержался с оплакиванием (написано в 1469 г.). Но греческий мир в Малой Азии рушится постепенно: Трапезундское царство пало вслед за Константинополем, но лишь в 1461 г. перешло под османов. Так что Тура писал, можно сказать, актуальнейшее полотно – своего рода «резню на острове Хиос». Козимо Тура не «иллюстрировал» падение Трапезундского царства, не писал реплику на неудачи унии – он написал усталого Георгия и бегущую в ужасе принцессу; это совсем иное. Дело зрителя провести аналогию или не проводить таковой.

Козимо Тура принял участие в полемике ван Эйка – Беноццо Гоццоли – Пизанелло; но разговор этот не о соборах, и даже не о христианской вере. Принцесса Трапезундская в образе Византии, просящей помощи, описана еще и Пизанелло; иконография фрески для капеллы Пеллегрини (1438–1439 гг., Собор Святой Анастасии, Верона), возможно, формировалась под впечатлением визита византийского императора Иоанна VIII Палеолога в Италию для участия в соборе Феррары-Флоренции в 1438–1439 гг. Именно кортеж Палеолога изобразил Пизанелло на фреске, в чертах принцессы узнают жену императора Марию Комнин. Однако видеть во фреске Пизанелло репортаж о визите императора – наивно; включать конкретные лица в мифологическую аллегорию, изображать современную политику в евангельской притче – традиция общая.

Беноццо Гоццоли в «Поклонении волхвов» изобразил кавалькаду гостей, съехавшихся на собор во Флоренцию, семейство Медичи среди прочих.

Сходным образом обращается с современной ему хроникой ван Эйк, но сюжет Гентского алтаря выстроен много сложнее. «Поклонение Агнцу», героями которого стали Филипп Добрый, его третья жена Изабелла Португальская и папа Мартин V (умерший в год открытия Базельского собора), не просто хроника, но исторический анализ. Возможно, у многодельной картины был консультант с теологическим образованием; но вещь, над которой мастер работал около пятнадцати лет, безусловно принадлежит ему одному.

Ван Эйк не описывал собор – в том-то и дело.

Как показала практика соборов, сами иерархи не в силах были придумать удовлетворявшую всех концепцию собора; как же ее описать художнику? Ван Эйк не иллюстратор, он композитор. Он написал собственный собор, не Констанцский, не Базельский, не Феррарский, не Флорентийский – но Гентский. Это собор, созданный художником ван Эйком, как он понимает идею собора.

Странно полагать, что большой художник, подобно секретарю или летописцу, фиксирует политические идеи и реплики сторон; в искусствознании утвердилось понимание изобразительного искусства как отражения в образах более значительных процессов – политических интриг и религиозных диспутов. Редко можно услышать, что Моцарт претворял в звуки идеи Меттерниха, а Лев Толстой описывал в художественных образах доктрины Владимира Соловьева. Однако соображение, будто художник в своем творчестве следует за большими идеями времени, весьма властно. Все происходит прямо наоборот.

Политические конфликты и религиозные диспуты действительно можно анализировать с помощью картин, поскольку картины часто возникали как реакция на соборы или, напротив, войны. Никакое политическое или идеологическое событие не состоится в полной мере до того, как войдет в тело культуры и будет осмыслено культурой. Однако в случае ван Эйка – живопись предваряла и формировала явление в куда большей степени, нежели следовала за ним. Живопись суммирует и формулирует событие до того, как событие произошло, – точно по тому же закону, по какому идея инициирует явление.

2

В бургундском искусстве выделяются четыре грандиозные фигуры: Ян ван Эйк, Рогир ван дер Вейден, Ганс Мемлинг и Иероним Босх – разные по убеждениям люди; этих мастеров надо представить не только как профессионалов, выполняющих заказы, но пережить их полемику. Отношения художников друг к другу ревнивы, как отношения Микеланджело, Леонардо и Рафаэля. Спор картин сформировал диалог бургундского искусства, объясняющий общество, характеризующий власть и граждан, понимание личного и общественного блага. Культура герцогства Бургундского настолько политизирована и так зависит от дипломатии, что политика вошла в живопись на правах эстетической категории, расчетливость и аккуратность стали свойствами ремесла.

Ян ван Эйк отличается от всех мастеров Европы того времени – исключительной аккуратностью письма и вниманием к мелочам. Микеланджело считает это «неизбирательностью» (см. его диалог с Витторией Колонна), но это – повышенная осторожность, знание того, что упущенная деталь может стать причиной тотальной неудачи. Живопись ван Эйка – образец дипломатического искусства составления договоров, в которых одно слово может изменить смысл целого. Этому ван Эйк обучился при дворе, где выполнял дипломатические миссии; но это и свойство бургундской культуры в целом. Сообразно этому нужно изучать искусство Бургундии, помня, что в искусстве дипломатии всякая деталь неслучайна.

В отличие от открыто спорящих друг с другом художников кватроченто, противоречия которых известны, бургундцев представляем условно: видна преемственность, а не конфликты. Сходные приемы письма (детализированный аккуратный рассказ – это общий стиль Бургундии) заставляют предположить единодушие. На первый взгляд отличить живопись ван Эйка от живописи Рогира – непросто; тем сложнее разглядеть в двух разных характерах оппозицию.

Малейшая деталь: рисунок плитки пола, консоль колонны, вид из окна – может оказаться решающей. Итальянцы думают и пишут иначе, но в картине бургундца положение пальцев подчас опровергает выражение лица героя.

Любимый мотив портрета ван Эйка (например, «Мужчина с гвоздикой», Картинная галерея старых мастеров, Берлин) – это сопоставление тонкого жеста тонких пальцев – щепотью берут крошечный цветок – и крупного лица. Деталь чаще важнее целого или опровергает целое: само существование герцогства Бургундского, начавшегося как деталь Франции, но оспорившего ее могущество, подтверждает тезис. Рассуждая об итальянской живописи, мы принимаем во внимание эстетику неоплатонизма; только справедливо, рассуждая об искусстве герцогства Бургундского, помнить о дипломатическом происхождении этого анклава в центре Европы, об особенностях его политики. Помимо дипломатического мастерства, эстетика Великого герцогства Бургундского в своем внимании к мелочам идет от дворцового ритуала и стиля гербового блазонирования (описания гербов), щепетильность стала творческим методом. Как и правила рыцарского турнира, обязанности художника строги; член гильдии Святого Луки вел себя столь же щепетильно в отношении своего словаря, как рыцарь в отношении этикета.

Несмотря на общую стилистику, мастера Бургундии говорят разное. Есть писатели, писавшие на одном языке и в одно время, однако разница между их взглядами огромна. Более разных мыслителей, нежели Толстой и Достоевский, не отыскать. Ян ван Эйк и Рогир ван дер Вейден пользуются сходными приемами в работе, свойства масляных красок раскрыты с одинаковым тщанием, однако картины выражают прямо противоположное.

Разногласия между ван Эйком и Рогиром, выраженные в картинах, опознать легко, в бытовом отношении конфликт мало изучен; однако имеется достаточно свидетельств, чтобы говорить о ревности между учителем Рогира, Робером Кампеном, с одной стороны, и ван Эйком – с другой. Ян ван Эйк, возвышенный двором, ревновал к Роберу Кампену, бывшему если не «бунтарем», то не вполне лояльным к власти гражданином. Взаимная неприязнь двух мастеров передалась ученикам; в отношении учеников Кампена Жака Даре и Рогира это можно сказать определенно. Вопрос был бы сугубо личным, но художники выполняли правительственные заказы, в их антипатиях – история эпохи. Герцогство состоит из нескольких национальных анклавов, и Бургундию постоянно трясут восстания фламандских городов – Гента и Льежа. Гент и Льеж – богатые города, герцогства живут за их счет, горожане требуют льгот, их восстания подавлялись жестоко: но напрасно искать в картинах бургундских мастеров изображение горящего Льежа. Общая школа живописи объединяла всех мастеров – и фламандского, и французского, и германского происхождения, но гражданское самосознание рознилось. У Хейзинги есть строки: «Тот, кто захочет написать историю Бургундской династии, должен будет попытаться сделать основным тоном своего повествования неизменно звучащий мотив мести, мрачный, как похоронные дроги, чтобы в каждом деянии, будь то в совете или на поле битвы, можно было почувствовать горечь, кипевшую в этих сердцах, раздираемых мрачною жаждой мести и дьявольским высокомерием». Как характеристику идеологии герцогства, принять тезис Хейзинги (несмотря на его выразительность) трудно. От нобилей Бургундии требуют соучастия в великом деле государственного строительства, и хотя всякое объединение в той или иной степени фальшиво, однако общая идея существует. Общий проект мировой революции до поры движет сердца конкурентов внутри партии Ленина; так и двор герцога Бургундского сплочен миссией центральноевропейской державы, растущей на глазах вопреки тотальной европейской войне; но относительность идеи собора можно видеть в распадающихся группах Гентского алтаря. Внутри многонационального организма ревность неизбежна. Среди людей, искусственно объединенных, рождается изощренный вид искусства – живопись маслом: видны нюансы эмоций. Еще яснее характеры видны в рисовании.

Разницу в темпераментах Робера Кампена и Яна ван Эйка можно проследить по их рисункам: ничто так ясно не передает сущность художника, как его рисунок; живопись надо изучать, чтобы заметить нюанс и оттенок, – рисунок, подобно кардиограмме, сразу дает схематичный отчет о работе сердца. Кампен более прочих нуждался в беглом, схематичном рисовании, так как ему приходилось проводить долгое время вне мастерской, и не потому, что художник был приглашен ко дворам королей, где предоставляли иную мастерскую взамен собственной. Кампен был фламандец, неуживчивый и непокорный; участвовал в бунтах ремесленников-фламандцев; дважды был выслан из родного города Турне на срок более года в каждом случае. Глядя на его рисунки, думаешь о путевом дневнике; в его случае не наброски с натуры: бургундский мастер запоминал композиции – так Чехов записывал сюжеты в записную книжку. Вельможный ван Эйк относился к процессу рисования (не говоря о живописи на досках) чинно: готовил поверхность ответственно, прилежно выполнял рисунок серебряным карандашом. Рисунок, опознанный как портрет кардинала Николо Альбергати, выполнен с высоким тщанием, такой цепкости в деталях мы не встречаем и в итальянском графическом искусстве. Изощренная деталировка рисунка выдает работу в мастерской в одиночестве – мастер размышлял по поводу модели, уточнял, дополнял. Такой рисунок ткется, как гобелен, крепится, как парадный доспех: деталь подгоняется к детали. Не наблюденная, но сочиненная конструкция. Это парадное искусство.

Рисунков бургундцев мало: как вспомогательные штудии рисунки не использовались, натуру в рисовании не изучали, самостоятельной ценности рисунки не имели. Робер Кампен оставил достаточное количество беглых зарисовок в связи с путешествиями. Предвосхищающий лапидарное брейгелевское рисование набросок Кампена «Снятие с креста» заслуживает внимания уже потому, что на основании наброска можно сделать вывод об авторстве картины «Снятие с креста» (Мадрид, Прадо, 1430-е), иногда приписываемой ван дер Вейдену. Ошибка в атрибуции длится со времен Фридлендера и тянется по сию пору; эпизод несущественный, но имеет отношение к знаточеству, противоречащему философии искусства в целом, стоит о нем рассказать.

Кампен рисует твердый контур, уверенный в линии так, как редко бывает даже с великими итальянцами, чей карандаш (в том числе и бесстрашного Микеланджело) словно нащупывает дорогу, даже когда летит по бумаге. Микеланджело не отводит глаз от модели, и его карандаш летит, подчиняясь взгляду: в первый раз, по неизвестной дороге; рука Микеланджело порой медлит, проверяет, не сбился ли карандаш с пути. По линии, уточняющей, раздумывающей (хоть и решительной) виден процесс узнавания. В еще большей степени аккуратен карандаш ван Эйка, создающего парадную вещь. Кампен же самоуверен в линии, что его подводит, – мастер рисует схематично, не следит за поворотом тела, не заботится о том, как фигура выглядит в реальности, но фиксирует образ, подсказанный воображением. Боттичелли, скажем, тоже рисует контурами, и, в случае иллюстраций к «Божественной комедии», это также сочиненные композиции, а не штудии с натуры. Но линия Боттичелли дрожит, мерцает и словно светится – оттого, что мастер чувствует трепет тела, ограниченного линией карандаша, боится потревожить возникающую гармонию. Не так рисует прямодушный фламандец Кампен: отмечает направления масс, и только. Фигура человека, поддерживающего ноги Спасителя, нарисована настолько недостоверно, насколько уместна композиционно. Рисунок «Снятие с креста» лег в основу картины «Снятие с креста», Кампен вряд ли нуждался в таком примитивном эскизе: скорее всего, отметил мысль, пришедшую в пути.

Рисунок Кампена (1425, Лувр) к несостоявшейся росписи базилики Святого Иулиана в Бриуде, Овернь (заказ не состоялся, Кампену пришлось уйти из города), груб и статичен – нет бургундской элегантности; Кампен демонстрирует романское, средневековое рисование под стать храму. Не пластика важна, но сюжет. Иулиан, римский солдат-христианин, убежавший от преследований в Овернь, пойманный и там же казненный, напомнил художнику его самого, высланного из родного города. Схематичные стражники несут голову Иулиана в жертву своим языческим богам. Голова святого – единственный фрагмент рисунка, где карандаш замедлил свой ход, можно предположить, что это автопортрет. Прямолинейность Кампена не схожа с обдуманным рассказом ван Эйка; придворный художник вынашивал сюжеты долго, ошибок не допускал. Ван Эйк, согласно легенде, навещал мастерскую Кампена; мотив понять трудно: Кампен считал ван Эйка царедворцем, дружбы меж ними не было.

Непроявленный конфликт тлел в культуре Бургундии долго и взорвался, в конце концов, инфернальными пророчествами Босха: мастер из Брабанта написал как вельмож, так и лесных бунтовщиков – все становятся жертвами друг друга и сил Ада, разбуженного рознью. Искусство, обслуживающее государственность Левиафана или Бегемота (если пользоваться той терминологией, что придет в Нидерланды спустя сто лет, вместе с республиканизмом); или же искусство, порывающее с государственностью ради природной свободы, – бургундская живопись рассказывает сама, что это было за общество и какова его эстетика.

3

Влияние ван Эйка на мировую культуру можно сопоставить с влиянием Микеланджело; ван Эйк предъявил миру стиль размышления о социуме, отличный от итальянского. Не размашистый идеал, не утопический проект, но кропотливое собирание государственной машины по деталям; ван Эйк занят собиранием общественного пазла – тем же, собственно, чем занимается герцог Бургундский в отношении легализованных территорий. Метод работы мастер сформулировал: страсть спрятана, речь рассчитана на долгое понимание, герои переходят из картины в картину – подобно тому, как переходят нобили от одной территории к другой. Ван Эйк пишет историю герцогства, проецируя ее на историю Европы, реагируя на каждый поворот дипломатии; но пишет прежде всего историю честолюбия, историю Вавилонской башни. Ван Эйк сочетает реальность (портреты конкретных лиц), политические соображения, религиозные обоснования поступков, и в очень малой пропорции – чувства, которые провоцируют на поступки. У его героев чувства практически отсутствуют: возможно, строгий этикет двора тому виной. Ту роль, какую в творчестве Микеланджело (или Боттичелли) играло семейство Медичи, в творчестве ван Эйка играет династия герцогов Бургундских: это люди с затаенной характеристикой, не столь выразительной, как у флорентийцев, мимикой; их черты, хоть и говорящие сами за себя (природа награждает человека тем лицом, которое он заслужил), сглажены постоянным упражнением скрывать эмоции; одновременно это и персонажи политического проекта, реализуемого Бургундией: подобно шахматным фигурам, они занимают те места в композиции, которые нужны в данный момент. У ван Эйка учились поколения мастеров, его приемы копировали. Помимо прочего, предметом подражания стала роль ван Эйка в обществе: художник, дипломат и царедворец в одном лице, обслуживающий интересы герцогской короны, писал картины на сугубо духовные сюжеты и вплетал в них информацию о политике; одно другому не только не противоречило, но органично уживалось вместе. Ван Эйк, как образец придворного живописца во славе, стал примером для Рубенса и Веласкеса. Последний учился у ван Эйка важнейшему композиционному и дипломатическому принципу: чтобы шифровать важное сообщение, не надо его прятать, но, напротив, следует поместить в центр композиции. Так, Веласкес в «Менинах» в полный голос заявляет, что художник важнее короля, а искусство долговечнее власти; но сказано это столь громко и отчетливо, что зрители считают нужным пропустить сообщение мимо ушей и заняться игрой зеркал. Ван Эйк учил и этим приемам, и противоположным также: рассыпая важное сообщений на мелкие подробности и давая ключ к сборке – это у него подсмотрел Брейгель. Никогда не форсируя голоса, не прибегая к резким метафорам и острым ракурсам, ван Эйк настолько убедителен в мелочах, что даже небольшая вещь этого мастера производит впечатление грандиозной. Рядом с неряшливостью экспрессионизма XX в. и живописцев, которые выказывают бурные эмоции, искусство Яна ван Эйка выглядит неэмоциональным. Это искусство рациональное, надо искать концепцию.

Служение вере, которое неизбежно оборачивается служением государственной мысли, Ян ван Эйк выразил в «Мадонне канцлера Ролена» (1435, Лувр). Это программное идеологическое произведение, заказанное художнику автором внешней политики герцогства, Николя Роленом. Художник наглядно показал, что следует любить власть и Бога одновременно; причем Бог, воплощенный в структуре власти, являет себя последовательно и постепенно – через политический процесс.

Картина была замечена и оценена современниками; оказала нужный эффект. Такое бывает нечасто. Сотни мастеров Ренессанса обслуживали вкусы сюзеренов, отрабатывая пансион, их картины помещали в общую галерею, где среди прочих они терялись. Порой мастера расписывали залы палаццо, и работа оставалась без внимания и оплаты (как это случилось в Ферраре с Франческо дель Косса). С ван Эйком так не было никогда. Мало быть придворным – надо, чтобы тебя слышали при дворе. Голос ван Эйка значим, как мнения Оливье де ла Марша или Филиппа де Коммина; возвращаясь к реакциям на его творчество фламандцев – роль при дворе ревниво замечена.

Ответом на картину ван Эйка «Мадонна канцлера Ролена» является картина Рогира ван дер Вейдена «Святой Лука, рисующий Мадонну». Вещи настолько схожи композицией и колоритом, что их часто путают – даже пейзаж за окном тот же самый.

Вместе с тем нет более разных картин, сознательно полярных. В сущности, это картины о позиции интеллигенции по отношению к вере и отечеству.

На картине ван Эйка, написанной в 1435 или 1436 г. (проведена экспертиза всех трех досок, из которых составлена вещь), изображен канцлер Бургундского герцогства – Николя Ролен напротив Мадонны с Младенцем.

Канцлер на картине занимает положение, не уступающее по значительности Мадонне, и это не почтительная поза донатора, но диалог равных. Канцлер Николя Ролен стоит на коленях перед пюпитром, покрытым тканью, на пюпитре – Писание. Хотя канцлер стоит на коленях, поза его удобна, может даже показаться, что Николя Ролен сидит, а ноги его помещаются под небольшим столом. Канцлер облачен в широкие дорогие одежды, канцлер спокоен, на Мадонну смотрит пристально и придирчиво, изучая ее черты. Именно в этот момент Марию коронуют – ангел надевает ей на голову корону, причем корону крайне роскошную, подробно выписанную. Собственно, правильным названием картины было бы «Коронование Марии»: описание картины, экфрасис, состоит в том, что Деву коронуют в тронной зале дворца, а канцлер Бургундского герцогства за этим наблюдает. Антураж данной коронации не совпадает с принятым каноном: дело происходит не на облаке, однако перед нами именно коронация Мадонны, коль скоро картина названа «Мадонна» и на Деву надевают корону.

Коронование Марии – сюжет, не описанный в библейских текстах, таких апокрифов тоже нет, однако икон на эту тему нарисовано предостаточно; считается, что Мадонну короновали после ее успения. Дева Мария в церемонии коронации изображается без младенца, что естественно: ведь мать коронует сам Иисус, будучи уже взрослым человеком. Событие происходит на небесах, апостолы наблюдают и ликуют: Деву вознесли к возлюбленному сыну. В картине ван Эйка на месте Иисуса присутствует канцлер герцогства Николя Ролен, а у Мадонны на руках младенец.

Все у ван Эйка не так, как положено по канону, но сюжет опознать можно. Канцлер, хоть и занимает место напротив Мадонны, все же не Иисус, и корону доверено возложить ангелу.

Младенец Иисус предстает перед канцлером в ипостаси Пантократора: у мальчика в руке шар с инкрустированным крестом, то есть держава, знак земной королевской власти; но так изображают Иисуса Христа во славе. Сама же Мария одета в богатый пурпур – цвет власти и, возможно, страданий и страстей, но никак не цвет, приличествующий успению и вознесению. В сцене коронации Марию принято одевать в синее. Корону, которую на Марию надевает благостный ангел, украшает множество драгоценных камней – деталь весьма редкая (если вообще возможная) для канонического сюжета.

В исследовании Вандербильдского университета историк искусств Кристина Хасенмюллер-МакКоркелл доказывает, что данная корона не является привычным атрибутом коронации Марии на небесах, но напротив, представляет своего рода «венец жизни». То есть корона – это не свидетельство власти, но символ умиротворения. К своему выводу исследователь пришел методом изучения деталей. МакКоркелл анализирует рельефы, находящиеся над головой Ролена: сцена осмеяния Ноя и сцена убийства Авеля братом Каином, размещенные на стенах, наводят исследователя на мысль, что изображено грехопадение человеческого рода. Повреждение нравов устранено состраданием, считает МакКоркелл, – и сострадание символизирует «венец жизни», который ангел собирается водрузить на Марию.

Анализ деталей – занятие безусловно необходимое, и указанные рельефы действительно заметны в картине. Однако, помимо анализа деталей картины, следует учесть и детали истории. Убийство Каином Авеля указывает на болезненный пункт бургундской истории – на убийство Иоанна Бесстрашного на мосту Монтеро. Последствия этого убийства политика Ролена долгие годы пыталась устранить, в этом состоял нерв бургундской политики. Что же касается темы «коронации», то отчего бы не довериться автору? Произведения искусства вообще, и картины в частности, обладают той особенностью, что информацию передают сразу, а не по частям, – этим отличаются от железнодорожного справочника. Расшифровывая содержание «Страшного суда» Микеланджело или «Смерти Сарданапала» Делакруа, можно докопаться до скрытого подтекста. Но, даже изучив детали, невозможно доказать, будто перед нами не смерть царя, а его послеобеденный отдых.

До той поры, пока зритель уверен, что нарисована Дева Мария и ангел ее коронует, – сюжет пребудет ясным. Остается понять, почему данную коронацию посетил канцлер Ролен и зачем он при этом вспомнил о плачевной истории Иоанна Бесстрашного. Первое лицо Бургундского герцогства художник уравнял в значении с Мадонной, а ведь канцлер мог предстать на картине, как и положено заказчику, в роли свидетеля церемонии. Государственная идея усугубляется тем, что младенец Иисус, сидя на руках у матери, предъявляет державу. Детали необходимо видеть сразу. Коронация во дворце, представлены: Дева с короной, младенец с державой, канцлер как собеседник Богоматери.

Корона как две капли воды схожа с короной бургундских герцогов. Всякое королевство (герцогство) имеет свой тип корон, этот тип короны – бургундский. Мало этого: в знаменитом Гентском алтаре ван Эйка – в центре помещена фигура Бога Отца, облаченного в пурпурные одежды восточного царя, в восточной же тиаре. У ног державного властелина (Бог Отец написан именно так) лежит такая же корона, как та, что изображена ван Эйком в «Мадонне канцлера Ролена», эта корона приготовлена Богом Отцом для того, кто будет руководить земной жизнью (Бургундским герцогством).

В «Мадонне канцлера Ролена» коронация Девы выглядит уместной в покоях дворца. Мадонна принимает корону как должное; канцлер, руководящий процессом, сосредоточенно размышляет, как и положено ответственному за политику; младенец, показывающий державу, задумчив.

Все участники сцены думают о процветании отечества, о славе и силе Бургундии. Не следует преувеличивать благочестия канцлера Николя Ролена; он не милосердием славен. Наделенный исключительно волевым лицом, канцлер глядит на Деву, возможно, тем же взглядом, каким смотрел на другую Деву, Орлеанскую, которую четыре года назад (1431) выдал на костер англичанам. Именно Бургундское герцогство, прежде состоявшее в союзе с Францией, а на ту пору соединившее интересы с Англией, положило конец успехам Жанны д’Арк. Политика Бургундского герцогства в годы Столетней войны – образец постоянного лавирования. Уклониться от войны, ослабить Францию, формального сюзерена Бургундии, уберечь от английских аппетитов свои Нидерланды, расширить собственные территории удачными браками, добиться от папы признания герцогства Бургундского в статусе королевства – все это надо одновременно. Разрыву с Францией способствовало убийство герцога Иоанна Бесстрашного, впрочем, это предлог: союз с Францией невыгоден – Париж взят англичанами, от былой Франции осталось Буржское королевство, и короля Карла VII уже именуют дофином. История отношений скверная: герцог Бургундии Иоанн Бесстрашный был убит по приказу дофина Франции Карла VII на мирных переговорах на мосту Монтеро в 1419 г. Как писали хронисты, «через разрубленный череп герцога Иоанна Бесстрашного во Францию вошли английские войска». Бургундия незамедлительно примкнула к Англии. Правды ради, и сам Иоанн Бесстрашный не отличался аккуратностью в отношениях с партнерами – несколькими годами раньше по его приказу был убит из-за угла в Париже Людовик Орлеанский. Герцог Иоанн Бесстрашный был известен жестокостью, приказами перебить пленных; наряду с бесстрашием, прославился бестрепетной кровожадностью. Его, как считали, извиняла трудная политическая позиция Бургундии. Однако убили герцога вероломно, и Бургундия мстила по праву.

Вот почему над головой Ролена помещен рельеф с убийством Авеля его братом Каином – а вовсе не потому, что грехи человечества устраняются «венцом жизни». Сцена братоубийства возникает в этой картине как память о вероломстве Франции. Беззащитного герцога убили бесстыдно, сколь бесстыдна была насмешка над спящим Ноем. Вот почему над канцлером Роленом помещен наряду с рельефом «Каин и Авель» также и рельеф, изображающий спящего Ноя и надругательства Хама над ним.

Ролен стал канцлером при сыне Иоанна Бесстрашного Филиппе Добром, правившем Бургундией больше тридцати лет, и политику канцлер строил, лавируя между Францией и Англией, как это подробно описал Коммин. Вел переговоры о мире с Францией на выгодных для Бургундии условиях, чтобы разорвать договор с Англией. При Николя Ролене учрежден орден Золотого Руна, орден непревзойденной чести, учрежден госпиталь в Боне, им заказан Рогиру ван дер Вейдену «Страшный суд», триптих, речь о котором впереди. В этом же госпитале хранится портрет канцлера Ролена кисти Рогира ван дер Вейдена, можно убедиться: канцлер был именно таков. Умел ждать, считать и мстить; вывел герцогство Бургундское из кризиса после убийства герцога и благополучно довел переговоры до мирного договора между Буржским королевством, Англией, Франко-английским королевством и Бургундией в Аррасе в 1435 г. Говорилось, что этот договор положит конец Столетней войне; Ролен подогревал фантазии: на деле его устраивало продолжение войны и расширение территорий Бургундии; важны были контрибуции с Франции и отказ Франции от роли сюзерена. Желаемого канцлер добился.

Ван Эйк отмечает картиной пик политической карьеры заказчика.

На уровне экфрасиса – перед зрителем коронование Девы Марии.

На символическом уровне – изображено иное: как вознаграждаются усилия, приводящие к власти достойных, тех, кто намечен к власти самим Богом; альянс власти, данной от Бога и добытой неустанным трудом. Художник утверждает: Божьим промыслом и человеческим делом род будет спасен. Несчастья можно преодолеть, державу можно вывести из кризиса.

Тут многое сошлось: у Филиппа Доброго, прежде бездетного, родился сын; французы идут на попятный, отменили зависимость от Франции, теперь герцогство может думать о королевском статусе – о короне. Супруга герцога Изабелла Португальская – может быть коронована. Об этом и рассказывает ван Эйк.

Детали важны. Колонна своим цоколем придавила каменных кроликов – символ плодородия и размножения (ср. в «Поклонении волхвов» Босха ковчег даров придавил к земле дьявольских жаб). Если кролики погибнут, род герцогов Бургундских будет прерван и, согласно условиям апанажа, герцогство перестанет существовать. Но род не прерван, апанаж отменен, а кролики стремятся выбраться из-под гнета колонны: живучи и дают потомство. Династия бургундских правителей не прекратилась, процветание продолжается.

За фигурами Мадонны и канцлера виден пейзаж с мостом, а за мостом – город. Не то Утрехт, не то Аррас, город фантазийный. Что касается моста, то мост – самая важная деталь в картине, мост виден прежде всего. Сомнений в символе и в значении моста нет: на этом мосту был убит Иоанн Бесстрашный, по долгожданному Аррасскому договору на месте убийства Иоанна Бесстрашного, на мосту Монтеро, должен быть водружен крест. Данный мост, фланкированный башней, можно видеть на миниатюре, изображающей убийство Иоанна Бесстрашного. И вот теперь мост увенчан крестом. Именно этот крест именно на этом мосту и изображен. Крест на мосту – в самом центре композиции.

Сюжет картины, кульминация действия – возложение короны и демонстрация младенцем державы. Композиционной интригой является сопоставление креста державы с крестом на мосту. Художник сознательно поместил оба креста рядом, в оптический центр. Вместе эти кресты символизируют торжество внешней политики Николя Ролена.

Усилия канцлера оправдали себя: Филипп Добрый, герцог Бургундский, провозглашен комиссаром переговоров между англичанами и французами; надобно проводить политику, независимую как от Ланкастеров, так и от Валуа, – и это удалось. Канцлер Николя Ролен провел три заседания с легатами папы Евгения IV и послами Карла VII. Юристы из Болоньи составили меморандум, который вручен кардиналу Альбергати (см. портрет кардинала Альбергати в карандаше и живописный портрет кардинала Альбергати – оба 1435 г., год переговоров). Франция согласна на контрибуции, Карл VII обязался возвести на мосту крест, в Монтеро часовню и читать в ней заупокойные мессы по убиенному Иоанну Бесстрашному. В пользу герцога Бургундии и его наследников отходят города и графства Макон и Сен-Югон. Также в руки Бургундии передавались так называемые города на Сомме. И, наконец, самое главное: «ни герцог Бургундии, ни его наследники не приносят ни оммаж, ни службы королю, ни за названные земли и сеньории, ни за те, которые они получили от королевства Франция в прошлом».

За это и боролось Великое герцогство Бургундское, вот звездный час политики Ролена! Такой результат мог загладить убийство Каином Авеля и осмеяние Хамом – Ноя. 21 сентября 1435 г. состоялось публичное извинение за убийство в Монтеро; от имени Карла VII юрист Жан Тудер преклонил колени перед герцогом Бургундии и зачитал представленный текст.

Торжество по поводу данного события ван Эйк и написал.

Возможна интерпретация, будто младенец – это наследник Иоанна Бесстрашного, тот самый Филипп Добрый, коего канцлер Ролен выпестовал; допущение извинительное. В момент убийства отца, герцога Иоанна Бесстрашного, Филиппу было за двадцать; в момент написания ван Эйком картины герцогу под сорок; впрочем, аллегория не знает возрастов и дат. Правление Филиппа Доброго было самым долгим и успешным в истории Бургундского герцогства, отчего бы не начать описание пути славы с младенчества. Младенец во славе – это, разумеется, Иисус. Но это и помазанник Божий – герцог Бургундский Филипп Добрый.

Мы называем персонажа плакатным, если автор показывает только положительные стороны характера: допустим, пролетарий показан как человек труда, и только. Образ, в котором противоречия сплелись воедино, – условие образного, неплакатного творчества; идеологии такое непригодно. Для переживания искусства прошлого следует вооружиться пониманием того простого факта, что так называемое великое искусство былых веков состоит из таких же характеров – больших и малых, какие мы наблюдаем сегодня. Среди гениев Возрождения итальянского или Северного Возрождения были разные характеры; ими руководили те же страсти, какие наблюдаем сегодня; люди, ставившие талант на службу власти, сочетали идеологические расчеты с творчеством, которое может быть опознано как служение истине.

Сандро Боттичелли писал казнь Пацци и повешенных на окнах Синьории заговорщиков, Веласкес писал «Изгнание морисков» (в обоих случаях картины сгорели, не дожили до суда потомков); Рубенс угождал сразу трем престолам, его помпезные картины, прославляющие бракосочетание Генриха IV и Марии Медичи, – пример сервильной живописи; великий Гойя писал дифирамбический холст, славя испанскую конституцию, меняя при этом портреты королей, когда менялась политическая ситуация; Мейссонье писал расстрел парижской баррикады глазами стрелявшего по ней солдата; а количество благостных портретов злодеев, выполненных первыми кистями державы, не поддается исчислению. Исходя из права прецедента, можно считать, что конъюнктурные художники XX в., обслуживавшие тиранические режимы, оправданы предшественниками. У писателя О’Генри есть новелла о том, как бедному художнику президент латиноамериканской страны заказывает свой портрет. Художник рассказывает другу: «Он хочет, чтобы в центре картины был, конечно, он сам. Его нужно написать в виде Юпитера, который сидит на Олимпе, а под ногами у него облака. Справа от него стоит Георг Вашингтон в полной парадной форме, положив руку ему на плечо. Ангел с распростертыми крыльями парит в высоте и возлагает на чело президента лавровый венок, точно он победитель на конкурсе красоток. А на заднем плане должны быть пушки, а потом еще ангелы и солдаты». Герой О’Генри такую картину писать отказался. Но Ян ван Эйк выполнил заказ Ролена, схожий по задаче с той, какую поставил президент банановой республики.

История искусств знает не столь много великих мастеров, не склонных к компромиссам, – славный путь этих немногих не столь успешен. Брейгель, ван Гог и Модильяни не истратили ни крупицы своего таланта на служение мамоне; у них не было даже намерения принять участие в обслуживании власти. Картина «Мадонна канцлера Ролена» демонстрирует метод ван Эйка, как кажется, исчерпывающе: сакральную сцену мастер выполняет таким образом, что ее можно толковать трояко. Тем самым ван Эйк создает крайне сложный, необычайно рафинированный плакат. Можно увидеть в коронации Мадонны прославление религии, можно увидеть в картине тождественность светской власти и божественной; можно видеть и то, что земная власть воплощает Божественную. Это разные градации идеологии.

Ответ ван Эйку дал ван дер Вейден, написав годом позже картину «Святой Лука, рисующий Мадонну»; вне сопоставления картины ван Эйка с картиной Рогира понять композицию «Мадонна канцлера Ролена» трудно, да и не нужно: существует диалог между художниками Бургундии. Картина Рогира ван дер Вейдена написана по лекалам композиции ван Эйка, и Рогир ван дер Вейден сознательно меняет, переворачивает и композицию, и цветовые символы. Сюжет и композиция остаются без изменения, но Рогир разворачивает сцену зеркально, происходит рокировка. Теперь собеседник Марии справа от нее, а не слева. Все остальное сохраняется без изменений: пол с геометрическим узором, колонны, образующие окна, выходящие на панорамный вид города. Картина Рогира – почти что копия вещи ван Эйка, сознательно доведенная до исключительного сходства. Именно сходство в деталях и позволяет сразу же обратить внимание на вопиющие различия. Рогир сохранил фронтальную экспозицию сцены: Мадонна с одной стороны и ее собеседник с другой; интерьер тот же самый, вид за окном точно такой же. Но вместо сановного канцлера ван дер Вейден изобразил художника, рисующего портрет Мадонны, это апостол Лука и одновременно это – автопортрет. Дева Мария изображена вне славы, вне короны и без всякого триумфа, но выглядит обычной кормящей матерью. Младенец тянется к ее груди, а вовсе не к державе, символу власти. Одета Мария не в царственный пурпур, но в присущей ей, Деве, синий цвет. Отрицать диалог двух картин невозможно: изображая идентичный пейзаж за окном, Рогир даже сохранил те же самые две фигурки на крепостном валу – в оптическом центре картины, за главными персонажами, за окном, на зубчатой стене – они важны. У ван Эйка это два вельможи; у ван дер Вейдена – мужчина и женщина, родители Марии.

Самое знаменательное: Рогир убрал из композиции картины – мост. Мост, который пересекает заоконный пейзаж, – исчез. Если бы не было иных доказательств (ни хронистов, описавших убийство на мосту; ни креста на мосту, поставленного в честь мирного договора, ни совпадения года Аррасского мира и написания картины ван Эйком), достаточно было бы этого обстоятельства, вопиющего отсутствия главного в пейзаже, чтобы понять – вот здесь главное, именно отсутствие этой детали меняет все. Сохранив в композиции все без изменений, только показательно переменив местами Мадонну и ее собеседника, художник Рогир ван дер Вейден убрал из композиции причину написания картины ван Эйка – доказательство торжества политики.

Пропал символ власти, исчез символ мстительного торжества, ушла слава и сила. Место вельможи занял художник, собрат автора или сам автор, новая картина словно говорит картине предшествующей: ты служишь власти и силе, а я – любви и истине; ты служишь короне – а я работаю, потому что верю.

Рогир ван дер Вейден сказал это Яну ван Эйку отчетливо и, вполне возможно, сказал это в память о Робере Кампене, чью мастерскую ван Эйк, как известно, навещал.

«Мадонна канцлера Ролена» отсылает к другой работе основателя масляной живописи, сюжетно (как будет ясно чуть ниже) эти вещи связаны; речь идет о так называемой «Чете Арнольфини».

«Чета Арнольфини», датируемая 1434 г. (Национальная галерея, Лондон), была написана непосредственно после Гентского алтаря и сразу перед «Мадонной канцлера Ролена»; трудно предположить, что строй мыслей автора в промежутке между двумя столь акцентированно идеологическими произведениями мог быть иным. Ход мыслей ван Эйка (эстетический код, если угодно) состоял в том, чтобы светское событие, эпизод властной интриги вывести на уровень сакральный, поставить вровень с евангельским текстом. Ван Эйк был мастером так поворачивать обстоятельства светского сюжета, что тот становился парафразой евангельских притч; изощренный метод рассуждения художника дозволял ему сделать из канцлера – апостола, а из младенца Иисуса – дофина.

В случае «Четы Арнольфини», как и в «Мадонне канцлера Ролена», эта задача выполнена последовательно и аккуратно.

Перед нами пара, которую традиционно интерпретируют как супружескую чету Арнольфини. Впрочем, и это надо оговорить с самого начала, единодушия на этот счет нет. Неизвестно даже, Арнольфини ли это изображен. Существовало несколько братьев, купцов Арнольфини, трудно идентифицировать картину как портрет одного из них с определенностью. Идентификация героев двойного портрета как четы Арнольфини основана на том, что в Берлине имеется портрет человека, которого принято считать Арнольфини. Этот человек похож на героя картины. Однако не исключено, что и берлинский портрет не имеет отношения к купцу из Лукки. И подавно не знаем, какая из двух супруг Арнольфини нарисована на картине, если это все же купец с женой. Дело в том, что первая супруга купца Джованни Арнольфини умерла за несколько лет до написания портрета, а вторая появилась после смерти художника ван Эйка, так что факт «парного портрета» супругов следует расценивать как фантазию художника. Уместен вопрос – а зачем ван Эйку потребовалось так фантазировать? Есть версия, что портрет заказан в знак памяти о покойной супруге, но если принять такое предположение, то почему покойница изображена беременной? Поистине невероятная фантазия изобразить умершую – носительницей новой жизни. Ван Эйк был большой фантазер и умел льстить заказчику, но такого рода преувеличение по отношению к покойнице не проходит по разряду лести.

Дама беременна, и хотя очевидное впечатление, которое производят ее формы, опровергалось ссылками на тип одежды, однако бережный жест руки, охраняющей живот, снимает вопросы. Дама беременна, и этот жест не есть движение, поддерживающее платье (как стремились показать сторонники версии бургундской «моды на беременность», каковой, к слову сказать, не было), но соответствует пластике женщины в положении: дама бережно охраняет свое чрево, она беременна, и на весьма позднем сроке. То, что дама беременна, подчеркивает и фигурка защитницы рожениц, святой Маргариты, вырезанная на одной из консолей кровати. Дама, придерживая живот одной рукой, протягивает другую по направлению к мужчине, это жест, которым она отдает всю себя во власть спутника, раскрывается перед мужчиной (или перед миром?) полностью. Доверяет себя мужчине, и ее раскрытая ладонь приглашает взять все, что она имеет. Жест, которым мужчина поддерживает дающую ладонь, крайне сдержанный – мужчина не берет ладонь женщины в свои руки, не сжимает протянутые пальцы, но бережно поддерживает ладонь снизу. Тактичность и церемонность прикосновений и составляют содержание картины, именно в особенности касаний рук передается смысл произведения. Подобно тому, как на фреске Микеланджело руки Саваофа и Адама, едва соприкасающиеся пальцами, передают идею потолка капеллы, идею Пробуждения; так и в данной картине ван Эйка мысль произведения явлена сразу же, выражена положением рук персонажей и их касаниями. Поворот руки мужчины, поддерживающей протянутую руку дамы, это никак не жест мужа/супруга/повелителя/хозяина. В пластике мужчины нет ни властности, ни, как ни странно, интимности. Женщина протягивает руку спутнику; но спутник руку дамы принимает официальным и аккуратным движением, в сторону дамы не смотрит, не интересуется, что она переживает. Это формальная фигура этикета, так движется человек, кому поручено оберегать и сопровождать даму.

Существует версия так называемого брака левой руки, на который якобы указывает тот факт, что мужчина поддерживает правую руку женщины своей левой. По этой версии перед нами брак морганатический, в который вступают из милости к женщине, стоящей ниже по социальной лестнице. Принять эту версию не позволяют три обстоятельства: а) если обстоит так, то нет надобности в портрете той, которая уже умерла и брак с которой был заключен из милости. Зачем писать a posteriori портрет умершей, на которой женились из милости, да еще увековечить это неравенство и унизительную деталь? б) при этом спутник дамы не только не ведет себя высокомерно по отношению к ней, он подчеркнуто почтителен, точно с вышестоящей; такое трудно представить по отношению к той, на которой женятся браком «левой руки»; с) левой рукой мужчина не встречает руку дамы, но поддерживает ее и провожает. Встретить руку пожатием или почтительно поддержать – это два разных жеста. Впечатление почтительности усугублено жестом второй руки мужчины: он поднял ладонь, точно успокаивая, деликатно предупреждая о чем-то важном. Таким жестом мы обычно предваряем существенное слово: подождите, я сейчас скажу нечто важное. Этот жест является каноническим в иконографии – это жест архангела Гавриила, пришедшего к Марии посланника Бога. Буквально на всех картинах, изображающих Благовещение, архангел поднимает правую ладонь, словно предупреждая Деву о важной миссии.

Ошибиться невозможно: перед нами сцена Благовещения; мы видим архангела Гавриила, сообщившего Благую Весть Марии. Сказав то, что должно было сказать, архангел поднял руку, успокаивая потрясенную Деву, – впрочем, Мария приняла Весть безропотно. Она погружена в себя, в свое состояние – и отдает себя тому, кто послал вестника. Она не смотрит на своего провожатого (так называемого Арнольфини), впрочем, и «Арнольфини» на Деву не смотрит. Они оба смотрят на дверь перед ними, в которой появился тот, чью Весть архангел передал. Смотрят на Бога.

Тот, кто послал Гавриила, судя по всему, рядом – Он стоит перед парой, то есть невидимый, Он стоит за нами, за зрителями картины.

Между фигурами мужчины и женщины помещено зеркало, на раме которого расположены круглые картины, небольшие тондо, вставленные в раму наподобие клейм иконы. В этих клеймах на раме зеркала изображены Страсти Христовы. Это исключительно необычное зеркало – с изображением Страстей Христовых по окружности рамы, и что же есть в таком случае зеркало, как не парафраз иконы, и уж коль скоро по окружности идут клейма Страстей, то в центре должен появиться образ Божий. Миллард Мисс склонен рассматривать зеркало в картине ван Эйка, как аллегорию глаза самого художника, взирающего на сцену; толкование интересное, но поддержать его трудно.

Разумеется, обрамленное клеймами Страстей Христовых, зеркало может являться лишь иконой: никакой иной образ не обрамляют изображениями Страстей Христа. Это икона, то есть окно в иной, горний мир – и в этом окне, в зеркале-иконе, отражается Бог, реальный отец того младенца, коим беременна дама. Мы даже видим в зеркале отражение вошедшего – образ Божий действительно появляется на том месте, где ему должно быть. Прибегать к зеркалу в сакральной сцене – характерный для бургундцев прием; к нему часто прибегал и Робер Кампен. Практически в каждом его триптихе присутствует предмет, отражающий комнату – в «Верльском триптихе», из которого сохранились створки, в левой части, за фигурой Иоанна Крестителя, также можно разглядеть фигуры двух вошедших пришельцев.

Зеркало в картине ван Эйка легко также соотнести с зеркалом в картине «Менины» Веласкеса, где король с королевой появляются именно в отражении. Тот факт, что Веласкес наследует прием ван Эйка (как испанская живопись Габсбургов наследует живописи Бургундии, землю которой Габсбурги присвоили вместе с картинами), должен навести на мысль, что Веласкес понимает, какой именно прием он заимствует. Очевидно, что для Веласкеса – отражение в зеркале было именно явлением властелина.

Детали картины: четки, апельсины (райские фрукты), одна горящая свеча – символ Святого Духа (в Благовещении Робера Кампена в схожей люстре тоже горит одна свеча) – все эти детали должны навести нас на мысль о сюжете Благовещения. Даже кровать, застеленная красным, под красным же балдахином, соответствует традиционному изображению ложа будущей Богоматери.

Художник пишет столь необычное Благовещение, что требуется разобрать побудительные мотивы. Ян ван Эйк – характер слишком живой и страстный, чтобы, рассуждая о его произведениях, не принимать во внимание факты биографии, поступки и его службу бургундскому двору. Ван Эйк в 1428 г. едет в составе герцогского посольства в Испанию, а затем, после неудачной испанской миссии, направлен в Португалию, сватать Изабеллу Португальскую (1397–1471) за своего сюзерена Филиппа Доброго. Ван Эйк написал два портрета невесты, посланные Филиппу Доброму из Португалии и не сохранившиеся. Эта миссия Яна ван Эйка имела исключительно важное для герцогства Бургундского значение – через династические браки герцогство утверждало себя, готовило переход из апанажа в королевство.

Миссия ван Эйка в Португалии увенчалась успехом. В 1430 г. брак между Филиппом Добрым и Изабеллой Португальской был заключен, а в 1433 г. рождается наследник Филиппа – будущий герцог Великого герцогства Бургундского Карл Смелый. На картине ван Эйка, исполненной в 1434 г., Изабелла Португальская изображена беременной Карлом; на картине, называемой «Четой Арнольфини», изображена именно Изабелла Португальская. Достаточно сопоставить изображение Изабеллы Португальской (парный портрет Изабеллы и Филиппа, выполненный в 50-е гг.) с лицом на холсте. Так именно и выглядела Изабелла в свои тридцать пять лет (поздние по тем меркам годы для рождения ребенка), когда ждала наследника престола. Существует портрет Изабеллы Португальской, выполненный другим мастером, Петрусом Кристусом (1451, музей Гронинген, Брюгге); поразительное сходство черт Изабеллы с портрета Кристуса и дамы с картины ван Эйка не должно оставить сомнений.

Изображено не просто Благовещение; изображена, как это свойственно ван Эйку, служившему двору не за страх, а за совесть, большая политика, картина воплощает надежду на дальнейшие успехи Бургундии. То есть изображено и Благовещение, и сватовство Филиппа Доброго к Изабелле Португальской – одновременно; это в стиле ван Эйка – совмещать сакральное и государственное.

Писать такую картину до 1434 г. ван Эйк отважиться не мог – первые два мальчика, рожденные Изабеллой в браке с Филиппом, умерли, не дожив до года. Отметить не просто рождение, но благополучное рождение ребенка мастер решился, лишь когда опасность первого года миновала, наследник престола появился – и выжил. Изабелла, помимо прочего, обнаружила таланты управления государством, именно она вместе с канцлером Роленом готовила Аррасский договор 1435 г. Филипп Добрый отзывался о ней так: «Она лучший дипломат, который у меня есть».

Остается добавить немногое. Тот персонаж, которого мы принимаем за Арнольфини, является автопортретом самого ван Эйка. Именно ван Эйк, ездивший свататься от имени герцога Филиппа, и сыграл роль архангела Гавриила, выполнил миссию доверенного лица, от имени короля уполномоченного договориться о браке.

Арнольфини – это безусловно автопортрет художника/дипломата, и доказать это тем легче, что сам ван Эйк это подтвердил подписью. Чуть выше зеркала на стене написано «Ван Эйк был здесь». Эту надпись странным образом трактуют как свидетельство того, что художник ван Эйк, мол, отражается в зеркале. Версия Милларда Мисса такова, что художник написал на стене подле зеркала «Ван Эйк был здесь» с тем, чтобы мы поискали его отражение. Но в зеркале не отражается никакого художника, никто не рисует, ничье лицо нельзя различить – там вдали темная фигура, и идентифицировать персонаж в зазеркалье невозможно. Людям свойственно не обращать внимания на очевидное, стараясь разглядеть несуществующее. Надпись «Ван Эйк был здесь» действительно означает, что художник присутствует в картине – и он присутствует не в зеркале, а просто-напросто в комнате. Это он, ван Эйк, стоит посреди комнаты, ведет Изабеллу Португальскую к дверям, где ее ждет герцог. И, дабы не было сомнений в том, что это он сам описывает свою роль в удачном браке Филиппа Доброго, художник пишет в центре картины – «Ван Эйк был здесь», и пишет это непосредственно подле своего изображения.

Приняв это толкование, попутно приходится признать, что поясной «Портрет Арнольфини» (1435, Картинная галерея, Берлин), – это автопортрет художника. Человек, изображенный на «Портрете Арнольфини», действительно как две капли воды похож на персонажа картины. Но если в картине изображен сам художник, но никакого «Портрета Арнольфини» (как сегодня именуется берлинский портрет, правда, со знаком вопроса) не существует; и никакой «Четы Арнольфини» в природе не существует также. И, здраво рассуждая, зачем бы художнику, столь обласканному властью, столь явственно осознающему свое предназначение и место в мире, художнику, научившему уже многих последователей от Арагона (Бартоломе Бермехо) до Таллина (Михель Зиттов) своему видению мира, зачем бы ему писать бытовую сцену бракосочетания купца? Чем неизвестный миру купец Арнольфини заслужил сразу два портрета от ван Эйка? После Гентского алтаря и перед «Мадонной канцлера Ролена» отвлечься на семейный портрет купца поистине нелепо.

Разумеется, перед нами сам художник – и теперь мы знаем ван Эйка в лицо. На обеих картинах (и в так называемой «Чете Арнольфини», и в так называемом «Портрете Арнольфини») представлен один человек, проницательный и хитрый, внимательный к деталям, знающий себе цену, умеющий выжидать. Это несомненный вельможа и одновременно человек искусства. Он немного странен, не вполне типичен для дворцовой жизни, им же самим описанной во многих картинах. Манеры утонченные, он соблюдает этикет, но замкнут. Если принять этот образ за автопортрет, то становится ясным, что лондонский «Автопортрет» (1423, Национальная галерея) – это портрет брата Губерта. Доказать это можно хронологически. На момент написания «Человека в тюрбане» Яну ван Эйку – сорок лет, но изображен мужчина пятидесяти-шестидесяти лет: морщины у глаз, дряблая кожа – это не сорокалетний мужчина. Губерт же умер пятидесяти шести лет от роду. Написанный по памяти, парный к автопортрету, портрет брата написан одновременно с Гентским алтарем: братья начали алтарь вместе, это дань памяти. На раме портрета Губерта сохранилась надпись: «Как умею» (Als Ich Can), такую же надпись можно найти на раме портрета жены (1439). Близким людям мастер говорит: рисую вас так, как умею. Все три вещи образуют единый ряд, написано интимным сдержанным касанием кисти, это семейные портреты. И брат, и сам художник написаны в одинаковых красных chaperon, особого вида головных уборах, снабженных длинным отрезом ткани bourrelet, который складывался вокруг головы, как тюрбан. Одинаковые головные уборы подчеркивают родство и указывают политическую ориентацию: в отличие от участников восстания «белых шаперонов» Фландрии (белый цвет обозначал горожан Гента и Льежа), красные шапероны обозначают приверженцев французской политики: объединение дома Валуа. В эти же годы объединение состоится усилиями Аррасского договора.

На картине «Чета Арнольфини» представлен сам художник, мастер гордится тем, что ему довелось сделать, описывает свою миссию в Португалию.

Оставить потомкам рассказ о том, как он выполнил сложнейшее дипломатическое поручение и добился руки португальской принцессы, двинул вперед политику своей державы – ван Эйк уверен, что заслужил на это право.

Если на аллегорическом уровне перед зрителем – каноническая сцена Благовещения, то на уровне дидактическом, в качестве морального урока, картина внушает мысль о том, что политическая миссия в этом мире не менее важна, нежели событие Писания, а роль Изабеллы Португальской сегодня не менее ответственна, нежели миссия Марии в былые времена. И впрямь, Изабелле Португальской довелось совершить многое при дворе Филиппа.

На метафизическом, анагогическом уровне прочтения художник толкует чудо Благовещения: предлагает философическое понимание события. Будучи призванным, человек должен отрешиться от своего «я». Личность растворяется: служение смиряет гордыню и страсти, подчиняя все сущее единой цели. Персонажи картины – робки, растеряны, смущены доверием высших сил. Над ними властно нечто большее, нежели их жизни. Служение может выглядеть по-разному, объясняет художник. Целью может стать продление династии герцогов Бургундских, угодной Богу династии, или же рождение Спасителя (героиня как раз беременна); равно и миссия художника в том, чтобы смиренно свидетельствовать о чуде. Всем необходимо забыть о себе и растворить волю в общем деле. Растворение личной воли – вот о чем рассказывает картина «Благовещение» («Чета Арнольфини»).

Характерно, что, помимо ложа Марии, традиционно красного, в комнате присутствует и красный же трон – символ власти, королевский трон. Спинка и подлокотники трона украшены львами, также символами власти. Встав с этого трона, увенчанного львами, Мадонна (или Изабелла Португальская) делает шаг вперед к неизвестной судьбе. Характерно, что тронный лев немедленно преображается в комнатную собачку, в маленькую домашнюю болонку, появляющуюся возле ноги героини. Шаг от льва к собачке – демонстрирует, как амбиции власти растворяются в призвании на служение. Домашние туфли, изображенные на переднем плане – традиционный в бургундской иконографии символ смирения (см. стихотворение Оливье де ла Марша, которое цитирует Хейзинга, по другому, впрочем, поводу: «Мой стих ей титул знатный изберет, и туфельку – Смиреньем наречет»).

В 1436 г. ван Эйк пишет классический вариант «Благовещения» (Вашингтон). Сцена происходит в готическом соборе; типичная для бургундской живописи доминанта вертикалей подчеркивает готический характер композиции – не только колоннада, но и трехъярусная архитектура, и струящиеся складки платья Марии, напоминающие грани колонн. Мария из вашингтонского «Благовещения» также напоминает Изабеллу Португальскую; любопытно, что в связи с образом Марии из данной картины догадка высказывалась – тогда как сходство в персонаже из «Четы Арнольфини» не обсуждалось. Между тем родство образов очевидно.

И последнее. Если догадки верны и в картине 1434 г., именуемой «Чета Арнольфини», написано Благовещение и одновременно сватовство к Изабелле Португальской, то логично признать в «Мадонне канцлера Ролена» следствие и продолжение сюжета «государственного» Благовещения. Ван Эйк писал последовательное движение герцогства к королевству.

«Мадонна канцлера Ролена» представляет канцлера и Изабеллу Португальскую спустя два года после миссии ван Эйка, здесь Изабелла уже в браке, можно демонстрировать и младенца Карла, которому как раз исполнилось два года, во время торжества по поводу получения контрибуций от Франции. Усилия увенчались успехом – и вот уже близко желанная корона, коей, вероятно, коронуют бургундского короля Карла: корону несет ангел. В «Мадонне канцлера Ролена» изображена сцена торжества бургундской политики. Осталось несколько шагов по расширению территории, и кажется, генеральный план не остановит ничто. Итоги политической стратегии ван Эйку увидеть не суждено: тот, кто изображен младенцем, будущий герцог Карл Смелый, будет убит при попытке покорить Лотарингию и соединить земли обширного герцогства в единое королевство. Слава Бургундского герцогства на этом закончится, но пока ван Эйк пишет победу.

Такое толкование не должно восприниматься как вульгарная социология, как попытка приземлить сакральное произведение, напротив. Важно видеть, как сакральное переплетено в бургундском искусстве с идеологическим, как светская история отвоевывает свое место в Писании. В конце концов, и тексты Писания связаны с социокультурной эволюцией, трактуют факты биографий героев и царей как отражения Божественного замысла. Не существует (и в этом убедительность Писания) священных текстов, не связанных с конкретной историей: Завет – не что иное, как толкование истории на основании договора с Богом.

Договор с Богом, то есть Завет, попав на палитру Бургундского герцогства, был переведен на язык живописи маслом: договор разбили на параграфы, снабдили логикой. Традиция бургундских мастеров формулирует принципы этатизма иначе, нежели многие европейские мыслители: бургундские художники пережили феномен «государственности» как культурной алхимии, особой цивилизационной миссии: божественной, поскольку внести порядок в хаос может лишь Бог. Политический гомункулус в центре Европы ощутил избранничество и почувствовал, что его искусственная жизнь имеет больше оснований на гегемонию, чем нервные национальные анклавы и национальные школы. Продукт политической и культурной алхимии посчитал, что владеет культурным кодом Европы – и, как ни странно, так оно и было: этим кодом была живопись маслом, сопрягавшая разные культуры. Что значит сиенская или венецианская школа рядом с универсальным языком искусственной культуры Бургундии. В некий момент вся Европа приняла бургундскую логику рассуждения, ванэйковский образ думания. Живопись маслом выступила не только как рефлексия, но как свод законов, правовой институт. Вплавляя цвет в цвет, сопрягая валёры, нивелируя контрасты, художник строит Европу. Кодекс ван Эйка, подобно кодексу Наполеона, собирал под свою руку всю Европу, заставил принять единые правила. Не отменяя локальные культуры, но объединяя их всех единым методом рассуждения и единым пониманием справедливого права.

Показная идеологичность стала предметом издевательства Иеронима Босха, ответившего на век бургундского прожектерства – картинами Ада. Босх замыкает историю бургундской государственной утопии, ван Эйк ее открывает.

Ван Эйк был художником последовательным и влиятельным, изменил эстетику Европы. В тени ван Эйка находятся практически все художники, работавшие в землях Фландрии, Брабанта, Франции, Германии и Северной Италии. Основным постулатом эстетики ван Эйка является служение государственной мысли через Писание; упрек мастера в «сервильности» или «угодничестве» (если таковой мог созреть в душе Кампена или Рогира) был бы неточен; скорее, ван Эйком движет убеждение, будто воплощением идей Писания является государственность. Но и такое утверждение поспешно: лишь внимательное разглядывание картин может уточнить его суждение. Ван Эйк имеет в виду – собор, причем в его «коцилиаристской» (революционной для папизма) форме. Согласно ван Эйку – государственность и религиозность сочетаются на договорных началах. Это он написал в Гентском алтаре.

Величайшая картина Северного Ренессанса «Поклонение Агнцу», алтарь в соборе Святого Бове в Генте – излагает концепцию государственности столь же подробно, как «Комедия» Данте в Ренессансе итальянском.

Тема «Поклонения Агнцу» – редкая в искусстве Ренессанса; взятый из Откровения Иоанна Богослова, сюжет паломничества к Агнцу – пророков, праотцев, апостолов, святых и мучеников – до Яна ван Эйка в столь монументальной форме никогда не изображался. Существует вещь Симоне Мартини, по сравнению с алтарем в Генте вещь камерная, и Агнец на ней – крайне невелик. Следует упомянуть и Агнца в Изенхаймском алтаре Грюневальда – Агнец, разумеется у ноги Иоанна Крестителя. В композициях, выполненных после ван Эйков, включая известную гравюру Дюрера, выделяется работа Яна Провоста: сложно выстроенная концепция. Но, к моменту написания Гентского алтаря, сцены апокалиптического торжества Иисуса как Агнца, к которому стремятся толпы, – ничего подобного написано не было. Ван Эйк создал вариант поэмы Данте, северный парафраз обоснования вселенской веры.

Алтарь многосоставный, в открытом и в закрытом виде представляет разные композиции. Присутствуют персонажи Ветхого Завета: сивиллы Кумская и Эритрейская, пророки Михей и Захария; изображены стандартные для бургундского искусства темы ветхозаветной истории «Убийство Каином Авеля» и «Жертвоприношение Каина и Авеля»; эти сцены рисуют в любой сложносочиненной картине – как обозначение братской вражды с Францией. Проведенная недавно реставрация счистила слои, позволила разглядеть многие сцены точнее, нежели прежде.

Говоря о Гентском алтаре, приходится вернуться к бальзаковскому герою Френхоферу, идеальному художнику Бургундии, помянутому в связи с Антонелло и королем Рене. Френхофер имел прототип, знал об этом Бальзак или нет, несущественно. Учеником Мабузе (то есть Яна Госсарта), которого Френхофер называет учителем, в действительности был Ян ван Скорел, наделенный, как сказали бы в конце XX в., «возрожденческими» талантами. Ван Скорел был и архитектор, и скульптор, и художник, и поэт, и музыкант, и археолог – одним словом, гуманист в понимании кватроченто. Сомнительно, чтобы Бальзак был знаком с его деятельностью, однако факт, что адрес, по которому размещена утопия, столь точно выбран – этот факт удивителен. Именно ван Скорел, ученик Мабузе (то есть Френхофер), реставрировал Гентский алтарь братьев ван Эйков, переписал половину панелей. Бальзак, описывая «Прекрасную Нуазезу», холст Френхофера, который безумный художник довел до бессмыслицы путем наслоений, – угадал судьбу Гентского алтаря. Записи ван Скорела не исказили замысел, но добавили глянец к парадной композиции.

Прежде всего: буквальное описание произведения, хотя описать Гентский алтарь непросто по трем причинам:

а) «Поклонение Агнцу» – многофигурная композиция; ван Эйк нарисовал 258 персонажей: людей, ангелов, окаменевшие фигуры (Иоанн Креститель и Иоанн Богослов на внешней стороне алтаря – это не статуи). Следует учесть все сюжеты, вычленять главное: художник, даже бургундский дипломат, всего лишь человек: ему свойственно порой суесловие;

б) Имеются наблюдения, оставленные Панофским, Дворжаком или Буркхардом, иконографически внимательные, дополняющие – еще чаще опровергающие друг друга. Прислушиваясь к ним, легко растеряться. Следует довериться своим глазам, хотя, разумеется, знать мнение предшественника необходимо. Помимо наблюдений историков искусства имеются впечатления, изложенные в художественной манере, – например, Фромантеном. Наконец, имеется анализ алтаря, выполненный семиотиком Успенским сравнительно недавно. Наблюдения постоянно множатся – это естественно. Экфрасис Успенского выполнен по лекалам семиотики и, детализированный, как будто охватывает визуальное содержание многочастного алтаря. Однако, несмотря на сугубую детализацию, а возможно, и благодаря ей, анализ Успенского оставляет много вопросов. При честном, непосредственном разглядывании картины вопросы необходимо задавать, ставя под сомнение заключение любого эксперта;

в) При внимательном изучении алтаря надо иметь в виду другие картины того же мастера и его окружение.

Абсолютным центром композиции является Агнец, из тела которого течет кровь; перед ним чаша Грааля, наполняемая кровью. К Агнцу идут толпы народа. Все посвящено теме жертвы.

Исполнен алтарь так торжественно и нарядно, что скорби зритель не испытывает; толпы паломников напоминают триумфальные шествия. Пророки, цари, папы, судьи, герои, воины, святые, подобно разным родам войск, дефилирующих на юбилейном параде, стремятся на поклонение. Парадность контрастирует с жертвенностью.

Господь, восседающий на троне в верхнем фризе алтаря, непосредственно над горделивым Агнцем, своим властным обликом усиливает эффект торжества. Церемонное поклонение Агнцу в нижнем фризе алтаря обескураживает: кажется, что созерцаешь дворцовую церемонию. Агнец отдал кровь за все человечество разом – и за имущих, и за неимущих, и за причисленных к лику святых, и за простых верующих; нарисована же Евхаристия для избранных. Чудо, явленное для особо приближенных к телу Господнему, поражает наивного зрителя.

Верхний фриз алтаря – классический деисусный чин, причем выполненный в каноне обратной перспективы, это жизнь небесная. Первые люди Адам и Ева, музицирующие придворные дамы (это не ангелы, вопреки расхожим суждениям, у дам нет крыльев, это бургундский двор; Филипп был любителем музыки), Мадонна во славе, в центре Бог Вседержитель (Саваоф и Иисус в одном лице), также представлен Иоанн Креститель.

Нижний ряд – жизнь земная. В прямой перспективе центральной панели по цветущему саду движутся процессии. Место встречи всех процессий обозначено: они сойдутся подле Агнца. В горделивой позе ягненка нет ничего от смирения – это монумент триумфатору. В картине отсутствует интимность, сокровенность, присущая христианской жертве. Агнец победоносно стоит на пьедестале, вокруг которого суетятся ангелы с кадилами и атрибутами Страстей Христовых. Впоследствии Босх спародирует эту сцену – танцем в «Саду земных наслаждений». Сановность участников процессий впечатляет. Здесь нет, что называется, «простых» людей, просто верующих, во имя которых жертва принесена.

«И, взяв чашу и благодарив, подал им и сказал: пейте из нее все, ибо сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая во оставление грехов» (Мф.26:26–27). Впрочем, братья выбрали для оправдания своей работы другой отрывок из Откровения Иоанна Богослова:

«И слышал я как бы голос многочисленного народа, как бы шум вод многих, как бы голос громов сильных, говорящих: аллилуйя! ибо воцарился Господь Бог Вседержитель.

Возрадуемся и возвеселимся и воздадим Ему славу; ибо наступил брак Агнца, и жена Его приготовила себя.

И дано было ей облечься в виссон чистый и светлый; виссон же есть праведность святых. И сказал мне Ангел: напиши: блаженны званые на брачную вечерю Агнца. И сказал мне: сии суть истинные слова Божии» (Откр.19:6–9).

Агнец горделив, Бог Отец тираничен, гости парадной церемонии серьезны и важны, паломники озабочены и порой недружелюбны друг к другу; разглядывая алтарь, надо помнить, что Ян ван Эйк владеет ремеслом и рисует ровно то и ровно так, как хочет. Разглядывая картины, выполненные на тему Священного Писания, неискушенный зритель (равно и историк-иконограф) стремится видеть в произведениях живописи иллюстрации к текстам, «толкование Священного Писания в картинках». В этом особенность кропотливой работы семиотика Успенского: он видит в картине бургундского художника скрупулезное исследование Писания, своего рода примечания и комментарии – то, чем занимается он сам. Успенский посвятил описанию Гентского алтаря текст, задача которого истолковать образы с точки зрения их соответствия букве Писания. Для исследователя важно, как буква Писания отразилась в образах ван Эйка. Однако ван Эйк – не семиотик.

Допущение, будто художник занят толкованием Священных текстов через зрительные образы, превращает разглядывание картины в чтение ребуса, и это не плохо; хуже то, что результат разгадывания ребуса заранее известен. Если разгадывать ребус затем, чтобы установить, какого именно святого нарисовал ван Эйк, то это (весьма почтенное) занятие понадобится для иконографии – отнюдь не для понимания картины. Крайне неинтересно разгадывать задачу, если отгадка известна. Зачем тогда рисовать: неужели для того, чтобы зашифровать Писание? Если ответ помещен в конце учебника – не проще ли сразу туда заглянуть? Успенский говорит о «чтении текста картин» с азартом кабинетного ученого, но для чего читать «тексты картин», если видеть в картинах лишь пересказ текста Писания, который был известен до того? Чтобы сверить аккуратность иллюстрирования ван Эйком известного фрагмента?

Ван Эйк наделен трудолюбием и упорством вола, что для члена гильдии Святого Луки нормально, но прежде всего он был человеком рассуждающим; цель художника – рассказать о своем времени – а не о Священном Писании. Живопись – вторая латынь, но живопись не латынь, это иной язык; перевести живопись на латынь столь же нелепо, как перевести латынь на живопись: оригинал всегда интереснее. Ван Эйк, используя те же образы, что и богословы, может сказать кощунственные, еретические вещи. Помимо прочего, буквально «иллюстрировать» фрагмент Писания невозможно, в любом случае это будет чья-то интерпретация; коль скоро интерпретация неизбежна, отчего не выбрать собственную? Рисуя на тему библейской или евангельской притчи, художник сам становится талмудистом или евангелистом.

Придумав общий план государственной картины, братья ван Эйк составили план тактический – нагрузив каждую из панелей надлежащим сюжетом.

Закрытые створки Гентского алтаря представляют нам Иоанна Крестителя и Иоанна Богослова. У обоих святых имеются упоминания об Агнце – от них мы и узнаем о тождестве Спасителя и Агнца. На закрытых створках святые представлены в виде соборных статуй. В открытом алтаре мы встретим этих же святых – но не в камне, а во плоти; образы словно распускаются в раскрытом алтаре вместе с распахнувшейся перспективой. Этим приемом ван Эйк дает понять зрителю, что за всяким символом стоит реальность. Бытие персонажа в миру находит параллель в небесном сценарии и в пантеоне мифологии.

В центре верхнего яруса алтаря – Господь.

Какого Бога изобразил Ян ван Эйк? Перед нами Иисус или Бог Отец? У Вседержителя – молодое лицо, так не изображают Бога Отца. Это Иисус в чине Мельхиседека, царя Иерусалимского. На голове Иисуса папская тиара – три венца и две ниспадающие ленты; это Спаситель во славе, он представлен нам как Вседержитель Мельхиседек. Однако толкование поспешно: надпись в золотой нише над головой Бога указывает на то, что перед нами Бог Богов и Господь Вседержитель. Более того, на груди Бога легко читается вышитая на кайме одеяния надпись «Саваоф», специально для тех, кто может ошибиться.

Тут есть от чего растеряться: кто именно из Святой Троицы занимает трон?

Панофский уверяет, что на троне одновременно восседает вся Троица – и Бог Отец, и Бог Сын, и Святой Дух. Согласиться трудно: голубь присутствует сам по себе и источает сияние – было бы расточительно со стороны художника нарисовать одновременно два святых духа. Очевидно, следует принять то, что ван Эйк изобразил Бога Отца и Бога Сына в одном лице. Изображение Бога Сына, идентичного чертами Богу Отцу – соответствует принципу филиокве, то есть теме Базельского и Ферраро-Флорентийского соборов. По пятам соборов такие изображения появляются (см. Ангерран Куартон, «Коронование Марии», 1454 г., Сын и Отец абсолютно неразличимы). В алтаре ван Эйков ипостаси Бога слиты в единое: «Отец родил Сына прежде всех веков, безначально, Сын был с ним всегда»; в другом месте Отец говорит так: «Я ныне родил Тебя» (Пс. 2:7), или рождаю вечно. Соединение в одном лике двух ипостасей имеет также значение сугубо светское. Великое герцогство статусом своим олицетворяет связь отца и сына: бургундские герцоги слиты с французскими королями.

Это определяет в Гентском алтаре путь восхождения от короны к тиаре: Бог увенчан тиарой, у его ног лежит корона. Глаз зрителя поднимается от короны мирской власти – к божественной тиаре. Таков путь Бургундии, по ван Эйку, предначертанный на небесах.

Впрочем, возможно иное толкование, которое убеждает больше. Корона у ног Бога Вседержителя есть венец, Бог предназначил этот венец невесте – которая движется по направлению к Агнцу и к жениху. Данный венец схож с короной Бургундии, той самой короной, за церемонией возложения коей на Деву наблюдает канцлер Ролен в «Мадонне канцлера Ролена». Изабелла Португальская, она же Дева, она же Бургундия – переживает в Гентском алтаре апогей славы, и корона ей уже предуготована Господом.

Ван Эйк рисовал в соответствии с бургундской идеологией и одновременно – алтарь для храма; манера, в которой мастер сочетает оба рассказа, – совпала с сутью института собора: сочетающего политические и религиозные интересы.

Экфрасис Гентского алтаря – соответствует сюжету «Поклонение Агнцу»: торжественные процессии движутся по направлению к алтарю – написана церемония Евхаристии.

На следующем уровне толкования, аллегорическом, – в алтаре изображено торжество бракосочетания: мистическое и светское одновременно.

Чудо Евхаристии предвещает брачный пир Иисуса с Церковью. В то же время процессии гостей отправляются на вполне конкретное бракосочетание герцога Бургундского.

Не стоит бояться «расшифровать» то, что зашифровано даже не было: алтарь собора в Генте написан в честь бракосочетания Филиппа Доброго. Алтарь начат сразу после Констанцского собора, завершен в 1432–1433 гг., во время собора Базельского. Считается, что братья приступили к работе в 1422 г.; правдоподобной кажется дата 1424 г.: год бракосочетания Филиппа Доброго и его второй жены, Бонне д’Артуа. Сопоставление мистического и династического бракосочетаний – созрело, когда готовился брак с девицей д’Артуа. Процессия, сопровождающая невесту, идет на встречу с процессией, сопровождающей жениха, точкой рандеву является алтарь с Агнцем, здесь мистическая и династическая свадьбы встречаются.

Возвещение о грядущем брачном пире Агнца – ключевой момент в драме завершения отношений Христа и человечества. Описанная в Откровении Иоанна Богослова (19:7–9) картина предваряет сошествие Иисуса с небес на землю – ради брака между Богом и Его народом. Уже в Ветхом Завете этот образ крайне важен, в Завете Новом насыщается символикой, где Христос выступает в роли жениха, а Церковь – невесты (Ин. З:28–29; 2 Кор. 11:2; Еф. 5:23–32). Иоанн Богослов использует образы брачного пира и брака Христа с Церковью (Откр. 19:7–9).

Гости брачного пира, столпы Церкви, святые, короли, придворные – это те, кто съехался на Констанцский собор, едва завершившийся к тому времени и преодолевший схизму. Как на фреске Беноццо Гоццоли «Поклонение волхвов», где изображено семейство Медичи, устремившееся на встречу с младенцем и на Флорентийский собор одновременно, так и в Гентском алтаре – все события удачным образом совмещаются. История династии вплетена в историю Писания и в хронику Церкви. Бракосочетание герцога Филиппа уравнивается с бракосочетанием Спасителя с Церковью, знаменует единство Европы. Художник выделил важный момент истории своего государства, и оказалось (счастливое совпадение), что этот момент стал пиком христианской истории. События совпали и произвели эффект «собора», ибо что и есть собор, как не единение разных сюжетов. Дух истории познает себя, как сказал бы Гегель, присутствуй он при обсуждении замысла братьев ван Эйк. Однако случилось так, что супруга герцога Филиппа скончалась через год после свадьбы, и работы над алтарем были остановлены. Предполагаю, что Ян ван Эйк вернулся к работе над алтарем в 1428 г., после своего посольства в Испанию и Португалию, когда удалось добиться согласия на брак Филиппа с Изабеллой Португальской.

К тому времени политика Бургундского дома, политика Европы и политика церкви – изменились. Ту картину, которую братья ван Эйк писали к бракосочетанию Филиппа с Бонне д’Артуа, приходится посвятить браку с Изабеллой Португальской. Констанцский собор не столь успешен, папа Мартин V, избранный на нем, умер; вереницы гостей, что прежде отправлялись на Констанцский собор (1416–1419), теперь должны ехать на собор Базельский.

В ротации персонажей нет ничего странного: придворный советский художник Налбандян на парадных групповых композициях обновлял портреты членов Политбюро по мере смены кабинета. Для придворного художника это глубоко нормально. Скажем, король Рене Анжуйский в работе над первым вариантом картины был в короне, но в 1427 г. его войска разбиты, он становится пленником Филиппа Доброго; корону пришлось переписать на синюю шапку (рентгеновские лучи помогают корону первого варианта видеть).

Требовалось заново написать портреты сановников, пап и епископов, вписанных в ряды святых отшельников; сочетание прямой и обратной перспектив в разных панелях алтаря – передает сопряжение небесной и земной жизни. Иные портреты вельмож, которые писал Губерт ван Эйк (некоторые лица стилистически выпадают из позднего стиля Яна, который достиг эффекта сфумато, предвосхищая технику Леонардо), Яну пришлось выправлять или менять. Христово воинство написано другой рукой, нежели пышный сад, окружающий Агнца. Альбер Шатле считает, что весь верхний фриз принадлежит руке Губерта.

В 1430 г., в честь бракосочетания с Изабеллой Португальской, герцогом Бургундии Филиппом Добрым был учрежден орден Золотого Руна. А в 1432 г., в день освящения алтаря, в соборе был крещен их сын, будущий Карл Смелый. Альбер Шатле, не акцентируя свое предположение, тем не менее связывает Агнца с золотым руном. Это (практичное) использование руна Агнца способно смутить излишне ревностного богослова, но требования момента оправдывают рискованные параллели.

Трудно не сопоставить все факты: поставленные в хронологическом порядке, они представляют осмысленный ряд.

Изабелла Португальская в 1430 г. выступает посредником между герцогом и восставшими горожанами Гента. В дальнейшем ей будет даровано право помилования бунтовщиков. Изабелла участвует в переговорах по Аррасскому миру. Изабелла Португальская увековечена придворным живописцем («Благовещение» 1434 г., так называемые «Чета Арнольфини» и «Мадонна канцлера Ролена» 1435 г.). Изабелла Португальская присутствует в процессии святых жен с Гентского алтаря, облаченная в зеленое платье, отороченное горностаем. Зеленый цвет в Средневековье был не только символом куртуазной любви к Прекрасной Даме, но, прежде всего, цветом невест и будущих матерей (см. исследование Пастуро). Перед нами образ сугубо портретный. Помимо прочего, дама похожа на прижизненные изображения Изабеллы, также налицо сходство данного портрета с образом Богоматери, она же Изабелла Португальская, помещенным ван Эйком в «Благовещении» 1434 г. Старшую дочь Филиппа Доброго (от предыдущего брака) звали Агнесса – и вот мы видим святую Агнессу с ягненком на руках. Именно над группой святых жен на небесном фризе располагается изображение беременной Евы.

Навстречу процессии святых жен движется процессия, называемая Христовым воинством и праведными судьями. Нетрудно отыскать в процессии Филиппа Доброго. Герцог, в куньей шапке, гарцует на белом скакуне – он на первом плане крайней левой панели нижнего фриза. На него первым указал Карел ван Мандер (отметив, что именно Филипп выступал изначальным заказчиком произведения). Портрет Филиппа Доброго в алтаре Гентского собора не противоречит двойному портрету анонимного художника, ныне хранящемуся в Генте, как не противоречат черты его отца, герцога Жана Бесстрашного, изображенного чуть выше, многим прижизненным портретам. Находим здесь и автопортрет Яна ван Эйка и портрет его брата Губерта; несомненно, отыщем и канцлера Ролена; здесь есть и Жильбер де Ланнуа, и Антуан де Крой, и Жак де Молен. Альбер Шатле идентифицирует португальского короля Хуана I, Альфонса Арагонского, Рене Анжуйского, Карла VII, Сигизмунда I, последнего легко отыскать по куньей шапке и остроконечной бородке, – и, разумеется, крестоносцев.

Первый крестовый поход против гуситов был объявлен 1 марта 1420 г. папой Мартином V. Император Сигизмунд I собрал в Силезии войско, на северо-западе Священной Римской империи собирались войска, в Австрии и Баварии также. И Бургундия (а с ней и ван Эйк) должна принять в этом участие. Чуть позже Иоанн VIII Палеолог в Италии ведет переговоры с европейскими государями о союзе против турок. Интерес к восточной политике проявлял и Филипп Добрый, герцог Бургундии, в 1438 г. он принесет обет отправиться в поход против турок – переговоры уже идут.

Все это – соединилось в Гентском алтаре.

Возможно, так и происходила встреча Изабеллы Португальской с Филиппом Добрым и открытие Базельского собора.

4

Выигрышный во всех отношениях замысел братьев ван Эйк содержит просчет: бракосочетание Агнца запланировано в конце времен – неужели земное счастье Бургундии недолговечно? В 1432 г., когда алтарь завершен, а Базельский собор открыт, и в 1435 г., наблюдая успех Аррасского мира, примирение с Карлом VII, развязанные руки в отношениях с Англией, перспективы захвата Кале, скорое занятие Буржским королевством Парижа, в этот золотой для Бургундии час думать о закате невозможно. 17 апреля 1436 г. англичане, заплатив большой выкуп, ушли из Парижа. Придворный хронист Бургундии Шателен сказал, что именно Филипп Добрый «отобрал у англичан Париж и Сен-Дени и вернул их королю Карлу».

Однако счастье Бургундии было недолгим, результаты Базельского и Ферраро-Флорентийского собора – плачевными; прозорливые люди обычно считают, что неумеренные аппетиты и преждевременные торжества ведут к беде, остается понять, хотел ли ван Эйк сказать это.

В Гентском алтаре, описывающем бракосочетание мистическое и династическое, разлита несказанная печаль. Суровые лица в шествиях выражают скорее заботу, нежели религиозный экстаз. Невозможно придумать парадное произведение, исполнить на заказ многодельную композицию, не сказав нечто от себя, что окажется не вполне почтительным. Прикосновение кисти, даже если этой кистью водит любовь к правительству, всегда дело сугубо личное. Внутри композиции Гентского алтаря, в связи с выстроенной художником логикой творчества, можно выделить несколько странностей.

Интенсивное золотое сияние, исходящее от горделивого Агнца, обилие роскоши в картине и бьющее в глаза богатство гостей – наталкивают на кощунственное сопоставление. Увидеть в поклонении Агнцу поклонение золотому тельцу, разумеется, вопиющее кощунство. Однако, когда столько политических планов встречается в одном месте, когда контрибуции, выкупы, территориальные претензии, тиары и короны и территориальные амбиции – связаны с Агнцем (то есть с решениями собора), то данное сопоставление почти неизбежно. Когда три собора подряд, руководимые алчностью и расчетами, приводят к беде – данная аналогия возникает неизбежно. Еретическое, кощунственное прочтение священного образа, разумеется, следует отбросить – но не мгновенно, а побыв некоторое время с этим соображением, не вовсе чуждым саркастическому уму ван Эйка и его привычке сочетать несочетаемое.

Согласно недавно высказанному предположению, ван Эйк посетил Святую землю; ветхозаветная тема постоянно присутствует в письме бургундца. История Бургундского герцогства, вышедшего из лона Франции и враждующего с прошлым, ассоциируется с Исходом из Египта; метафоры Завета проецируются на историю Бургундии. Притча о золотом тельце связана с принятием Завета – и, если ассоциировать Базельский собор с Заветом, если видеть в Гентском алтаре хронику Базельского собора, то отчего же не вспомнить обстоятельства принятия Завета.

«Когда народ увидел, что Моисей долго не сходит с горы, то собрался к Аарону (брату Моисея) и сказал ему: встань и сделай нам бога (евр. Элохим), который бы шел перед нами, ибо с этим человеком, с Моисеем, который вывел нас из земли египетской, не знаем, что сделалось. И сказал им Аарон: выньте золотые серьги, которые в ушах ваших жен, ваших сыновей и ваших дочерей, и принесите ко мне. И весь народ вынул золотые серьги из ушей своих и принесли к Аарону. Он взял их из рук их, и сделал из них литого тельца, и обделал его резцом. И сказали они: вот бог (евр. Элохим) твой, Израиль, который вывел тебя из земли египетской».

Золотой телец – вовсе не обязательно символ алчности, это прежде всего «другой» Бог, новый, не тот, с которым говорит Моисей, не тот, от которого Моисей получает скрижали. Золотой телец сделан как замена Богу, как воспоминание о Быке Аписе, о Бегемоте, о критском быке, о тех символах природной власти – которые государство обязано также учитывать.

Нет-нет, разумеется, ван Эйк написал Агнца и только Агнца; конечно же, сарказм художника (если таковой существовал) не простирался до кощунства. Но трудно не отметить разницы между тем кротким агнцем, которого держит на руках Иоанн Креститель на внешней створке алтаря – и грозным державным Агнцем, царящим в центре полиптиха.

Ван Эйк постоянно обращается к параллелям из Ветхого Завета.

В картине «Благовещение» (1430, Вашингтон) на плитках пола изображены сцены: «Давид, отсекающий голову Голиафу» и «Самсон, разрушающий храм в Газе». Давид и Самсон – образы Бургундии, сокрушившей могучего противника; Каин и Авель напоминают о вражде с братьями Валуа, пророки Михей и Захария с внешних створок алтаря и сивиллы Кумская и Эритрейская – рассказывают о близком Мессии; все это, вместе взятое, дает основание не только Новый, но и Ветхий Завет числить среди источников. Захария, изображенный над Иоанном Крестителем, это пророк, как явствует из подписи, но существует так называемый второй Захария, отец Иоанна Крестителя и муж Елизаветы из рода Ааронова, брата Моисея, того Аарона, который изготовил золотого тельца. Сказанное предполагает сложную цепь рассуждений – но для чего отказывать в сложной цепи рассуждений такому скептику, как ван Эйк.

Уравнять бракосочетание герцога с бракосочетанием Иисуса с Церковью – само по себе ересь; художник, начав думать масштабными еретическими сопоставлениями, подчас не может остановиться. Изучая портреты пап, помещенных в соответствующей группе процессий, находим там Мартина V (с безусловным портретным сходством), Иоанна XXIII, Бонифация IX, история поставиньонского периода – даже если советчиком художника выступал пристрастный теолог – история провокаций и интриг. Среди епископов и пап, изображенных в соответствующей группе, множество хмурых лиц, некоторые карикатурностью своей напоминают персонажей Босха (толпу в «Ecce Home»). Бургундии не удалось привычно «пройти между капельками», как сказано в известном анекдоте о политике, попавшем под дождь. Кажется, деньгами можно решить и эту проблему: надо замирить прежде всего Гент.

Как всякий великий вселенский проект, объединявший финансовые, партийные, идейные, стратегические интересы – собор в конце концов поступился идеей ради политики и финансов.

Алтарь установлен в соборе Святого Бове в Генте, городе, производящем богатства герцогства Бургундского и одновременно самом проблемном, самом бунтарском городе. Апофеоз славы герцогства Бургундского установлен именно в том городе, который регулярно восстает и который герцог Филипп неоднократно усмиряет.

Фламандское восстание 1430 г. удалось усмирить, восстание 1436 г. улаживала Изабелла, герцог даровал ей право прощения восставших, которым герцогиня воспользовалась 8 мая 1438 г. в Брюгге. Но восстание Гента 1452–1453 гг. известно всей Европе, это уже не бунт, но настоящая война герцога Филиппа с горожанами: пушки, осада, резня. Первый рыцарь Бургундии, Жак де Лален, победитель сотен турниров, убит под стенами Гента и оплакан хронистами. Не прерываясь ни на одно десятилетие, восстания идут в Генте – и ван Эйк знает, в каком именно городе установлен апофеоз бургундской славы.

Принципиальным в «Поклонении Агнцу» является объединение Божественной воли и государственного устройства. Конфликт гвельфов и гибеллинов, папства и империи, теократии и королевской власти ван Эйк решает путем имперского синтеза, в духе гибеллинов. Любопытно, что историк Жорж Дюби говорит об «оккамстве» ван Эйка, объясняя определение тем, что ван Эйк с внимательностью Вильгельма Оккама исследует буквально каждый предмет. И, поддерживая замечание Дюби, можно продлить рассуждение вплоть до оценки ван Эйком феномена соборов. Если Оккам предлагал выбрать из двух способов познания один: либо через веру, либо через знания, то Ян ван Эйк показал собор, сочетающий программно все – и приносящий слишком многое в жертву мирской славе.

5

Что поистине преследует Яна ван Эйка – если упоминать о родственных связях и династиях, – так это история Каина и Авеля, история братоубийства. Это сквозная для последнего десятилетия мастера тема. И в алтаре Гента, и тремя годами позже, в «Мадонне канцлера Ролена», и в «Мадонне каноника ван дер Пале» фигуры Каина и Авеля появляются не затем даже, чтобы растолковать сюжет, но выстраивая параллельный ряд смыслов. Предательство братом брата, гибель брата, неизбывный грех в том, что не «стал сторожем» брату своему: как всякое надрывное высказывание, оно вне прямых толкований. Убийство Авеля художник показывает как можно равнодушнее: как рельеф, выполненный кем-то иным; мастер лишь копирует чужое произведение. Но копирует его многократно. Отклик на убийство герцога Иоанна Бесстрашного; но дело не только в нем. После смерти старшего брата Губерта, коему молва приписывает ключевую роль в создании Гентского алтаря, Ян пишет сюжет братоубийства постоянно – и с болью. Весьма вероятно, что скорбь по брату помогла Яну ван Эйку прочувствовать боль герцогов бургундских как свою боль.

Братоубийственная война терзает Европу, и Бургундия, находясь в центре Столетней войны (с претензией на синтез культур), становится сгустком, концентрированным воплощением войны всех против всех. По причинам завистливого родства, дурного соседства, чванливой крови, ложно понятой чести, жажды денег, привычки к насилию – брат идет на брата, папа на папу, западная церковь предает восточную, – и если ван Эйк в государственные страсти добавил личный мотив, это лишь естественно.

Образ брата Губерта не давал ван Эйку покоя, он писал лик брата тождественным со своим – практически в каноне смесоипостасном. Если соединить два портрета людей в красных тюрбанах (они и написаны как парные), мы получим двойной портрет братьев ван Эйк. Вероятно, портреты так и следует экспонировать, подле картин с изображением жертвы Каина и Авеля.

Ван Эйк задумал Гентский алтарь как свою «Комедию», как ответ Данте, как новое обоснование империи. И если Данте сказал, что личной любовью следует поступиться ради общей государственной гармонии, то ван Эйк сказал, что единение возможно лишь в раскаянии. Придумав сочетание брака Агнца небесного и брака герцога бургундского Филиппа Доброго, разглядев созвучие смыслов в Базельском соборе и в Исходе из Египта, предоставив роскошный алтарь бунтующему городу Генту, написав одновременно и филиокве и тотальное размежевание верующих – художник сказал нечто сокровенное о жертве.

Возле Саваофа/Христа изображено по крайней мере три жертвы и четыре эпизода пролития крови (умерщвления). Прежде всего, сам центральный Агнец, наполняющий кровью Грааль. Затем, на золотом пологе непосредственно за Богом, на орнаменте покрывала выткан Пеликан (символ Христа), раздирающий себе грудь. На барельефах над Адамом и Евой изображены две сцены пролития крови: над Адамом Каин и Авель, приносящие в жертву ягненка (агнца), и над Евой Каин, убивающий Авеля. Притом что очевидно беременная Ева держит в руке яблоко – очевидно, что она беременна первенцем (до появления второго ребенка она успела бы яблоко съесть); и значит, Ева беременна Каином – и над ней помещен барельеф с изображением Каина, убивающего Авеля. Вот последовательные четыре сцены пролития крови. И четыре предательства. И, разумеется, тотальным предательством является собор.

Жертву можно трактовать, утверждает ван Эйк, как искупительную, как обрядовую и как смиренную – принятие смерти от рук брата.

Мы никогда не узнаем, почему эти размышления причиняли боль художнику, принципиально задавившему в себе личные чувства.

Впоследствии за него, за ван Эйка, эту боль доскажет и выскажет ясно великий и прямой Рогир ван дер Вейден. И смесоипостасный лик в картинах у Рогира мы прочтем как сочетание живого лица и мертвого – во всей неисплаканной боли потери.

Глава 6. Козимо Тура

1

«Святой Георгий и принцесса Трапезундская» – самая масштабная из сохранившихся в целости работ Козимо Тура, поскольку ретабль Роверелла для часовни в Сан-Джорджо, финальная вещь мастера, многочастный полиптих, пострадал от взрыва и его части экспонируются разрозненно. Ретабль Роверелла в своей концепции продолжает данную работу и, вероятно, является финалом размышлений художника. Однако именно в работе «Святой Георгий и принцесса Трапезундская» сказался накал страстей эпохи: подобно «Гернике» или «Резне на острове Хиос» картина Тура кричит о боли дня.

Картина выполнена в 1469 г. и суммирует события: конфликты соборов, Крестовый поход императора Сигизмунда против гуситов, судьбу восточной религии, турецкую экспансию Малой Азии, завоевания Мехмеда II на Балканах, войну Турции с Венецией и поражение последней, смерть Пия II и его неудавшийся поход против турок, шаткую судьбу христианства – и судьбу самого Козимо Тура, заложника амбиций д’Эсте. Картина «Святой Георгий и принцесса Трапезундская» – свидетельство закатных лет Ренессанса и мутаций понятия «христианский гуманизм».

Речь не идет о хронике. Как и Гентский алтарь, имеющий сугубо литургическую функцию, так и картина Козимо Тура решает конкретную задачу – изображает эпизод из жития святого Георгия. В легенде сказано, что в окрестностях Бейрута жил дракон, которому отдали дочь короля, а рыцарь принцессу спас. К легенде обращались постоянно, во время Тура – особенно часто, поскольку после Ферраро-Флорентийского собора и отказа восточной церкви от унии стало понятно: крестоносное движение не защитит Византийскую империю от османов. Византийская империя была раздроблена на так называемое Латинское королевство со столицей Константинополем, Трапезундскую империю, Эпирское и Никейское царства. В 1453 г. пал Константинополь, в 1461 г. Мехмеду II Завоевателю сдалась Трапезундская империя. Уже и прежде (см. Паоло Учелло) святого Георгия изображали как крестоносца, с крестом на щите; мастера, работавшие позднее Тура (Витторио Карпаччо или Рафаэль), тем более придерживались символа креста. Ко времени написания картины в Феррарском соборе тема настолько отработана, что мастер знает: он пишет битву христианства с язычеством и мусульманством.

Тосканец из монастыря Святой Екатерины (1270–1342), имеющий талант к образному письму, толкует христианство как рыцарское служение. Кавалька чтим настолько, что его рукописи подделывают, приписывают новые и новые; к тому же он поэт: помимо главных работ De Patientia и Speculum Crucisu, пишет «Трактат о тридцати глупостях» и религиозную поэзию в форме сонетов и сирвент. «В Христа на кресте как человек влюбился и как рыцарь вооруженный»; Иисус «облачен в пурпур» и увенчан «терновым венцом – знаком любви»; розы и померанцы влюбленных трубадуров соответствуют ранам Христа, а любовные сирвенты вторят стонам распятого на кресте. Такая, на первый взгляд кощунственная, трактовка христианской символики тем не менее привычна в образном языке искусства – и ее можно проследить от поединка Тезея с Минотавром вплоть до сцен корриды Пикассо, где матадор подчас изображен, как Иисус, в терновом венце. Если учесть генезис рыцарства (борьба с хтонической силой, поединок с Минотавром), сравнение можно считать традиционным; проходящая через Крестовые походы аналогия: Минотавр – язычник – Дракон – Сатана не выглядит неожиданной. Биографии святых, прошедших путь воина (таких как Себастьян, Георгий, Евстафий и т. п.), утверждают связь христианства с рыцарством. То, что святой Евстафий брошен императором внутрь специально изготовленного медного раскаленного быка, только подчеркивает связь Дракон – Минотавр – Дьявол; если же иметь в виду толкование Быка как ветхозаветного Бегемота, символа хаоса, – то метафора усложняется. Рыцарь (порой и Христос, как видим у Пикассо) вступает в бой с хаосом, и святость тем самым доказывается через рыцарский подвиг. Так и воспринимают себя крестоносцы в Святой земле. Крест на щите Георгия – обычный атрибут картины боя с драконом. Рыцарское понимание христианства можно найти у подвижника Джованни Коломбини, человека экстатического, пришедшего к аскезе и умерщвлению плоти в зрелые годы. Опыт светской жизни (вероятно, был успешным купцом, торговал с нобилями) привел Коломбини к использованию куртуазного и рыцарского словаря в своих мистических откровениях: Христа именует «капитаном», святых – «баронами», «ленниками Христовыми», Марию Египетскую «Прекрасной дамой» и т. п.

Аналогия картины Тура 1469 г. с «Герникой» и «Хиосской резней» тем уместнее, что как в парижских салонах XIX в. были модны разговоры о бедствиях восставшей Греции, а в гостиных XX в. рассуждали о варварской бомбардировке баскского города, так и в середине XV в. в Италии говорили о беде Византии. Палеологи бежали в Рим, пытались собрать Крестовый поход, и византийцам сулили защиту – наподобие того, как в парижских галереях организовывали продажи в пользу разрушенной Месолонги.

В 1438–1439 гг. (по итогам Ферраро-Флорентийского собора и под впечатлением визита Иоанна Палеолога) Пизанелло пишет фреску «Святой Георгий и принцесса Трапезундская», а Бернат Марторель, барселонский мастер, создает «Святого Георгия и Дракона» в 1434–1435 гг. Карло Кривелли написал своего «Святого Георгия» в 1470 г., причем разворот и масть коня, красная сбруя – напоминают работу Тура. Антонио Чиконьяра, феррарец, последователь Тура, написал тот же сюжет десятилетием спустя – повторив многое: золотое небо, белого коня, тот же тип доспехов.

Картин много, это не совпадения, просто легенда III в. оказалась злободневной; Козимо Тура использовал тему как прочие – но его рассказ масштабнее. Картина Тура не менее ценна, нежели сочинения теософов того времени – Василия Варфоломея или Николая Кузанского, и не менее сложно построена. Феррарский мастер был мудрецом, но это особая мудрость, художественная; не иллюстративная, но образная.

Тура, как и все питомцы мастерской Скварчоне, прошел школу витиеватой аргументации, основанной на латинских текстах. Его соученик Мантенья был прилежным латинистом; возможно, все ученики Скварчоне имели склонность к гуманистическим штудиям, но художественное сознание – особенное сознание: ткань живописной поверхности – сама по себе текст.

Мастер взял сюжет с Георгием (святой Георгий – небесный покровитель Феррары) и сюжет Благовещения – и совместил оба сюжета. Произведение «Святой Георгий и принцесса Трапезундская» представляет диптих, расписанный с обеих сторон таким образом, что роспись внутренней стороны дополняет и развивает внутренний сюжет. Художник расписал створки органа как с внешней, так и с внутренней стороны – это четыре огромные картины, образующие единый ретабль. Каждый диптих в высоту достигает четырех метров и в ширину более трех.

На первом диптихе изображен поединок Георгия с драконом. На внутренней стороне диптиха нарисовано Благовещение. События уравновешены.

Рыцарь Георгий уподоблен архангелу Гавриилу, принесшему Благую Весть Деве, а принцесса Трапезундская невольно сравнивается с Девой Марией. И если христианство – религия освобождения, то, значит, спасают обеих.

Судьба восточной принцессы и судьба иудейки из колена Давидова во многом тождественны. Принцесса Трапезундская, как и Дева Мария, была выбрана в жены; однако выбрана принцесса не Богом, а драконом. Выбор сделан не ими самими, сулит испытания обеим: принцессе Трапезундской – буквальную смерть, Марии – смерть сына и жертвенную жизнь ее самой. В сопоставлении двух диптихов проведена параллель кощунственная (между хтонической силой и Богом), однако параллель действенная. В случае Марии выбор – как его изобразил Козимо Тура – это также освобождение из плена: художник нарисовал Деву в языческом дворце, совсем не в доме плотника Иосифа. Святой Георгий освобождает принцессу, но и Гавриил освобождает Марию, открывая ей иную жизнь. Из сравнения можно сделать тот вывод, что принести Благую Весть недостаточно, надо затем еще и спасти христианство, защитить праведников.

Сопоставление сюжетов требует детального описания картин.

На правой створке внешнего диптиха – поединок со змеем. Бой истощил силы рыцаря, во всаднике нет ни молодечества, ни торжества победы. Георгий наносит удар усталым жестом, уже почти не сжимая копье. Рыцарь выполняет долг и бьется из последних сил, каждая черта лица выдает тяжелую усталость, вся ярость боя – в раздувающем ноздри коне. Дракон распластан под копытами, выгнул шею, умирая; перепонки крыльев и гребень шеи – гнутые готические сочленения, напоминают элементы соборной архитектуры. Впрочем, полукруглые острые готические формы и в самой готике напоминают восточную архитектуру. На левой створке диптиха – принцесса, в испуге бегущая прочь. Ее движения угловаты, лицо искажено. Паническое бегство удивляет: ведь дракон уже убит; но принцесса продолжает звать на помощь, и пальцы судорожно заломлены. За ее фигурой клубится гора, на серпантине дороги мы видим путников. Над Георгием на фоне сияющего золотого неба – ветка дерева, хотя самого дерева в картине нет.

Внутренний диптих – сцена Благовещения. Мария (справа) находится в аркаде языческого храма. Колонны, кессонный потолок аркад напоминают римскую архитектуру. В 1470 г. (практически одновременно с Тура) Франческо дель Косса, также феррарец, пишет «Благовещение» для капеллы церкви Честелло во Флоренции, повторяя архитектурную композицию Козимо Тура – также располагает фигуры под условно-античными аркадами; но эти, как бы римские, аркады выполнены строго. Козимо Тура сознательно доводит роскошь до гротеска. Под золочеными арками укреплены полотняные корзины, щедро наполненные плодами; пространство меж колонн заполнено золотыми нишами. В позолоченных нишах спрятаны статуи обнаженных фигур в игривых позах, возможно, персонажей языческой мифологии. Историки искусств не пришли к единому мнению, что именно символизируют танцующие скульптуры. На капителях колонн извиваются золотые дельфины, над головой Марии примостилась белка, привязанная красным шнуром к колонне. Архангел (справа) также изображен на фоне золотых ниш; над его головой красноголовый дятел. Интерьер, уместный для рыцарской легенды (диковинные звери бестиария сопутствуют странствующим рыцарям), в сцене Благовещения удивляет: архангел застает Деву за чтением Завета в окружении фривольных языческих статуй, в гротескно роскошной декорации. Не только статуи, но сам интерьер поражает помпезностью, несообразной с евангельским рассказом. Десятки живописцев XV в. включали в композиции обилие предметов почти механически: скажем, Карло Кривелли украшал гирляндами фруктов и овощей любую из композиций, не наделяя плоды символическим смыслом, но демонстрируя мастерство. Козимо Тура, скупой на эмоции, предпочитавший располагать фигуру на одноцветном фоне, пустых подробностей не любил. На панелях с Георгием и принцессой – иносказание обозначено очевидно.

Вычурность обстановки Козимо Тура распространил на природу, горы на горизонте завернуты в спираль, отроги точно выточены на токарном станке. Подобным же приемом художник рисует и людей – фигуры клубятся, извиваются в воздухе, перекрученные мучительной силой.

Нервные тонкие пальцы Девы схожи с нервными изломанными руками принцессы Трапезундской. Усталые руки архангела Гавриила похожи на руки рыцаря Георгия. Контраст сухих болезненных черт людей и той пышности, которую европейцы привыкли связывать с восточными деспотиями, наводит на мысль о Византии.

Итак, на уровне экфрасиса – Тура совмещает событие Благовещения и битву Георгия с драконом.

На аллегорическом уровне толкования композиций можно видеть в диптихах – рассказ о судьбе Византии.

Если разглядеть в драконе – персонажа восточной, турецкой истории, изображение султана Мехмеда, то большого преувеличения не будет. Иное дело, что победа над ним – сугубая фантазия.

Бегущая в панике принцесса Трапезундская – образ восточной церкви (или, если угодно, Латинского королевства со столицей в Константинополе, или Трапезундского царства, но уточнение ни к чему). Восточное христианство в беде – заломило руки, взывая о помощи. Через четыре года (1473) феррарский художник Эрколе де Роберти, знакомый с картиной Тура, повторит эту бегущую фигуру женщины с вытянутыми вперед руками и заломленными пальцами – в пределле полиптиха Гриффони. По сюжету пределлы, женщина бежит к горящему дому, тянет руки к погибающему ребенку, и такая косвенная ссылка позволяет понять, как читали образ, созданный Тура, его современники. Принцесса бежит, хотя дракон уже мертв, она спасается от фатальной беды. Восточный головной убор принцессы, с загнутым, точно Золотой Рог Босфора, гребнем или брошью; ровное золото неба, напоминающее золото куполов Святой Софии; восточная избыточность интерьера – все отсылает к византийской эстетике. Помимо прочего, силуэт Георгия на золотом фоне прямо указывает на греческую икону.

Византийскую роскошь (как ее представляли на Западе) можно оценить и по скульптурам в золотых нишах. Кривляющиеся танцующие одалиски и воины мало похожи на римскую пластику. Стивен Кэмпбелл (Stephen Campbell) трактует скульптуры как изображения римских богов. Среди обнаженных фигур ученый выделил Юпитера на том основании, что мужчина держит орла; персонаж в латах назван Марсом; обнаженная женщина поименована Венерой; неопределенного пола персонаж в тюрбане идентифицируется как Аполлон. Чуднее прочих выглядит бородатый мужчина с выраженными половыми признаками; фигура напоминает скабрезные фрески из Помпей. Кэмпбелл отводит ему роль Сатурна; персонаж игрив: напряженное мужское достоинство странно смотрится в соседстве с Девой Марией. Иное толкование (его отстаивает Гидони) убеждает, что изображены астрологические символы, предвещающие рождение Иисуса. Можно также увидеть в фигурах на золотом фоне – не статуи, а фрески, наподобие тех, какие выполнил Франческо ди Косса (принимал участие и сам Тура) во дворце феррарских герцогов, в палаццо Скифанойя. Второй этаж палаццо Скифанойя (название переводится как «место для отдыха») был отведен под резиденцию Борсо д’Эсте и превращен в пространство, где величие рода д’Эсте увековечили на уровне планетарного события. Косса работал там в 1469–1471 гг., одновременно с тем, как Козимо Тура сочинял свое Благовещение. Роспись Зала зодиака в герцогском дворце демонстрирует, помимо доблестей герцога Борсо, языческие символы времен года. Вот эти символы и написал на золотом фоне «Благовещения» Козимо Тура, поместив Марию в интерьер палаццо Скифанойя; иными словами, фрески за спиной Марии – это автоцитата, автопародия. В декоративных символах, которые феррарские герцоги поощряли, восточные образы возникали естественным образом; и вот одна из фигур в золотых нишах – танцующий с высоко поднятым полумесяцем – может читаться как символ Османской империи. Отсылки к астрологии уместны, но серп луны – горизонтальный, рогами вверх, как и положено в мусульманской символике, не вертикальный – как это присуще астрологической символике.

Если бы Маттео Боярдо не начал свою феррарскую поэму «Влюбленный Роланд» в 1476 г. (семью годами позже работы Тура), сколь легко было бы связать сюжеты. Можно было бы решить, что изображена Брадаманта: сарацинская женщина-рыцарь вздымает полумесяц; рядом мавр Медоро, возлюбленный Анжелики; сама Анжелика – катайская принцесса, дева-воительница в тюрбане; и т. п. Это предположение, хронологически неуместное, важно потому, что логика здесь обратная: восточная символика в поэме Маттео Боярдо вышла из палаццо Скифанойя, как и картина Козимо Тура. Астрологическая символика фресок подробно описана Аби Варбургом в образцовом тексте «Итальянское искусство и мировая астрология в палаццо Скифанойя в Ферраре». Варбург, анализируя комбинации символов, показывает, как сочетается сразу несколько астрологических систем. Роспись палаццо вплетает биографию Борсо в события космического ряда: чем больше систем астрологии (от греческой до восточных) задействовано, тем убедительней покровительство звезд семье д’Эсте. Варбург пишет: «В связи с этим становится наконец возможной расшифровка всей астральной системы центрального яруса фрески: на первый слой греческих созвездий наложился сначала египетский культ деканов; последний был несколько видоизменен под влиянием индийской мифологии и далее, вероятно, через посредничество персов, приспособлен для арабского восприятия. Затем, в процессе еврейского перевода, появился ряд затрудняющих понимание вторичных смысловых наслоений, пока наконец эта конструкция не вылилась через французов в латинский перевод сочинения Абу Ма’шара, выполненный Пьетро д’Абано. Греческая карта звездного неба воплотилась в монументальную космологию раннего итальянского Ренессанса в образе тридцати шести фигур центрального яруса феррарских фресок».

Кропотливый анализ Варбурга (ученый разбирает возможный генезис всякого символа, учитывая, что символика усложняется по мере наслоения влияний) завершается следующим пассажем: «…под семислойным плащом многоопытных странников, прошедших сквозь времена и народы, бьется истинно греческое сердце».

Даже если принять за совершенную истину данный анализ трудно (слишком много привходящих), вывод – ценный сам по себе – сделан на основе первичного зрительного впечатления. Кто бы ни был режиссером распределения астрологических символов по стенам палаццо Скифанойя – придворный астролог Пьетро Боно Авогаро или профессор астрономии Феррарского университета Пеллигрино Пресчани, – никакая режиссура не в силах отменить того факта, что астрологические символы, нарисованные художником, предстают нашему глазу сразу, целиком, – и воспринимаются мгновенно. Природа символа такова, что он не распадается на внутренние атомы. Образ содержит в себе несколько слоев смыслов, подобно тому, как человек имеет несколько черт характера. Но символ – явление цельное, даже если его генезис можно (с большой долей условности) трактовать как составной. И вот общее, единое зрительное впечатление от игривой жовиальной космологии Скифанойя должно убедить зрителя, что биография рода д’Эсте встроена в греческий пантеон – тот самый, что представлен исчезающей Византийской империей. И этот же игривый пантеон, стилистически вторящий фрескам Скифанойя, изображен в интерьере, окружающем Марию в картине Тура.

Фрески в палаццо Скифанойя к христианской тематике отношения не имеют, и, смешивая для убедительности символы нескольких восточных астрологий, судьбу герцогов переводят в космический регистр.

Франческо дель Косса не сам придумал композиции; еще меньше можно ожидать продуманного замысла от кондотьера Борсо, не интеллектуального, хотя тщеславного патрона муз. Работами над фресками руководил ученый муж; если он был сведущ в восточной астрологической философии, это многое бы объяснило. Ритм фривольного танца, восточный колорит, который придал фигурам в золотых нишах Козимо Тура, сродни стилистике фресок Скифанойя – сопоставленная с легендой о святом Георгии, языческая/мусульманская символика выглядит зловеще.

Человек с полумесяцем – символ Османской империи, фигура с орлом заставляет вспомнить о султане Мехмеде II, которого итальянцы называли Grande aquila (Большой Орел), человек в тюрбане напоминает рисунки Джентиле Беллини, сделанные несколькими годами позже при дворе Мехмеда II Завоевателя. Художнику Ренессанса случалось угождать вкусам султаната; отправившись ко двору Мехмеда Завоевателя, Джентиле выполнил несколько портретов – самого султана и парный портрет Мехмеда с принцем Джемом; Мехмед считал Джентиле превосходным мастером (впоследствии преемник султана, Баязид II, отнесся к сделанному Беллини столь небрежно, что европейцы выкупали картины венецианца за бесценок на рынках). Влияние османского стиля на культуру Ренессанса очевиден и в соборе Святого Марка в Венеции, законченного в эти же годы, и в саркастической форме – в диптихе Козимо Тура.

Эклектичная буффонада дворца Борсо вьется вокруг Девы Марии – даже если нельзя доказать, что изображения позади Девы есть пародия на фрески палаццо Скифанойя, это не меняет ничего. Толкование изобразительного искусства отличается от чтения надписей на глиняных табличках и от разгадки криптограмм тем, что у исследователя нет (и не может быть) задачи разгадать ребус. Произведение искусства, в отличие от черепка, живет самостоятельной жизнью. Более того, в большинстве случаев художник не складывает ребусов из существующих символов: художник не шифрует картину, он создает свою собственную символику. Зритель производит встречное усилие, направленное в сторону автора произведения: следует вовсе не разгадывать шифр, которого нет, но стать собеседником художника, создающего образ. Картина «Святой Георгий и принцесса Трапезундская» – это образ мыслей Козимо Тура, и образ циничного времени, и образ Ренессанса, испуганного своей хрупкой судьбой. То, что в лице Византии Италия увидела самое себя, безусловно. Стивен Кэмпбелл (Stephen Campbell) приводит фрагмент речи знаменитого феррарского проповедника Роберто да Лечче (Roberto da Lecce: «О бедная Италия, о распутная Италия! Побойся Бога и покайся! У тебя перед глазами несчастья Греции в ее теперешнем положении. Константинополь, кто же отдал тебя в руки Великой Турции! Виновата твоя черствость, твоя роскошь, твоя неверность».

«Роскошь» и «черствость» – эти эпитеты, обращенные к Италии вообще, звучат в роскошной рыцарской Ферраре, вотчине тщеславных д’Эсте, выразительно. Всякий раз, с удручающим постоянством, прельщение роскошью и желание еще большего достатка овладевают сердцами тех, кто связывает независимость с процветанием, и богач не считает мировые бедствия следствием личного довольства. Тем не менее связь абсолютно прямая.

Действия Благовещения и битвы с драконом происходят одновременно – и в тот момент, когда принцесса кричит в ужасе, ангел сообщает Марии Благую Весть, а Георгий бьется из последних сил, – в этот самый момент восточная роскошь и языческие предсказания звезд окружают христианские святыни и занимают умы правителей христианского мира.

Роскошь и алчность, тщеславие и неколебимая уверенность в значимости своей судьбы – становятся спутниками западного христианства, в то время как восточное уничтожается.

Стивен Кэмпбелл упоминает о Томасе Палеологе, деспоте Мории в связи с фигурами, что написаны на заднем плане «Битвы с драконом». Это исключительно смелая догадка, и догадку следует принять во внимание. Томас Палеолог приехал в Италию на Мантуанский собор 1459 г. Деспотат Мории мог (папа Пий II уверовал в проект) стать новой точкой роста разрушенной Византийской империи.

Именно этот эпизод, визит Томаса Палеолога в Италию, изобразил Тура за спиной Трапезундской принцессы. Там, на скале, в ярусах горных троп, – фигуры мужчин в восточных одеждах, в византийских митрах. Центральная фигура в группе, человек в синей православной митре, тянет руку, подобно утопающему, молит о помощи – это Томас Палеолог. Жест руки молящего вторит жесту заломленной руки самой принцессы. Можно утверждать, что человек на горе одет как византиец, бороду имеет раздвоенную, как у Томаса Палеолога, и что портрет Томаса Палеолога, схожий с этим персонажем, изобразил Пинтуриккио во фреске, описывающей съезд гостей в Мантую в 1459 г. (1502–1507, Сиенский собор). На Мантуанском соборе помощь Византии (запоздалая) обсуждалась. Пием II было составлено письмо турецкому султану, призывавшее последнего обратиться в христианство:

«Если Вы исполните это действие, то Вы станете Величайшим в Мире и Величайшим в истории Человечества. Вы хотите знать, что это? Это не так сложно узнать. Вы можете найти его везде. Это Крещение с небольшим количеством воды и переход в Христианство с принятием учения Библии. Если Вы сделаете это, то Вы станете самым известным и могущественным Принцем Мира.

Мы сделаем Вас законным Императором Греции и Востока. Христианский мир благословит Вас, и Вы станете Абсолютным Судьей Христианских дел. Жестокостью и несправедливостью захваченные Вами земли станут для Вас Законными. Все Христиане будут Вас уважать и обращаться к Вам в спорных делах».

К реальной дипломатии письмо отношения не имело и, судя по всему, не было даже отправлено, но факт подобного сценария – характерен. Эней Сильвио Пикколомини, в молодости автор скабрезной комедии «Хризос» и фривольных диалогов, написанных в подражание Боккаччо (в то время Пикколомини не был еще духовным лицом, ибо, как объяснил он в письме к отцу, «я боюсь воздержания»), затем стал секретарем Базельского собора, затем от концепции собора отрекся, вскорости стал папой Пием II (имя взято из «Энеиды» Вергилия, что любопытно). В игривой комедии молодого Пия II (Пикколомини) имеется диалог священников на пороге борделя; этой беседой можно описать комплекс чувств зрелого Пия II.

«Диофан: Если человек в здравом уме, он должен завидовать духовенству. Только убогие не завидуют, ведь желчь и зависть – спутники здравомыслия. Как же нам не завидовать? У нас – деньги, связи, деликатесы; мы рождены, чтобы есть и пить; вволю спим и отдыхаем; живем для себя, а другие пусть живут для других. Прекрасная Венера никого не ценит как нас. В отличие от прочих, мы не берем жену, которую надо терпеть, даже если она ворчлива. Что ни день – новая невеста, каждая ночь – брачная! Понравится девка, так вернемся; не понравится, сменим курс. Конечно, тысяча любовниц утомляет, но мы умеем выбрать лучшую!

Теобол: Согласен! Проведем ночку как подобает. Пока ты кувыркаешься со своей, я поцелую свою взасос, прикушу ей губку, тысячу раз помну снежные грудки и заплету ее ножки вокруг своих. Но кое-что меня раздражает…

Диофан: Что такое?

Теобол: А вот это: “Плащ прохудился, купи новый: дай мне четыре мины. Пояса нет; помоги приодеться!” Постоянный припев! Чем больше дашь, тем больше просит: “Мне нужно это, я хочу то, мне приспичило! У меня, вишь, в сумочке мелочи даже нет! Раз ходишь ко мне, изволь платить. Кошель у любовника должен быть нараспашку!” Этим злым шлюхам всегда мало! Накормишь раз обедом, так она завтра опять голодная! Пока мы еще не вошли, дай подумать. Может, зря мы сюда приехали. Ну ладно, стучи»[9].

Противоречие, описанное Пикколомини-комедиографом еще в ту пору, когда он отсылал незаконнорожденных детей к родителям и писал им, что не создан для ответственности, противоречие между привилегиями священства – и досадной необходимостью расплачиваться за эти привилегии в еще большей степени потрясло папу Пия II, когда выяснилось, что для удержания равновесия в вверенном ему христианском мире требуется организовать крестовый поход.

Мантуанский собор 1459 г., созванный им, предполагал решить восточный вопрос. Отношение к турецкому султану Мехмеду колебалось от заискиванья до угроз. В те же годы Георгий Трапезундский (1395–1472/73) написал Мехмеду II Завоевателю целых три трактата и три письма, убеждая, что между мусульманами и христианами на самом деле нет богословских противоречий, которые могли бы помешать объединению.

Параллельно составлению письма к султану Пий II пытался организовать новый крестовый поход, дабы освободить Константинополь. 19 января 1459 г. Пий II основал военный орден Святой Марии Вифлеемской. В том же 1459 г. на соборе в Мантуе провозгласил начало Крестового похода против турок; флот должен отплыть из Анконы. Тщетно ожидая прибытия крестоносцев в Анкону, от лихорадки и бессилия Пий II скончался.

Помощь Византии обсуждалась давно, а разрушение крестоносцами Константинополя в 1204 г. трактовалось по-разному, сопоставить зло, причиненное Византии, с тем, которое принес Мехмед, удавалось немногим. Отношение к восточному православию прошло несколько фаз, как это видно из дальнейшей истории: преувеличенное презрение к Византии со стороны западного христианства и неумеренные дифирамбы со стороны православия не помогли узнать Византию.

Козимо Тура получал в Ферраре сведения о Византии из первых рук, влияние греческой иконы на его картины очевидно: золотые фона образов феррарского художника, болезненно сухопарые лики святых – возможно, связаны с рассказами, которые мастер слышит от Гуарино да Верона. При дворе д’Эсте в Ферраре живет Гуарино да Верона, проведший много лет в Константинополе, ученик Мануила Хризолора, того, кто познакомил гуманистов Италии с греческой литературой. Пизанелло в бытность в Ферраре, где пишет портрет Лионелло и его сестры Джиневры, вступает в тесные отношения с поэтом Гуарино да Верона. Карандашный портрет Гуарино (хранится в Лувре) Пизанелло оставил, как он иногда это делал, незаконченным, художник словно бросил работу, сказав самое важное. Перед нами глубоко задумавшийся, сугубо несветский человек; это один из самых проникновенных рисунков итальянского Ренессанса. Гуарино да Верона, как говорят некоторые авторы, Феррара обязана тем, что местом для судьбоносного собора был выбран именно этот город (Ферраро-Флорентийский собор). Пизанелло дарит Гуарино картину «Святой Иероним», а Гуарино пишет посвященную Пизанелло поэму – событие не то чтобы из ряда вон выходящее (Петрарка посвящал сонет Симоне Мартини), но все же незаурядное. Оба эти человека были веронцами по происхождению, что их сближало в еще большей степени внутри феррарского двора (рискну предположить, что Шекспир, строивший свои комедии на реалиях континентального европейского Ренессанса, и мотор его комедий – это тоска по южному Ренессансу, – назвал свою пьесу «Два веронца» не без влияния этих судеб. Гуарино умер в 1460 г., когда Козимо Тура уже тридцать лет, художник имел время многое узнать. При этом Козимо Тура вовсе не любимый мастер Гуарино, напротив: Гуарино да Верона предпочитает Антонио Пизанелло и посвящает Пизанелло, художнику виртуозному и бесстрастному, страстную поэму; ничто в истории не совершается с целью облегчить потомкам происходящего – привязанности распределяются не так, как было бы логично с точки зрения следующих поколений. Уклониться от сведений о том, что происходит отторжение восточного христианства, – нет возможности; иное дело, как событие трактовать.

2

На дидактическом уровне картину «Святой Георгий и принцесса Трапезундская» можно читать как призыв к последнему усилию. Христианская этика учит тому, что усилием можно побороть даже смерть.

Диптих Козимо Тура – не анализ восточной политики, но произведение, суммирующее проблемы в едином образе. Бессилие рыцарского жеста, тщетное усилие гуманизма – метафора, относящаяся на только к неудачам Собора, но и к искусству, бессильному что-либо изменить. Можно ли считать бой с драконом выигранным, если принцесса убегает в отчаянии?

Картина Козимо Тура собирает все: рыцарскую спесь династии д’Эсте, так называемый гуманизм маркизата/герцогства; неудачный Феррарский собор; Флорентийскую унию, от которой отказалось восточное христианство; разграбление Константинополя турками, падение Трапезундского царства, Морийского деспотата и Эпирского царства, неудачные реформы Плифола по возрождению Византии, которые предшествовали атаке Мехмеда II Завоевателя. Предыстория Византии – разрушение Константинополя крестоносцами в 1204 г., от которого Византия никогда не оправилась и которое фактически лежит в анамнезе отказа восточной церкви от унии с западной – она тоже здесь, в закатном небе. Катастрофа восточной политики, длящаяся с начала XIII в., долгое самоубийство христианства, расколотого сначала надвое, а затем раздробленного на множество сект, соответствует разъединенности и враждебности государств Европы.

Борьба за освобождение принцессы Трапезундской в тот момент, когда ясно, что Трапезундское царство не спасли, – это не сарказм; плач по Ренессансу.

Сколь нереальна помощь восточному христианству, видно из письма Энея Сильвио Пикколомини (он же папа Пий II). Рассуждение Пия II, осуждающего, совершенно в дантовском духе, мелкую алчность князей, актуально для всякой общеевропейской идеи, вчера и сегодня. Будь то Вселенский собор или Интернационал трудящихся, будь то проект Европейского союза или спасение христианства на Востоке – центробежные силы уничтожают любое единство. «И начинания, вознесшиеся мощно, сворачивая в сторону свой ход, теряют имя действия». Пий II пишет так: «Я не надеюсь на то, чего желаю. Христианство не имеет более главы: ни папа, ни император не пользуются подобающими им уважением и повиновением; с ними обращаются как с вымышленными именами, с разрисованными фигурами. Каждый город имеет собственного короля, князей же столько, сколько домов. Как же можно убедить бесчисленных христианских правителей взяться за оружие? Взгляните на христианство. Италия, говорите вы, умиротворена? Не знаю, до какой степени. Между королем Арагона и генуэзцами есть еще остатки войны. Генуэзцы и не пойдут биться с турками: говорят, что они платят последним дань! Венецианцы заключили с турками договор! Если же не будет итальянцев, мы не можем и надеяться на морскую войну. В Испании, как вы знаете, много королей различной мощи, различной политики, различных идей. Но ведь не этих государей, живущих на краю земли, можно увлечь на Восток, особенно тогда, когда они имеют дело с гранадскими маврами. Французский король изгнал врага из своего королевства, но он все же остается в тревоге и не посмеет послать своих рыцарей за пределы своего королевства из боязни внезапной высадки англичан. Что касается англичан, то они только и думают, как отомстить за свое изгнание из Франции. Шотландцы, датчане, шведы, норвежцы, живущие на краю света, ничего не ищут вне своих стран. Германцы, очень разделенные, не имеют ничего, что могло бы их соединить».

Известно: если человек не в силах помочь другому, скорее всего, он не может помочь и себе самому. Христианское искусство призвано убеждать, однако картина Козимо Тура не убеждает в возможности победы. Бегущая в отчаянии женщина – образ ли брошенной на произвол судьбы Византии, образ ли самой Италии, образ ли Венеции, убегающей от битвы с турками, – в любом случае это образ общего бессилия. Такую несчастную часто рисовал Гойя (см. рисунки к «Бедствиям войны» или наброски к «Двору сумасшедшего дома»). Там, на первом плане картины о сумасшедшем доме, именно так мечется сумасшедший с полуоткрытым ртом. В. Н. Лазарев, анализируя картину «Святой Георгий и принцесса Трапезундская», высказал предположение, что Тура наблюдал публичные казни в Ферраре – таковых было в избытке – и создал образ принцессы под впечатлением от корч и пыток. Если картина и способна дать нравственный урок, то заключается он в следующем: созерцая чужое бессилие, становишься бессилен сам.

3

Метафизический уровень толкования картины возникает, когда произведению искусства дана автономная жизнь и произведение не зависит от дешифровки культурного контекста и от своей социальной функции. Метафизическое толкование суммирует и аллегорию, и дидактику, и первое зрительное впечатление.

Идет битва с драконом, Гавриил явился Марии; оплакали Византию; оплакали развал христианского мира; вера и бессилие веры сплетены в этой картине.

Не успев провозгласить новый Крестовый поход на Мантуанском соборе, Пий II возвращается в Рим, чтобы подавить антипапское восстание римлян. С пятью тысячами рыцарей, предоставленных ему Миланом, 6 октября 1460 г. Пикколомини въехал в Рим и объявил тех, кто желал республики, бандитами; прошли казни. Одновременно Пий поддерживает антифранцузскую коалицию, идет война против приверженцев Анжуйской династии. Папа – гуманист, латинист и моралист; а в юности находится под обаянием республиканца Поджо и следует игривости Боккаччо; но трон наместника Петра диктует свою мораль.

История турецкой оккупации Малой Азии также непроста: существуют секретные протоколы между Византией и Оттоманской империей; Трапезундское царство не завоевано, но сдалось на милость победителя и в ходе переговоров получило привилегии. Сношения с турками не предотвратили падения, но смягчили последствия. После падения Константинополя Мехмед II позволил братьям Константина, Томасу и Деметрию, продолжать править в качестве вассалов Османской империи в Морее. Запад осуждает османов, но даже Венеция, проиграв войну, продолжает вести торговые дела с Османской империей.

Интриги идеологии лежат в основе образной системы диптиха Козимо Тура «Святой Георгий и принцесса Трапезундская»: феномен идеологии представляет веру как комбинированный продукт, где власть/право и удовольствие/добродетель – постоянно меняются местами.

Особенность диптихов Козимо Тура в том, что сцена Благовещения находится на обороте сцены битвы с драконом – и сцены эти проникают одна в другую.

Золотой фон закатного неба за фигурами Георгия и принцессы Трапезундской как бы проходит насквозь, в ту вторую сцену, что скрыта первым, это золото вспыхивает в помпезных фресках роскошного дворца. И напротив: дерево, растущее за Девой Марией в сцене Благовещения, свои ветви и листья простирает над головой рыцаря Георгия – на обороте картины. Красная бечева, которой белка привязана к колонне, это та же самая бечева, которой взнуздан конь Георгия. Белка устроилась над головой Марии, и кажется, что белка такая же пленница роскошного дворца, как и Дева – такая же невольница, как и принцесса. Сквозные рифмы, композиционные и сюжетные, всякий читает по-своему, но в том, что Тура сознательно писал взаимопроникающие образы, убеждает техника живописи. Мастер пишет прозрачным слоем, накладывая лессировки поверх уже созданного пейзажа. Рисунок горы просвечивает сквозь фигуры Георгия и принцессы – и зритель должен догадаться, что это просвечивает та гора, что нарисована с другой стороны диптиха, гора за Девой Марией и Гавриилом.

Иными словами, Голгофа – какая еще гора может появиться на горизонте сцены Благовещения – связывает рыцарский эпос с евангельским текстом.

Библейский текст проступает сквозь рыцарскую легенду, а рыцарская доблесть растворяется в ожидании жертвы Спасителя.

Роль золотого фона постоянно уточняется: позолоченный интерьер становится знаком восточной роскоши, затем закатным фоном истории, и, наконец, золоту возвращается его исконное христианское содержание – сияние нимба.

Работая над лицевой и реверсной сторонами образа сразу, Козимо Тура написал взаимопроникновение идеологии и веры.

Белка и дятел, размещенные над Марией и Гавриилом, читаются как символы двух состояний сознания. Касательно белки высказывались соображения, будто она – хранитель домашнего очага. Стивен Кэмпбелл полагает, что, коль скоро картина написана беличьими кистями, это оправдывает появление в картине белки; исследование Денверского университета, озаглавленное «Белка, голубка и неизвестная птица», предъявляет версию, будто белка – намек на Иуду, ибо предатель рыжеволос.

Как бы то ни было, белка на привязи – очевидная пленница и забава двора.

Дворцовая жизнь белки – лучшая метафора судьбы придворного, и художник может видеть себя дворцовой игрушкой; белка – это и метафора идеологии, прирученного прыжка. Христианская идеология, заключенная в языческий дворец и привязанная красным шнуром к золотой колонне, и напротив нее – вера, дятел, символ неустанной работы, барабанщик тревоги – птица вольная, связанная лишь долгом. Дятел и белка соотносятся как долг и забава, вера и идеология, свобода и плен.

В Ферраре, в окружении Пизанелло и Тура имелся человек, учивший художников обращению с символами. Гуарино Гуарини пригласили в Феррару как воспитателя Лионелло д’Эсте, он создал греко-латинскую школу при Феррарском университете; когда Лионелло д’Эсте заказал картины с изображениями муз трем мастерам, один из них – Тура (музей Жакмар-Андре, «Каллиопа» Козимо Тура). Гуарино Гуарини пишет письмо Лионелло д’Эсте с разъяснением того, какие символы должны присутствовать при изображении муз. Основная рекомендация Гуарини – создавать символы самостоятельно, выстраивая собственную мифологию. И вот мы можем констатировать, что Козимо Тура внял этому совету и создал собственный бестиарий и, сообразно этому, собственную иерархию качеств человека. Сообразно собственной мифологии Козимо Тура, загадочную птицу следует идентифицировать как дятла – для Козимо Тура это символ истового служения и упорства.

В статье «Renaissance Ornithofauna, 2014» Marti Dominguez (Марти Домингес) сравнивает образы двух птиц в картине «Святой Иероним» Козимо Тура: сову, знак беды (увидеть сову днем – всегда дурное предзнаменование), и краснокрылого стенолаза (Thrichodroma muraria), которого исследователь трактует как санитара горных расщелин, образ врачевания. Этого же стенолаза-врачевателя Марти Домингес находит в туровской «Мадонне Зодиака» (1463, Академия, Венеция) подле Мадонны и классического спутника Святого семейства – щегла.

Стенолаза художник сам произвел в символ веры, это персонаж бестиария, самим художником созданного. В картине «Святой Иероним» (1470, Национальная галерея, Лондон), написанной одновременно с работой в Феррарском соборе, краснокрылый стенолаз прямо уподоблен святому. Подле святого Иеронима, бьющего себя в грудь камнем, зритель видит стенолаза, столь же неистово выклевывающего пауков и скорпионов из трещин в камнях, – птица становится символом подвижничества.

Оставаясь наедине с картиной в мастерской, художник не иллюстрирует чужие трактаты и не пишет реакцию на события; он объясняет для себя мироустройство.

Начав рассказ с описания томительной борьбы христианства с язычеством, Козимо Тура показал, как внутри западной идеологии – язычество и христианство давно договорились. В пределах западной идеологии язычество и мусульманство – используются в интересах власти и образовали симбиоз; внутри роскошного дворца владыки доктрины уже не враждебны; власть использует мусульманский принцип угнетения и смещает критерии. Идеология будто бы соответствует вере, но ей не тождественна; «христианин» может служить идеологии, в которой правят указы, противоречащие христианской морали. В биографии гуманистического Ренессанса христианская идеология приспосабливает римское язычество к христианству, чтобы набраться от язычества силы и укрепить веру; и кажется, что по тому же принципу произойдет альянс с восточным христианством, а через него с великой мудростью Востока, окружающего восточное христианство. Византия пала, отныне западное христианство непосредственно разговаривает с мусульманством, и можно надеяться, что, как и в случае с языческим Римом, симбиоз христианства с мусульманством улучшит/омолодит/укрепит христианство. Когда Пий II предлагает Мехмеду стать первым из христианских королей, папа фактически фиксирует то состояние христианской идеологии, что уже сложилось объективно. Теоретически Мехмед может стать первым христианским принцем, это не невозможно. Эклектическое утверждение власти, которое провоцируют астрологические химеры палаццо Скифанойя, создает тип христианского правителя, напоминающий восточного сатрапа.

Крестовые походы возникли раньше академий неоплатонизма, имели дело вовсе не с тем римским язычеством, что гуманисты Флоренции, и симбиоз государственности, возникавший среди рыцарственных дворов гибеллинов, был иным, нежели во Флорентийской республике, в морских республиках Италии, в Болонье и Анконе. Д’Эсте – не гвельфы и не гибеллины; помимо того, что указом Бенедикта партии папистов и имперцев как бы упразднены (на деле такое нереально), семья д’Эсте зависит и от Рима (пока их статус правителей не вполне легален, они должны получать мандат «викариев» Феррары от папы), и от императора, поскольку мечтают перейти из маркизата в герцогство. Эта достаточно характерная тактика не меняет главного: Феррара – авторитарное государство, в котором политические дебаты, касательно самоопределения человека и типа социальной власти, не ведутся.

Идеология дворов подчас напоминает ту византийскую эстетику, с которой западное христианство порвало. Идеология имперского христианства пользуется религией Иисуса, но белка на красном шнурке далеко не убежит.

4

Шекспир в «Буре» описывает неаполитанского короля Алонзо и его сына Фердинанда, гостя волшебника Просперо. Бытует представление, будто Шекспир для своих комедий выбирал место наугад (Арагон, Неаполь, Верона, Арденнский лес), такое место, о котором никто слыхом не слыхивал. Однако король Неаполя Альфонсо V Арагонский существовал в реальности, его портрет рисовал Пизанелло, а у короля Альфонсо действительно был сын Фердинанд I (Ферранте). Реальный Альфонсо и впрямь был королем известным, его прозвали Великодушным за непомерные траты на искусство. Правда, Альфонсо Великодушный прогнал из Неаполя другого короля, Рене Доброго, человека неординарного – но таковы причуды политики. Сын Альфонсо Великодушного, принц Ферранте, был кровопийцей, стал отвратительным диктатором; зато сам Альфонсо предлагал гуманисту Джаноццо Манетти дискуссию о жизненном предназначении человека. При дворе Альфонсо Великодушного должность королевского секретаря занимал жовиальный Антонио Беккаделли; пышность соседствовала с игривыми забавами – то был двор амбициозный. При неаполитанском дворе написан трактат Валла «О подложности Константинова дара», оспаривающий догмы церкви, а принц Ферранте трупы казненных мумифицировал и рассаживал в зале дворца – Шекспиру было где подсмотреть противоречия ренессансных нравов. Король Рене Добрый, у которого Альфонсо отобрал Неаполь, удалился в Прованс и жил уединенно в Эксе, держа при себе небольшой рыцарственный двор. И это обстоятельство также описано в другой пьесе Шекспира – «Как вам это понравится»: в комедии рассказано о том, как изгнанный герцог удаляется вместе со своим поэтическим окружением в Арденнский лес. Читая пьесы Шекспира, можно следить за историей южных королевств; комедии Шекспира – это северная мечта о Ренессансе. Как и многим северянам, Шекспиру атмосфера южных дворов Италии XV–XVI вв. казалась сказочной: в итальянских королевствах видели гармонию университетской учености и романтики средневековых легенд, видели чудесное сочетание искусства, любовной лирики и рыцарской куртуазности. Манит не столько флорентийский диспут академиков, сколько быт трубадуров, рыцарей цветущих садов. Альфонсо Великодушный, Лоренцо Великолепный, Рене Добрый, маркизы д’Эсте, создавшие «великолепную эпоху» – этих правителей величали гуманистами. В образах Гамлета, Ромео, Отелло, Просперо – и вплоть до Бенедикта и Петруччо – Шекспир слил понятия «ученость» и «рыцарственность». Персонажи наподобие Ульриха фон Гуттена или Пико делла Мирандола, рыцари и гуманисты в одном лице, сделали художественный образ рыцаря – реальностью. В картине Витторио Карпаччо «Молодой рыцарь на фоне пейзажа» (1510, Музей Тиссена-Борнемисы) нарисован именно такой образ рыцаря-гуманиста: воин в латах на фоне весеннего сада, под ногами у него цветы, в руке меч, а нежное лицо можно счесть идеальным ликом гуманизма, хотя гуманист вооружен. Характерно, что существует несколько версий по поводу того, какой именно из рыцарей Италии запечатлен – настолько лестно каждому роду выглядеть столь гуманно и воинственно.

При дворе д’Эсте, как и при бургундском дворе, беседы о геральдике играют ту роль, какую при дворе Лоренцо играют диалоги о неоплатонизме. Абстрактные метафизические дискуссии в Брюгге, Лилле, Дижоне не ведут; книгочеев привлекают, дабы сочиняли «зерцала рыцарства» для воспитания молодого герцога (Жорж Шателен, «Восхваления подвигов и славных деяний герцога Филиппа, который называет себя великим герцогом и великим львом»). Для Карла Смелого составляют по-французски «Жизнь Александра», полюбилась герцогу «Киропедия» Ксенофонта, которую трактуют как рыцарский роман. Карл Смелый вводит иерархию в войсках наподобие персидской, в поведении с придворными равняется на Кира. Для Борсо д’Эсте придворный гуманист из Константинополя, Гуарино да Верона, переводит отрывки из «Метаморфоз» и затем – переводит французские рыцарские романы. Герцог Борсо (император Фридрих сделал маркизат герцогством) латынью не пользовался, употреблял феррарский диалект, требовал, чтобы на этот язык переводили рыцарские романы. Двор Феррары, подобно Бургундскому, славится турнирами. Обаяние рыцарской идеологии велико; ее влияние сравнимо с влиянием проповеди, тем паче, что рыцари служат (во всяком случае, декларативно) делу Христову. Предполагается, что рыцари, забывшие себя в битве за Гроб Господень, олицетворяют христианскую мораль; их прочие подвиги/куртуазные манеры/обеты верности/турнирные правила как бы обрамляют главное, подобно клеймам, что обрамляют икону. Такие характеры, как Баярд, Уильям Маршал, Бертран де Борн, Жильбер де Ланнуа, Арно де Барбазан – при куртуазных рыцарских дворах прославлены более, нежели Бернардино Сиенский или Николай Кузанский; правда, далеко не все рыцари – крестоносцы; и не все рыцари блюдут кодекс чести. Род д’Эсте – этику и этикет рыцарства ставит крайне высоко, но в Крестовых походах маркизы не отмечены, в боях за Палестину не участвовали. Рыцарская мораль Феррары – это просто мораль сюзерена, укрепление иерархии государства, идеология.

При феррарском дворе созданы рыцарские эпосы; три поэта: Боярдо, Ариосто, Тассо – создают монументальные произведения. Фабула долгих поэм запутана; персонажи дублируют друг друга; приключения повторяются, один и тот же аргумент звучит в устах враждебных характеров – но, как и текст «Метаморфоз», рыцарский эпос предполагает не столько чтение, сколько пребывание внутри такого текста, где понятия «добра» и «зла» не императивны, но присуждаются как награда за деяния. В эпосе Боярдо и Ариосто мотивы у сарацинских и христианских рыцарей одни и те же, поступки столь же бессмысленны, сколь отважны и авантюрны. Одной из внешних целей сочинения Боярдо (отчасти и Ариосто) является прославление рода д’Эсте – подобно тому, как рисуется усилиями лучших миниатюристов генеалогия, пишется своего рода «Энеида» для Феррары. Это задним числом созданное обоснование власти (подобно тому как Эней выведен Вергилием как основатель Рима и предшественник Августа), присовокупление деяний д’Эсте к подвигам Роланда имеет исключительно идеологическую цель; щедрые метафоры заставляют читателя верить в то, что рыцарство д’Эсте находится в пантеоне славы.

Рассуждения о рыцарском кодексе и вообще о военной чести хорошо предварить цитатой из Брехта. В «Разговорах беженцев» один из героев советует (саркастически, разумеется) при начале военных действий забрасывать мирное население в тыл противнику, чтобы заботы по содержанию никчемного народа во время войны легли на плечи врага. Макабрическая шутка не расходится с реальностью. Во время осады французами замка Шато-Гайяр французский гарнизон отослал из замка укрывшихся там горожан – около двух тысяч лишних ртов, мешавших обороне. Англичане беженцев не пропустили, несчастные провели в замковом рву всю зиму; речь идет о Нормандии. Большинство умерло от болезней и голода, после того как съели случайных собак, павших лошадей, которых свалили в ров, и младенцев, родившихся в этом аду. Ужас в том, что формально войны ведутся ради защиты отечества, населения, именно этих бесполезных в ратном деле людей. Мирных граждан принуждают содержать армии, налогами выжимают средства для содержания военной машины, которая сперва доводит их до нужды, а затем и умерщвляет.

Всякий крестовый поход начинался с еврейских погромов еще в Европе. Альберт Аахенский, хронист Первого крестового похода, рассказывает об истреблении семи тысяч евреев в Майнце, включая женщин и детей, и это было регулярной практикой, а вовсе не одноразовым кошмаром. Еврейские погромы – частный случай регулярной бесчеловечности, присущей рыцарскому сословию. Пленных убивали, отрубали им руки (Филипп Добрый, благородный Бургундский герцог, практиковал отрубание кистей рук), расстреливали из луков (как в битве при Азенкуре), сжигали в башнях, пытали зверскими способами (крысиная пытка, столетия спустя описанная Оруэллом, но во время Столетней войны практиковалась без всякого Министерства Любви). Трупы чумных животных перебрасывали через стены замков для распространения эпидемий, рейды по тылам противника, чтобы сжечь деревни, истребить крестьян и тем самым разрушить вражеское хозяйство – это не преувеличение, это обычай. Стратегия уничтожения деревень (chevauché, «скачущий», можно перевести как «рейд по тылам противника»; считалось, что резня мирного населения подрывает экономику), по мнению хронистов, действеннее, нежели осада крепостей. Сельское хозяйство – единственная опора государства противника, стало быть, резня населения и уничтожение урожаев приравнены к военным действиям. Тактике «шевоше» противопоставляли тактику «выжженной земли», то есть уничтожения посевов и деревень еще до прихода врага, дабы лишить противника объекта грабежей. Участь крестьян оставалась одинаковой и в том, и в другом случае. Столетняя война (в это время работают Жан Фуке, братья Лимбург, Ян ван Эйк и прочие гении) – это не турнир, но резня мирного населения. На фоне этой резни возникают французская риторика и иллюминированные манускрипты. И если кватроченто удалено от ежедневного живодерства, то про бургундскую живопись сказать так невозможно. Зритель восторгается проницательным взглядом, подмечающим, как завернулась виноградная лоза, как ласточка слепила гнездо под далекой крышей, но этот взгляд мастера не остановился на выжженных селах; сведений об этом в картине нет. Из многодельных полотен живописцев бургундского двора нет возможности узнать о гентском восстании, о восстании в Брюгге, о кабошьенах в Париже, о восстании бандитов-тюшенов, о кровожадной Жакерии, о восстании Этьена Марселя, о так называемых живодерах. Герцог Жан Беррийский, наместник Оверни, чьим «Великолепным Часословом» мы любуемся, прославился живодерством; король Карл V письменными приказами безуспешно пытался останавливать самоуправство брата. Буколические крестьяне, подрезающие виноградные лозы (миниатюра братьев Лимбург), – знают ли они, что их соседей убили? Впрочем, глядя на квадраты Казимира Малевича, мы редко спрашиваем, как проповедь казарменного быта соотносится с практикой военного коммунизма.

Умберто Эко, рассуждая о французском и бургундском искусстве той поры, пишет: «Я рассматривал “Великолепный Часослов” и одновременно читал Хейзингу, его “Осень Средневековья”. Я жил утонченностью и неповторимой томностью угасающей эпохи…» Пожалуй, единственное, что не следует делать, рассматривая «Великолепный Часослов герцога Беррийского», – это читать параллельно Хейзинге, пленяясь рыцарской фантазией – продуктивнее одновременно с рассматриванием «Великолепного Часослова» читать Франсуа Фавье, описывающего зверства Жана Беррийского, прозванного в народе «раджой» и «тираном». На миниатюре в Часослове, сопровождающей месяц январь, видим хозяина празднества, упитанного герцога Пуату, Оверни и Берри, в расшитых цветами одеждах. Подле герцога золотом выведены слова «Приходите, приходите!»: историк предполагает, что на праздновании Нового года велись секретные переговоры с англичанами; герцог предает союзников. Братья Лимбург изобразили в миниатюре самих себя, гордясь соседством с меценатом. Здесь же и епископ Ажена Симон де Крамо; епископ знаменит договором с «тюшенами» (движение лесных бандитов). Если учесть, что тюшенат открыто выступал на стороне англичан в Столетней войне, то на миниатюре изображен паноптикум взаимных предательств. Тот же герцог Беррийский присутствует в торжественном шествии избранных нобилей в знаменитом Гентском алтаре, живописующем праведников. Знаменитый Дю Геклен (Bertrand du Guesclin), образец рыцарства (его облик мы представляем по миниатюрам Фуке из «Великой французской хроники», по сочинению трувера Ковалье, и в качестве образчика доблести его вывел Артур Конан Дойл в книге «Белый отряд»), охотно пользовался услугами банд (так называемых компаний) в истреблении мирного населения. Рыцарская культура была известна жителям герцогства Бургундского не по сказаниям труверов: самый знаменитый рыцарь Жак де Лален, объехавший христианский мир в поисках достойного противника, лучший боец Европы, Bon Chevalier sans peur et sans doubte, принимает участие в кровавом подавлении восстания в Генте в 1453 г. Доблесть такова, что рыцарь в одиночку убивает двенадцать фламандских ополченцев; перебито около двадцати тысяч горожан Гента; подвиги Жака де Лалена увековечены в хронике Шателена. Характерно оружие бургундского рыцаря – скажем, у короля Артура был меч Эскалибур, у бургундского рыцаря излюбленным оружием был «полэкс», секира, где с одной стороны топор, с другой молот, венчает древко наконечник копья, а влево и вправо отходят длинные острые шипы. Оружие изощренной жестокости требует виртуозного обращения. Жак де Лален организует интернациональный турнир, которому дает имя «Источник слез». В течение нескольких лет «Источник слез» (или «Фонтан слез») занимает одно из центральных мест в развлечениях бургундского двора. Трудно удержаться от сопоставления: фонтаны в «Саду земных наслаждений» Босха, язвительной пародии на бургундский двор, – напоминают об «Источнике слез».

Трудно вообразить, что Гуго ван дер Гус, уроженец Гента, живший и работавший в Генте, не был знаком с восстанием 1453 г.: когда гражданское ополчение было перерезано бургундским рыцарством, художнику было двадцать три года. Спустя двадцать лет, в 1472 г., именно Гуго ван дер Гус участвует в оформлении декораций по случаю въезда нового Бургундского герцога, Карла Смелого, в усмиренный Гент. Город снова встречает герцога бунтом, но нет ни единой картины (ни у ван дер Гуса, ни у Петруса Кристуса), описывающей эти столкновения. Никаких изображений не существует, помимо миниатюр в манускриптах хронистов.

История Столетней войны (то есть история людей, которые соткали явление Северного Ренессанса) отличается пунктуальной жестокостью, своего рода пуантилизмом зверства, внедряющего боль в каждую точку человеческого существования. Когда войска Карла VIII вошли в Италию, то зверства французской армии в отношении крестьян потрясли итальянцев: вообразить такое по отношению к гражданскому населению итальянец не мог. Впрочем, маркиз Лионелло д’Эсте (тот, кто приглашал ко двору прославленных гуманистов) отличался страстью к публичным казням, а сохранившиеся подземные темницы, укрепленные его преемником Борсо, посетитель может оценить и сегодня.

Рыцарский кодекс – это избирательная мораль, не имеющая общего с христианской. Решающим аргументом против рыцарского этикета как нравственного мотора общества является то, что христианский императив не подвержен мутации, а мораль партийной принадлежности мутирует в связи с изменением идеологии двора. Филипп де Коммин и Филипп По расстаются с рыцарским орденом Золотого Руна и, перейдя в подчинение противника Бургундии, французского монарха Людовика II, становятся членами ордена Святого Михаила. Корпоративная этика не страдает: рыцарь остается рыцарем при любом дворе; этика не универсальна.

Было бы странно, если бы смертоубийство, возведенное в степень искусства, не породило художественных произведений, прославляющих насилие. Возник жанр – описание военных действий, наподобие сегодняшних служб при министерствах обороны, которые прославляют подвиги отечественного оружия. Прославлялась не условная «справедливая» война, а смертоубийство как таковое: появились художники, преимущественно граверы, описывающие быт ландскнехтов. Швейцарцы славились как наемники (не они одни, разумеется, умением убивать торговали все нации), и швейцарский гравер Урс Граф сам становится профессиональным ландскнехтом, принимает участие в сражениях. Великолепные графические листы можно расценивать как предвосхищение графики Калло; отличие в том, что, глядя на офорты Калло, зритель понимает: художник изображает зло; сделать подобное заключение, изучая гравюры Графа, невозможно. Урс Граф любуется упругой походкой ландскнехтов, их грозным оружием, их удалыми забавами. Другой швейцарский художник, Никлаус Мануэль (Дойч), также был профессиональным ландскнехтом, соответственно и рисовал; швейцарец Ханс Фрис тоже отдал дань описанию солдатского быта.

Этих граверов называют художниками, испытавшими влияние Дюрера. Но техника гравюры, изобретенная Даниэлем Хопфером, использовалась как Дюрером, так и этими мастерами на равных основаниях. Главное качество гравюры, а именно равномерный натиск краски во всех штрихах и равномерное распределение штрихов (изображая тень, тучу или темный фон, гравер покрывает поверхность однообразными равноудаленными линиями), сродни хладнокровной реакции на событие. В графике ландскнехтов холодная виртуозность достигает эффекта полной «объективности»: мораль вынесена за рамки изображения; в ней нет нужды. Знаменитая гравюра Урса Графа «Битва при Мариньяно» поражает абсолютным равнодушием. Битва при Мариньяно закончилась резней, – и бой, и убийство пленных изображены тщательно. При дворе Лионелло д’Эсте работал филигранный мастер Антонио Пизанелло – художник, воспевший рыцарство как волшебную сказку, равную латинской мифологии. Наряду с «Принцессой Трапезундской и святым Георгием» (фреска написана за тридцать лет до картины Козимо Тура) Пизанелло рисует турниры, истории из жизни короля Артура и рыцарей Круглого стола. Пизанелло любит блеск оружия, его пьянит торжественность гербов. Король Рене Анжуйский составляет книгу турниров; иллюстрации к трактату выполняют знаменитые мастера.

Дворец герцогов д’Эсте выстроен затейливо, поражает феноменальная толщина стен, вдвое толще стены любой постройки того времени. Это и замок, и дворец, и тюрьма одновременно: окна казематов выходят прямо в пиршественную залу. Казематы уровнем ниже, чем пиршественная зала, в камерах окна находятся над головой заключенных, в пиршественную залу выходят на уровне пола. Небо заключенным увидеть нельзя, зато можно видеть ноги слуг, разносящих кушанья, и слышать смех пирующих. Пирующие, если отвлекутся от застолья, могут услышать крики узников, которых пытают изощренными способами. Легко предположить, что герцог Борсо д’Эсте специально прерывал трапезу, чтобы возбудить аппетит сознанием торжества над врагами. В казематах прежде всего содержали должников – пытками выжимали деньги. Это дворец садиста и одновременно роскошное палаццо, куда привлекают гуманистических художников из других стран: щедрый меценат приглашает знаменитостей, дабы украсили его двор.

Феррара – едва ли не самый прогрессивный градостроительный комплекс того времени; город перестроен по единому плану Бьяджо Россетти, с чистыми и широкими улицами. Мысль о проспектах Муссолини приходит сама собой:

Феррара, одиночеству не место

В широкой симметричности твоей.

Но кто же здесь не вспомнит подлых Эсте,

Тиранов, мелкотравчатых князей,

Из коих не один был лицедей —

То друг искусства, просветитель новый,

То, через час, отъявленный злодей,

Присвоивший себе венок лавровый,

Который до него лишь Дант носил суровый[10].

Характеристика семейства д’Эсте, данная Байроном («Паломничество Чайльд Гарольда»), лишь отчасти вызвана судьбой Торквато Тассо. Двор Феррары, судя по всему, мгновенно очаровывал и быстро разочаровывал. Приехав в Феррару, Тассо обласкан двором, ему дают понять, что он наследник Боярдо и Ариосто; затем узнает двор ближе. Поэма «Освобожденный Иерусалим» прославляет Ринальдо д’Эсте, якобы храбрейшего из участников Первого крестового похода и, разумеется, родоначальника рода д’Эсте. Крестоносцы не устают восхищаться юным д’Эсте (которого в действительности никогда в их рядах не было):

Ты юного заметил паладина?

Заслуг его вовек не перечесть,

Хотя по правде он юнец безусый

(…) пройдет подобно каменным снарядам

Сквозь толщу стен копье богатыря —

Зовут его Ринальдо (…)

Попутно выясняется, что Ринальдо д’Эсте красивее Танкреда, отважнее даже Готфрида и т. п. Выполняя труд, сопоставимый по идеологическому значению с «Энеидой» (утвердившей легенду происхождения Рима непосредственно от троянского героя), Тассо рассчитывал на милости герцогской фамилии; милости Альфонса оказались не вечными; семь лет, проведенных в феррарском сумасшедшем доме Святой Анны, излечили поэта от фантазий.

В Феррару, спасаясь от Франциска I, бежит Клеман Маро, становится секретарем супруги Эрколе I д‘Эсте, Рене Французской; правда, оставался в Ферраре Маро недолго.

Козимо Тура жил на сто лет раньше Тассо и Маро; начал работать еще при Лионелло, продолжал при Борсо, умер во время Эрколе II.

Рядом с Пизанелло, знатоком рыцарского обихода, рядом с такими профессиональными баталистами, как Пизанелло и тем более Урс Граф или Мануэль, Козимо Тура выглядит как штатский среди военных. В битве Георгия с драконом главное не удар копьем, а отчаяние принцессы и усталость воина.

Впрочем, Тура, не изображавший буквально битв, перенес эстетику боя в пластику картины: мы постоянно видим оружие и латы в произведениях Козимо Тура, хотя, вглядываясь, понимаем, что оружия как раз не изображено. Рисуя декорации для турниров и орнаменты для щитов и гербов (одна из обязанностей придворного художника), Козимо перенял бесчеловечную красоту доспехов. Формы на его картинах заострены, как лезвие меча, стали жесткими, как кирасы и морионы, бой вошел внутрь картины без того, чтобы бой изображать. Музу Каллиопу (Лондон, Национальная галерея) окружают гротескные рыбы, покрытые колючей золотой чешуей. Муза красноречия окружена неразговорчивыми рыбами; впрочем, пасти оскалены, обнажая чудовищные острые зубы. Такие колючие формы принято именовать готическим рисованием; и, в известном смысле, искусство готики связано с рыцарством. В творчестве Козимо Тура государственная идеология (в данном случае – рыцарский эпос) буквально вплавлена в образную структуру христианской живописи.

5

Стилистику Козимо Тура относят к так называемой интернациональной готике из-за вычурной, угловатой, сухопарой пластики.

Термин «интернациональная готика» весьма условен и объединяет художников не только разных культур и мировоззрений, но и разных веков. Готика, если понимать термин как обозначение художественного стиля (удлиненных форм, острых сочленений, вертикальной перспективы, многочисленных деталей, подчиненных общему движению вверх), возникла прежде того времени, которое обозначено понятием «Ренессанс»; иногда «интернациональную готику» отождествляют с «Проторенессансом» (в случае Симоне Мартини или Джентиле Фабриано, например, иногда к ним относят и Пизанелло). Иными словами, можно предположить, что стиль «интернациональная готика» предваряет Ренессанс, является прологом Ренессанса, перетекает в Ренессанс; однако парадокс истории в том, что готика не исчезает при появлении своего неоплатонического коллеги, готика существует параллельно Ренессансу, не исчезает и после того, как Ренессанс прекратил свое существование, растворившись в абсолютистских государствах и маньеризме. Напротив того, готика пережила Ренессанс и некоторые черты маньеризма можно описать как заимствование готических мотивов. Не говоря о том, что готические соборы строились столетиями (Кельнский – вплоть до XIX в.), а социальная востребованность эстетики Ренессанса измеряется десятилетиями (хотя это и достаточный аргумент), не говоря об этом, надо принять как данность то, что эстетика герцогства Бургундского или герцогства Феррарского стилистически ближе готической пластике, нежели условной «ренессансной». Козимо Тура, Эрколе де Роберти, Франческо дель Косса, Рогир ван дер Вейден и Мемлинг – никак не относятся к «Проторенессансу», они современники Боттичелли и Мантеньи; однако пластика их картин никак не соотносится с античными образцами, не зависит от изучений натуры, анатомических штудий; эти мастера не проводят часы в анатомических театрах, изучая сухожилия и мышцы, не поверяют наблюдениями природы свои умозрительные композиции. Их линии, подобно линиям готических соборов, сложносочиненные и подчинены идеологии, никак не логике натуры; можно бы продолжать именовать их творчество «интернациональной готикой», но тогда и вовсе возникает путаница понятий. Как и термин «интернациональный коммунизм» в отношении разнокалиберных партий XX в., это обобщение не вполне удачно. Освободительные движения в несхожих культурах использовали схожую риторику, но практика большевизма, хунвейбинов, практические идеологии Троцкого или Кастро ничего общего с теорией Маркса не имеют.

Собор Сен-Сир в Невере – круглый, мягкий в очертаниях; собор Нотр-Дам в Дижоне – суровый, с тремя рядами свирепых зверей по фронтону, заменяющими ряды апостолов, святых и королей; собор Святого Бавона в Генте – похож на сказочную крепость; собор Богоматери в Брюгге – кирпичный, без отделки, с оконцами-бойницами, напоминает тюрьму; Нотр-Дам в Амьене, который Рескин называл образцом высокой готики; кружевной брюссельский Сен-Мишель; все перечисленное – это соборы герцогства Бургундского, ни один из этих храмов не похож на Сен-Дени, идеальную модель готики аббата Сюжера, и меж собой эти храмы схожи относительно. Микеле Джамбоно, Мельхиор Брудерлам, Джентиле да Фабриано, Липпо Мемми, Антонио Пизанелло и Козимо Тура – их числят под общим знаменателем «интернациональная готика», но даже в архитектонике картин мало общего, что до стиля мышления, то мастера противоречат друг другу. Сравните Антонио Грамши и Фиделя Кастро: представление об интернациональном коммунизме не сложится.

Вероятно, следует употреблять понятие «готика» в связи с такой организацией пространства (вертикальной перспективой), которая примиряет реальность абсолютистского государства с концепцией веры, находящий для себя выход в движении, уходящем ввысь. Готика (и ее воплощение – готический собор) фиксирует иерархическое состояние сознания, выстроенное в соответствии с социальной лестницей авторитарного общества. Собор построен в виде соподчиненных ярусов, каждый из которых пребывает в непререкаемой связи и с нижним, и с верхним, и вместе – они устремлены вверх. Готика – это проекция государства (города), которое, в отличие от гордой самодовлеющей Вавилонской башни, не спорит с Богом, но устремлено к Богу, показывая, что иерархия и порядок заданы самим Создателем. Готика превращает любое частное проявление на любом из ярусов бытия (ступеней социальной лестницы) в элемент общей конструкции, придуманной для всех – и каждый встроен на свое место.

Готика долговечнее Ренессанса по той элементарной причине, что Ренессанс был встроен в готику и внутри готики умер. Готическое понимание пространства существовало до феномена свободной воли, прямой перспективы и рассуждений о республике – существовала готика и после того, как «свободная воля» перестала быть привилегией гражданина и стала уже прерогативой авторитарных государств. Абсолютизму свойственна иная лексика, ни прямая перспектива, ни обратная перспектива не нужны; витиеватый маньеризм уничтожил прямую перспективу Ренессанса, но готика оказалась живучей. Свободная воля выжила внутри готической эстетики; свободная воля имманентна вере, устремлена вверх и не оспаривает у государства прав на пространство. Автократия Великого герцогства Бургундского, как и двор герцогства Феррарского, прежде прочих сформулировала идеологию, в которой неоплатонические Studia humanitatis вплетены в готический орнамент наравне с восточной вязью. Если самосознание «гуманиста» требовало для себя независимого пространства во Флоренции, отныне оно собственным пространством жертвует, удовлетворяясь вертикальной перспективой, уходящей в шпиль. В диалоге «республиканизм – империя» ренессансного человека убедили, что вне абсолютистского государства персональные амбиции приводят к пресловутой «войне всех против всех»; практикой усобиц и угодничества доказали, что высокоорганизованный государственный «Левиафан» предпочтительнее того состояния общества, которое Гоббс называл множественным «Бегемотом». В Бургундии, в Неаполе и Ферраре переход республиканского неоплатонизма в имперскую риторику проходит мягко, внутри интеллектуальных штудий. «Когда я приехал в Феррару ради того, чтобы поприветствовать вас, славнейший Государь, было сложно выразить то огромное удовольствие, которое задержало меня там, удовольствие видеть ваш прекраснейший город, ваших верных и скромных граждан и столь культурного и доброго Государя, как вы. Воистину я понял, как важно жить в такой республике, в которой народ повинуется, в отдыхе и спокойствии души, замечательному отцу своего отечества, который сам строже всех соблюдает законы и обычаи». Строки Леона Батиста Альберти, коими прославленный гуманист посвящает свой трактат маркизу Лионелло д’Эсте (Феррара еще маркизат, герцогством станет при Борсо), написаны автором учения о свободном человеке, написаны убежденным республиканцем. Во всяком случае, именно в качестве республиканца Альберти пишет: «Природа, то есть Бог, вложила в человека элемент небесный и божественный, несравненно более прекрасный и благородный, чем что-либо смертное. Она дала ему талант, способность к обучению, разум – свойства божественные, благодаря которым он может исследовать, различать и познавать, чего должно избегать и чему следовать для того, чтобы сохранить самого себя».

Альберти полагает неотъемлемым правом свободного человека – самостоятельную способность различать добро и зло и ставит семью и семейное воспитание выше общества (см. диалоги «О семье» и «Домострой»). Альберти допускает отказ от государственной службы во имя собственных хозяйственных и семейных нужд, ради собственного семейного пространства свободы, поскольку – и в этом суть высказывания Альберти – общество можно создать лишь из индивидуально развитых, независимых семейств. Именно так Альберти представляет идеальный город, где пространство организовано на основе абсолютного равенства, обеспечивающего каждому – равноправный допуск к любому общественному зданию. Альберти, правда, считал, что ремесленная часть города и торговые ряды должны находиться в другом городском пространстве, нежели дворцы правителей, но это разделение – для обоюдного удобства: ремесленник так же свободно распоряжается своим пространством, как администраторы города – своим.

Характерно, что в посвящении маркизу д’Эсте гуманист именует маркизат – республикой, мягко, но неуклонно подменяя понятия. Фраза «народ повинуется (…) отцу своего отечества», как справедливо замечает П. Алешин («Династия д’Эсте. Политика великолепия»), указывает на Августа и на августовский Рим; но и словарь абсолютизма, возникающий весьма скоро, пользуется теми же метафорами. Здесь важна динамика сознания флорентийца и гвельфа Альберти, чье высказывание «искусство жить постигается в деяниях» лучше всего иллюстрирует собственная биография гуманиста. Гений вынужден искать приложения усилий там, где для этого есть возможность – и Альберти строит в Римини для Сиджизмондо Малатеста и едет в Феррару, чтобы поставить конный памятник маркизу Николо III. Обучаясь «искусству жить», то есть следуя правилам общества, гуманистический гражданин все еще пользуется словарем условного «гуманизма»; причем вариации «гуманизма» множатся и уточняются их различия; придворный интеллектуал осознает индивидуальную душу и свою свободную волю, но его «прямая перспектива» делается все короче; в скором времени перспектива спрячется в вертикали готического собора. Перспектива, завернутая вверх, оставляющая пространство вокруг человека за государством – оправдана изменением концепции гуманизма.

Самосознание интеллектуала, живущего внутри регламентированного государства (Левиафана), убедившего себя, что таким образом он защищает свое «я» от хаоса, – несхоже с самосознанием гуманиста, который ищет общественный строй, дающий возможность идеального самопроявления. Гуманист-неоплатоник был занят сопоставлением общественной модели «республики» и «монархии», рассуждая, какой из социальных укладов более подходит для раскрытия потенций его души, нуждающейся одновременно – и в свободе, и в порядке. Гуманист-неоплатоник, последователь Аристотеля и Плотина, ориентируется на природу души как на основной элемент миропорядка. Основная идея неоплатонизма – соответствие универсума и структуры человеческой личности; Платон, Аристотель, Плотин, Аверроэс по-разному толкуют структуру и строение души, смертность/бессмертность души, способность души к регенерации, – но все толкования не противоречат тождественности строения души и универсума. Природу мы познаем, узнавая самих себя; и чем пристальнее изучаем душу и ее движения, тем понятнее, что предпочесть – республику или империю. Общественный строй, сообразно такому рассуждению, есть как бы функция природы души.

В тот момент, когда гуманист убедил себя в необходимости монархии/империи для гармоничного самоосуществления (а республиканские идеалы окажутся как бы встроенными в монархию – см. концепцию Данте), с этого момента «государство» играет для гуманиста роль «природы».

Гуманист, приняв империю/монархию как необходимость, отныне относится к государству – как к природе. Линия соприкосновения уникальной души с миром – отныне передвинута; неоплатоники считали, что некоторая часть души принадлежит природе и ее субстанция либо смертна, либо подвержена страстям, в то время как разумная часть души регулирует это соприкосновение с бренным. Но принятие «государства» в качестве безусловной общественной природы вносит коррективу: часть души не только может быть смертна (согласно Аверроэсу), или отдана животным и растительным страстям (по Аристотелю), или представлять ярость и страсть (по Платону) – но может принадлежать обществу, государственным институтам. Обсуждение «монархия/республика» отныне уже не столь важно, поскольку социальная зависимость воспринимается как природная зависимость – неотменимой, но не влияющей на внутреннюю свободу, на разумную часть души.

Российские/советские конформисты любят сравнение условий государственного диктата с погодой: человек не может отменить дождь и ветер, а гражданин общества не может отменить угнетение – жалобы неуместны в обоих случаях. В диапазоне от стоицизма до релятивизма – такой взгляд на природу души позволяет не тратить энергии на осуждение правительства.

В XV в. (как и теперь, получая правительственный заказ или заказ олигарха) художник предпочитает не знать и делать вид, что он не интересуется тем, откуда берутся деньги, полученные за картину. Картины оплачивались из налогов, собранных на войну (причем налоги утроились), по большей части использовавшихся правителями на роскошную жизнь двора. Но, однажды допустив это, гуманист рано или поздно должен осознать себя как собственность государства, то есть правителя, воплощающего государство («исполняющего законы более усердно, чем сами послушные подданные», пользуясь словами Альберти). И если Лоренцо Медичи, смущенный постоянными проповедями неоплатоников, считал для себя необходимым оправдываться перед своими учеными собеседниками и уверять их в своей нравственности, то, как правило, ничего подобного не происходило (и как мы знаем, произойти не может в принципе: власть присваивает себе право в том числе и на понимание нравственности).

Альфонсо д’Эсте, сын Эрколе II, создание грубое и самовлюбленное, уже чувствует себя вправе силой принудить Микеланджело отправиться к нему во дворец, поскольку считает, что институт «художник» существует к вящему удовольствию владык. «Великодушный государь этот, на протяжении всей жизни покровительствовавший талантам, тотчас же послал несколько главных своих придворных, с тем чтобы они от имени его превосходительства привезли Микеланджело во дворец, где находился герцог, захватив коней и все его пожитки, предоставив ему во дворце наилучшее помещение. Сообразив, что сила не на его стороне, Микеланджело пришлось подчиниться, и, отдав задаром то, что он не смог продать, Микеланджело отправился к герцогу, оставив, однако, свои вещи на постоялом дворе. И вот герцог, приняв его самым достойным образом, пожурил его за нелюдимость, а затем осыпал богатыми и почетными дарами и предложил остаться в Ферраре с хорошим содержанием. Но у того душа не лежала, и он не пожелал там остаться…» – писал Вазари. Сделав скидку на дипломатичный и льстивый в отношении сильных мира сего тон, присущий Вазари, можно видеть и нрав Альфонсо д’Эсте, и характер Микеланджело, не умеющего подчиняться органически – причем никому. Однако характеров, подобных Микеланджело, в истории немного.

Козимо Тура прожил в Ферраре всю жизнь, выезжая редко, призван развлекать герцогов, выполнять прихоти д’Эсте; Тура расписывал шкатулки, писал декорации, золотил детали архитектуры, рисовал эскизы ковров и конской сбруи, это было, скорее всего, унизительно. Тура существовал на деньги, выплачиваемые ему как придворному, но платил Борсо д’Эсте менее аккуратно, нежели Лионелло. После смерти Борсо Тура утратил должность; в старости его заменили на живописца Эрколе де Роберти. Сохранилось униженное письма Козимо Тура к герцогу, живописец испрашивает сумму в шестьдесят дукатов, которую не выплачивают уже шесть лет, художник пишет, что потратился на материалы – однако денег не дали. Художник умер в нищете. Художник Франческо дель Косса, также феррарец, расписавший для герцога палаццо Скифанойя и недовольный, как и Тура, отсутствием оплаты, сумел-таки уехать в Болонью, но не всем повезло. Борсо д’Эсте ввел в своем герцогстве въездные и выездные визы; по факту подданства и службы Козимо Тура обязан испрашивать разрешения, довольствоваться той перспективой, какую разрешили.

Чтобы сохранить объективность в описании феррарского быта, добавим обширную цитату из Паоло Муратова, влюбленного в герцогов д’Эсте: «Чувством какой-то простой и законной радости бытия, верой в непреложное счастье жизни проникнуты все фрески феррарского цикла. Борсо неизменно милостив и щедр, и гордая улыбка неизменна на его устах. Его охоты удачны, его суды праведны, его свита состоит из прекрасных юношей и опытных старцев, его лошади выращены в знаменитой своими лошадьми Мантуе, его собаки и сокола мастерски сноровлены. Придворные кавалеры учены и вежливы, дамы нежны и искусны, их жизнь течет, как вечный праздник, в легком труде и невинных наслаждениях. Но Косса не был нисколько придворным и льстивым бытописателем, развлечения д’Эсте имели для него ту же ценность, что и сельские работы. Он изображал их рядом, с той же любовью, с тем же наслаждением. Доля поселян для него не меньше завидна, чем охотничьи забавы Борсо. Он угадывал важный смысл труда среди вечной чистоты и ясности полей. Все, что он видел, опьяняло его, как свежий воздух Божьего мира. И сами созвездия казались ему благожелательными, и заманчивой была для него тонкость начертания их таинственных знаков. Феррара могла безбоязненно взирать на стремительный бег зверей зодиака». Значение аристократической рыцарской культуры подчеркивается в очерке о Ферраре неоднократно; в отличие от купеческих республик Венеции, Флоренции, Генуи феррарский двор был сугубо аристократическим, Муратов связывает с этим обстоятельством изысканность художественного вкуса.

Панегирик Муратова высмеять легко: калокагатия (соотнесенность здоровья души со здоровьем тела) в тираническом государстве – хотя и напоминает тезисы Леона Баттиста Альберти о совершенном человеке, но не буквально способствует гармонии личности, еще менее – нравственному сознанию. У Муратова есть строчки еще более выразительные: «По счастью, после д’Эсте в Ферраре остался не только один только замок с его темницами. Если бы от всего прежнего города уцелел лишь один дворец Скифанойя, то и тогда феррарские герцоги заслужили бы оправдание на самом строгом суде истории».

При обилии изображений «Страшных судов», возникших в Средние века, целью которых является восстановление справедливости в обществе, хотя бы и задним числом, – утверждение, будто искусство должно оправдывать status quo, звучит сомнительно. Искусство – это последний суд бесправного; именно в этом качестве искусство существует в христианской культуре. Феррара, родина Козимо Тура, также родина и монаха Савонаролы, не согласившегося с произволом. Монаху повезло перенести свои проповеди во Флоренцию, хорошо обличать того, кто стерпит. Вряд ли проповеди Джироламо Савонаролы снискали бы популярность при дворе д’Эсте: разумеется, и двор Медичи заслужил горькие слова, но попробовал бы монах сказать это на своей родине: «Я замечаю, что в мире все идет навыворот, что всякие добродетели и всякие добрые обычаи вконец погибают, я не вижу истинного света, не нахожу никого, кто стыдился бы своих пороков. Счастлив лишь тот, кто живет хищничеством, кто тучнеет, упиваясь кровью других, кто грабит вдов и их малых ребят, кто ускоряет разорение бедных. Тот человек благороден и изящен, который обманом и насилием собирает богатства, который презирает небо со Христом, который только и думает, как бы погубить ближнего».

Порой случается так, что человек, не обладая возможностью высказать суждение в лицо мучителю, адресует инвективы злодею значительно меньшего калибра, такому тирану, который не столь безжалостен. В пьесе Томаса Манна «Фьоренца» правитель Флоренции Лоренцо Медичи говорит Савонароле в ответ на обвинения: «Разве я Малатеста или Бальони? Вы несправедливы ко мне, если держите за им подобного». Такого диалога в истории не было, однако Манн передал атмосферу медичийского двора удачно: Лоренцо именно так и защищался бы. Помимо прочего, Лоренцо Великолепный не находился под обаянием рыцарского эпоса, предпочитая глубокомысленные античные диалоги; отсутствие рыцарских пристрастий означало многое, это попросту иное устройство сознания. Противоречие стилистики проповедей феррарца Савонаролы и того рыцарского эпоса, который стал в Ферраре идеологией, стало темой картин Козимо Тура.

6

Ретабль Роверелла состоит, по замыслу художника Козимо Тура, из пяти панелей. Центральная – «Мадонна во славе», левая створка со святым Георгием и правая створка со святым Павлом, и нижняя часть (пределла) с девятью тондо, изображающими жизнь Иисуса. Верхняя часть ансамбля, «Пьета», согласно замыслу венчающая ретабль, находится сегодня в Лувре. Центральная часть, «Мадонна во славе», – в Лондонской Национальной галерее, левая часть и семь тондо утрачены. Взрыв, уничтоживший ансамбль Роверелла, стал единственной реакцией цивилизации на призыв художника к единению. Несмотря на обстоятельства, ретабль можно реконструировать в воображении.

Центральная часть полиптиха нуждается в подробном экфрасисе.

Создан многочастный алтарь, цель которого воспламенить сердца верой, но первое чувство, которое вызывают образы, – это меланхолическая печаль, то самое чувство, которое вызывают все произведения Тура: и диптихи Феррарского собора, и картина «Святой Иероним». Алтарь не отрицает энтузиазм веры (совсем напротив), но настраивает на размышление и внимательное разглядывание. Когда мы находимся во власти энтузиазма, то не замечаем подробностей; осознав печаль этого мира, становишься внимателен к деталям.

Богородица восседает на троне в нише, украшенной причудливыми морскими раковинами, изогнутыми рогами и скрижалями Завета. Сочетание это (вычурное, его именуют «барочным») получает оправдание при внимательном разглядывании ретабля. На ступенях трона Мадонны и у подножья трона – ангелы с заплаканными лицами. Для Козимо Тура это характерный облик ребенка – лицо не только не радостное и не просто опечаленное, но со следами рыдания: припухшие веки, искривленный рот. Те двое, что внизу, устанавливают маленький орган; четверо ангелов на ступенях трона музицируют – двое играют на лютнях, двое на виолах. Цвета Козимо Тура (палитра холодная, сухая, не бравурная) – марганцево-розовый, бледный салатово-зеленый, тусклый охристый. Для Тура характерно писать триумф так, чтобы мажорной ноты не было; если вслушаться в музыку ангелов, то Тура написал торжественную ораторию в тональности реквиема. Еще выше – два каменных ангела, две скульптуры, декорирующие трон, – поддерживают раковину над головой Марии. Раковина странная, на турецкий манер перекрученная, впрочем, она же отсылает к раковине святого Иакова; но замечаешь раковину не сразу: каменные плиты скрижалей обращают на себя внимание прежде всего. Трон Богоматери выглядит как ниша, выдолбленная в камне; боковые колонны ниши – это огромные каменные плиты, на которых вырезаны заповеди. Мария (Дева из колена Давидова) находится таким образом внутри Завета, Дева выходит из Завета, утверждается в своем величии именно Законом Моисея.

Орнаментальные детали трона – рога и раковины, выглядящие как византийский орнамент, поддаются иконографическому толкованию.

Рога в Ветхом Завете – это атрибуты славы и победы, жертвенник Храма Соломонова украшен рогами. Но что представляется еще более важным, так называемая Библия д’Эсте, богато иллюстрированная миниатюрами, предмет гордости Борсо, которую герцог (кондотьер, чуждый музам, но не чуждый честолюбия) демонстрировал болонским послам, – этот многодельный памятник тщеславию был украшен на каждой странице колонтитулом в обрамлении золотых рогов и сидящих на рогах золотых ангелов. Вокруг колонцифры каждой страницы миниатюристы создавали тот самый пышный орнамент, каким Козимо Тура украсил трон Богоматери в ретабле Роверелли. Не видеть знаменитую Библию, расписанную Таддео Кривелли и его мастерской, художник не мог. Как это свойственно въедливому взгляду Тура, художник совмещает в собственных образах все сразу: и святость, и сарказм, и горечь. В Библии Борсо колонцифры снабжены золотыми рогами – из коих прорастают и распускаются цветы, а в цветах поют птицы; примечательно, что это цветы огурца. И вот Козимо Тура, вторя миниатюристу Таддео Кривелли, воспроизводит триумфальный орнамент герцога, и в каждый из золотых рогов вбивает сразу несколько огурцов; рог изобилия, производящий огурцы, выглядит странно, а если бы кому-нибудь пришла охота трубить в такой рог, у трубача ничего бы не получилось. Огурцы в Библии есть символ языческого изобилия – евреи роптали на Моисея, хваля прелести рабской жизни: «Мы помним рыбу, которую в Египте мы ели даром, огурцы и дыни, и лук, и репчатый лук и чеснок; а ныне душа наша изнывает; ничего нет, только манна в глазах наших». И, таким образом, сопоставив рога славы и силы и огурцы, из них произрастающие, со скрижалями Завета – художник показывает, как государство извращает Закон ради пышности.

Трон Богоматери роскошен и одновременно вульгарен; трон выражает все противоречия христианской идеологии. Трон Девы венчает сова, распростершая крылья, птица, символизирующая мудрость в античной мифологии, но отнюдь не почитаемая в христианстве: согласно апокрифической легенде, в сову превращена дочь пекаря, не подавшая Христу хлеб на Его крестном пути. Тяжелая, эклектичная роскошь трона производит скорее зловещее впечатление, нежели вызывает религиозный экстаз.

У Козимо Тура счеты с роскошью, зритель всегда может оценить степень неприязни художника к избыточным завиткам – по той строгости черт, которыми Тура наделяет праведников. Помимо прочего, Стивен Кэмпбелл напоминает, что «рога (…) фигурировали в откровенно расистских характеристиках евреев и были связаны с представлениями о евреях как союзниках сатаны», принять орнаменталистику Тура как свидетельство антисемитизма трудно. Кэмпбелл пишет и о том, что в Болонье в конце XV в. синагога предстает в виде рогатой женщины, и рогатой синагога предстает в 1523 г., на фреске Гарофало «Живой крест» для августинской церкви Сант-Андреа в Ферраре. Принять эту версию (насмешки над синагогой) затруднительно, хотя бы потому, что в христианской иконографии Моисея изображают с рогами, ошибочно толкуя лучи света на голове пророка как рога (ошибка восходит к искаженному переводу, сделанному Иеронимом), но при этом Моисей – почитаем. Ветхозаветный Закон (скрижали очевидны, но и миниатюры из Библии Борсо – иллюстрации к Ветхому Завету) служит основанием проповеди Иисуса; это утверждение доминирует: «Не отвергать Закон отца моего я пришел, но исполнить».

Орнамент трона Богоматери – сплетение мотивов, взятых из книг Моисеевых, но и из Псалмов Давидовых, заметнее прочих связь со 131-м и 132-м.

На скрижалях Завета, на тяжелых каменных панелях, художник четыре раза повторяет изображение пылающей лампады, цитату 131-го псалма Давидова: «Я поставил лампаду для помазанника моего» («paravi lucernam Christo meo»). 131-й псалом объединяет и славу колена Давидова, и предвестье христианства. «Там возвращу Рог Давидов, в то именно время, когда явится спасение, воссияет род Давидов. Уготовил я светильник помазаннику моему».

Если Рог олицетворяет Давида, то светильник олицетворяет Иоанна Крестителя – «светильник горя и света»; Кирилл Александрийский толкует псалом следующим образом: «Светильнику уподобляет святого Крестителя, так как он, по присущей природе человека мере сил, воссиял пред пришествием Его, впрочем, пользуясь не своим светом, ибо в светильнике не свой свет, но отвне сообщаемый и привносимый. Такое же освещение от Христа в духе можно видеть и во святых, почему и, весьма благоразумно мысля и поступая, сами своим голосом исповедуют, «что из полноты Его мы все получили» (Ин. 1:16).

И если светильники, изображенные на скрижалях, указывают на 131-й псалом, то вся композиция алтаря Роверелла, сложно выстроенная концепция постепенного восхождения – точно указывает на «Псалом восхождения», Давидов псалом 132.

Система ступеней (буквального восхождения вверх) и система каскадов (нисхождения сверху), а также композиция панелей ретабля – подчеркивают идею вертикального восхождения. Вычурная, барочная конструкция трона Богоматери представляет комбинацию раковин и рогов, своего рода сложно организованный каскад, что буквально вторит строчкам 132-го псалма: «это как драгоценный елей на голове, стекающий на бороду, бороду Ааронову, стекающий на края одежды его». Поскольку речь идет не буквально о пролитом масле, но об окропляющем духе, то можно проследить, как этот умозрительный елей изливается вниз по трону Марии: раковина, опрокинутая над Богоматерью (воплощением Церкви), позволяет воображаемому елею стекать по каскадам рогов и трубок вниз, вдоль трона и ступеней.

Тот умозрительный елей, что стекает на бороду Ааронову (то есть на весь род), псалмопевец уподобляет также росе «как роса Ермонская, сходящая на горы Сионские, ибо там заповедал Господь благословение и жизнь на веки».

Роса, упомянутая в псалме, это благодатная вода, высшая ценность на сухой, выжженной земле. Псалом описывает все пространство Израиля: «Роса Ермонская, сходящая на горы Сионские» – здесь представлена вся география Израиля, с севера до юга. Василий Великий толкует символ как призыв к объединению: «Ибо словно дождь, проливающийся на гору Ермон, придает ей многое великолепие, так и умопостигаемый дождь, невидимо проливающийся на горы Сионские, собирает отовсюду братьев воедино, давая их душам соразмерную пользу. Ибо о таком Божественном дожде, уподобляющемся энергиям Святого Духа, рассуждает пророк Исаия: Ибо роса, посланная тобой, есть исцеление им» (Ис.26:19).

132-й псалом Давида воспевает единение еврейского народа после переноса Ковчега Завета в Иерусалим. Призыв к единению разобщенных предвидит будущее разделение царства и сулит встречу колен Израилевых после испытаний. Слияние разделенных братьев произойдет вновь в храме – вот тема 132-го псалма. Храм – это место встречи с позабытыми, отверженными; равно можно трактовать псалом и как предвестие христианства: «где двое или трое соберутся во имя мое, там и Я посреди них».

«Пьета», трагический итог земной жизни Спасителя, венчает ретабль, завершает тему восхождения, заданную 132-м псалмом. Спящий на руках Марии младенец – в центральной части – лежит в позе покойного, словно его тоже сняли с креста, мать поддерживает его тело холодной рукой, обреченным жестом. Подняв взгляд выше, зритель уже не узнает спокойную Марию – в сцене Пьеты мы видим внезапно состарившуюся полубезумную женщину; Мадонну принято рисовать молодой всегда (см. «Пьету» Микеланджело из собора святого Петра в Ватикане или многочисленные сцены Пьеты Беллини), разве что Джорджоне в «Мертвом Христе» позволил себе нарисовать старуху. «Пьета», венчающая ретабль, нарушает закон зрительного восприятия (мы не можем уже никогда увидеть ретабль соединенным так, как того хотел Тура, но, зная несколько частей, можем его вообразить): как правило, верхняя часть композиции должна быть визуально легче прочих. В полиптихе Тура – его верхняя часть, «Пьета», самая тяжелая, мрачная; «Пьета» подавляет нижние части своим угрюмым величием. Полукруглый холст выполнен в чернильных тонах, причем контуры лиц и рисование складок проведены жесткой линией, напоминают свинцовые спайки витража. В исстрадавшемся теле Спасителя благости нет; отсутствует и жалость у апостолов к умерщвленному Иисусу. Эмоция, которую выражают лица, трудно описать как печаль или скорбь, это ужас перед пустотой. Лицо молодого безбородого Иоанна Богослова выглядит как лицо старухи: одеревенело, покрылось морщинами. Мертвое тело Спасителя лежит на коленях у внезапно и страшно состарившейся Марии. Руки умершего сведены смертной судорогой, окоченели в том положении, в каком были прибиты к кресту, – даже когда тело сняли, руки простерты в стороны: Иисус словно обнимает мир, которые его убил. Если центральная часть полиптиха – символ восхождения и единения, то верхняя часть – несомненный символ распада. Если центральная и боковые части – это воздвижение Храма, то, поднимая взгляд вверх, мы видим, что Храм разрушен и осыпается. В Евангелии от Иоанна таинственные слова о разрушенном и вновь воздвигнутом храме приводятся в рассказе об очищении храма (Ин.2;19). Иоанн добавляет: «Он говорил о храме Тела своего».

Таким образом, на аллегорическом уровне ретабль «Роверелла» представляет собой воздвигнутый, разрушенный и вновь отстроенный усилием веры храм. Козимо Тура строит общую композицию полиптиха как Храм: с фундаментом-пределлой, колоннами – правой и левой створками, центральным нефом и куполом – полукруглой композицией «Пьеты». По общему контуру, учитывая купольное завершение, этот храм не похож на готический собор, но его можно соотнести с собором Святого Петра в Риме.

Этот многочастный храм, то есть ретабль, выстроенный как дом и храм, – есть образ Тела Господнего, понятого в евхаристической ипостаси. Печальная мелодия концерта ангелов, сопровождающая призыв к единению братьев внутри храма, находит подтверждение в горечи «Пьеты». Ужас апостолов и оцепенение Марии соответствуют мелодии оркестра ангелов. Фигуры твердого Павла, строителя Церкви, и смелого Георгия, победителя Дракона, – стоящие справа и слева от трона, продолжают удерживать композицию от распада. Аллегория храма Господа, возведенного на Законах Моисеевых, поддержана пределлой, на которой изображены эпизоды биографии Иисуса, причем центральным выбран эпизод со святым Симеоном, то есть изображен эпизод Обрезания, важнейший для религии иудаизма.

7

Дидактика ретабля настолько недвусмысленно утверждает связь христианства с Ветхим Заветом, что вступает в противоречие с буллой Евгения IV, опубликованной в 1432 г. Папа Евгений IV ввел гетто, строжайше запретил христианам есть, пить, жить и мыться вместе с евреями, введено обязательное ношение евреями желтых опознавательных знаков.

В отношении трактовки Ветхого Завета евреев строго преследуют за Каббалу и Мидраш, считая последние магией; толковать Ветхий Завет можно лишь в связи с христианством.

В Феррарском герцогстве существовали поблажки для евреев. Уже при Эрколе I некоему Самуэлю Мелли из Рима разрешено перестроить свой дом в синагогу. В 1451 г. герцог Борсо заявляет, что будет оказывать покровительство евреям, ищущим убежище в его землях. Раввину Аврааму Царфати предоставлена возможность преподавать иврит в Феррарском университете. Во второй половине XV столетия в городе открылась еврейская типография. Это не значит, что Борсо д’Эсте возражал против обычной практики ограничений и препятствовал работе инквизиции. Здание церкви Сан-Доменико (один из крупнейших храмов Феррары) отдано трибуналу святой инквизиции. Считается, что инквизиция Феррары не столь свирепа и женщин часто миловали; тем не менее процесс доказательств упрощен, достаточно показаний двух свидетелей или признания, полученного под пыткой. В книге казненных XVI в. («Libro de giustiziati in Ferrara», библиотека Ариостея в Ферраре) за период 1393–1441 гг. отмечено 853 смертных приговора; разумеется, далеко не все иудеи; но процент таковых велик. Борсо ввел в отношении привилегированных ученых и своих заимодавцев-банкиров систему поблажек, своего рода «индивидуальные права»; обычная тактика, выделявшая, как сказали бы в Российской империи, «ученого еврея при генерал-губернаторе». Пий II (Пикколомини, гуманист, но заложник Престола святого Петра) в 1460 г. обязал евреев платить ежегодную дань в размере одной двадцатой стоимости их собственности в папскую казну. И сколь бы д’Эсте ни оказывали покровительство «ученым евреям», в 1476 г. семейству д’Эсте официально приказано очередным папой, Сикстом IV, не чинить препятствий сбору налога с евреев. С 1492 г. (то есть с испанской Реконкисты) семейство д’Эсте начинает принимать в Ферраре испанских беженцев-евреев, впоследствии, уже в XVI в. – беженцев-евреев из Богемии. Так формируется испанский и немецкий еврейский анклав в Ферраре; к середине XVI в. в Ферраре уже десять синагог. И хотя Козимо Тура работает на полвека раньше, он наблюдает, как иудаизм входит в культуру того в принципе закрытого, военизированного, пышно декорированного общества, которому иудаизм должен быть чужд. Это особенный процесс, не схожий с тем, что можно наблюдать спустя полтора века в Голландии: город евреев не принимает. Стивен Кэмпбелл, изучивший вопрос, пишет: «К 1470-м годам Эсте пришлось прибегнуть к насилию, чтобы обеспечить защиту евреев (имеются в виду выгодные герцогу банкиры. – М.К.) (…)». Убийство сына банкира Зинатана в Реджо в 1474 году и банкира Соломона Ноа Норса в Ферраре в 1480 году привело к введению смертной казни для убийц в каждом случае. Однако (…) молодой убийца пользовался огромной народной и юридической поддержкой, и сообщалось, что огромные толпы людей, включая профессоров университета, последовали за его похоронами. В 1481 году в Ферраре (…)». Эрколе мог остановить толпы, готовые грабить еврейские банки, только обнаженным мечом и угрозой смертной казни. Другими словами, евреи стали главной точкой напряженности и спора не только между папством и д’Эсте, но и между д’Эсте – и коммуной и народом Феррары.

Еврейская ученость – вещество трудноистребимое; Абрахам Фаризол, родом из Авиньона (ум. 1525), географ, космограф и комментатор Завета, живет в Ферраре и пользуется уважением. Пути гуманистов, сколь бы их ни держала в узде осторожность и ни унижало угодничество перед правителями, тем не менее действуют и в кондотьерской Ферраре. Притом что Борсо чужда ученость, как ее трактовали «гуманисты», кондотьерский нрав герцога не привел к уничтожению культуры, которая питалась его тщеславием. Гуманизм на службе тщеславного правителя – тема типичная для Позднего Ренессанса; но всякое государство интерпретирует тему по-своему. Есть пресловутые «красные линии», которые нельзя пересекать. Симбиоз христианства с Ветхим Заветом и каббалой, как это мог бы сформулировать Рене Добрый в Эксе или Пико делла Мирандола во Флоренции, – для идеологии Феррарского герцогства невозможен.

Заказ кардинала Бальтазара Ровереллы – своего рода революция, но мягкая, тихая революция, в масштабах капеллы.

Ветхозаветное чувство «любви к Богу», несовместимое с преданностью государству, в Ферраре невозможно.

Какой моральный урок можно извлечь из стратегии выживания Ветхого Завета в лоне агрессивной христианской идеологии, если, по сути, все устроено наоборот – и это христианство выжило и родилось в лоне Ветхого Завета? Какой моральный урок содержится в стратегии изощренной идеологизированной речи? Художнику свойственно запоминать (помнит рука) те формы, которые он использует. Форма и цвет – это предикаты рассуждения. Использовав в «Святом Георгии и принцессе Трапезундской» форму рога как символ бренной власти, наблюдая тему золотого рога в Библии Борсо в качестве атрибута власти, художник Тура использует рога в своей композиции ретабля как метафору власти и силы.

Раковины христианства и рога Ветхого Завета переплетены в троне Мадонны – как атрибуты силы и веры, как выражение идеологии.

Боль, излитая в «Пьете», примиряет одно с другим и растворяет одно в другом. Сочувствия иудаизму (иудею, изгою, парии) в творчестве Тура нет; равно нет и сочувствия христианскому мученику. Любую боль художник скорее принимает как положенное испытание.

Для Козимо Тура несвойственно рисовать «любовь», в его лексиконе такого слова нет. Тура никогда не нарисовал обнявшихся людей, даже мать Иисуса с мертвым сыном на коленях не делает попытки припасть к телу, прижать к себе. Герои Тура сдержанно выражают привязанность: чуть скосив глаза в сторону того, о ком думают; чуть тронув пальцами чужую руку. Герои Тура словно опасаются вовлечь другого в свою беду, которую превозмогают в одиночку; терпеть боль в одиночку – в этом есть особое целомудрие – отказаться от помощи. Именно в Ферраре, в условиях солдатского парадного варианта «гуманизма» родился этот язык, спустя столетия освоенный Беллем или Брехтом.

Любовь Козимо Тура заменяет солидарностью.

8

Метафизика ретабля Роверелла возвращает нас к тому пониманию «гуманизма», который вырабатывается в автократиях.

У Баксандалла («Живопись и опыт в Италии XV века») есть фраза, произнесенная с долей цинизма: «Мы говорим не обо всех людях XV века, а только о тех, чья реакция на произведение искусства была важна для художника, назовем их классами, оказывавшими покровительство искусству. В реальности это была небольшая часть населения (…) как ни печален этот факт, его требуется признать». Признать этот, казалось бы, самоочевидный факт сложно: таким предположением мы разрушили бы идею Возрождения как поновления Завета. Искусство Ренессанса посвятило себя христианской морали, высказывая ее по-новому, усложнив опытом античности и Ветхого Завета; мораль перестала быть собственностью церковного сознания; мораль стала выражением личного евангелия художника. Ответственность за личное евангелие стала причиной личной драмы Боттичелли, причиной противоречий Микеланджело. Низшие слои населения не просто «брались в расчет» художниками, но существование потенциального мнения «низших слоев» превратило искусство Ренессанса – в трагическое. Искусство, став светским, обслуживает общество неравенства; храм уравнивает всех, но внутри храма искусство неличностно. Картины созданы ради освобождения рабов, но существование привилегированного искусства возможно лишь при наличии рабов; художник работает на деньги того, кто угнетает бесправных. Христианская мораль не может существовать для избранных. Contradictio in adjecto уничтожило эстетику Ренессанса.

Тура писал для собора, где ретабль видят все. Иконография, выполненная согласно канону, позволяет читать образ буквально; прозрачные иносказания, внятные придворным, – вот аллегорический уровень толкования; гуманист, способный сопоставить идеологию и веру, извлечет моральный урок; но метафизическое прочтение картины существует не для одной страты, метафизическое толкование должно быть внятно каждому.

Структура алтаря – ретабля Роверелла – совмещает несколько общественных моделей, то есть совмещает несколько типов сознания – нобилей, иерархов, администраторов, гуманистов и, наконец, просто верующих – в том случае, если они анализируют основания веры.

Сам алтарь очевидным образом находится внутри храма герцогства Феррарского, внутри абсолютистского государства. Герцогство Феррарское ни в малой степени не напоминает Царство Божие и даже не похоже на республику, где соблюдается справедливость в отношении каждого.

Алтарь представляет Ветхий Завет и его Законы – как крепость, возникшую вопреки внешней власти, и в этой крепости, огражденное Законами Завета, выросло христианство.

Христианство, которое возникло в оппозиции Римской империи, постепенно само оформилось в Священную империю, утвердилось как государственная религия абсолютистских государств – и, таким образом, можно видеть, как внутри республиканской концепции Ветхого Завета (Republica Hebraeurum) возникает как бы имплантированная внутрь республиканского закона – новая трактовка империи.

В ретабле Роверелла художник показывает динамику нравственного сознания: внутри светской авторитарной концепции существует республиканская мысль, основанная на вере; эта республиканская концепция связана с Законом Моисея. Вера порождает внутри самой себя, внутри Закона, – поновление Завета, новое понимание Царства Божьего. Постепенно новое понимание Царства Божьего приводит к новой трактовке земного правления.

Царство Небесное – понятие, присущее иудейской религии, это состояние, знаменующее конечное исправление, финальная гармония мироздания, в котором всякая низшая точка достигает совершенства высшей точки замысла Бога. Понятие «Царство Небесное» использует еще Иоанн Креститель: «В те дни приходит Иоанн Креститель, и проповедует в пустыне Иудейской, и говорит: “покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное”» (Мф. 3:1), и сам Иисус в первых проповедях: «С того времени Иисус начал проповедовать и говорить: покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное» (Мф. 4:17).

Постепенно понятие «Царство Небесное» меняется на понятие «Царство Божие»; причем в Евангелиях говорится о Царстве Божием внутри нас: «Не придет Царствие Божие приметным образом, и не скажут: вот, оно здесь, или: вот, там. Ибо вот, Царствие Божие внутрь вас есть» (Лк. 17:20).

Тем самым – то высшее состояние справедливости, которое, согласно Ветхому Завету, достижимо лишь в будущем и употребляется в сослагательном наклонении, – переносится в сегодняшний день. Поскольку очевидно, что в реальности такое состояние блага недостижимо, оно переносится внутрь души человека, но налагает на человека обязательства – сопоставимые с Законами иудаизма. Уже в Послании к Коринфянам Павел говорит в отношении ныне живущих: «Или не знаете, что неправедные Царства Божия не наследуют? Не обманывайтесь: ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни малакии, ни мужеложники, ни воры, ни лихоимцы, ни пьяницы, ни злоречивые, ни хищники – Царства Божия не наследуют» (1 Кор. 6:9); и таким образом понятие Царства Божьего становится своего рода земным императивом.

Возникает последовательность подчинений, содержащая в себе – если не противоречие, то трудность понимания. Нравственный Закон Ветхого Завета, имплантированный внутрь светской империи и существующий в ней, но вопреки имперскому сознанию, – этот Закон рождает внутри себя Новый Завет, который постепенно сам приобретает характер императива.

Ибо что и есть земная Священная Римская империя, христианское авторитарное государство, как не утверждение власти христианской уже в качестве внешней публичной власти.

Сознание верующего, преодолевающего светский имперский закон ради нравственного императива, смущено тем, что нравственный императив переходит в статус внешнего закона.

Самосознание интеллектуала, живущего внутри Левиафана, претерпевает ряд последовательных трансформаций – интеллектуал должен убедить себя, что тот Левиафан, внутри которого оно обитает отныне, – это его внутренний Левиафан, выбранный им сознательно, поскольку внутренний Левиафан спасает его от Левиафана внешнего. Таким образом, гуманист начинает относиться к «государству» не только как к «природе» и не только как к «природе души», но он находит основания для примирения Левиафана внешнего, внутри которого он находится по условиям своего существования, с Левиафаном внутренним – который им сознательно выбран как нравственный императив.

Это рассуждение может показаться излишне запутанным; в действительности оно служит практическим оправданием социального релятивизма.

Тура венчает ретабль Роверелла картиной «Пьета» – и тем самым указывает на то, что релятивизм и возможность самооправданий имеют предел: исключительно и только самостоятельной жертвой можно искупить противоречие возникшей имперской конструкции веры.

9

Персонажи Козимо Тура отличаются от персонажей прочих художников, не только итальянцев кватроченто, но от любых героев картин того времени – отличие антропологическое.

Тура рисует некрасивые лица, искаженные болью. Искусство эпохи Возрождения в принципе настаивает на том, что человек прекрасен, именно в том и состоит шокирующая новизна Босха, что он рисует уродов – тогда как буквально все художники, на Юге и на Севере, изображают лица здоровые, свежие, вызывающие восхищение.

Козимо Тура не сатирик, этой характеристики ему до сих пор не давали (хотя сарказма в картинах предостаточно), и в намерения художника не входит осмеяние действительности. Босх – иное дело: бургундский живописец изощряется в язвительных деталях; но Тура рисует мадонн и святых, не изображает менял, ростовщиков, разбойников – как может прийти в голову мысль о насмешке?

Однако ангелы, написанные Козимо Тура, не похожи на умильных путти Рафаэля и Боттичелли: Тура с тщанием вырисовывает распухшие суставы, неестественные движения, нелепо полуоткрытый рот, в котором видны острые зубки. Принято считать, что нелепо открытый рот – признак если не идиотизма, то психического расстройства; Тура рисует полуоткрытый рот всегда. У святого Антония, у Георгия, сражающегося с драконом, у оплакивающих Христа в луврской «Пьете», у самого Спасителя на этой же картине – рты открыты самым непривлекательным образом. Возможно, так художник передает отчаяние, которое иначе и не может себя явить, как только в оскале. Но скалятся и ангелы, а на картине «Муза Терпсихора» (Польди-Пеццоли, Милан) танец трех ангелов на первом плане кажется пляской бесенят: ангелы приплясывают, кривя губы и скаля зубы. Когда художник изображает Иоанна с полуоткрытым ртом и неприятной гримасой («Пьета», Лувр), мы относим это на счет невообразимого горя апостола; когда мастер так рисует самого Христа, мы видим в этом невиданную смелость – художник посмел придать телу Бога черты трупного окоченения.

Козимо Тура рисует только святых, и при этом рисует девиантные лица: припухлые щеки, выпуклые закатившиеся глаза, полуоткрытый рот, мелкие зубы. В берлинском диптихе у Себастьяна и Христофора именно такие черты. Тело Себастьяна выгнуто (его унизительно привязали к столбу, задрав святому локти), пальцы искривлены, рот оскален. Художник передал муку – это очевидно, но тот же искаженный облик у Христофора, который мук не испытывал. Святой Антоний Падуанский из Модены (Галерея Эстенца) – полуоткрытый рот святого, мелкие зубы, широко расставленные, выпуклые и закаченные глаза – Иероним Босх мог бы изобразить такого среди мучителей Христа. «Мадонна с младенцем» из Академии Каррара и Мадонна из лондонского «Благовещения» наделены теми же болезненными чертами.

Фотографии узников концентрационных лагерей и впрямь напоминают персонажей Козимо Тура – есть такие характерные изменения в лице умирающего от голода, часть лица опухает, а где-то кожа обтягивает кости. Художник в конце жизни впал в нужду, может быть, в этом причина; возможно, его сочувствие к нищим Феррары (то было бесстыдно разделенное на страты общество) провоцировало такое рисование; но это чересчур романтическое предположение. Припухлость черт, распухшие суставы тем более запоминаются, что нарисовано все исключительно твердой, отнюдь не рыхлой линией. Кажется, что формы Тура вырезаны из листа железа. Этой жесткости рисования Козимо Тура выучился, возможно, у Рогира, он демонстрирует совершенно бургундскую бестрепетную манеру доводить всякое утверждение до конца и не оставлять ничего недосказанным. Там, где южный итальянец пустит в ход полутень, а француз воспользуется услугой драпировки, Рогир или Козимо доведут дело до конца и покажут всю уязвимость немощного тела, болезненные черты лица, которые можно порой счесть даже девиантными.

Одно время при дворе д’Эсте работают Андреа Мантенья и Пьеро делла Франческа; из Бургундии приглашают Рогира ван дер Вейдена, первую знаменитость того времени. Феррарская живопись обязана этим визитам, на картинах Рогира учится молодой Козимо Тура. После уроков бургундца собственная живопись Козимо обретает жесткость – у бургундца он взял жилистость образа; художнику кватроченто непросто решиться на то, чтобы сделать рисунок столь узловатым, тогда как мода на античную гармонию требует плавной линии. Но Тура усилил свойства бургундской угловатости до превосходной степени. Феррарский мастер пишет измученные и перекрученные напряжением, болезненные тела. Принято называть Козимо Тура художником трагическим – это неправда. То, что изображает феррарский мастер, трагедией назвать нельзя; это отчаяние, с которым персонаж на картине свыкся, научившись жить с болью. Рогиру ван дер Вейдену и вообще бургундским живописцам свойственна изощренность в описании боли, они умеют написать закушенную губу, изнурительной боли они не писали. Тура рисует тот предел сил, когда человек устал испытывать боль, так бывает с фатально больными. Естество отказывается служить, последнее усилие исказило черты.

В монографии Стивена Кэмпбелла, посвященной Козимо Тура, ученый сравнивает метод Тура с босховским: Кэмпбелл не говорит об уродстве героев, он пишет о некоем секрете в чертах персонажей, сродни тому, что зритель ищет в зашифрованных босховских образах. Впрочем, шифра в искаженных лицах героев Тура – нет; но нет и лицемерия.

Живопись масляными красками, то есть такая, которой доступна рефлексия, не может исправно льстить и не утратить величия. Бургундские живописцы стараются, выходит не всегда убедительно. Голова Филиппа Доброго (портрет кисти Рогира ван дер Вейдена) не производит впечатление сосуда, хранящего знания. Его сын Карл Смелый также увековечен Рогиром; судя по портрету Рогира и по мемуарам Коммина, герцог был самодуром, который «столь возомнил о своей славе, что впоследствии дорого заплатил за это, ибо никогда больше не пользовался советами других людей, но только собственными».

Представители семейства д’Эсте: Франческо д’Эсте, изображенный Рогиром ван дер Вейденом; Беатриче д’Эсте кисти Леонардо да Винчи; Изабелла д’Эсте работы Тициана; портреты Джиневры и Лионелло д’Эсте, выполненные Антонио Пизанелло; портрет юноши из семьи д’Эсте, написанный Козимо Тура, – дают достаточно материала, чтобы составить представление о семье, несомненно, значительной, и о мастерстве живописцев.

Козимо Тура написал юношу, явив необыкновенное мастерство, – но перед нами существо иной породы, нежели обычные герои художника. Характерный семейный профиль д’Эсте, практически римский – лоб переходит в аккуратный нос с едва заметной горбинкой, аккуратные, поджатые губы (разумеется, и речи нет о полуоткрытом рте – этой уродливой чертой художник награждает святых), приятные, вовсе не выпученные глаза. Это благообразный, аккуратный молодой человек, совершенно неинтересный.

Когда мы говорим о герое Возрождения, о новом типе личности, о новом облике свободного человека, имеем ли мы в виду эти лица правящих семей – или иные? Глядя на портретную галерею XV в., мы невольно воображаем однородное общество, поскольку художник с равным мастерством пишет лицо гуманиста, солдата и герцога, но общество не было однородным – и художник отчетливее, чем кто-либо иной, это видел. Художник XV в. обслуживает двор, он пишет приятные портреты, если и льстит правителям, то аккуратно: портреты, вероятно, похожи на оригиналы – эти люди и впрямь были ухожены и привлекательны. Но мыслителями художник их сделать не в силах, снабдить сильными чувствами не может. Переводя взгляд со святых Беллини на его портреты заказчиков; глядя на лицо мертвого Христа, написанное Рогиром, и на его же портрет Франческо д’Эсте; на святого Иеронима кисти Козимо Тура и на портрет юноши из фамилии д’Эсте того же автора, трудно не заметить вопиющей разницы в облике. Недаром донаторы картин выглядят нелепо в окружении святых – их лица написаны той же рукой, но уступают ликам святых в значительности.

Властным, приятным и благородным лицам не хватает главного, чтобы стать в полной мере прекрасными – такими, как старик Рембрандта, как дож Тинторетто, как Эразм кисти Гольбейна, как Меланхтон Кранаха – им не хватает способности сострадать, то есть ощутить свою собственную боль – частью общей боли мира.

Возможно, Козимо Тура первый в истории европейской живописи художник, кто отчетливо формулирует иной тип красоты, отличный от стандартного, антикизированного идеала. Происходит это словно невзначай, внутри эстетики рыцарского двора, играющего с античным представлением о гармонии, развлекающегося с латинскими текстами, чередуя их с рыцарскими фаблио. Козимо Тура, следуя правилам этого сообщества, выполняя условия, необходимые для придворной карьеры (хотя в ней не преуспев), создает иной тип лица, иной тип личности – и тем самым иную гармонию. Герои Рембрандта, Гойи, Домье, ван Гога – прекрасные мужественные люди, лучшие образцы человеческой породы не красивы той красотой, какой дворцовая живопись Возрождения наделила семью д’Эсте.

И если мы сегодня видим и воспринимаем лица героев Домье и Рембрандта как прекрасные, то в этом заслуга Козимо Тура. Это он первым посмел рисовать оскаленный в усилии рот, искривленные от напряжения черты, измученные – но такие прекрасные – лица святых.

А ведь дамы и господа, не уступающие в прелести Венере, а в доблести Марсу, считали себя не только красивыми, но и моральными; их этикет воплощал – об этом пишут хронисты – взыскательные требования морали.

Козимо Тура создал некрасивую красоту, неблагообразное благородство и незнатную знатность – гармонию, не подвластную герцогам д’Эсте. Первым в европейском искусстве он нарисовал лицо праведника.

Так возникает непривычная «Пьета» Козимо Тура, в которой Христос жалок и некрасив, а лики апостолов до того искажены страданием, что стали неприятны, почти уродливы, а вместе с тем эта картина величественна и прекрасна.

Этот же непостижимый эффект порождает и «Распятие» Грюневальда в Изенхаймском алтаре, на котором изображено тело на кресте, буквально обезображенное смертью и пытками.

Князь Мышкин («Идиот» Достоевского) говорит, что его вера подверглась испытанию, когда он в Базеле увидел «Мертвого Христа» Гольбейна – и неизвестно, что бы почувствовал князь (и Достоевский), если бы увидел «Пьету» Тура или «Распятие» Грюневальда. На картине Гольбейна мы видим замученного и мертвого; Тура и Грюневальд показывают искривленного страданием, покореженного мучениями человека; грюневальдский Христос почти утратил человеческий облик, а сказать, что он красив или гармоничен, невозможно. Болезненные лики святых, созданных Козимо Тура, настолько противоречат нормальной гармонической личности Ренессанса, что подозрения в их не-нормальности возникают сами собой: если норма Ренессанса – красота, то как определить то, что очевидно не-красиво? Конечно, гораздо корректнее в отношении образа святого употреблять слова «экстаз», «трагедия», но как употребить слово «экстаз» по отношению к Богу живому? И как применить понятие «трагедия» по отношению к тому, кто есть воплощенный свет и любовь? Нет, картина именно отрицает критерий нормы – тем и поражает. И Тура, и Грюневальд показывают тот предел человеческого естества, за которым следует нечто непривычное; обывателю естественно предположить, что это – безумие. Но что, если за гранью «нормального» наступает святость? Что, если так называемое безумие с точки зрения обывателя – это норма с точки зрения Бога, а то, что объявлено гармонией, лишь социальная маска?

Следом за Тура и Грюневальдом наши привычные представления о гармонии в человеческом облике нарушают Гойя, ван Гог и Пикассо.

Турский живописец Жан Фуке, автор портрета французского короля Карла VII, попадает к феррарскому двору по приглашению Лодовико д’Эсте. Можно предположить, что великий Фуке пишет герцогские портреты (которые не сохранились), но вот портрет шута герцогов д’Эсте, знаменитого Гонеллы, сохранился (находится в Венском музее истории искусств). Этот портрет долгое время приписывали Питеру Брейгелю, что говорит о многом. Изображен человек отнюдь не знатный, подчеркнуто не благородный; вместе с тем это лицо исполнено мудрости и достоинства, чего начисто лишен не только ватный облик Карла VII, но даже образ хладнокровного, внимательного и хитрого Этьена Шевалье, заказчика «Меленского диптиха», исполненного тем же Фуке. Позже, едва ли не столетие спустя, Питер Брейгель «узаконит» эти лица «простых» людей – напишет, предвосхищая нюэненский цикл портретов ван Гога, портрет крестьянки, которая значительнее и прекраснее принцесс, старая, беззубая и некрасивая. По всем стандартам благородного облика шут Гонелла также некрасив; но он прекрасен.

Художника такого дарования, каким обладали Тура или Фуке, обмануть искусственным лицом невозможно. Тысячи раз проводя кистью по лицу на портрете, художник мог поставить столь же безошибочный диагноз нравственному состоянию, как врач состоянию физическому.

Феномен терпения изучен Козимо Тура внимательно: все его герои исключительно терпеливы. Его герои обречены страдать всегда. Терпение – это последнее, что остается у абсолютно униженного и сломленного человека; в способности терпеть проявляется нежность к такому же, как он, униженному: если я перетерплю боль и муку, может быть, я возьму муку на себя, и мука не достанется другому. Это христианнейшее из чувств, самое драгоценное и, если вдуматься, самое героическое – пишет Козимо Тура в каждой картине.

Видеть прекрасное в некрасивом лице праведника и понять терпение как последнюю добродетель – этому нас научил Козимо Тура. Художник сумел найти иное, отличное от привычного ренессансного, объяснение красоте – и умер нищим.

Его святой Иероним в пустыне – пример многим поколениям. Суровое лицо подчинено единой страсти – терпению. Так и должен выглядеть человек сопротивления.

Глава 7. Рогир ван дер Вейден

1

Триптих «Семь Таинств» (1450, Королевский музей, Антверпен) представляет скрупулезно нарисованный интерьер готического собора; центральная часть триптиха – это центральный неф, ведущий к алтарю, левая часть – это левый неф, правая часть – правый неф. Никакого внешнего пространства не нарисовано: мира вне храма не существует. В просторном белоснежном интерьере, среди леса готических колонн, установлено распятие, на кресте распят Иисус. Перед зрителем – не изображение скульптуры в соборе, художник нарисовал именно живую сцену казни Христа, которая, согласно данной картине, произошла не на Голгофе, но фантазией автора помещена в центральный неф действующего храма. Посреди храма – крест, на кресте умирает распятый. Подле креста, как это обычно и изображают, находится Дева Мария, оседающая на руки Иоанна Богослова, рядом с ней Магдалина, заломившая руки, и также Мария Алфеевская, обхватившая руками крест, и слева фигура Марии Саломеи, матери апостолов Иоанна и Иакова. Группа предстоящих перед Распятием выполнена так, что могла бы стать автономной картиной – страстной, экстатической: тогда на заднем плане, как это обычно и бывает, – был бы пейзаж: далекий город, небо. Но распяли Иисуса в городском соборе.

И в соборе тем временем происходит богослужение – совершается сразу семь Таинств: Крещение в купели, Помазание мирром, Таинство Исповеди, Таинство Евхаристии, Таинство Святых Даров, Таинство Брака, Таинство Елеопомазания. Прихожане собора, нобили, одетые по бургундской моде, выполняют обряды, и священники совершают обрядовые действия – ни один из верующих не обратил внимание на то, что внутри храма умирает Иисус. Священники получают рукоположения от епископов, сами даруют прощение обычным прихожанам от имени Иисуса, крестят младенцев, мажут елеем умирающих, – а Сын Божий в это время страдает на кресте, не замеченный никем.

Обряд Крещения сам Иисус принял от Иоанна Крестителя, и в Евангелии сказано: «Иисус отвечал: истинно, истинно говорю тебе, если кто не родится от воды и Духа, не может войти в Царствие Божие» (Ин 3:5). И вот, крестят в святой воде, дабы спасти человека от первородного греха. Но тот, кто спас других, смертию смерть поправ, именно в эту минуту умирает – а никто не смотрит на него. «Иисус же сказал им вторично: мир вам! как послал Меня Отец, так и Я посылаю вас. Сказав это, дунул, и говорит им: примите Духа Святаго. Кому простите грехи, тому простятся; на ком оставите, на том останутся» (Ин 20:21–23). И вот, согласно Евангелию от Иоанна, отпускает священник грехи кающимся, но ни сам исповедник, ни тот, кто исповедуется, не считают грехом – не помочь гибнущему рядом Спасителю. «Ядущий Мою плоть и пиющий Мою Кровь, имеет Жизнь Вечную, и Я воскрешу его в последний день» (Ин 6:54). Накануне Своей смерти на кресте Он совершил на Тайной Вечере первую Евхаристию и причастил своих ближайших учеников (Мф 26:26). И вот, как заповедовали апостолы, прихожане причащаются символической кровью Иисуса – пьют церковное вино, названное Его кровью, в то время как реальная кровь стекает из ран Иисуса прямо здесь, в этом самом храме. «Потому оставит человек отца своего и мать свою, и прилепится к жене своей; и будут [два] одна плоть» (Быт 2:24). И сделавшись единой плотью с женой своей, приняв в себя кровь и плоть Сына Божьего, будучи помазан мирром, – верующий, однако, не в силах разделить мучения Христа. «Болен ли кто из вас, пусть призовет пресвитеров Церкви, и пусть помолятся над ним, помазав его елеем во имя Господне. И молитва веры исцелит болящего, и восставит его Господь; и если он содеял грехи, простятся ему» (Иак 5:14–15)». И вот, согласно Писанию, священник мажет маслом умирающего, отпускает ему грехи, – но никому не приходит в голову помочь Иисусу, испытывающему смертную муку. Сочетание церковных Таинств и Распятия Сына Божьего – шокирует. Странность происходящего (не совсем привычное сочетание символического обряда и реального действия) усугублена тем, что в храме находятся две собаки – два нечистых животных, не допускаемых в собор. Так в правом нефе, подле сцены Таинства Брака, находится болонка (совершенная копия той, что ван Эйком изображена в так называемой «Чете Арнольфини», на деле являющейся «Благовещением», написанным по случаю бракосочетания Филиппа Доброго), а в правом нефе, подле сцены Конфирмации – охотничья гончая. И тут же – обилие светских лиц (изображены нобили в модных бургундских туалетах), ведущих диалоги, вступающих в споры; модницы, вельможи, собаки – это дворцовая хроника, украшенная миниатюрами. Кстати будь сказано, Рогир – великолепный миниатюрист, и если в данном случае воспроизводит миниатюру, то свою же собственную.

Нельзя допустить, что происходящее распятие Спасителя – сцена символическая, наподобие семи Таинств. Нет, это не скульптура, не образ, это настоящая мучительная казнь, совершенная прямо здесь, в храме, наподобие жертвоприношения. И в той же реальности, в какой совершаются обряды верующих, рыдает Магдалина, цепенеет от горя Богоматерь. Трудно удержаться от мысли, что Таинство Евхаристии (вкушения плоти и крови Христовой), происходящее в непосредственной близости от реального события Распятия – выглядит не как символический театрализованный акт, но как языческое жертвоприношение. Экстатическое отношение к обряду Евхаристии, сходное с языческим отношением к жертве, выражала Екатерина Сиенская, женщина, не отягощенная ученостью, искренняя и потому популярная, что многим казалось: ее устами выражено сокровенное, недоступное схоластам. В одном из писем Екатерина пишет так, обращаясь к Иисусу: «О початая бочка вина, наполняющая и опьяняющая каждое влюбленное желание». Такое (почти язычески-прагматическое) отношение к крови Христовой в Екатерине Сиенской безусловно есть, как есть во всяком наивном верующем желание пережить тактильно то, что церковь подает в символах. Так появляются эффекты мироточащих икон и т. п. артефакты, поддержанные и инициированные не особенно требовательными к истине священнослужителями.

Для жилистой морали Рогира ван дер Вейдена, для его щепетильно сухой эстетики сопоставление Таинства Евхаристии с реальным Распятием Сына Божьего – наивный экстаз в принципе невозможен. Рогир сознательно доводит зрителя до сверхпереживания, он желает потрясти существо зрителя – но отнюдь не натурализмом (сколь бы ни был кропотлив в деталях). Рогир постоянно, неуклонно, последовательно (в этом состоит его метод) строит речь на противопоставлениях и сравнениях. И в этом вторит Кузанскому («познание – это сравнение»), хотя, вероятно, пришел к этому абсолютно самостоятельно – поскольку профессиональная деятельность художника заключается в сравнениях пропорций, цветов, объемов.

В случае картины «Семь Таинств» зритель видит (и это относится непосредственно к экфрасису картины), что семь Таинств, какие верующий переживает в церковном лоне, буквально соответствуют его земному циклу. Вся жизнь от рождения до смерти укладывается в семь Таинств: родился – крещен; достиг тринадцати лет – конфирмация, первая исповедь – и так далее, вплоть до елеопомазания, то есть соборования усопшего. И вот перед нами на картине Рогира – жизненный путь смертного, пересказанный через семь церковных обрядов. Всякий верующий может сопоставить эти семь шагов с каноническими «страстями Христовыми», коих на Страстной неделе тоже ровно семь. Семь церковных обрядов – семь испытаний, через которые прошел Иисус; рифма настолько прозрачная, что ясна любому.

В испанской копии Рогира ван дер Вейдена (испано-фламандская школа – амбициозный сегмент европейского искусства, испанские последователи ван Эйка и Рогира предопределяют естественную экспроприацию Габсбургами бургундского художественного наследства) – в копии картины «Семь Таинств» испанский художник (его именуют «Мастер Искупления») подошел к вопросу сопоставления обрядов со страстями Христовыми – рационально. Испанский мастер сохранил рогировский интерьер храма и распятие, установленное прямо посреди центрального нефа, но вынес все церковные обряды на раму, на внешний периметр картины. Испанец буквально и подробно скопировал нарисованные Рогиром сценки, но вынул их из интерьера собора и расположил на раме. То есть испанский художник, не понимая, зачем же помещать будничную жизнь современников непосредственно подле распятого, убрал будни из сакральной сцены: сделал из обрядов своего рода клейма икон. При этом испанец дал два ряда клейм – нарисованы две рамы, опоясывающие Распятие, – и против сцены каждого обряда расположен определенный сюжет: «Исповедь» – «Моление о чаше» и т. д. Обряд Евхаристии, естественно, пропущен, коль скоро сцена Распятия помещена в центре новой иконы – и аналог ей на раме был бы странен. В остальном рифмы соблюдены. Этот простой, но столь логичный комментарий к картине ван дер Вейдена – помогает ощутить всю ее революционность. Помимо прочего, Рогир ван дер Вейден был первым, что поместил семь Таинств – вместе, последовательно и хронологически, составив из них жизнеописание. Таинство Церкви имеет, разумеется, отношение к хронологии жизни верующего, но никак не призвано описывать биографию персонажа: кто-то не дожил до конфирмации, кто-то не ходил к исповеди, кто-то не связал себя браком. Перед нами идеальная земная жизнь, так как она определена Церковью.

Итак, подводя итог описанию иконографии необычной картины Рогира, буквальному экфрасису, можно сказать, что круг земной жизни смертного – сопоставлен с искупительной жертвой Иисуса, и сопоставление это произведено внутри христианского собора, то есть внутри института Церкви.

Иное дело – прочтение аллегорий в картине.

Характер художника ван дер Вейдена – и то, как ученик Робера Кампена следит за дворцовой хроникой и за идеологией двора, – проявился в этой композиции вполне. Если вспомнить диалог картины «Святой Лука, рисующий Мадонну» кисти ван дер Вейдена и «Мадонны канцлера Ролена» ван Эйка, то в данном случае перед нами буквальное продолжение диалога. В том эпизоде – ван дер Вейден нарисовал реплику (ответ, анализ, рецензию) на картину ван Эйка, в которой придворный живописец прославил Аррасский договор и внешнюю политику канцлера Ролена, а Рогир на идеологическую картину ответил прямым указанием на положенное художнику духовное служение. Также и картина «Чета Арнольфини», связанная со сватовством Филиппа Доброго к Изабелле Португальской и дипломатической миссией ван Эйка в Португалию, – в картине Рогира «Семь Таинств» находит ответ. Надо вспомнить и Базельский собор, описанный в Гентском алтаре, учесть метод ван Эйка, государственного мыслителя Европы, сопрягающего сакральное и политическое, – и посмотреть на картину «Семь Таинств» как на разговор с самым прославленным живописцем герцогства Бургундского. Зная за Рогиром ван дер Вейденом – учеником вольнодумца Кампена – критическое отношение к идеологии, зная его манеру выражаться, можно рассматривать картину «Семь Таинств» как своего рода анализ идеологии Бургундии и позиции художника по отношению к политике и вере.

Храм, изображенный Рогиром, – фактически представляет зрителю весь земной мир, всю дольнюю жизнь, наподобие того, как мировые пейзажи Брейгеля или Патинира представляют сразу всю земную юдоль. Как правило, Рогир (и все бургундские мастера, равно и итальянские) помещает сцены своих триптихов на лоне природы. Будь то даже сцена в доме, наподобие Благовещения, или в хлеву, наподобие Рождества, – тем не менее широкие окна, внешнее, за помещением, пространство позволяют зрителю осмотреть весь мир – от гор (не существующих в Бургундии) до морей (существующих на границах). То, что в данном случае изображено всего лишь пространство собора, не меняет установки: собор – это и есть мир; следовательно, акт казни, Распятия, случился внутри собора. Тем самым «религия», институт Церкви, церковная идеология – являются не воплощением учения Иисуса, но внешним по отношению к Иисусу явлением. Представленное на картине пространство – это, вне всяких сомнений, христианская Церковь; но это церковная идеология, а не проповедь Иисуса.

Церковная идеология служит основанием идеологии государственной; подчас срастается с ней, подчас оправдывает ее. В рамках этой обобщенной идеологии проходит жизнь верующих граждан государства. Рогир нарисовал государство Великого герцогства, жизнь двора и – встроенную в жизнь двора – биографию придворного живописца Яна ван Эйка. Перед нами мемориал ван Эйка.

Любопытное исследование провел Бернард Галлахер (Bernard Gallagher), сравнивая эпизоды Таинств (то есть отдельные сцены, миниатюры, вставленные в сюжет картины Рогира) с произведениями ван Эйка; исследователь указал на некоторые цитаты из картин предшественника. Предположение Галлахера оправдано тем, что точно таким же образом Рогир сознательно цитирует в «Святом Луке, рисующем Мадонну» – интерьер дворца и пейзаж за окном из картины ван Эйка «Мадонна канцлера Ролена». Приняв, что для Рогира цитата из ван Эйка – прием обдуманный, можно увидеть в картине «Семь Таинств» своего рода комментарий к творчеству ван Эйка. К цитированию работ коллеги бургундцы прибегали часто: для бургундского художника картина современника – такая же натура, как для мастера кватроченто анатомия человека. Рогир использует цитату как документ: для Рогира – цитировать ван Эйка значит исследовать отношения художника ван Эйка с обществом, проследить социальные связи придворного мастера. Рогир не потому копирует лицо персонажа ван Эйка, что сам не мог бы так нарисовать (как рисовальщик он не уступает Яну ван Эйку), но цитатой Рогир удостоверяет истинность свидетельства в отношении ван Эйка.

Внутри собора на картине Рогира происходит сразу семь различных обрядов (а в глубине левого нефа священник читает проповедь прихожанам), и каждый обряд представлен отдельной композицией, словно в большом театре на семи малых сценах дают семь представлений. Над каждой группой парит ангел: Таинств – семь, и ангелов – семь. Количество ангелов наводит на мысль об Апокалипсисе; впрочем, Рогир намек не развивает. Очевидно, что персонажи всех мизансцен – одни и те же; перед нами или житие одного человека, или хроника бургундского двора.

В мизансцене «Таинство Крещения» Рогир изображает Яна ван Эйка и его жену Маргарет; Маргарет узнать легко: облик в точности соответствует портрету жены, выполненному ван Эйком, Рогир воспроизвел в мельчайших подробностях даже костюм Маргарет с того портрета. Сам Ян ван Эйк изображен в той же черной шляпе, в какой художник нарисовал себя в так называемой «Чете Арнольфини», в том образе, какой принимают за купца из Лукки. Свиток, который держит в руке ангел, парящий над мизансценой, указывает на человека в черной шляпе как на главное действующее лицо. В 1434 г. ван Эйк и его жена Маргарет крестили первенца; крестным отцом был герцог Филипп Добрый, на церемонии присутствовал также Питер де Бофремон, лорд Шарни. Галлахер полагает, что в красном, слева от ван Эйка, изображен де Бофремон; однако, скорее, это портрет самого герцога Филиппа, крестного отца, а справа от ван Эйка – крестная мать, герцогиня Бургундская Изабелла Португальская. За год до написания картины «Семь Таинств» ван дер Вейден создает портреты Изабеллы Португальской (музей Гетти) и Филиппа Доброго (Паласио реаль, Мадрид), и сходство проследить легко. Та же пара – Филипп Добрый и Изабелла Португальская – повторяется в мизансцене «Таинство Брака».

Обряд Крещения в купели первенца ван Эйков важен и потому, что тело самого ван Эйка захоронено возле этой купели в церкви Святого Доната. Британский историк Джеймс Уил (James Weale, Notes sur van Eyck, 1861) приводит следующий факт: «В марте 1442 года по просьбе Ламберта ван Эйка, капитула Святого Доната, Брюгге, «дается разрешение, что тело его брата Иоанна, похороненное на участке, будет с разрешения епископа переведено в церковь и захоронено возле купели при условии основания годовщины и соблюдения прав на ткань».

Рогир ван дер Вейден нарисовал могильную плиту, на которой стоит крестильная купель: это и есть могила ван Эйка. Крещение новорожденного происходит прямо на могиле мастера – в то время как смерть Яна ван Эйка изображена на этой же картине – в противоположной мизансцене, в «Таинстве Соборования». Ян ван Эйк умер 9 июля 1441 г., был похоронен на кладбище церкви Святого Доната. В 1442 г. тело художника было эксгумировано и повторно захоронено в церкви. Интерьер церкви на картине Рогира – вне сомнений, представляет церковь Святого Доната в Брюгге (проверить невозможно: церковь разрушена в 1799 г. во время Наполеоновских войн).

В Таинстве Миропомазания/Конфирмации изображен епископ Турне Жан Шевро – заказчик триптиха «Семь Таинств». Епископ Шевро также изображен Рогиром в картине «Оплакивание Христа» (1460, Маурицхейс музеум, Гаага), так что ошибиться в портретном сходстве невозможно. Гербом епископа Шевро увенчана каждая часть триптиха «Семь Таинств».

Епископ наносит миро на лбы подростков, и три подростка, уже получив причастие, отходят в сторону, двое из них поворачивают головы в направлении купели (живая деталь, достойная Брейгеля); дети глядят на своего отца, Яна ван Эйка. При этом младшая дочь, одетая в зеленое платье, смотрит прямо перед собой: она родилась уже после смерти художника. Мизансцена Крещения и мизансцена Конфирмации отделены одна от другой группой придворных: возможно, это родители прочих конфирмантов. В группе выделяется человек в черном – это, вероятно, Шателен.

Галлахер не обращает внимания на гончую собаку в сцене Конфирмации: между тем это существенная деталь – та же самая гончая дважды встречается в работах Рогира. В «Алтаре Святой Коломбы» (1460, Пинакотека, Мюнхен) гончая лежит подле того волхва, который чертами соответствует Карлу Смелому. Также в миниатюре «Жан Воклен вручает свою хронику Филиппу Доброму» 1447 г. присутствуют оба персонажа: и та же гончая, молодой Карл Смелый, тогда еще граф Шароле. Гончая для Рогира – символ герцогского двора: всеми своими готическими статями гончая напоминает стилистику бургундской моды. И собаку, и юношу Карла художник перенес из миниатюры в картину «Семь Таинств» – мы легко опознаем в подростке, стоящем на коленях подле епископа и принимающем помазание, Карла, сына и преемника Филиппа Красивого. Между созданием миниатюры и созданием триптиха «Семь Таинств» прошло три, максимум четыре года: ни сам наследник трона, ни его собака не могли разительно измениться.

В «Алтаре Коломбы» имеется и другая собака, домашняя болонка: в картине «Семь Таинств» Рогир вспомнил и ее. Для Рогира две эти породы собак стали символами «двора» и «частной жизни».

В Таинстве Исповеди Рогир ван дер Вейден выбрал на роль пастыря персонажа из Гентского алтаря, изображенного в группе так называемых «Праведных судей». Исследователь Галлахер сопоставил лицо с картины и лицо в Гентском алтаре; это убедительное сравнение. Персонажа с Гентского алтаря ассоциируют с самим Яном ван Эйком; помимо прочего, такая самооценка ван Эйка (принимать исповедь века) совпадает с пафосом его картин; безусловно, так придворный художник и оценивал свою миссию при дворе.

Таинство Святых Даров, то есть рукоположения в священники.

Епископ, положивший руки на плечи будущего священника – это святой Донат, чьим именем названа изображенная церковь, та, где ван Эйк погребен. Ван Эйк рисовал святого Доната в 1436 г., в картине «Богородица с каноником ван дер Пале»: каноник в той картине стоит на коленях напротив святого Доната. И в данной мизансцене каноник ван дер Пале присутствует; он помещен позади святого Доната. Лица за ними несомненно портретны.

Сцена, изображающая Таинство Брака, показывает свадьбу Филиппа Доброго с Изабеллой Португальской, ту свадьбу, которой ван Эйк посвятил столько картин. Брак Филиппа Доброго с Изабеллой Португальской – веха в творчестве ван Эйка; и наконец, эта же пара – Филипп/Изабелла – изображена в мизансцене Крещения, и одеты они точно так же. Священником на церемонии выступает сын канцлера Ролена. (Галлахер считает, что священник, совершающий обряд, сам канцлер, но Ролен – не духовное лицо, быть священником не может; а сын его к тому времени стал епископом Отона, в дальнейшем станет кардиналом; физически сын крайне похож на отца.) Сам же канцлер Ролен, автор успешной внешней политики и Аррасского договора, стоит за плечом сына – он в черном, как две капли воды похож на свой портрет («Портрет канцлера Ролена», госпиталь в Боне), выполненный самим Рогиром, это автоцитата. Таким образом, персонажи дворцовой интриги, в разное время описанные Яном ван Эйком, встречаются в этой мизансцене – апофеозе бургундской идеологии; прежде всего данная мизансцена – реплика на пресловутую «Чету Арнольфини».

В мизансцену обряда включена даже и та болонка, что присутствует в «Чете Арнольфини» Яна ван Эйка, картине, описывающей сватовство к Изабелле Португальской. У ван Эйка болонка символизирует домашний уют – и так этот символ использовали в бургундской живописи, порой в пику угодничеству ван Эйка. Чтобы подтвердить интонацию цитирования, сошлюсь на два характерных примера. Кельнский мастер Штефан Лохнер в своем большом ретабле «Страшный суд» (1435, Кельн) откровенно использует цитаты из ван Эйка. Левая и правая створки ретабля Лохнера состоят из картин, показывающих мучения апостолов: по шесть композиций в каждом крыле. И вот для образов мучителей, приговаривающих апостолов к мукам, Лохнер использует образы «Праведных судей» из Гентского алтаря, законченного тремя годами раньше. Лохнер, как принято говорить, находился под влиянием ван Эйка, но характер влияния стоит уточнить. Беря из алтаря ван Эйка голову «праведного судьи» и воспроизводя его черты и пышный головной убор в образе царя Ирода (см. казнь апостола Иакова), Лохнер, разумеется, «находится под влиянием», но по-своему комментирует произведение ван Эйка. Достоин упоминания небольшой складень Ганса Мемлинга «Триптих земного тщеславия и божественного спасения» (1485, Страсбург). Складень Мемлинга так же, как и «Семь Таинств» Рогира, является энциклопедией цитат из ван Эйка. Произведения Яна ван Эйка знамениты в Бургундии, являются эталоном письма. Мемлинг, ученик и последователь Рогира, придерживается критичного взгляда на картины прославленного придворного живописца. Складень «Земного тщеславия» (триптих) двусторонний. На лицевой стороне изображен заимствованный с Гентского алтаря Бог – Саваоф и Христос в одном лице; это настолько точная цитата, что адресом ошибиться нельзя. И на оборотной стороне триптиха, непосредственно за Саваофом, изображена праздная дама в плену скелета, а у ног дамы – та самая болонка, взятая напрокат из «Четы Арнольфини». Складень Мемлинга изобилует цитатами; эта вещь из тех небольших произведений (размеры целиком 22×45), которые художник выполняет играючи, дав волю иронии. Изображение Ада заимствовано из картины ван Эйка, образ Господа взят из картины ван Эйка, а собачка, воплощающая тщеславие, – саркастическая ремарка по поводу желания великого ван Эйка поставить искусство на службу власти. У ван Эйка болонка символизирует «одомашнивание», «приручение» Изабеллы Португальской, пришедшей в Бургундский дом Филиппа. У Мемлинга собачка-болонка – символ тщеты и суеты.

Предположение, что Рогир ван дер Вейден и его ученик Ганс Мемлинг соревнуются в сарказме, не только допустимо, но необходимо. Кстати будет и упоминание об Иогане Коербеке, вестфальском мастере, современнике Лохнера, также вдохновлявшемся творчеством ван Эйка: Амельсбюренский алтарь (первосвященник, руководящий казнью Иисуса, повторяет образ из Гентского алтаря), алтарь Мариенфельда, полный ссылок на ван Эйка, тому свидетельство. Перекрестные заимствования – стиль отношений тех лет; но важно, однако, что Ян ван Эйк задал определенный тон в разговоре о власти, этому тону либо подражают, либо этот тон вышучивают. Ян ван Эйк – эталон признанного придворного мастера (любимец двора и дипломат, как Рубенс); вступая в диалог с ним, рассуждаешь о стиле эпохи.

Перейдем теперь к Таинству Соборования в картине «Семь Таинств». Помазание елеем умирающий художник Ян ван Эйк встречает в больничной постели с красным покрывалом, наподобие тех, какими обставлен госпиталь в Боне и в Брюгге (их можно видеть по сию пору). У кровати умирающего стоят герцог Филипп Добрый, жена художника – Маргарет и святой Лука, покровитель гильдии художников.

Рогир ван дер Вейден с особым тщанием повторяет мотивы из так называемой «Четы Арнольфини» ван Эйка: на жене зеленое платье с синими рукавами, единственная зажженная свеча, тот же стул, та же щетка (символ семейного уюта). Святой Лука кисточкой наносит елей на руку умирающего – это жест художника; именно так держит карандаш святой Лука в картине Рогира (в той, что ответила на «Мадонну канцлера Ролена»). Святой Лука в обоих случаях – автопортрет. Это он сам, художник Рогир ван дер Вейден, отдающий последнюю дань своему знаменитому коллеге – первому придворному живописцу герцогства Бургундского Яну ван Эйку; следует ли прочесть в этом жесте преемственность (принял кисть из ослабших рук), или сведение счетов (ты умер, а я работаю), или утверждение миссии искусства (не отворачиваться от боли и облегчить страдание) – всякий может прочесть по-своему. Возможно, сошлось все.

Фигура на коленях, как считает Галлахер, это портрет Жана Воклена, бургундского хрониста; и впрямь, Рогир в миниатюре 1447 г. в точности так и рисовал Воклена, в такой же коленопреклоненной позе. Придворный хронист вручает манускрипт Филиппу Доброму; на миниатюре присутствует и канцлер Ролен, и епископ Шевре. Создавая «Семь Таинств», Рогир использовал весь свой опыт – а натурой служили картины ван Эйка.

Таким образом, перед нами весь творческий путь бургундского летописца-хрониста, политического мыслителя, дипломата, придворного художника Великого герцогства – Яна ван Эйка. В последовательности перечисления житейских событий этот ряд напоминает иконописные клейма житий святых, но если смотреть на этот рассказ как на жизнеописание смертного, то вспоминаются серии Вильяма Хогарта. Разумеется, Хогарт – сатирик, его циклы «Карьера мота» и т. п. – суть обличение нравов; ничего подобного в интонации Рогира ван дер Вейдена нет, хотя (как всегда по отношению к ван Эйку) присутствует въедливая сухость. Вероятно, желание написать карьеру конформиста или, чтобы это звучало мягче, карьеру царедворца – присутствовало. Первый из бургундских живописцев служил идеологии своего двора не за страх, а за совесть; он сопрягал политические мотивы с религиозными, он добился того, чтобы евангельские сцены читались как политическая интрига, а политический расчет оправдывался христианским промыслом. Жизнь Яна ван Эйка и герои его картин собрались все вместе – внутри собора идеологии государства. Круг жизни замкнулся – и вот он уходит в иной мир.

В том же самом соборе/государстве, где прошла жизнь Яна ван Эйка, и параллельно с интригами этой жизни – распяли и распинают Иисуса Христа. Кажется, этого никто не заметил.

2

В силу сказанного дидактический смысл картины «Семь Таинств», моральный урок, который триптих содержит, состоит в том, что христианство и христианская идеология не тождественны. Идеология пользуется дидактикой обрядов – но к Иисусу отношения не имеет. Лица святых – Иоанна, Девы Марии, Марии Магдалины, как и лицо самого Иисуса – никоим образом не схожи с лицами придворных. С годами Рогир ван дер Вейден отточил образы Иисуса, Марии, Иоанна; из картины в картину переходят те же лики. Напрасно искать прототип в вельможных лицах герцогской фамилии; ван Эйк потратил жизнь на то, чтобы срастить идеологию двора с Евангелием, ван дер Вейден сознательно эти вещи развел. Картина «Семь Таинств» объясняет, что подчас возникает соблазн сравнения дольнего с горним; однако прямо у вас на глазах распинают Иисуса, а вы этого не замечаете.

«Праведные судьи», те, что изображены в Гентском алтаре ван Эйком, объявили войну Генту. Город, где находится алтарь, в очередной раз восстал против налогов, введенных в 1447 г., герцог Филипп Красивый объявил Генту войну в 1452 г., погибли тысячи людей; очевидно, что смерть горожан не стала предметом искусства – хотя, вероятно, достойна христианского сострадания.

Чтобы определить различие языка идеологии и языка веры, прежде всего надо понять, отчего идеологию бургундского искусства столь часто принимают за выражение истового христолюбия.

Идеология Бургундского герцогства использует прием детализации – подробная информация о событии исключает сомнение в правдивости рассказа. Живопись убеждает, если в мелочах воспроизводит быт и жизнь. В отличие от абстрактной декларации итальянцев, бургундский художник излагает историю в подробностях, событие выглядит достоверным. Впоследствии, среди других идеологических приемов империй, прием детализированного рассказа станет самым действенным: не может быть враньем то, где есть правдивые детали. Пропаганда Третьего рейха, повествуя о польской провокации, предъявляет мундиры, документы, приметы польских солдат; как усомниться? Кажется, что художники Брюгге и Брюсселя пристрастны к правде, подмечают то, что торопливые итальянцы в расчет не берут. Но бургундские художники подробности не разглядели, они подробности придумали. Тех подробностей, в том виде, в каком детали быта нарисованы, не существовало в природе; среда Бургундии – плод фантазии в большей степени, нежели итальянское искусство. Не существует таких пейзажей Бургундии, где горы соседствуют с морем, не было такого сада, который нарисовал ван Эйк в «Поклонении Агнцу»; дома и комнаты Брюгге выглядели иначе – это город с низкими домами и тесными помещениями. Усомниться в достоверности ванэйковской идеологии непросто, но всякая картина Босха рассказывает о том, как мнимая правдивость ван Эйка обернулась катастрофой. Но Босх писал свои картины уже тогда, когда Карл Смелый был убит; понять непрочность идеологии легко, когда государство развалилось. При жизни ван Эйка и Рогира ван дер Вейдена язык идеологии отработан до тонкости.

Когда Виттория Колонна попыталась защитить «фламандцев» (см. диалог Микеланджело с Витторией Колонной в записи португальца Франческо д’Олланда), Микеланджело оппонировал маркизе так:

«(…) фламандская живопись удовлетворит набожных людей больше, чем то, что рисуется в Италии. Фламандская живопись вызовет у людей слезы, тогда как итальянская часто не создает подобный эффект. И это происходит не столько за счет мощи и достоинства фламандской живописи, сколько за счет восприимчивости очень набожных людей. Фламандская живопись безусловно покажется красивой женщинам, особенно уже пожилым и очень молодым, и, разумеется, монашенкам и другим ревнивым богомольцам, а также представителям высшей знати, которые не слышат и не видят истинную гармонию произведения искусства. Во Фландрии рисуют так, чтобы как можно больше воздействовать на зрительное ощущение. Они выбирают объекты, очаровательные сами по себе, или же персонажи, о которых нельзя сказать ничего плохого – таких, как святые или пророки».

Микеланджело описал эффект идеологического воздействия (не путать с религиозным экстазом) бургундской живописи на зрителя: в первую очередь картина обращается к бытовым пристрастиям и жизненному опыту, воздействует на них, и затем, заставив переживать из-за бытовых причин, картина бургундского живописца приобщает к религиозной доктрине. Плотник Иосиф прост и по-домашнему мил, а Дева Мария простодушно скромна, они словно милые соседи, и таким образом достоверность религиозной догмы входит в зрителя исподволь, как бы через его собственный жизненный опыт. Никто и никогда не видел пророков, написанных Микеланджело, и таких сивилл, каких флорентиец написал в Сикстинской капелле, встретить на улице невозможно. Микеланджело приглашает сразу поверить в нечто большее, нежели наше собственное бытие; не всем это доступно. Возможно ли встать вровень с титанами Микеланджело, зритель не ведает, но в том, что его личное пространство совпадает с пространством ванэйковских героев, он уверен. И когда мягко, почти незаметно ван Эйк убеждает, что Писание и жизнь герцогского двора во многих параметрах схожи, зритель принимает это утверждение легко. Если его собственный опыт не противоречит истории Писания, отчего же династические коллизии герцогов Бургундских не могут совпадать с Заветом?

Эрвин Панофский в «Ранней нидерландской живописи» в качестве источника «франко-фламандского» стиля указывает миниатюру XIII–XIV вв., преимущественно французскую. Мастера миниатюры, предшествовавшие братьям Лимбург или Симону Мармиону (те сами находились под влиянием бургундцев), а именно: французы Жакмар д’Эсден (Jacquemart de Hesdin, 1355 – ок. 1414), Жак Пюссель (Jean Pucelle) и фламандец Жан Бондоль (Jan Bondol, 1340–1400) – остроумно сплетали сюжеты в компактный прямоугольник на странице книги. Пюссель в Бельвильском бревиарии столь изысканно переплетает стебли растений и так виртуозно сплетает тела, что вывести из этих форм эстетику Рогира – естественно; только у Рогира иные масштабы. Жакмар д’Эсден рисует даже химеры, соединяя разных существ в одно, предвосхищает и Босха. Главным свойством миниатюр Панофский считает особое понимание пространства.

Жан Бондоль, по мысли Панофского, первым ввел в северное искусство то ощущение, которое Панофский определяет как interior by implication. Это словосочетание можно перевести как «сокровенное, куда вовлекают». Панофский так описывает замкнутое пространство бургундских картин, спрятанное от внешнего мира, укромные уголки «франко-фламандских» (как ученый именует бургундцев) интерьеров. Панофский утверждает, что происхождением это interior by implication – обязано миниатюре; из тесной готической миниатюры XIV в. рождается специфика бургундской «укромности». В миниатюре, считает Панофский, сокровенность изображения достигается внешней рамкой (состоящей из цветов, растений или ангелов), которая втягивает зрителя из пространства страницы в еще более потаенный мир. Погружаясь в чтение миниатюры, «вовлекаясь в сокровенное», зритель уходит из реальности, уходит даже из текста. Жана Бондоля Панофский выделяет как «иммигранта из Фландрии, (… который) оживил парижскую традицию, не отказавшись от ее элегантности. Некоторые из его сотрудников были голландцами или фламандцами по происхождению». Так рождается стиль спрятанного пространства, которое создается перекрестным опылением культур.

Миниатюры – столь распространенный в Средние века жанр и язык, что не быть вовлеченным в этот язык трудно – и постепенно в картинах бургундцев миниатюры развертывают свое сокровенное пространство, но и в большом масштабе не утрачивают тайны.

Дав импульс огромному миру картины, миниатюра продолжала существовать параллельно, храня интимность. В дальнейшем происходит уже обратное: скажем, Майер ван дер Берг в миниатюрах Бревиария 1510 г. заимствует (или вторит) великим картинам, какие мог видеть своими глазами или в копиях; его «Троица» с неожиданной точностью воспроизводит «бабочку» Ангеррана Куартона, написавшего зеркальные подобия Бога Сына и Бога Отца.

Анализируя вещи Жакмара д’Эсдена, Панофский приходит к тому выводу, что в сокровенном пространстве миниатюры речь становилась интимной – в отличие от языка романских соборов. «Голова Христа, беспомощно откинутая, с распущенными волосами, невозможна в раннем (романском. – М.К.) искусстве, как и нежность святого Иоанна, который, отвернув лицо, поддерживает руку Девы и робко обнимает ее за плечо. Эта крошечная миниатюра – то зерно, из которого должны были расцвести сцены страсти Рогира ван дер Вейдена». Соглашаясь с этим утверждением, как и с тем, что «сокровенное пространство», «закрытое пространство» (в отличие от распахнутого мира итальянских перспектив) миниатюр – унаследовано великой бургундской живописью, ее масштабными ретаблями, можно заметить закрытость пространства, можно трактовать по-разному. Лучшим примером этого свойства, конечно, являются композиции Робера Кампена, хранящие интимность, укромность – в этом состоит социальная позиция маргинала Кампена. Даже в крупноформатных, информативных композициях ван Эйка (Гентский алтарь, как самая впечатляющая), в огромных композициях Мемлинга («Страсти Христовы» или «Семь чудес Марии»), в мировых пейзажах Патинира или (характернейший пример) в инфернальных алтарях Босха – сохраняется ощущение ограниченного пространства, того самого interior by implication. Закрытое, так или иначе, пространство – во всякой вещи, но выполняет разные функции.

Анализируя творчество Яна ван Эйка в триптихе «Семь Таинств», Рогир ван дер Вейден пришел к заключению (оно и поддерживает мнение Панофского, и противоречит ему), что укромные мизансцены, воплотившие бургундский частный мир, отданы художником на службу государству – и в этом своем служилом качестве уже не соответствуют вере. Вывод парадоксальный: укромным мир был создан, чтобы уберечь веру от внешнего циничного мира. Само герцогство Бургундское и создавалось как «укромный мир» в эпоху страстей Столетней войны. Но, по мере разрастания государственного проекта, «укромность» Бургундии, ее интернационально-всеобщая и вместе с тем уникально-обособленная культура стала манифестом единой Европы, обещанием Вавилонской башни. Бургундская эстетика использовала именно феномен «частной жизни» как модель будущего, отличного от других государства единой Европы. Рогир утверждает, что частная жизнь (то interior by implication) передана ван Эйком в ведомство идеологии, в ведомство государственного пространства.

Рогир понял это качество работ ван Эйка сравнительно рано, еще в 1434 г., когда создал «Святого Луку, пишущего Мадонну», свой ответ государственной риторике придворного художника. В то время Рогиру оставалось еще тридцать лет жизни, чтобы вернуть веру – не идеологизированному христианству, а личное, нерастраченное – отдать частной жизни. То изначально разнородное, что ван Эйк последовательно суммировал в единый продукт, Рогир упорно разводил в стороны. Перед нами – биография частного человека, смотрящего на двор со стороны. С 1427 по 1432 г. Роже де ла Пастюр (Rogier de le Pasture) обучался у Робера Кампена (Вазари и Карель ван Мандер разделили его личность на Рогира ван дер Вейдена и Рогира из Брюгге, при этом ван Мандер уверяет, что Рогир был учеником и последователем ван Эйка; такова цена документа). В 1436 г. мастер переехал в Брюссель уже с тремя детьми, стал Рогиром ван дер Вейденом на фламандский лад: знаменитый мастер, семьянин, горожанин.

Рогир первым в бургундском искусстве создал образ частного человека (ему наследует в этом Брейгель), не участвующего в политике и тем не менее – благородного в том понимании, какое сообщают занятия высокого досуга. «Портрет молодой женщины» (1437, Вашингтон) – не имеет отношения к дворцовой хронике; изображена ли жена Рогира или иная женщина, но это независимый человек, не вовлеченный в светские обязанности, занятый своими заботами. Иного аналога, помимо необязательных, не ангажированных портретов Антонелло, не существует. Даже и в тех случаях, когда Рогиру выпадало писать вельможу «Портрет Антуана, бастарда Бургундского. Молодой человек со стрелой», – он превращал нобиля в частного человека, выводил героя из государственной иерархии. Гете однажды сказал, глядя на «Алтарь Коломбы» (Пинакотека, Мюнхен), что половина его литературного наследия не выдерживает никакого сравнения с гениальностью алтарной композиции; учитывая, что сюжетом жизни Гете было сохранение личного начала в дворцовой интриге, это суждение тем более ценно.

Согласно Панофскому, объяснение потаенного мира «франко-фламандской» миниатюры, а вслед за ней и бургундской картины – в меланхолии, естественной реакции на алчность века. И в качестве примера меланхолического темперамента тех лет ученый приводит принца Шарля Орлеанского, сына Людовика Орлеанского, убитого бургундцами.

«Интонация Шарля Орлеанского, который, глядя на весну, произносит незабываемое: Je suy cellui au cueur vestu de noir» (мое сердце всегда в черном) – весьма напоминает великую меланхолию Гамлета; как и у шекспировского принца, его отец убит близким родственником. Его сердце, как и у Гамлета, разрывается от жажды мести. Но, проведя двадцать пять лет в английском плену (впрочем, необременительном), по возвращении во Францию принц отдается музыке и поэзии, относясь к власти равнодушно».

Пример, приведенный Панофским, столь характерен и необходим для понимания времени – и для разведения личного пространства, и пространства государственного, что его надо развить. Фигура Шарля Орлеанского позволяет взглянуть на бургундскую политику/бургундский мир – с другой стороны, с французской стороны. Если Ян ван Эйк переживает за убийство Иоанна Бесстрашного на мосту Монтеро и связывает цикл картин с последствиями этого злодеяния против бургундской короны, то Шарль Орлеанский оплакивает своего отца, француза Людовика Орлеанского, убитого еще до того – и по приказу Иоанна Бесстрашного. Легко увидеть, что идеология бургундского двора (ставшая импульсом Яна ван Эйка) отнюдь не бесспорна. Перед нами параллельное пространство, иная перспектива – уже не государственная, но частная; не коллективная перспектива, но индивидуальная. Шарль Орлеанский – который вполне мог встать на путь мести – по воле случая попадает в плен к англичанам в битве при Азенкуре и проводит двадцать пять лет в замке Понтефракт. Условия содержания не гибельные. Принц также утешен сознанием того, что его обширная библиотека спасена Иолантой Арагонской и вывезена в Семюр. Шарль Орлеанский, библиофил и литератор, предается поэзии – и двадцать пять лет занят сочинительством. В то время как он сочиняет стихи, идет Столетняя война, Бургундия расширяет территорию, ван Эйк пишет дипломатически нужные картины, а Евгений IV и Пий II озабочены судьбой папства и чуть в меньшей степени судьбой христианства. За то время, пока Шарль Орлеанский в заточении, меняется политический расклад (убийца его отца, бургундский герцог Иоанн Бесстрашный – убит, Бургундия перешла на сторону Англии; затем заключен Аррасский договор, дофин Карл VII принес извинения, Бургундия перешла на сторону Франции), и вот, когда Шарль Орлеанский наконец вернулся из плена в 1440 г. – он увидел, что миновала целая эпоха. За искомый период Ян ван Эйк, кстати говоря, успел написать все свои великие идеологические картины и умер в 1441 г. Шарль Орлеанский даже и не заметил мастера. Освобождение узника исхлопотал сын того человека, что убил его отца, Филипп Добрый, герцог Бургундии. Филипп Добрый поставил условием отказ от мести; но в Шарле гамлетовское начало было не слишком выражено: принц удалился в Блуа и Тур, выразив благодарность «освободителю». С цинизмом, характерным для бургундского двора, Филипп Добрый сделал принца кавалером ордена Золотого Руна, и с равнодушием к интриге, характерным для Шарля Орлеанского, принц орден принял. Благодаря Шарлю Орлеанскому и устроенному им поэтическому состязанию в Блуа – появилась поэма Франсуа Вийона, приглашенного принять участие. «От жажды умираю над ручьем»: первую строку великой баллады непохожести на других – предложил Шарль Орлеанский, который и сам прочувствовал, как это бывает, когда умираешь от жажды над ручьем. Так, на обочине Столетней войны, государственных страстей и борьбы Бургундии с Францией, – появился самый свободный поэт Европы, Франсуа Вийон, и написал свою балладу при дворе другого свободного от интриг человека.

Баллада Вийона слишком известна, чтоб ее цитировать, но вот отрывок из баллады принца, не уступающей вийоновской.

Над родником от жажды умираю.

Я сам слепой, но в путь других веду.

Не то иззяб, не то в жару сгораю.

На взгляд дурак, а мудрых обойду.

Ленив, а льну к высокому труду.

Таков мой в жизни путь неотвратимый,

В добре и зле Фортуною хранимый.

День выиграю – десять проиграю.

Смеюсь и радуюсь, попав в беду.

В скорбях остатки силы собираю.

Печалуясь, часов счастливых жду.

Мне все претит – все манит, как в бреду.

В день счастья мается мой ум ранимый,

В добре и зле Фортуною хранимый[11].

Перспективе недостаточно быть прямой или вертикальной; перспектива коллективного видения отличается от индивидуального взгляда. Мы видим, как параллельно коллективной дворцовой перспективе – развивается перспектива другая, не то чтобы интимная и спрятанная; но личная. Рогир ван дер Вейден – представитель иной генерации бургундских мастеров, заметивших, что Ян ван Эйк умудрился устранить личный аспект из своей максимально детализированной живописи. Ван Эйк включил всякое, самое незначительное, проявление человека в жизни государства; настоял на том, чтобы мельчайшую подробность, всякую деталь быта, все личное – принести на государеву службу. Картины ван Эйка тем и потрясают, что они детализированы и одновременно безличны. И теперь ван дер Вейдену предстояло личное начало в картину вернуть. Странному меланхолику, принцу Шарлю Орлеанскому принадлежит стихотворение, которое формулирует принцип «личной перспективы», новый эстетический принцип.

Название (первую строку) «Is she not passing fair?» – буквально можно перевести: «разве не справедливо то, как она идет» или «разве ее независимость не оправдана?» Красоту следует понимать как самостоятельность и индивидуальность, а в самостоятельности – красота.

Is she not passing fair,

She whom I love so well?

On earth, in sea, or air,

Where may her equal dwell?

Oh! tell me, ye who dare

To brave her beauty’s spell,

Is she not passing fair,

She whom I love so well?

Разве она не достойна

Легкой походки своей

В небе, на суше и в море —

Есть ли что равное ей?

Кто ее прелесть оспорит?

К чему беспокоиться ей?

Разве она не достойна

Идти как идется ей?[12]

Байроновское, из цикла «Еврейские мелодии»:

Она идет во всей красе —

Светла, как ночь ее страны.

Вся глубь небес и звезды все

В ее очах заключены —

можно расценивать как переложение этого стихотворения Шарля Орлеанского, равно и баллада Бернса «Об этой девушке босой я позабыть никак не мог» обязана этому стихотворению.

Панофский полагает, что «в искусстве эти настроения печали, разочарования и страха отражаются не менее отчетливо, чем в поэзии. В изображениях Троицы, как и во многих других контекстах, иератический символ распятого Христа сменился душераздирающим образом Изломанного Тела, то невыразимо кроткого и печального, то мрачного до ужаса». Но дело не только в изменении тональности – с символического утверждения торжественной жертвы к символу страдания. В искусстве Рогира появляется личная жертвенность, всю невозвратную горечь которой осознают и мать, и друзья. Это Его личный поступок, поступок Сына Божьего, но поступок, им самим выбранный.

Мы всегда возвращаемся к тому же самому пункту: считать ли искусство, произведенное на территории Великого герцогства Бургундского в период 1363–1477 гг., специфически «бургундским» искусством, или определять, как советует Панофский, «франко-фламандским», опираясь на тот факт, что герцогство мелькнуло и исчезло.

«После смерти своего тестя в 1384 г. во владении Филиппа Смелого оказалась не только Бургундия, но и то, что примерно соответствует северо-западной трети современной Бельгии с ее тремя “ведущими городами” – Гентом, Ипром и Брюгге, плюс некоторые районы Северной Франции. В то время как царствование его сына Иоанна Бесстрашного, который сменил его в 1404 г. и был убит в 1419 г., было слишком коротким и бурным для дальнейшей экспансии, его внук Филипп Добрый (1419–1467) стал одним из самых богатых и могущественных князей в западном мире. Он приобрел Брабант и Лимбург; Голландию, Зеландию и Эно с Турне и Валансьеном; и, наконец, Люксембург. Сын Филиппа, Карл Смелый (точнее: Карл Опрометчивый), присоединил к себе большую часть Эльзаса и Гельд, включая графство Зютфен, прежде чем был убит в битве в 1477 г. и оставил свое королевство своей дочери Марии, благодаря браку которой с Максимилианом I вся огромная территория стала частью Габсбургской империи» – так Панофский описывает феномен герцогства, прежде чем перейти к локальным школам этой территории.

Речь, однако, не о территориальных экспансиях и не о национальных школах, но об идеологии амбициозного государства. Идеология Советского Союза, существовавшего всего семьдесят лет, оставила след в искусстве, хотя можно разделить материальную культуру того времени на русскую, украинскую, латышскую и т. п. Ван Эйк – художник не фламандский; он художник Бургундского герцогства. И Босх, язвительно отвечающий ван Эйку в каждом фрагменте, художник не германский – но художник Бургундского герцогства. В Бургундии соединились три ипостаси европейской культуры: фламандский натурализм с мелодраматическим портретом; французская готика с изысканной ритмизированной шуткой; германский/голландский примитив, плоский от самоуверенной правоты, – все это сплавлено в бургундскую идеологию; идеология породила особое бургундское пространство – действительно напоминающее пространство миниатюры, как бы потаенное и закрытое. Однако это сокровенное пространство постепенно разрослось в монументальное, так и регион Франции разросся до самого успешного государства континента. Идеология существовала недолго – но идея симбиоза сохранилась; комбинацию национальных манер выразил последний художник Бургундии – Винсент ван Гог, голландец из Брабанта, живший в бургундской Франции.

Фламандско-французско-германский синтез мы подчас именуем «готикой», то ли подменяя «бургундской смесью» интернациональную готику, то ли отмечая сходство бургундской манеры с основным стилем. Условная интернациональная готика, что цвела в Авиньоне, в Ферраре, в Туре, в Мелене, в Кельне – возникала на перекрестках путей под руками мастеров различных наций, методом перекрестного опыления; готика – в принципе наднациональная школа. Бургундия же, как многосоставная социокультурная модель, сделала интернациональный стиль нормой; готика имманентна культуре Великого герцогства Бургундского; иное дело, что готическое пространство – рознится, как рознится христианская вера – и христианская идеология. Государственная идеология Бургундии, созданная ван Эйком и оспоренная/осмеянная впоследствии Босхом, получила оппонента в лице Рогира ван дер Вейдена. Коллективное идеологическое пространство, которое создал ван Эйк, и то индивидуальное пространство частного человека, что создал Рогир, – принципиально иные миры.

3

«Почему итальянцы Возрождения не произвели ничего значительного в области трагедии?» – воскликнул Якоб Буркхардт и уклонился от ответа; Буркхардт сузил вопрос до жанра трагедии в театре, затем объяснил читателю особенность театра кватроченто: на первом плане – великолепие зрелища и легкость комедии. Но в искусстве кватроченто отсутствует не только жанр «трагедия», вообще отсутствует категория трагического.

Даже если подчас в новелле Саккетти или Поджо присутствует сюжет злодейства (ревнивый супруг вырезал у любовника сердце, жестокий юноша травит девушку собаками, и т. п.), то случаются эти ужасы не в результате акта свободной воли, борьбы страстей, столкновения личного выбора и рока, а просто фиксируется картина: так получилось, что «Комедия» Данте – отнюдь не трагична, хотя физиологической жестокости, порой неоправданной, порой холодно-мстительной, в поэме с избытком. Ни Кавальканти, ни Боккаччо, ни Поджо, ни Петрарка – не создали ни единого сочинения (безразлично, стихотворное или прозаическое), которое можно было бы назвать трагедийным. Боярдо, Ариосто, Тассо – пишут приключенческие эпосы, совсем не трагедийные. Живопись кватроченто иллюстрирует сюжеты из Писания, в которых трагическое начало могло бы проявляться, – однако примеров трагедийности изобразительное искусство Италии не создало. Страстный Микеланджело пишет эпическую фреску в Сикстинской капелле, но можно ли считать трагедийной историю Ноя, наготу которого открывает Хам, или даже неистовые сомнения пророка Иоиля? В целом, изобразительное искусство кватроченто светло и эпично, и если Беллини, Тура, Мантенья (самые суровые из итальянских мастеров) пишут мертвого Иисуса, то можно ли назвать печаль Мадонны – трагедией? Пьеро дела Франческа пишет бичевание Христа, безжалостное надругательство над Божьим Сыном проходит на фоне равномерной беседы нобилей на первом плане картины и хотя такой контраст можно счесть горьким сарказмом – но трагичности в спокойном монументальном рассказе нет.

Ни рыцарские фаблио Учелло, Пизанелло и Поллайоло (где людей убивают как бы понарошку), ни театрализованные представления Карпаччо, Виварини и Кривелли – трагедиями не являются; и даже если изображен Петр Веронский – мученик с торчащим из головы ножом, эта в высшей степени неприятная деталь не является трагедией для персонажа, а всего лишь особенностью биографии.

Сказать, что в искусстве итальянского кватроченто отсутствует катарсис (переживание, возникающее как результат внутренних противоречий) – кощунственно; однако это так. Эстетика Ренессанса в принципе не трагедийна; биографии кондотьеров, правителей-изуверов и их оппонентов, биографии бедных художников сами в себе содержат противоречия, но не влияют на ровную гармонию искусства, контраст «гармония искусства – безобразия в социальной истории» некоторых исследователей наводит на мысль об изнанке, «оборотной стороне гуманизма» (см. А. Ф. Лосев). В искусстве Ренессанса отсутствует катарсис, но точнее: трагедия и катарсис Ренессанса как бы вынесены вовне искусства; трагедия существует – но вне материального тела культуры, на полях рукописи.

Единственная трагедия кватроченто, но подлинная трагедия, осознанная и пережитая всеми гражданами, – это судьба республики. Республика, основанная на принципах социальной справедливости и идеалов неоплатонизма, возникла на бумаге (никогда даже не была нарисована), не состоялась в реальной жизни и была задушена. Трагедия кватроченто – это судьба Савонаролы, бесплодность фантазии Пальмиери. Сказать, что Микеланджело, Боттичелли, Поджо или Данте – не участвовали, не готовили эту трагедию, – невозможно. Предчувствовали и оказались вовлечены в трагедию как бы задним числом, их искусство сделалось трагедийным в отсвете костра Савонаролы.

Шекспировские страсти Флоренции выразили себя не в живописи и не в литературе, но в столкновении социальных проектов. Конфликт идеи и материи, содержащийся в неоплатонизме, а именно: стремление к Единому благу посредством освобождения от преходящих материальных привязанностей, – не содержит в себе трагедии и соответственно не может вызвать катарсиса, коим знаменует себя трагическое искусство. Но социальное воплощение – республика, которая стремится реализовать принципы справедливости, обсуждаемые неоплатониками в той мере, в какой они воплощают идею Блага, – это социальное воплощение претерпевает испытания и тяготы.

Если принять, что социальный проект реализует трагедию, спроектированную эстетикой; если принять, что трагедия осуществляется вовне – а затем возвращается в искусство, меняя его самосознание, – тогда сплетение подобий/противоречий в эстетике кватроченто и Северного Ренессанса надо воспринять как сюжет трагедии.

Кватроченто и Северный Ренессанс встретились в Европе – и встреча эта была трагедийна. Встреча тождеств-противоречий, общей веры и разных культур, – и есть то искомое, шекспировское противоречие воль, чреватое трагедией. Вертикализм готики в столкновении с горизонтализмом кватроченто – самый трагедийный сюжет Ренессанса.

«Страдая от действительного, не находя выхода к естественному, она (готика. – М.К.) стремится к миру сверхдействительному, сверхчувственному. (…) Эта возвышенная истерия прежде всего характерна для феномена готики», – говорит Вольфганг Воррингер. Согласившись с Воррингером в том, что рывок вверх вызван невозможностью/неспособностью развиваться горизонтально (отвоевывать пространство), можно переформулировать тезис. Готика уходит в вертикальную перспективу, создает вертикальное пространство – отдавая горизонталь государственной идее. В прямом позвоночнике готического собора, в гордой одинокой фигуре собора – сказалось трагическое начало европейского Ренессанса. Собор – это горожанин, который может построить коммуну только внутри себя самого: даже пространство города ему не освоить; собор – это республика, которая ушла в небо. Готический собор аккумулирует в себе пафос веры, амбиции государства, мещанство горожан, торговый расчет гильдий; но суть явления – в одиноком стоянии посреди чужеродного горизонтального пространства.

Собственно, история Европы есть история строительства соборов: короли умирали, а соборы продолжали возводить. Въезжая в европейский город, вы инстинктивно ищете собор, соборная площадь остается формообразующим центром европейской жизни. Готический собор есть основополагающий принцип европейского сознания: принцип трагедии одинокого стояния. Готика – это городская коммуна и солидарность горожан, объединенные общим движением вверх. Возрождение – эпизод, встроенный в неф готического собора.

В Бургундии, не знавшей республиканского дискурса или знавшей таковой понаслышке, – трагедия невозможна; единственной трагедией является творчество Рогира ван дер Вейдена – более того, это Рогир ввел контрапункт в искусство европейского Ренессанса; Рогир создал европейскую трагедию. До того, как стать живописцем, Рогир был ремесленником и занимался скульптурой. Ремесло скульптора в картинах Рогира чувствуется: он словно вырезает свои фигуры из известняка. Рогир выстраивает каждого человека, как своего рода маленький собор. Как готический собор прокладывает себе путь в небо, трудно входит в среду, возводит сам себя, так и пластика Рогира ван дер Вейдена состоит из колких сочленений, усилиями которых удерживается фигура в пространстве.

Именно Рогир ван дер Вейден и есть первый художник Европы, противопоставивший одинокое стояние – покойной гармонии, будь таковая следствием эстетики неоплатонизма или этатизма.

Из искусства ван дер Вейдена происходит трагедия Корнеля «Сид»; из эстетики ван дер Вейдена происходит трагедия Дон Кихота (одинокое стояние длинной худой фигуры даже внешне напоминает готический собор и пластику Рогира), из эстетики Рогира происходит шекспировский герой. Трагедия Ренессанса, состоявшаяся в противостояниях ван Эйк – Босх; Микеланджело – Брейгель – конденсируется в единой фигуре Рогира, его творчество и есть контрапункт Ренессанса.

Двуипостасный лик европейского Ренессанса, толкуемый не только на уровне символическом, но метафизически; двуприродность европейского Ренессанса – этот принцип стал мотором европейской цивилизации. Френхофер прав: синтез европейской культуры возможен, достижим в противостоянии. Не линеарное развитие истории, не циклические возвращения внутри одной модели, не отдельно светящаяся звезда итальянского кватроченто, но диалог противоположностей, длящийся в веках: спор о свободе воли между севером и югом Европы – вот что такое Ренессанс. Внутри длящегося диалога – и оппозиция Бернара Клервоского аббату Сюжеру, и спор Савонаролы с Лоренцо Медичи, и спор Лоренцо Валла и Поджо Браччолини, Эразма и Лютера.

Нет необходимости считать, что интеллектуальные оппозиции прибегают к одинаковым аргументам; это не параграфы одного трактата. Нет необходимости считать, что оппозиция Север/Юг постоянно выражается географически; но речь о том, что вопрос «свободной воли» – основной вопрос искусства связан (и как могло быть иначе) с тем, что впоследствии назовут «политической религией». Обсуждая пространство свободной воли, выясняют, как идеология формует социум. Пикировки Поджо и Валла – имеют в виду конкретную организацию республики; обличения Савонаролой Лоренцо – решают судьбу Флоренции; спор Лютера и Эразма определил политику Европы.

Диалог Рогира ван дер Вейдена с Яном ван Эйком о персональном пространстве, о коллективной и индивидуальной перспективе – относится к этому спору.

С точки зрения художника Яна ван Эйка смотрит все государство (масса, толпа, прихожане); с точки зрения ван дер Вейдена смотрит он один. Ван Эйк выражает, что называется, общее мнение; общественное мнение часто принимают за истину. Если толпа голосует за некоего тирана, то, как считал даже придирчивый Колюччо Салютати, такой тиран – уже тираном не является. Впрочем, не всегда мы доверяем мнению большинства: если больному требуется узнать причину болезни, он обращается к врачу, а не руководствуется мнением «многих», если нужно вести корабль в бурю, то лучше довериться капитану, а не команде; но в общих социальных вопросах часто считается, что мнение многих – справедливо. Рогир ван дер Вейден выражает только самого себя. Важно то, что внутри христианской эстетики – и та и другая точка зрения будет описана как «прямая перспектива». Но коллективная прямая перспектива – отличается от индивидуальной прямой перспективы.

Иисус погибает в индивидуальной перспективе, но в идеологии, используемой для многих, ставшей культурной матрицей, индивидуальная прямая перспектива Иисуса превращается в коллективную перспективу. Сообщество верующих ищет коллективного спасения: всем миром, страной, церковью. Государство, имея дело с христианской идеологией, приспосабливает ее для своих нужд тем легче, что принцип коллективизма уже задан. Ван Эйк сливает государственное и христианское в политическую религию, и в этом, собственно, пафос его творчества.

Рогир ван дер Вейден совершает обратное.

Метафизический смысл триптиха «Семь Таинств» суммирует все три уровня чтения картины: буквальное прочтение триптиха – выполнение церковных обрядов; аллегорическое прочтение – жизнь художника ван Эйка, соединившего личную биографию с биографией двора; моральный урок триптиха – несовпадение идеологии с верой. И, наконец, метафизическое значение триптиха «Семь Таинств» в том, что пространство индивидуальной перспективы не совпадает с пространством коллективной перспективы.

Святая Церковь (образовавшаяся после Иисуса, помещение, в котором молятся Иисусу) изображена как место гибели Сына Божьего. И то пространство, Его личное пространство, где вершится распятие, где Он приносит жертву – находится внутри и одновременно вовне храма.

4

Отличить работы ван дер Вейдена от работ ван Эйка просто, сравнив роскошный пурпурный цвет ван Эйка, и болезненный алый цвет Рогира. Красный ван Эйка – парадный, державный, спустя сотню лет таким пурпуром будут писать мантию дожа. Красный ван дер Вейдена – много проще, и это цвет человеческой тревоги.

В живописи XIV в., еще до готической вертикальной перспективы и до прямой перспективы кватроченто, существовала традиция плотных глухих золотых фонов. Не только в сиенской школе, но и в северных, причем используя перспективные сокращения – мастера используют сплошной золотой фон и не заботятся о трактовке пространства. Золото закрывает все. Золото веры у северных мастеров подчас кажется золотом роскоши; порой по золотому фону трафаретом печатают узор, как делают швейцарец Конрад Витц, кельнец Стефан Лохнер, ульмский мастер Ханс Мулчер, Лукас Мозер или Мельхиор Брудерлам. Стефан Лохнер (это характерно для кельнской школы) словно занавешивает горизонт дорогой тканью – иногда он даже рисует золотую ткань с пышной вышивкой вместо небосвода.

Золото является столь мощным камертоном в картине, что все прочие цвета (даже если бы художники пользовались валёрами и искали оттенки) послушно выстраиваются перед золотом – соблазна строить цветное пространство нет: пространство – это золото.

Для Рогира ван дер Вейдена, который золотом не пользуется, важна оркестровка цвета: он всегда сопровождает красный цвет двумя-тремя оттенками красного, помещенными неподалеку, и т. д. Вариации валёрных оттенков цвета сообщают картине глубину, утверждение делают гибким; если действие происходит в замкнутом пространстве, перспектива создается оттенками цвета. Так, внутри ограниченной композиции возникает движение: вихрь внутри закрытой коробки (см. схожий прием в портретах Бэкона или «Гернике» Пикассо). Робер Кампен, в отличие от своего ученика, еще пишет аппликативно: цвета локальны, контрасты просты, но золота уже нет, камертон палитры художник устанавливает, как правило, – от цвета неба.

Картина «Снятие с креста» (1435, Прадо, Мадрид) создана одновременно с государственными заказами ван Эйка; общий пафос страстной, плакатно цветной картины – сугубо кампеновский, противоположный ванэйковскому. Вероятно, Рогир принимал участие в написании этой работы (Рогиром, скорее всего, написана фигура Магдалины, с заломленными руками и сплетенными пальцами), хотя сегодня картину приписывают ему целиком. Рогир учился у Кампена, но цвет он писал иначе.

Контрастная палитра «Снятия с креста» интересна тем, что автор придал цветам центробежную силу – это картина не о триумфальном объединении, как «Поклонение Агнцу», но о катастрофическом распаде, разломе времен.

Картина яркая, и это важно потому, что тело Спасителя – главное в композиции – написано бледно и тает, ускользая от глаза.

Доказать авторство Кампена несложно. Образ святого Никодима, персонажа в богатой одежде, – копия портрета Робера де Масмина. Портрет Масмина, рыцаря Золотого Руна первого капитула, Кампен выполнил аж два раза (Картинная галерея, Берлин; Тиссен-Борнемисы, Мадрид) – и воспроизвел те же черты. Другая автоцитата: человек в белых одеждах на самом верху лестницы, персонаж с африканскими чертами; мулат встречался у Кампена на картине «Раскаявшийся разбойник на кресте» (1420, Штеделевский институт, Франкфурт), там он облачен в одежду легионера. Иосиф Аримафейский, тот, что поддерживает тело, тоже знаком: Кампен собрал кавалеров ордена Золотого Руна, дал им в руки тело Спасителя. Мадонна – копия прочих мадонн Кампена: тяжелое лицо, крупные веки, подбородок вставлен в обильные щеки. Ван дер Вейден писал лица сухо, жилисто.

Серый, гризайльный цвет тела Иисуса (почти скульптура) окружен пылающими цветами в одеждах плакальщиков. Контрасты отталкивают персонажей друг от друга. Жертва соединяла толпы в Гентском алтаре (хотя мы помним, что единство там – мнимое), в данной композиции горе разбросало всех в стороны. Люди, снимающие Его тело с креста, пришли с разных сторон, подобно процессиям ван Эйка, но общая вера не сплотила. Спаситель сползает с креста, словно растворяясь между собравшимися. Его жертва в том, что он отдал себя, и отдал в самом наглядном смысле: стал бесплотен. Тело Спасителя – центр композиции, но центр и присутствует, и отсутствует одновременно. В пестроте нет праздничности, и, если сравнить с парадностью ванэйковских картин, это просто отчаянный крик; Кампену свойственны простые чувства.

Ван дер Вейден, работая вместе с Кампеном в этой картине, в дальнейшем пишет так, чтобы цветовой контраст звучал не плакатно, прячась в сложной оркестровке. Рядом с пунцовым красным Рогир всегда выкладывает холодные розовые (холодным розовым пишет заломы пунцовой ткани), и контраст красного с глубоким аквамарином не кричит, но звучит глухо. Легко понять принцип, сосредоточив внимание на самом распространенном в христианской символике сочетании цветов – красного и синего. Контраст приглушен оттенками. Следует учесть бургундскую манеру наносить цвет. Цвет воспринимается в зависимости от того, каким движением выложен на поверхность картины. Огромные плоскости красного Матисса, красные пятна Кандинского, красные вспышки в темноте Рембрандта, красные борозды, проведенные кистью Сутина, – все эти красные могут быть выполнены одним и тем же красочным замесом; то, как положена краска, отличает цвет от цвета. Одно и то же слово можно сказать шепотом или выкрикнуть. Бургундцы так выкладывают цвет – не большими плоскостями, но изломанными линиями; цвет доходит до сознания зрителя как бы затрудненно. Рогир развил свойство своей культуры до превосходной степени. Его пластические приемы – сплетенные пальцы; живое лицо, влипшее в лицо мертвое; заломы ткани, закрывающей от нас пространство, – служат основанием усложнить цветовые контрасты, долгими лессировками сделать так, что цвет приходит из глубины предмета, из «темного тела пространства», которое Плотин считал уничтожающим вещи.

Фраза философа помогает характеристике, но почти всегда это спекуляция и облегчение работы историка искусств. Рогир ван дер Вейден не читал Плотина и, вероятно, не был знаком с трудами Кузанского, несмотря на то, что Кузанский знал картины Рогира и ценил его как собеседника. «Возлюбленные братья монахи, походите под неподвижным взглядом бога Рогира с востока на запад, и убедитесь, что взгляд этот следует за вами всеми разом, как сам бог смотрит и тем взглядом творит жизнь».

Уподобив Рогира – Богу, Кузанский утверждает, что картина – ноумен, то есть умопостигаемая сущность, а не объект созерцания, не феномен. Не мы созерцаем произведения Рогира, но произведения Рогира наблюдают за нами. Вхождение в мир сущностей, созданных художником, Николай Кузанский приравнял к способности осознать себя субъектом мира, созданного Господом. Кузанский говорит: если вы замечены искусством, то в этот миг вы опознаны Богом. Эта констатация переиначивает роль художника по отношению к ванэйковскому пониманию таковой. Ван Эйк пишет на стене нарисованного интерьера «Ван Эйк здесь был», имея в виду, что художник – один из свидетелей сватовства герцога, созерцатель феноменов тварного мира. Рогир же сам принимает нас как постояльцев в мире, созданном его фантазией. Мы были у Рогира, а не Рогир у нас.

Именно на этом противопоставлении номинального и феноменального выстроен спор картины «Мадонна канцлера Ролена» (ван Эйк) и «Святой Лука, рисующий Мадонну» (Рогир). В картине ван Эйка изображена Мария в гостях у государства. Государство, корона, держава, порфира – художник перенес Мадонну в систему ценностей государства. У Рогира – художник творит мир совместно с Богом. Рогир ван дер Вейден не следовал никакому тексту, ни Кузанцу, ни Плотину; если возникает «сопоставление» с Плотином, то для того лишь, чтобы показать, как Рогир решал вопрос пространства, сформулированный Плотином за несколько веков до него. Рогиру ван дер Вейдену присуща способность создавать пространство, которое живет вне зависимости от предмета и формирует сущность предмета, меняет его цвет.

Плотин опровергал зрительный пространственный опыт: человек смотрит вдаль, и расстояние искажает вещи, возникают «сокращения, которые уничтожают цвет и уменьшают размер». Духовный опыт, считал Плотин, опровергает зрение – глубина – это материя, поэтому материя – тьма; свет – это ум, чтобы увидеть вещь иначе, чем видит глаз, в сущностном воплощении, надо смотреть «внутренним оком». Согласно Плотину, опыт духовный опровергает физическое зрение.

Рогир следует этому тезису не буквально. Он исследует цвет и внутри самого предмета, раскрывая его потенциал (это исследование умозрительное, не связанное со зрением) и в среде композиции, имеющей свой цвет. В произведениях ван дер Вейдена всегда присутствуют две манеры рассуждения: исходя из цвета пространства и исходя из автономных свойств предмета.

В лабораторно-чистом виде этот прием он применяет в «Распятии с Марией и Иоанном Крестителем» из Эскориала (вариант: музей Филадельфии). В ограниченном пространстве серого цвета (серая каменная стена закрыла перспективу) часть стены завешена красной материей. Перспектива присутствует в цвете: разработанный валёрами красный создает иллюзию глубины, живет автономной жизнью, хотя физического пространства, очевидно, нет. В замкнутом сером пространстве стоит крест, за ним красная материя, которая дышит и словно шевелится; Рогир трактует крест как корабельную мачту, и, соответственно, ткань, накинутая на стену за крестом, воспринимается как парус – изображено одинокое плаванье под красным парусом, нарисован парусник, который наткнулся на стену.

Рогир вызывает контраст из глубины темного серого пространства, той «темной глубины пространства», которая, по Плотину, должна искажать цвет внутреннего знания. Согласно Рогиру, темная глубина содержит нереализованные нашим сознанием знания, безмерные ресурсы боли и трагедии, которые всполохами выходят на поверхность. Трагедия в данном холсте возникает не в связи с темой «распятия», но в связи с тем, что серая безжалостная среда (пространство государства, коллективная прямая перспектива) взорвана автономным, неизвестно откуда взявшимся пятном, живущим самостоятельной жизнью. Свободное плавание алого паруса – неожиданный контраст и катарсис – делает картину трагедией.

Назвать Рогира стоиком (его герои жилисты и суровы, таких именуют стоиками) неточно; Мантенья, Тура, Беллини, все те, на кого так или иначе Рогир повлиял во время путешествия в Италию, – в полной мере овладели добродетелями стоиков, притом что это художники не трагические. Рогир ван дер Вейден совсем не стоик, и поза стоика ему не свойственна. Герои его действительно жилисты, но не поэтому.

5

Рогир ван дер Вейден стремился в каждой картине пережить – и передать – чужую боль как собственную и научить героя боль выносить. Способность переживать за другого не есть стоицизм, но ощущение трагичности бытия.

Бургундские живописцы любят изображать страдание. Ученик Рогира, Мемлинг, нарисовал, как расстреливают Себастьяна с прицельной жестокостью, какой нет в «Расстреле 3-го мая» Гойи. У Гойи в повстанцев стреляют анонимные, автоматические солдаты; такие же, доведенные до облика роботов, солдаты в «Резне в Корее» Пикассо. У Мемлинга одушевленные мучители бьют из луков в упор: стреляют, смакуя боль святого, выбирают место, куда вогнать стрелу. Как правило, стрелы вонзаются в те точки тела, где встречаются чумные бубоны (святой Себастьян – покровитель больных), но в данном случае мучители задумываются, как бы исхитриться еще: дистанция между расстрельной командой и святым сокращена до шага. Есть и луврский вариант – левая створка алтаря «Воскресение». Там Себастьян изображен за мгновение до расстрела – святой привязан к дереву, а хладнокровные лучники, стоя рядом с жертвой, прикидывают, куда именно стрелять. Взгляды стрелков – поразительная по хладнокровной жестокости деталь. Въедливое отношение к уязвимому телу типично для бургундского искусства. Впрочем, можно вспомнить фреску миланца Винченцо Фоппа, на которой мучители приблизились к Себастьяну почти вплотную; помнится и лицо лучника с луврской картины Мантеньи «Святой Себастьян» – с холодной жестокостью во взгляде.

В портрете Антуана Бургундского, Великого бастарда (1460, Королевский музей, Брюссель), Рогир пишет персонажа со стрелой в руке. Причем рыцарь держит стрелу острием внутрь, направив стрелу острием к себе, словно примеряя, как стрела войдет в тело. Обыкновенно герой портрета держит предмет, проясняющий род занятий или душевное состояние: влюбленный – фиалку, ювелир – кольцо, рыцарь – меч, никак не стрелу – стрела не рыцарское оружие. Считается, что стрела символизирует победу Антуана в соревновании лучников, однако странно, что стрела направлена острием в грудь: необычная метафора для победителя. Антуан Бургундский, Великий бастард Бургундский, сводный брат Карла Смелого, изображенный на портрете, является внучатым племянником другого Антуана Бургундского, герцога Брабанта, погибшего в 1415 г., за полвека до портрета Рогира, в битве при Азенкуре. Антуан Бургундский был взят в плен англичанами вместе с еще двумястами французскими рыцарями (Бургундия выступает союзницей Франции, размежевание произойдет в 1419 г.). Английский король Генрих V велел убить пленных рыцарей – приказ вопиющей жестокости, и рыцари Англии отказались его выполнять. Тогда английский король приказал простолюдинам-лучникам расстрелять связанных французских рыцарей. В память об этом расстреле и о смерти деда рыцарь Золотого Руна Антуан Бургундский изображен со стрелой, проникающей ему в грудь. Внучатый племянник расстрелянного примеряет чужую судьбу на себя. Это не злопамятность, но неизбывность боли.

То, что догадка в отношении портрета Антуана Бургундского справедлива, косвенным образом подтверждает картина Рафаэля «Святой Себастьян», выполненная в 1501–1502 гг. – Себастьян изображен в позе, близкой к Антуану Бургундскому, и также держит стрелу. Но сколь же мягок этот образ сравнительно с рогировским, боли не чувствуется: в Италии мучений не писали. Мы не знаем, насколько больно Себастьяну, написанному Боттичелли: стрелы в теле святого лишь знак, абстракция. Себастьян Мантеньи – герой, демонстрирующий стоическую решимость, боли не замечает. Себастьян Антонелло да Мессины исполнен величавого покоя, неуязвим. Но бургундские живописцы заставляют героя и зрителя пережить боль, знают технические подробности пыток. Палач Иоанна Крестителя (с берлинского триптиха ван дер Вейдена «Жизнь Иоанна Крестителя») демонстрирует ремесло обстоятельно: палач подоткнул подол платья и приспустил чулки, чтобы кровь не забрызгала одежду – надо было видеть, как поступает палач, чтобы такое написать. Карель ван Мандер описывает картины, представленные Рогиром в ратуше Брюсселя, на которых изображены четыре образчика правосудия. «Превосходная и замечательная картина, где изображен старый больной отец, лежащий в постели и отсекающий голову преступному сыну». «Следующая картина показывает, как ради торжества правосудия некоему отцу и его сыну выкалывают по одному глазу». Мы знаем этот квадриптих Рогира «Суд Трояна» по гобелену – картины в ратуше (выполнены в 1461 г.) сгорели в XVII в.; но и впечатления от гобелена довольно – сухо и бесстрастно переданы предельные мучения: отец разрезает горло сыну широким ножом, чуть привстав с подушек. Дирку Боутсу принадлежит не столь популярная в изображении казнь святого Ипполита-мученика, разрываемого лошадьми. Первенство по изощренности пыток держит картина того же Боутса «Мучения святого Эразма». Святой изображен лежащим навзничь, в животе у мученика проделана дырка, сквозь которую наружу выведены кишки. Над святым укреплен колодезный ворот – вращая его, мучители извлекают из Эразма кишки, наматывая их на барабан. Спору нет, жизнь средневекового общества изобиловала жестокостями; но так выискивать боль и подавать ее в экзотических видах – для этого надо иметь особый вкус к боли.

Герард Давид для ратуши в Брюгге исполняет диптих «Суд Камбиса» (сейчас в музее Гронинге, Брюгге, в ратуше копия), чтобы увековечить боль расплаты. На левой панели изображено, как проходит арест лживого судьи; с дотошным мастерством выписан испуг грешника – судью уже держат стражники, а царь Камбис загибает пальцы в перстнях, перечисляя грехи судьи. Вокруг равнодушные придворные, все до одного портретны. В правой части диптиха с осужденного заживо сдирают кожу, чтобы обтянуть этой кожей кресло (кресло с новой обивкой представлено в глубине картины). Обстоятельно показано, как проводят надрез – и стягивают кожу с трепещущего мяса, как перчатку. Царь Камбис приблизился, изучает процесс. Эта картина не имеет никакого отношения к морали вообще. Ни ужас, ни осуждение, ни сострадание – эти чувства не интересуют художника нимало, он исследует боль. Событие из ряда вон выходящее: не всякий день сдирают кожу, однако написано буднично, словно художник рисовал натюрморт с устрицами, как его фламандские последователи. Здесь не равнодушие, но своего рода профессиональное бесстрастие, как у хирурга, который не обязан сопереживать пациенту.

В те же годы Герард Давид пишет триптих «Крещение Христа», по технике исполнения произведение ничем не отличается от «Суда Камбиса». Это и поражает: равномерное равнодушие, проявляемое при изображении как святости, так и преступления. Диптих «Правосудие Отона», выполненный Дирком Боутсом, в отличие от «Суда Камбиса» Герарда Давида, показывает зрителям судебную ошибку – голову отсекли невинному, жена казненного задним числом доказала невинность мужа. Изображены, как и у Давида, шокирующие подробности: из артерий на шее хлещет кровь. На картине Герарда Давида мучения заслуженные, а Дирк Боутс написал мучения незаслуженные; однако, если не знать сюжетных сплетений, разобраться, где истина и где ложь, невозможно. Из самой пластики картины морального вывода не следует – показана боль, и только. В бургундских картинах, смакующих детали казней, отсутствует главное: нет контрапункта милосердия. Городские советы Бургундии выбирали для ратуш столь жестокие сюжеты, словно гражданское сознание следует подхлестывать страхом боли. Возможно, рыцарский компонент культуры провоцирует риторику такого рода, но неужели – вопрос невозможно не задать – эстетическое чувство может мириться с запредельными истязаниями? Произведение искусства, как мы знаем из суждений Фомы Аквинского и Данте, содержит, наряду с метафизическим, еще и дидактический урок; но является ли моральным уроком страх боли?

Это сугубо философский и даже религиозный вопрос: является ли боль самоценной? Живописцы Возрождения изображают мучения Христа; догмат христианской веры состоит в том, что Спаситель «смертью смерть попрал», то есть, следуя словам молитвы, восстал из мертвых, победив смертью смерть и дав жизнь находящимся в гробах. Иисус претерпел мучения ради рода человеческого, и художник, изображая муки Бога, понимает, что мучения Иисуса приносят избавление и свободу всем людям. Можно ли из этого положения сделать вывод, что боль сама по себе есть эстетическая и этическая ценность, коль скоро через нее можно прийти к освобождению? И если такова природа боли Спасителя, то в чем этический пафос сдирания кожи с лживого судьи?

Подробное разглядывание картин бургундских мастеров убеждает зрителя в том, что равномерное беспристрастное внимание к боли не всегда разрешается моральным катарсисом. Формальное мастерство, коего достигли мастерские Брюгге, Брюсселя и Дижона к концу XV в., таково, что деталировка стала обязательной, а изображение пыток святых своего рода необходимым для привлечения внимания образом. Мука имманентна героям бургундских картин, уже у ван Эйка в Гентском алтаре мы встречаем болезненный взгляд Адама; в большинстве картин извлечь моральный урок из переживания муки нельзя. Картины Давида, Боутса и в особенности поздних мастеров, таких как Альбрехт Боутс или ван Орлей, изобилуют бесчеловечными деталями, но они не становятся контрапунктом. Кстати сказать, это свойство унаследует и даже разовьет Рубенс.

И что самое поразительное в бургундской симфонии боли – никто не жалуется. Не только мученики, показательно терпящие боль, но и казнимые вельможи – безропотно отдаются в руки палачей. Право на насилие, которое государство присвоило себе, никем не оспорено. Такое приятие насилия как должного случается в деспотиях: крепостные искренне полагают, что царь-батюшка или президент имеет право на их жизнь. Свобода итальянского гуманиста органично простирается до того, что он способен, подобно Боккаччо, прямо высказать ту мысль, что в сопротивлении следует идти до самого конца и, отстаивая личную независимость, убить тирана и пожертвовать всем для личной свободы. «И я должен повиноваться деспоту, звать его королем, государем, сохранять ему верность, как своему сеньору? Никогда, потому что он враг моего существования! Я имею право употреблять против него заговоры, засады, шпионов, хитрости. Потому что нет дела священнее, чем убийство тирана!» На этом утверждении построен пафос «Божественной комедии», текст которой не оставляет ни одного преступления власти без воздаяния. Этим руководствуется Рабле, когда описывает бытие тиранов на том свете. И Гойя, и Домье учились этому у итальянского гуманизма (а через голову итальянского Ренессанса – у римского стоицизма). Микеланджело вырубает бюст Брута вовсе не как памятник конкретному республиканцу (не всегда, кстати сказать, симпатичному в личных проявлениях), но как памятник воле к восстанию против тирании, как меморандум свободы. К такой декларации ни один бургундский живописец не способен. Скотскую жизнь простолюдина на фоне изысканного быта двора невозможно принять, климат Фландрии и Нижних земель не столь благостен для бедняка, как климат Италии. Но ни слова осуждения в адрес прекрасных балов не сорвалось с уст художников. В сущности, все бургундские художники – ханжи: страдания пишут и любят, радость – никогда; сами не улыбаются и не поощряют улыбку других. Фламандцы, голландцы и испанцы, те, кто наследовал бургундской культуре, умеют заливисто хохотать, но речь не о хохоте Хальса или Броувера, – даже улыбка не тронула уст портретируемых бургундцами моделей. Улыбка – это облегчение горя; зачем и жить, если терпеть вечно. Ни насмешка Рабле, ни презрение Вийона, ни гнев Данте, ни сарказм Хогарта – бургундцам XV в. незнакомы. Не возникает и тени вопроса: а что, если государство несправедливо? Восстание свободной воли явлено всем гуманистическим искусством Европы: от восставшего раба Микеланджело до «Восстания» Домье; но чтобы бургундская эстетика взорвалась протестом Босха, потребовался век упоения болью другого. Босх первый, кто позволил себе нарисовать звероподобные лики.

Можно ли судить художников уникального государства, искусственно созданного герцогства, по меркам иных культур? Не разумнее ли придерживаться метода исследования, который всякое явление рассматривает, исходя из конкретного времени и обстоятельств. Всякого автора надо судить по законам, им самим созданным, говорил Пушкин, и мы привыкли повторять эту сентенцию за поэтом. Однако художники, о которых идет речь, находятся внутри христианской эстетики, их живопись построена на слове Завета. Насилие пребудет насилием – в прошлом, в будущем и в настоящем. Если бы всякого автора мы судили по законам, им самим созданным, как рекомендует Пушкин, то пришлось бы судить сочинения Ницше по законам, сформулированным Ницше, а сочинения Канта – по законам Канта; такая манера суждения называется моральным релятивизмом. Христианская этика заставляет судить и Ницше, и Канта одним и тем же судом; а читая Пушкина, мы можем отметить, что поэма «Полтава» сервильна, а поэма «Медный всадник» глубока, но противоречива.

Упоение солидарностью с Левиафаном – даже в тот момент, когда чудище пожирает тебя и твою семью, – свойственно угнетенным; солидарность с властью делает твое личное унижение частью общезначимого плана; раб всегда может сыскать положительные стороны в боли – она способствует христианскому смирению.

Бонавентура однажды уподобил раны Христовы кроваво-красным цветам сладостного и цветущего рая. При взгляде на красные цветы Гентского алтаря ван Эйка метафору оспорить трудно: кровь Агнца преображается в цветы; впрочем, и кровь, и цветы исполнены придворным художником с одинаковым бесстрастием.

Совсем иначе относится к боли Рогир ван дер Вейден. Рогир не принимал боль как должное – но превращал рану в раскаленный свет; смирения в его картинах нет, как нет смирения в Иисусе. Рогир пишет отверстые раны Христовы не как цветы – но как сверкающие мандорлы. Мандорла – это святящаяся сфера (эти овальные капсулы на фресках сегодня принимают за летательные аппараты инопланетян), в которой появляется Богоматерь или сам Иисус. И вот раны на картинах Рогира раскрываются, как эти сферы, – в них, кровоточащих, сам Бог. Раны становятся источниками света – наряду с солнцем, которое и само подчас горит как открытая рана. Пропоротые гвоздями дыры под кистью Рогира источают свет, никак не скрывая боли.

«Мария скорбящая и Христос с ранами», диптих Симона Мармиона из страсбургского музея, вещь, в которой автор прицельно описывает открытые раны как мандорлы, – имеют прямое отношение к болезненной эстетике Рогира.

Доказать влияние Мармиона на Рогира легко хронологически/географически, но только ли в этом дело? Симон Мармион умер в Валансьене, что напрямую связывает его с Робером Кампеном, проведшим в Валансьене первые двадцать лет жизни и работавшим под влиянием Мармиона. У миниатюриста Мармиона было чему учиться: настойчивому контуру, брутальному раскрашиванию, упорством в одной детали, поверх общей детализации; через Кампена приемы перешли к Рогиру. Прием книжной миниатюры – рана как мандорла, типичная метафора миниатюриста – вошел в словарь Рогира органично. Он стал писать рану – как кровавую мандорлу и огненное солнце.

В рогировском триптихе Абегга (1440-е гг.) – светило встает в кроваво-красном ободе, цветом совпадающем с кровью, стекающей из ран Христовых. В диптихе «Распятие» (1460, Филадельфия) метафора красное = кровавое сопоставима со сходной у Фрэнсиса Бэкона спустя четыреста лет.

Рогир пишет изнуренную плоть, чтобы передать свечение умерщвленной субстанции. На его картинах возникает необычная порода людей, живущих в страдании и преобразующих боль в свет. В отличие от бесчувственного Герарда Давида, Рогир боль пишет без удовольствия. Иоанн успокаивает изнемогающую в плаче Марию, Магдалина взглядом поддерживает Иоанна, на каждый стон находится отклик. Ван дер Вейден порой пишет столь мелодраматические лица (уцелевший фрагмент триптиха: голова святого Иосифа с полными слез глазами, Лиссабон, собрание Гульбенкяна), что его образы можно сопоставить с образами банальных салонных художников. Взятый отдельно образ Иосифа заслуживает упрека в пошлости. Но мелодрама не существует отдельно в картинах Рогира, скрупулезно переданная бессердечность оправдывает сентиментальность. Если бы бургундская школа не смаковала муки святого Эразма, художник не получил бы права рисовать слезы на щеках Иоанна Богослова, снимающего Иисуса с креста. Живое уравновешено мертвым. Рассуждая так, Рогир создал свой главный образ: соединение мертвого лица Иисуса с живым лицом Богоматери. Мария прижимается щекой к щеке сына, снятого с креста, – этот мотив ван дер Вейден повторяет постоянно.

Так называемый смесоипостасный чин предполагает соединение двух ликов в одном; иногда так рисуют Спасителя – с несколькими ликами. Ван дер Вейден добился того, что соединение мертвого лика с живым образует как бы единый образ, странное мертвое/живое лицо. Живая и мертвая вода средневековых легенд воплотились в прикосновении мертвого лица к живому; тема столь же существенна для бургундской школы, как для неоплатонической школы кватроченто важно сочетание Любви Небесной и Любви Земной. И Мадонна, и Венера, они могут существовать в одном лице, как у Боттичелли, или просто сидеть рядом, как у Тициана, они обе живы, и противоречия между ними нет, несмотря на то что это два разных начала. Как и готический собор, который не боится сталкивать внутри своего пространства Ад и Рай (в скобках замечу, что против привнесения в собор чудищ и химер восставал Бернар Клервоский), так и Рогир не боится соединить смерть и жизнь в единый образ. Один из любимых мотивов Рогира – показать смерть плоти и прорастание жизни из бренности. Рогир пользуется простым приемом – соединяет мертвое лицо Спасителя с лицом его матери, живой и страдающей. Доводит до гротеска, вжимает лица одно в другое, щека к щеке, линия в линию. Бледное, уже не принадлежащее к нашей действительности лицо Христа с обтянутым кожей черепом, и исплаканное, живое в своем страдании лицо Мадонны соединены в единый лик. Мертвое и живое начала так сошлись, что видно половину лица мертвого Христа и половину лица живой Мадонны, образуется как бы единый лик, соединивший обе стороны бытия. Рогир рисует два профиля, образующих единый фас – один глаз в этом лике мертвый, другой живой. Возникает мертво-живой персонаж, жестокая иллюстрация к христианской доктрине «смертью смерть поправ». В этом мертво-живом образе нарисована великая трагедия Ренессанса.

6

Катарсис взрывается внутри образа, который иной художник видел бы непротиворечиво-цельным; Рогир пестует противоречия. Его способ письма – постоянное столкновение противоположностей. В трагедии Рогира есть еще мотив убежища – люди (Мария и Иисус) образовали единое целое, вжались друг в друга – Мария и Иисус прячутся друг в друге, став единым домом. Возникает еще один образ собора – окруженного пространством государства, пространством коллективного Левиафана.

Около (до) 1450 г. Рогир написал Мидделбургский триптих, он же алтарь Бладелена (Питер Бладелен, казначей ордена Золотого Руна, заказал алтарь в строящийся храм). Темой выбрано Рождество. Триптих выполнен скрупулезно: Рогир любит цитаты, сознательно заимствует образы у двух противоположных мастеров, у ван Эйка и у Кампена. Образ Иосифа, старца со щетиной на худом подбородке, Рогир взял из кампеновского «Благовещения». Один из волхвов, мулат (Бальтазар, выходец из Африки, по версии Беды Достопочтенного) также встречается у Кампена, изображен на «Снятии с креста», приписываемого Рогиру. В заимствованиях – присущее Рогиру желание всегда показывать связь дискурса.

Волхвы пришли в руины античной базилики, превращенной в хлев. Взгляды собравшихся обращены к младенцу, только заказчик картины смотрит в дыру в полу, находящуюся рядом с Иисусом. Птичье носатое лицо казначея Бладелена создано для готических витражей и колючих метафор: он обращает внимание на важную деталь – два отверстия в полу базилики, окна помещения, расположенного в подвале. Окна забраны решетками, с правого окна решетка отвалилась. Впоследствии композицию Рогира воспроизвел Мемлинг – скопировал он и окна, сдвинув их в самый угол картины; здесь окна в центре.

Любопытна версия Ширли Ниельсон Блюм (Shirley Nielson Blum, Purchase College, State University, NY), согласно которой отверстия с решетками символизируют резервуар для воды, находящийся под помещением. Блюм вспоминает эпизод из Книги Царств, в котором «трое храбрых мужей» из армии царя Давида пробились сквозь ряды филистимлян, чтобы принести Давиду воду из некоей цистерны в Вифлееме. Блюм считает, что три волхва могут быть соотнесены с тремя солдатами, а вода, которую принесли Давиду, может быть соотнесена с Духом Святым, исходящим от Спасителя, ибо Дух «утоляет жажду» духовную. Принять эту версию соблазнительно, чтобы увидеть преемственность Заветов: в таком случае трое волхвов, ожидающих приема, соотносятся с тремя иудейскими солдатами.

Однако солдаты нашли воду у ворот Вифлеема (см. Книгу Царств). В Евангелии от Луки в тексте сказано, что Мария родила в городе Вифлееме, в хлеву, поскольку в гостинице не было мест: Святое семейство уже внутри городских стен. Существование подземного резервуара также не получает текстуальных подтверждений. Речь идет о прудах Соломона, находящихся близ Вифлеема, куда вода поступает самотеком: пруды – не подземные воды; к тому же выходные отверстия мог бы завалить песок во время песчаной бури. Наконец, царь Давид принесенной водой не воспользовался, вылил на землю: солдаты рисковали жизнью, чтобы принести воду, такой ценой царь отказывается пить. Согласись мы с версией Блюм, пришлось бы согласиться с тем, что волхвы не принимают жертвы Христа.

Роль живой природной силы в сценах «Поклонения волхвов» играют (во многих композициях) растения, окружающие хлев. Напор растений, разрушающих гранитные плиты, – частый мотив в «Поклонении волхвов» (например, у Гирландайо или Госсарта), можно считать, что плиты рассыпались под напором жизненной энергии растений, так и образовались окна: пафос соответствует идее рождения Спасителя. Но на окнах решетки, а помещение под хлевом/базиликой – не резервуар с водой и не катакомбы. Не будет излишне смелой догадкой предположить, что внизу, непосредственно под Марией и Иисусом, находится Ад. Младенцу предстоит погибнуть, воскреснуть, затем спуститься в Ад, чтобы вызволить оттуда Адама и Еву; типично рогировская мысль: совместить рождение младенца и деяния взрослого Иисуса в едином пространстве. Заглянуть в бездну, которая предстоит, – осознание будущего присуще Мадонне. Этой метафорой образ не исчерпывается: опыт Рогира ван дер Вейдена напомнил художнику о странных отдушинах, забранных решетками. В 1450 г. Рогир работает при дворе д’Эсте в Ферраре. Подземные темницы д’Эсте находятся непосредственно под Башней Льва, где размещалась пиршественная зала и коллекция живописи; казематы выходят небольшими окнами непосредственно в парадный зал: узкие окна с решетками расположены у самых ног пирующих. Рогир был человеком, чувствительным к социальному злу; изучить Книгу Царств, чтобы найти малозначимый эпизод, – если такой порыв допустить, то тем более понятна потребность изобразить увиденное.

Чтобы в полной мере осознать нарисованное в Мидделбургском алтаре, стоит сосредоточиться на «Алтаре Коломбы» (1451, Мюнхен, Пинакотека), том самом, что так поразил Гете. Иоганн Гете увидел триптих в Гейдельберге, в ту пору считалось, что автор ван Эйк; Гете написал следующее: «В своей жизни я написал много стихов, среди них несколько хороших и много посредственных, вот Эйк создал такую картину, которая стоит больше, чем все, что я сделал». Однако сделал картину ван дер Вейден, и сделал он нечто прямо противоположное тому, что делал ван Эйк.

В центральной части триптиха «Поклонение волхвов» изображены три посетителя хлева, пришедших взглянуть на младенца и одарить Святое семейство. Волхвы не типичные: во-первых, они безбороды (как правило, безбородым рисуют лишь юного Каспара), выбриты на манер бургундской знати; во-вторых, они все европейцы (как правило, Бальтазара рисуют мавром, а Мельхиора азиатом), в-третьих, они одеты слишком роскошно (хотя магов-волхвов и именуют иногда «королями», это всего лишь астрологи/мудрецы и нарядность и одежду никогда не преувеличивают до наличия богатого оружия и шпор. Перед нами три вельможи – одетые по бургундской моде, причем роскошно, по-герцогски. Это три поколения герцогов Бургундии: Иоанн Бесстрашный, Филипп Добрый и Карл Смелый. У ног Карла – та самая гончая собака, которую помним по «Семи Таинствам» и миниатюре 1447 г. Карл почти не изменился, но из юноши превратился в молодого мужчину. На этой картине ему лет семнадцать. Портрет абсолютно достоверный, соответствует иным изображениям Карла; столь же похож и Иоанн Бесстрашный. Герцоги навестили Мадонну с младенцем и вручают им дары – но герцоги (и это зритель понимает лишь постепенно) вовсе не волхвы. Волхвы подлинные – те самые бородатые старцы и мальчик Каспар – стоят в дверях хлева, не осмеливаясь войти; они, как и положено, представляют разные нации: один в чалме, другой очевидно восточного происхождения. Они и принесли чаши – а герцоги взяли у них дары, чтобы от своего имени поднести Марии. Мы видим, как юноша Каспар передает свою чашу Карлу Смелому, который протянул руку, чтобы чашу принять. Рогир ван дер Вейден в свойственной ему манере показал, как государственная идеология подменяет веру – насколько успешно обмануто этой подменой Святое семейство, гадательно.

Тема, намеченная в Мидделбургском алтаре (хлев роженицы – языческий храм, который стоит на темнице, – образ государства), – развита, и проговорена до конца.

7

Ван дер Вейден повлиял на кастильское искусство, на кельнскую школу и южногерманскую школу также – без него не было бы Мартина Шонгауэра (Дворжак высокомерно ставит Шонгауэра «много выше» бургундцев, полагая, что южногерманская природа питала лишь оригинальные таланты; суждение рождено австрийским патриотизмом); Рогир был старше Андреа Мантеньи, Джованни Беллини и Козимо Тура, он привил итальянскому Возрождению особую интонацию. Манера Рогира ван дер Вейдена – это то, что силился передать в характеристике ранних мастеров ван Гог, когда писал Тео: «Поразительно, как можно оставаться хладнокровным, испытывая такую страсть и напряжение всех сил». Сжатая в кулак страсть Андреа Мантеньи, подавленная истерика Козимо Туры, сухая патетика Беллини – этому они научились у Рогира.

В какой степени собор-человек характеризует трагедию Ренессанса, можно понять по одному из последних произведений Рогира: алтарь «Страшный суд» в Боне.

Здания лечебницы поставлены в каре, с широким внутренним двором; полиптих находится в центральном здании, длинные узкие строения слева и справа – помещения для больных. Протяженные коридоры, разгороженные белыми и красными холстинами, чтобы отмерить место для кроватей, напоминают «Интерьер больницы в Сен-Реми» ван Гога. Сами койки задрапированы красным. Персонал госпиталя в Боне облачен в белое, с акцентами алого и черного. Это понятно: больница принадлежит ордену госпитальеров, сочетающих в одежде белый и черный с красным мальтийским крестом.

В «Страшном суде» Рогир пишет ангелов в багрово-белых ризах, в колорите интерьера госпиталя. Ангелы являются следующей инстанцией, в ведомство которой перейдет пациент. Полиптих объяснял, что ждет после смерти. Заказчик картины и строитель госпиталя, тот самый канцлер Ролен, распорядился поставить тридцать кроватей с умирающими так, чтобы те видели алтарь и могли приготовиться.

Первый уровень прочтения – каноническая структура мироздания. Ад на правой створке, Рай на левой, в центре эпизод всеобщего воскрешения и взвешивания душ. Архангел в белом стихаре под красной ризой, вытканной золотом; над ним Иисус, Дева и Иоанн – слева и справа; за Девой – шесть апостолов и святые мужи, за Иоанном – шесть апостолов и святые жены. Это – верхний фриз.

В нижнем фризе идет Последний Суд. Восстают из разверстых могил и, после взвешивания, расходятся в разные стороны: чьи грехи перевесили – в Ад, праведники – в Рай. У людей нет провожатых, черти на картине не изображены, ангелы заняты – трубят в трубы, несут крест, колонну, копье Лонгина, терновый венец. По золотому фону неба Рогир пишет указания Спасителя: «идите от меня, проклятые» и «придите ко мне, праведные». Помимо этих реплик, ничто не указывает людям, куда надлежит идти. Людей никто не принуждает идти в Ад; грешники могли бы и повернуть налево – в Рай; но они зачем-то идут направо.

Символический уровень прочтения картины – всегда социальный. Внешние створки полиптиха – портреты Ролена и его супруги, а также изображения сцены Благовещения и святого Себастьяна со святым Антонием – скомпонованы точно так же, как внешние створки Гентского алтаря братьев ван Эйк. Диалог между мастерами ведется постоянно, Рогир спустя пятнадцать лет после Гентского алтаря диалог продолжил.

«Поклонение Агнцу» (брачный пир Христа и Церкви), и «Страшный суд» (последнее, что случится с человечеством) – в сопоставлении (следом за свадьбой идет суд) эти вещи сообщают простую истину: всякому торжеству уготован конец. Рогир, десятки раз показавший тщету государственной власти, сказал это еще раз.

На дидактическом уровне осмысления картины зритель должен констатировать, что в Ад его, смертного, не пошлет никто, кроме него самого. Депортация в Ад в малой степени связана с указанием Христа: грешника не принуждают туда идти. Эрвин Панофский предположил, что проблема, изображенная Рогиром, сводится к душевным мукам – и действительно, лица обреченных искажены гримасами, а один из них от душевной боли (черти не терзают, иных причин нет) кусает себе руку. Но подлинная драма не в душевных муках, а в том, что муки эти – коллективные: грешники, направляющиеся в Ад, образуют своего рода цепочку, и человек идет в Ад, повинуясь не столько собственному решению, сколько воле коллектива. Обнаженная дама подталкивает идущего перед ней в спину, другая пара сплелась руками, иная женщина влечет за собой мужчину, вцепившись ему в волосы. Перед нами прототип брейгелевской картины «Слепые ведут слепых» – Брейгель отсылает к рогировской трактовке Ада – но в большей степени это метафора общежития в государстве коллективного Левиафана.

Если сравнить эту процессию безумных, добровольно обрекающих себя на муки в толпе, с одиночками, шагающими в Рай, то невольно приходишь к мысли, что Ад – это массовое сознание. Сказав так, оглянемся на живопись Бургундского герцогства, лелеющую дух коллективизма и государственной службы в общих рядах.

Обобщив сказанное, остается взглянуть на алтарь еще раз.

Самое поразительное в триптихе – сияющий золотой фон, превращенный художником в вечно горящее пламя. Золотое небо «Страшного суда», откровенно авиньонский фон, отсылает нас прямо к готической живописи, к Симоне Мартини или к золоту кельнского мастера Лохнера. Золотой фон не свойственен Рогиру: демонстративная святость и роскошь короны ему безразличны. В алтаре Рогира иконописное золото переосмыслено.

Всполохи багрового, озаряющие золото по краям небосклона, тревожные и одновременно торжественные, вместе с золотом эти красные тона образуют эффект пламени. Сходное пламя мы увидим позже в Изенхаймском алтаре Маттиаса Грюневальда. Лишь в одной картине, в Воскресении из полиптиха Изенхаймского алтаря, изображено такое же пронзительное свечение – золото рассвета, перетекающее в багровую зарницу. Грюневальд закончил свой Изенхаймский алтарь спустя пятьдесят лет после «Страшного суда» Рогира, и нет оснований думать, что Маттиас мог посещать Бон. Но запомним, два крупнейших художника человечества, обращаясь к изображению предельного момента истории, прибегли именно к этому контрасту иконописного золота с багровой зарницей. Даже радуга, на которой восседает, согласно канону, Иисус, тоже огненная, в ней отсутствуют голубой и фиолетовый – это горящая пламенная дуга.

Голубое небо в картине Рогира, пользуясь терминологией Данте, есть «первое небо», то, которое мы, смертные, можем лицезреть, тогда как над ним – уже вне нашего понимания и зрения – раскрывается «второе небо», подлинное горнее бытие, то высшее небо, вот оно уже абсолютно золотое, пламенеющее по краям. Ноосфера, как это инобытие определил бы Вернадский, состоит из расплавленного золота.

Края пламени, главенствующего в центральной части, попадают и в правую и в левую створки. Оттого кажется, что и Рай, а не только Ад объят пламенем.

Пламенеет небо, полыхает Ад – но огонь горит и в Раю. Эти огни схожи, одной природы. Поскольку центром картины или источником всеобъемлющего пламени является Господь, облаченный в багровую пламенеющую ризу, нам ничего не остается, как считать, что Бог есть своего рода вечно пламенеющий, раскаленный эйдос.

Этот эйдос не имеет ничего общего ни с государственной идеей, ни с торжеством земного правления, ни с бренной славой. Это – открытая рана, мандорла, солнце. Пламя сжигает любую суету, не только грех – и в Раю пламя горит столь же ярко.

8

Багровый огонь вернется в живопись с ван Гогом: «Красные виноградники», «Госпиталь в Сен-Реми». Золотое небо «Жнеца» отсылает к золотому небу Рогира. Арльский период – жизнь в Арелатском королевстве, объединявшем Нижнюю и Верхнюю Бургундию до XIV в., становится контрапунктом работы ван Гога. В последних полотнах (их называют «возвращением северного стиля») воскресает стилистика голландского периода, но уже с южным колоритом. Ван Гог воскресил в своем творчестве органичный сплав севера и юга Европы, который дало герцогство Бургундское в XV в.

Ван Гог, как и ван дер Вейден, стал художником в двадцать семь лет; в их картинах много общего: следующее поколение мастеровых продолжает строить собор человека.

В финале «Неведомого шедевра» Френхофер, открывший секрет синтеза света и цвета, решается показать финальное произведение – «Прекрасную Нуазезу». Срывает занавес с картины, и зрители видят мешанину красок, художник в ходе работы уничтожил антропоморфные черты. Не так ли разрушало себя европейское антропоморфное искусство?

Так и случилось с искусством Возрождения, искавшим синтез, но постепенно уничтожившим гуманистический замысел, ради которого шла работа. Бальзак процесс дегуманизации искусства предвидел. Разложение общего языка на функции речи привело к тому, что лингвистическое упражнение сделалось важнее содержания речи. Цельный человеческий образ в Европе последних веков воплощают лишь диктатуры в статуях-колоссах; творчество демократии образ человека создать не в силах. Мешанина красок на холсте – это портрет Европы, потерпевшей поражение в попытках соединить несоединимое. Френхофер, осознав, что на полотне ничего нет («А я проработал десять лет!»), умирает, сжигая все картины. Европе не привыкать гибнуть и восставать из пепла и пламени, это обычное занятие. Смертельная болезнь Европы есть ее перманентное состояние. Собор продолжает строиться. Как бы то ни было, лучшего художника, чем Френхофер, человеческая история не знает. На холсте чудака посетители увидели бессмысленное сочетание пятен; и на холстах Сезанна видели бессмысленное сочетание пятен. Вполне возможно, что Френхофер показал зрителям незаконченный холст. Пройдет некоторое время, и Европа завершит свой шедевр.

Глава 8. Ганс Мемлинг

1

Христос во славе, окруженный апостолами, будет наблюдать за тем, как архангел Михаил проводит взвешивание душ. На чаши весов помещают праведников и грешников: отягощенная грехами, чаша весов должна опуститься вниз, а та чаша, на которой стоит праведник, взмыть вверх.

Интересно, что произойдет, если архангел будет взвешивать сразу двух праведников? Если один из них окажется чуть тяжелее другого – неужели он будет низвергнут в ад? Что, если чаши весов окажутся уравновешенными, как узнать тогда, уравновешены они равным количеством грехов или добродетелей? Существует ли эталонный вес греха?

Перед архангелом – все человечество, бесконечная толпа; Михаил выхватывает двоих из толпы, но создается впечатление, что архангел знает заранее, кого выбрать, чтобы получилась удобная для сравнения пара. Архангел точно выбирает грешника и праведника, никогда не берет двух грешников. И, стало быть, процедура взвешивания не беспристрастна. Черти ждут неподалеку от весов, они немедленно хватают того, кто оказался тяжелым, и швыряют несчастного в кипящую смолу.

Страшный суд рисовали, чтобы внушить себе и зрителям, что справедливость, в конце концов, восторжествует. Рисовали Страшный суд и прежде, а весы, с помощью которых Озирис вершил суд, можно найти на египетских рельефах; но такого количества вариаций Страшного суда, какое находим в картинах Ренессанса, не было прежде. С XIII по XVI в., во время великих перемен в европейской истории, были созданы подробные описания отделения зерен от плевел; иными словами, были написаны учебники справедливости.

Апокалипсис с тех пор пересматривали много раз, это значит, что версий справедливости много. Ни одна из версий не сбылась, но иные грозили осуществиться в полном объеме. Те, кто их осуществлял, – католики, большевики, германские нацисты или красные кхмеры – полагали, что выполняют миссию архангела Михаила, пропалывая род людской. Со времен Ренессанса процедуру взвешивания и выявления истины видоизменяли: заставляли ходить по углям, измеряли лицевой угол, спрашивали, чем занимался до семнадцатого года, а во время Сицилийской вечерни просили сосчитать до десяти, чтобы по акценту выявить француза.

Европа играла в Страшный суд, балансируя на грани самоуничтожения. Хватало и внешних угроз: Страшным судом объясняли чуму, голод, засуху, нашествия монголов, Столетнюю войну. Существенно то, что Страшным судом объявляли планы по истреблению тех, кто отличался вероисповеданием или национальностью.

Поделить человечество на хороших и плохих предлагали Лойола, Савонарола и Кальвин, Страшный суд изображали ван дер Вейден, Микеланджело и Босх, суда ждали всегда, поскольку делить на хороших и плохих хочется всегда.

Сегодняшнее атеистическое время использует термин «ядерная война», подразумевая конец света, но из термина изъяли моральную составляющую – исчезло понятие суда. Согласились, что сгинут и правые, и виноватые; уже нет разницы, кто виноват, все живое погибнет.

Впрочем, христиане продолжают верить в то, что высшее возмездие не означает тотального уничтожения – это персональный суд над каждым: Михаил взвешивает каждого. И, кажется, архангел заранее знает результат.

Картины Страшного суда находятся на грани сакральной и секулярной живописи; так происходит потому, что гибель человека, даже внутри Божественной мистерии – есть событие сугубо индивидуальное. Это такое происшествие, которое выводит одного, любого, каждого на сцену истории, где человек видит сразу все человечество. Причем всякий человек, даже давно умерший, будет призван на этот суд.

Страшный суд в иконографии Ренессанса – это часто триптих, где центральная часть представляет огромное пространство, постепенно заполняющееся живыми и давно умершими. Зритель наблюдает, как разверзаются могилы и появляются те, кого уже и не чаяли увидеть.

Страшный суд есть, помимо прочего, великая встреча всех со всеми, встреча, предвещающая вечную разлуку – род людской будет разделен навсегда, но важно, что случится общая встреча. На этой общей встрече обязательно произойдет окончательное выяснение правды, люди воочию увидят, чем отличается грешник от праведника. И никакое время – даже самое давнее – не избегнет суждения.

Так, поэма Гете, объединяющая всю европейскую историю в единое личное переживание доктора Фауста, есть не что иное, как индивидуально переживаемый Страшный суд. «Баллада Редингской тюрьмы» (мелкое личное, вынесенное на суд вечности) или «Капитал» Маркса (массовое классовое, представляющее индивидуальные судьбы) есть вариации концепции Страшного суда. Философия и искусство французского экзистенциализма XX в. есть не что иное, как проекция Страшного суда в понимании схоластов на болезненно современную историю.

Сообразно сказанному, читать картины «Страшного суда», созданные в эпоху Проторенессанса и Высокого Ренессанса, можно как на уровне личной судьбы, так и на уровне метафизического знания. Это правило касается любого образа, особенно это правило важно в отношении образа «Страшного суда».

2

Финального суждения о Страшном суде быть не может, поскольку Страшный суд есть вывод, замыкающий любой дискурс. До той поры, пока мы выносим суждения о Страшном суде, сам финальный суд не наступил, а значит, наши суждения не окончательны? Тем не менее суждения присутствуют.

Суждение о Страшном суде есть бесконечная рефлексия, диспут, уходящий в перспективу. Но именно так и следует читать образы Страшного суда, явленные художниками, – как разрозненные свидетельства, иллюстрирующие бесконечно длящийся процесс, итог которого однажды будет подведен.

Фома Аквинский насчитывал четыре последовательно раскрывающихся уровня понимания. Ни одним из них не следует пренебрегать, более того, всякий последующий дополняет и усложняет предыдущий, и каждый из уровней понимания имеет самостоятельное значение.

Поднимаясь по ступеням смыслов:

1. буквальное описание изображенного на картине;

2. символическая интерпретация образов;

3. моральный урок, назидание, изложенное посредством изображения;

и, наконец,

4. метафизическая, анагогическая ценность изображения.

Процесс узнавания картины можно уподобить последовательному открытию многих занавесов, мы снимаем покров за покровом. И вместе с тем мы воспринимаем образ одномоментно и целокупно.

Так и участник Страшного суда – этого последнего диалога – присутствует на суде и в качестве индивидуального персонажа, и как представитель рода человеческого, и как христианин; все его ипостаси явлены сразу, в едином образе. Искусство живет именно по этим законам, открывая и индивидуальное, и общее разом. Это не парадокс, но условие существования образного искусства.

Более того, лишь когда все слои смыслов явлены одновременно – лишь тогда в нашем сознании предстает цельное изображение; так согласное звучание всех инструментов в оркестре выявляет замысел создателя. Сознание выполняет свою работу постепенно, происходит, если так можно выразиться, расслоение первого впечатления, но это не имеет ничего общего с деконструкцией. Напротив того, расслоение на разные уровни смыслов происходит лишь затем, чтобы вновь обретенные знания сызнова сгустились в один общий смысл, слились в единое целое, выстроив образ заново.

Наше первое чувственное впечатление – цельное; но и обретенное знание, слившееся с чувственным восприятием, тоже цельное. Эта диалектика образа соответствует описанному в священных текстах феномену – чуду неслиянной нераздельности.

Процедура, выполняемая архангелом Михаилом, кажется странной и даже произвольной, но взвешивание проходит не по одной лишь мере весов, но сразу по нескольким, чтобы в последний момент выявить единый результат.

3

Первый пример Страшного суда, который хочу представить, это светская картина парижанина Теодора Жерико «Плот “Медузы”».

Сюжет картины известен: пассажиры и команда потерпевшего крушение в Атлантике фрегата «Медуза» скитались на плоту по волнам океана, большинство погибло, и лишь пятнадцати удалось спастись. Трагедия произошла в 1816 г., Жерико написал огромный холст (длиной 7 м и высотой почти 5 м), посвященный этому событию.

Классическая композиция картины – треугольник, направленный острием вверх, воздвигает пирамиду героическому событию. Фигуры жертв трагедии выполнены в классической манере, напоминающей Давида, изображавшего французских республиканцев, как древних римлян.

Темная, без ярких красок, картина считается образчиком романтического искусства со всеми необходимыми атрибутами романтизма: одиночество в стихии, буря, смертельное напряжение.

Это первый слой значений картины.

Художник детально изучил историю фрегата «Медуза», Жерико сохранил реальное количество выживших пассажиров, он сделал несколько набросков с членов экипажа и т. д. Этот слой смысла мы должны обозначить как «буквальный»: событие описано с помощью навыков и мастерства художника.

Второй, символический, уровень – описание гибели Французской империи.

Художник Теодор Жерико был бонапартистом. Некоторое время он колебался, поддерживал Бурбонов, даже был гусаром в войсках Луи XVIII во время возвращения Наполеона с Эльбы. Позже Жерико изменил взгляды: после Ватерлоо и триумфа Бурбонов он пришел к выводу, что британскими, прусскими и русскими войсками была побеждена не только империя Бонапарта. Были побеждены и Французская революция, и Республика, преемником которых был Наполеон. Другой вопрос, был ли прав Жерико в своем выводе. Однако он вступил в венту карбонариев, был республиканцем и антимонархистом. С 1815 г., после Ватерлоо, Жерико искал сюжет, способный воплотить его разочарование. Он рисует разбитую французскую армию в русских снегах, рисует раненых гренадеров, рисует отрубленные головы и т. д. Рассказ о трагедии фрегата «Медуза» был лишь одним из катастрофических сюжетов, и художник использовал его, чтобы изобразить катастрофу Франции, гибель идей Французской республики.

Теодор Жерико был мастером батальных сцен («Кирасир, идущий в атаку» и т. п.). Не сомневаюсь, что на картине «Плот “Медузы”» он нарисовал поле при Ватерлоо – на первом плане картины изображена перебитая старая гвардия.

Этот огромный холст описал падение Французской империи – и, между прочим, этой задачи не выполнил ни единый художник в мире. Разве маленький плот в волнах не есть символ последней надежды, символ острова Святой Елены?

Третий уровень смысла – дидактический.

Идеал республики хрупок, а утопия – трудновоплотимая фантазия. Утопические государства Томаса Мора, или Сирано де Бержерака, или Томмазо Кампанеллы располагались на островах, плавучих клочках земли, где только и могут существовать egalite et fraternite. Художник не случайно использовал изображение плота, который легко можно принять за остров, при изображении судьбы республики. Остров республики среди разрушительных океанов – это моральный урок картины и ее третий смысловой слой.

Перейдем к наиболее значимому слою – метафизическому значению изображения.

Наш глаз принимает метафизическое значение сразу, но мы можем осмыслить этот уровень только после прохождения предыдущих уровней понимания.

После утверждений, что: 1) картина показывает нам катастрофу корабля; 2) картина изображает гибель Французской империи и старой гвардии Наполеона; 3) утопическая республика обречена на затопление после перечисленного, остается произнести: картина «Плот “Медузы”» изображает чашу весов классическим иконографическим способом, как было принято в «Страшных судах» Рогира ван дер Вейдена или Ганса Мемлинга.

Чаша весов с республиканскими фантазиями опустилась вниз; корабль империи, грешники-пассажиры – все вместе обречено.

Подобно грешникам, изображенным на картинах Кристуса или Лохнера, обреченные в океане тянут руки и взывают о пощаде. Чаша весов еще не обрушилась, они еще в Чистилище, их еще взвешивает рука архангела. Их, повинных в каннибализме и убийстве себе подобных; их, не сумевших перенести катастрофу так, чтобы остаться людьми; их – республиканцев, империалистов, колониалистов, солдат и идеологов – держит в подвешенном состоянии рука архангела. Уронит – или нет?

4

Речь шла о светской картине, не сразу раскрывающей свой анагогический смысл.

Начиная с буквального прочтения, мы поднимаемся по лестнице смыслов. Но как прочитать все слои символов из сакральной картины, где зрителю сразу предъявляют метафизическое знание? Возможно ли метафизическим суждением толковать картину Страшного суда?

Самый простой вопрос: должны ли мы искать другие слои (уровни), если конечная точка – метафизическое значение, известное нам с самого начала?

Должны ли мы следовать обратной перспективе в наших размышлениях, глядя на сакральный образ, то есть спускаться на уровень символов и чувств с уровня анагогического до уровня символического – и ниже: до уровня буквального? Или мы должны воспринять образ Страшного суда (Распятия, Благовещения, Моления о чаше) как буквальный факт и перейти от этого факта к его символической интерпретации? В таком случае мы соглашаемся с тем, что метафизика Страшного суда нам не открыта даже свидетельством Иоанна Богослова. Следует ли его описание событий воспринимать как экфрасис?

Это важный вопрос.

Почему бы не рассматривать «Страшный суд» Ганса Мемлинга как описание реальных событий, даже если бургундский художник не видел трубящих ангелов собственными глазами? Если быть точным, Теодор Жерико тоже не видел крушения «Медузы» своими глазами, художник не был документально правдив. Нарисовал маленький плот, хотя изначально на плоту были сотни людей, которые съели друг друга и сбросили лишних в воду; художник не нарисовал раны, жестокость, описание не было буквальным с самого начала. Можно сказать, что художник Ганс Мемлинг в своей интерпретации «Страшного суда» не следовал описанию святого Иоанна.

И, если мы будем следовать буквальному уровню описания Страшного суда Мемлингом, проверяя картину на соответствие тексту Откровения Иоанна Богослова, то найдем слишком много странных, даже шокирующих деталей.

Для начала – весы архангела Михаила в этом триптихе работают неправильно. И без того процедура взвешивания вызывает вопросы, но, в случае Мемлинга, это поистине неправильные весы. Посмотрите, например, на полиптих ван дер Вейдена в Боне. Архангел с весами стоит, как обычно, в центре, чаша весов с грешником опускается вниз (в направлении Ада), а чаша с праведником поднимается вверх, на небеса.

Но у Мемлинга все наоборот: праведник опускается на землю – а грешник взмывает ввысь. Почему так?

Причину можно найти в Книге пророка Даниила, это эпизод с видением Валтасара. Царь Вавилона читает слова «мене, мене, такел, упарсин», что в Книге трактуется как: «Вот и значение слов: мене – исчислил Бог царство твое и положил конец ему; Текел – ты взвешен на весах и найден очень легким; Перес – разделено царство твое и дано Мидянам и Персам» (Дан. 5:26–28). Вероятно, этот эпизод может объяснить ситуацию с весами у Мемлинга.

Если следовать этой метафоре (обстоятельства, при которых Валтасар читает этот знак, известны, это произошло прямо на роскошном банкете), мы должны заключить, что Страшный суд станет расплатой за праздность и леность, он настигнет нас прямо посреди веселья. Действительно, люди, изображенные художником, не знают, что такое работа; это благородные люди двора, персонажи высшего общества, те, кого мы привыкли видеть на балах и празднествах. Нет крестьян или ремесленников, как на других картинах Страшного суда, показывающих разнообразие человеческих типов. Очевидно, мы смотрим на благородное бургундское общество, претендующее обозначить собой все человечество, и грехи в этом изысканном собрании измеряются по особым меркам.

То, что в этой картине не все так, как принято, подчеркивает еще одна деталь. Традиционно возле головы Спасителя изображают лилию, указывающую направление к райским вратам, и меч с острием, обращенным, разумеется, от Иисуса и указывающим на Ад. В картине Мемлинга меч, обычно обращенный эфесом к голове Спасителя, развернут в обратную сторону. Направления и векторы привычного движения сбиты.

Чем дольше смотрим на благородную толпу, из которой архангел выуживает грешников и праведников, тем больше удивляемся – лица грешников и праведников абсолютно схожи; это одни и те же лица. На этой картине изображены сотни людей с одинаковыми лицами, и некоторые из близнецов отправляются в Рай, а иные приговорены к Аду – как возможно разделить толпу, если все одинаковые? Зритель спрашивает себя: для чего архангелу весы, ведь он отправляет в Ад или Рай одних и тех же людей? Рай справа, Ад слева от Христа (для нас, зрителей, наоборот), конструкция Вселенной остается традиционной, но как отличить грешника от святого человека? Архангел упорно работает и знает заранее, как выбрать пару, но, похоже, он зря теряет время. Весьма вероятно, что неправильное функционирование весов архангела вызвано тем, что он смирился с бессмысленностью затеи – в Ад и Рай он направляет произвольно, причем одних и тех же.

Если взглянуть на эту ситуацию наивным взглядом, то может возникнуть кощунственный вопрос: праведный ли суд показывает нам эта картина? Как зритель может верить суду, если разницы между грешником и праведником нет?

Если вспомнить «Страшные суды» Петруса Кристуса, Стефана Лохнера или ван дер Вейдена, там можно легко отличить грешников от праведников. Грехи меняют тела и лица, и резко. Посмотрите на толстых и безобразных жертв Ада у Лохнера в Кельнском музее. Но не в шедевре Мемлинга, где все красивы, праздны и с одинаково благообразными лицами.

Ситуация тем более нелепа, что многократно повторяющееся лицо принадлежит также и одному из апостолов, сидящих на облаке рядом с радугой, подле Христа. Это святой Иоанн, автор Апокалипсиса, и у него тоже это общее для многих персонажей лицо.

Осмыслить ситуацию нелегко. Тот, кто предсказал и описал Апокалипсис, ничем не отличается от тех, кого он видит в Аду. Но если нежный облик апостола ничем не отличается от изнеженного изобличенного грешника, чего стоит пророчество? Странная ситуация. Но и это еще не все.

Лицо, повторяющееся столь многократно, что забыть его вряд ли возможно, имеет определенные портретные характеристики. Это портрет Карла Смелого, последнего герцога Бургундского.

Портрет герцога был выполнен Рогиром ван дер Вейденом в 1460 г. и был хорошо известен его ученику Мемлингу, который написал свой «Страшный суд», как принято считать, между 1461 и 1473 гг. (думаю, между 1469 и 1473 гг.). Мемлинг наверняка знал этот портрет. Более того, именно Рогир ван дер Вейден начал использовать образ Карла Смелого для черт Иоанна Богослова; по крайней мере, на трех своих картинах ван дер Вейден изобразил святого Иоанна с лицом Карла Смелого. Трудно считать это случайным совпадением: речь идет об опытных мастерах портрета.

Можно ли заключить из сказанного, что Мемлинг изображает судьбу Бургундского герцогства, золотой век которого вот-вот закончится? Куртуазный стиль жизни Бургундии, вечный праздник изысканной дворцовой жизни передан на триптихе Мемлинга убедительно – даже пред лицом вечных мук персонажи светской хроники сохраняют плавность движений и благостную мимику. Забегая вперед, скажем, что Иероним Босх, последний художник Бургундии, в своем «Саду земных наслаждений» довел эту беззаботность Бургундии до абсурда. «Сад наслаждений» – это и вечно длящийся праздник на краю гибели (ср. метафору с «невыносимой легкостью бытия» Кундеры), и Страшный суд, который праздные творят сами над собой.

Ганс Мемлинг, предвосхищая «Сад земных наслаждений», пишет суд архангела как странный бал: кавалеры и дамы, раздетые донага, грациозно движутся в преисподнюю. И это тем более впечатляет, что и в Аду, и в Раю дамы и кавалеры продолжают оставаться прекрасными – куртуазность не покидает их никогда.

Требуется усугубить странность экфрасиса и признать, что на этом изображении Страшного суда постоянно повторяются два лица – мужское и женское. Первое лицо человека, изображаемого и как Иоанн Богослов, и как тип грешника, и как тип праведника; второе лицо женское. Молодая женщина с вьющимися рыжими волосами и благородными чертами лица появляется везде, и в Аду, и в Раю. Звучит кощунством указать на сходство ее лица с чертами Девы, но тем не менее это именно так. Более того, пара, предстоящая перед распятием в картинах бургундских мастеров, классическая пара в иконографии – святой Иоанн Богослов и Дева Мария (иногда рядом с ними изображают еще Иоанна Крестителя) – стараниями Рогира ван дер Вейдена и его многочисленных учеников уже была наделена этими, всегда узнаваемыми, чертами.

5

Феномен тождественности Гансом Мемлингом исследуется постоянно. Причем Мемлинга интересует процесс, показывающий, как индивидуальность, единожды состоявшись, растворяется затем в подобиях. Встретить такое в живописи итальянского кватроченто невозможно. Напротив: вся живопись кватроченто о том, как индивидуальность выбивается из ряда подобий. Посмотрите, как выделяется из толпы предстоящих перед Святым семейством Боттичелли в своем автопортрете, как гордо он поворачивает голову – мол, посмотрите на меня, я особенный; поглядите, каким гордым павлиньим шагом выходит из строя Джулиано Медичи. Нас тем и удивляет неожиданное сходство Венеры и Флоры в «Весне» Боттичелли, что обычно художники кватроченто подчеркивают несходство, настаивают на том, что тождества не существует. Однако для бургундских живописцев, как станет ясно из дальнейшего, этот поворот мысли привычен – они ищут тождества. То ли двуединый образ братьев ван Эйк, стоящий у истоков бургундской живописи, то ли сама бургундская культура, схожая с французской, но иная, дает столь мощный импульс исследованию подобий – но не обратить внимания на то, что образы бургундской школы склонны к сходству, невозможно.

В «Алтаре двух Иоаннов» из госпиталя Святого Иоанна в Брюгге Мемлинг демонстрирует феномен тождества на примере святости. Художник изображает две святые судьбы – Иоанна Крестителя и Иоанна Богослова; это разные судьбы, но художник счел возможным указать на общий знаменатель. Иоанн Креститель занимает левую створку триптиха, Иоанн Богослов – правую, в центральной части алтарной композиции оба святых стоят возле Богоматери с Иисусом. И нарисованы святые так, что черты обоих Иоаннов неотличимы, слева и справа изображен один и тот же человек. Художнику даже пришлось нарисовать Иоанна Богослова с бородой, пожертвовав каноном, требующим безбородого лица для автора Апокалипсиса. (Кстати будь сказано, образ Иоанна Богослова в этой картине Мемлинга предвосхищает кроткого босховского Иоанна на Патмосе из берлинского собрания, речь о прямом заимствовании, но это – между прочим.)

Триптих из госпиталя Святого Иоанна производит странное впечатление: упорное сравнение двух идентичных обликов приводит к мысли, что художник настаивает на том, что святость формует черты так, что разность в физическом облике нивелируется. Удивление от картины Мемлинга сопоставимо, пожалуй, с впечатлением от «Коронации Марии», написанной Ангерраном Куартоном в Авиньоне на пятнадцать лет раньше (1454, Вильнев-лез-Авиньон, Музей Петра Люксембургского). Куартон в своей картине изображает склонившихся над Марией Бога Отца и Бога Сына, надевающих на Деву корону, при этом образы Отца и Сына абсолютно идентичны, даже зеркальны. И, если высказывание Ангеррана Куартона легко отнести к дискуссиям по поводу филиокве, происходивших именно в это время (в самом деле, Дух Святой наглядно исходит от обоих, как и предписано было изображать), то мысль Мемлинга объяснить труднее.

Неужели художник считает, будто святость унифицирует черты?

Лица обоих Иоаннов не просто схожи – это близнецы; но и этого мало. Дело не ограничивается одной лишь картиной – все творчество Мемлинга отдано проблеме тождества. Черты лица святого Себастьяна из брюссельской картины «Мучения святого Себастиана» и черты повторяющегося персонажа «Страшного суда» из Народного музея Гданьска – это все те же самые черты. Слегка удлиненное лицо, высокий чистый лоб, ровный нос, темно-каштановые вьющиеся волосы, открытый взгляд темных глаз, припухшие губы. Какой-то малости недостает, чтобы изображение стало портретом, однако Мемлинг пишет не портрет, но тип человека. Это тем более странно, что Мемлинг типологизирует черты в принципе не типичные. Перед нами отнюдь не человек толпы, не стандартный, не распространенный тип лица. Сказать, что перед нами «характерный облик рыцаря Бургундии», значит неимоверно облегчить себе задачу. Мемлинг – не социолог, он философ. Он изображает человека с утонченными чертами лица, несомненно, испытывающего тягу к знаниям, человека духовного и красивого внутренней красотой. И вот его-то черты – сугубо индивидуальные, одухотворенные черты! – Мемлинг типологизирует.

При этом Мемлинг филигранный портретист. Со всей определенностью можно сказать, что именно в Мемлинге бургундская живописная культура достигла полного расцвета. Мемлинг не просто лучший ученик Рогира, он превосходит учителя в формальном мастерстве. Пигмент тонко растерт, смешан с льняным маслом и кладется слой за слоем, слегка варьируя цвет и постепенно вылепливая форму. Именно мемлинговские приемы живописи масляными красками позволяют ему в портретах добиваться уникальных характеристик персонажей. Мемлинг пошел дальше Рогира ван дер Вейдена как портретист, нюансами цвета он передает душевное состояние, так распределяя оттенки в лице персонажа, что градации перламутрового становятся исследованием биографии. В это трудно поверить, и тем не менее цвет Боттичелли, Антонелло, Пизанелло (крупнейшие мастера!) всего лишь сообщение и утверждение, тогда как цвет Мемлинга – подробный рассказ, так не умели писать в Италии. Фактически такое владение палитрой предвосхищало сфумато Леонардо. Иными словами, мастерство Ганса Мемлинга отточено для того, чтобы передавать индивидуальность.

И, однако, в своих программных композициях художник сознательно уходит к тождественности. Перед нами десятки одинаковых лиц, нарисованных художником, который умеет рисовать разные лица. Исследуя творчество Ганса Мемлинга, мы обязаны констатировать сознательный выбор принципа тождественности – как оппозицию индивидуальности. А констатировав, объяснить себе, зачем мастер, столь рафинированно чувствующий различия, писал подобия.

Работая в Брюгге для госпиталя Святого Иоанна, что существенно, Мемлинг не раз задерживал внимание на роскошном тимпане над главными дверями госпиталя. Это рельеф XIII в., «Успение» и «Воскресение» Богоматери – огромная многофигурная композиция, выполненная безыскусно, но страстно. Характерно, что апостолы, образующие фриз над телом Богородицы в сцене Успения, и ангелы, образующие ряд в сцене Воскресения, все как один наделены идентичными чертами; проще говоря, ангелы и апостолы лишены индивидуальности. И если в отношении ангелов это допустимый и распространенный прием (хотя итальянцы кватроченто ему и не следуют), то для изображения апостолов это вопиющая несуразность. Не просто дань скульптурной условности (хотя, конечно же, техника рельефа в Брюгге того времени исключала детальную проработку), но сознательная работа по созданию идентичных черт.

Перед нами одинаковые создания, сделанные по одному лекалу, утверждающие свою тождественность. Для сравнения вспомним вещи Тильмана Рименшнайдера или Клауса Слютера – мастеров индивидуальной характеристики в скульптуре. Декларированная тождественность – это сугубо религиозное высказывание: легко найти соответствующие слова в Писании и при всем желании не отыскать мест, которые этот тезис оспаривают.

В сущности, принципу тождественности подвластны многие художники Великого герцогства Бургундского, начиная с самого Рогира и продолжая Дирком Боутсом и его сыном Альбрехтом, перенесшим этот прием далеко в XVI в. Квентин Метсю, Иоахим Патинир, Герард Давид, Геертген тот Синт Янс и т. д., ряд можно продолжить – художники создают столь схожие меж собой лица, столь схожие конструкции тел, словно описывают род человеческий с биологической точки зрения, а вовсе не рисуют персональную судьбу.

Часто бывает так, что внимание к особой судьбе, к своей непохожести на прочих проявляется в казарменных условиях, под гнетом идеологии, которая желает уравнять человека с другими, стереть индивидуальные черты. Тогда художник восклицает, подобно Мандельштаму: «Нет, никогда ничей я не был современник!», и, подобно Гамлету, заявляет, что он – уникальный музыкальный инструмент и его лады не дано знать никому. Напротив, в царстве полной свободы, в условиях естественного размежевания возникает потребность найти и утвердить подобия, выстроить мосты между индивидуальностями. Рабле утверждал, что предельная свобода телемитов, обитателей Телемского аббатства, приводит к тому, что все они хотят одного и того же: когда кто-либо выражает желание играть на лютне, все прочие охотно к нему присоединяются. Можно ли из этого парадокса сделать вывод о социальных свободах герцогства Бургундского?

Вероятно, данное предположение было бы поспешным.

Индивидуализм не относится к прокламируемым идеалам бургундской культуры. Великое герцогство было образованием сугубо абсолютистским, несмотря на рыцарский культ, возведенный в ритуал двора.

Высшей формы индивидуализма, космополитизма, Великое герцогство Бургундское не знало. Вероятно, сказались неосуществленные амбиции стать королевством, создавшие постоянное поле напряжения, но, как бы то ни было, власть присутствует в картинах бургундцев постоянно. Зрителям ни на минуту не дают забыть, кто именно патрон Рогира ван дер Вейдена или Мемлинга, а что касается ван Эйка, то он свою принадлежность двору описывает столь рьяно, что Рубенсу (в сущности, космополиту) до него далеко. Проследить за передвижениями по карте художников кватроченто непросто, их путь не определен приказом, художников ведет по свету выгода и заказ, но в конечном счете решающим фактором становится личная воля. Художники с легкостью оставляют насиженное место, они свободны. Большинство художников Бургундии было привязано ко двору, и, хотя избранные проводили в разъездах годы, одаривая своей наукой живописи многие дворы (или в качестве послов, как ван Эйк), но идея государственности не оставляла никого из них ни на миг. Верность своему отечеству – непременная добродетель бургундского мастера. Ван Эйк, Рогир, Мемлинг и все прочие приписаны к своим городам и цехам навсегда. Биографии, подобной Микеланджело или Леонардо, в Бургундии мы не отыщем.

Космополитизм, по точному выражению Якоба Буркхардта, описывающего это свойство в итальянских гуманистах, есть свидетельство поиска новых форм общежития, в то время как старые формы умерли или умирают. «Мы, кому отечество – мир», – высокомерно говорит Данте в трактате «О народном красноречии». А цитата из письма Данте по поводу Флоренции: «Разве я не могу любоваться звездным небом в любой точке мира?» слишком хорошо известна, чтобы приводить фразу развернуто.

Потребности в космополитизме ни ван Эйк, ни Рогир, ни Мемлинг не испытывали; подобной степени свободы Великое герцогство Бургундское не знало вовсе – или, точнее говоря, не испытывало потребности в таковой. Напротив, герцогство Бургундское, при всей своей мультикультурности, данной по определению, мечтало обособиться, отлиться в устойчивое автономное государственное образование, стать королевством. Бургундское искусство задумалось об иных культурах через соперничество (с Францией), через отрицание собственной истории (как это сказалось в унижении Фландрии). Но ни ван Эйк, ни Рогир, ни Мемлинг проблемой всечеловечности не озабочены.

И, пока этого понимания не случилось, Ганс Мемлинг пишет теологический трактат по поводу казарменной государственной утопии. Сколь рознится эта концепция тождественности с пафосом итальянского Ренессанса!

Гражданский персонализм Данте продолжает оставаться непревзойденной вершиной индивидуальной веры – сопоставления своей выстраданной совести с Божественным произволом. Восстание против произвола власти – мысль о нем дремала в Италии всегда, задолго до Кола ди Риенцо. Микеланджело, боготворивший Данте, идет поперек убеждений своего кумира, поместившего Брута в Ад, и вырубает бюст Брута, как символ республиканского протеста. После бегства Медичи из Флоренции скульптурную группу «Юдифь и Олоферн» Донателло ставят на площади Синьории, словно в назидание любой попытке ограничить свободы, а «Давид» Микеланджело, установленный на этой же площади ко времени Второй Флорентийской республики, призван отразить вторжение Карла VIII и противостоять Александру Борджиа. Это – кричащее, гордое, индивидуальное сопротивление.

Что может противопоставить этому гордому республиканскому сознанию искусство Бургундии? Нам известно, что Гент в 1432 г. потрясло восстание суконщиков. Производство сукна – важнейший компонент экономики герцогства, конфликт нобилей с купцами и купцов с пролетариями – что могло быть важнее для самосознания бургундского мыслителя! И однако этот вопрос не нашел отражения в искусстве Бургундии. Новая жена Филиппа Доброго, Изабелла Португальская, своими дипломатическими талантами сумела усмирить восстание, но мы не отыщем в живописи ван Эйка реакции на это событие, хотя сам герцог Филипп (как явствует из документов) и восхищается дипломатическим искусством Изабеллы.

История общества, как трактует ее бургундское искусство, происходит внутри избранной страты отдельного государства – и границы этой страты строго определены. И вот внутри этой очень ограниченной, узкой общности людей Ганс Мемлинг пишет унифицированные облики, стандартизирует персонажей, создает одинаковые лица.

Что это значит?

Эти избранные, но одинаковые – они гуманисты? Просветители? Интеллектуалы? Просто нобили? Ганс Мемлинг очевидным образом настаивает на мысли, что лишь человеческий род как таковой, в своем массовом родовом начале, способен выполнить Божественное предназначение. Миссия человека на этой Земле, личные нравственные усилия и мутации характера суть ничтожно малая величина по сравнению с общим усилием всего человеческого рода; только коллективное, родовое усилие способно оправдать наше существование. Мемлинг постоянно сравнивает масштабы людей и ангелов в своем «Страшном суде»: от некрупных образчиков человеческих особей – к более крупным ангелам, от них – к величественной фигуре архангела Михаила. Зрителю внушается мысль о том, что лишь общество в целом может быть сопоставимо с Божественным замыслом: Господь думал о всех сразу. Любопытно то, что в этом обществе, о котором размышляет Господь, Мемлинг видит герцогство Бургундское и даже не все герцогство, но строго определенную общественную страту.

6

В «Страшном суде», провокативном и отчаянно смелом триптихе Мемлинга, художник разыгрывает феномен тождественности многократно, повторяет знакомые лица бессчетное количество раз, заставляет зрителя поверить в то, что человеческое сообщество состоит из одинаковых людей. Эти одинаковые люди, очевидно, достигли определенной степени благородства и изысканности, они представители знати, могли бы считаться совершенными образцами породы, но при этом они идентичны друг другу. Это, пожалуй, парадоксально – обычно развитие личности формирует уникальность – Мемлинг настаивает на обратном.

Мало этого, художник рассказывает о том, что самое интимное, сугубо личное переживание этих людей, а именно любовь – тоже многократно повторяется и дублируется раз за разом, похожие пары испытывают ровно одни и те же эмоции. Многократно повторяющиеся связи двух людей, мужчины и женщины, размноженных в двойниках, говорят о том, что ничего сугубо интимного и уникального не существует. Куртуазное – типично, страсть – идентична, сама по себе эта мысль заслуживает внимания. В триптихе мы многократно наблюдаем союз одного и того же галантного мужчины и одной и той же игривой женщины, причем их связь и божественна, и греховна одновременно. Эта связь, как мы видим, типична для общества, человеческое общество скреплено любовью или пронизано грехом – можно трактовать двояко, именно вот эту ситуацию и судит архангел.

Очевидно, триптих Мемлинга посвящен любви, которая может быть воспринята и как порочное удовольствие, и как святая страсть.

Следует обратить внимание на две вопиющие детали. На правой части триптиха, то есть в Аду, можно видеть пару прелюбодеев, привязанных друг к другу. Эти прелюбодеи, кудрявый мужчина с лицом Карла Смелого и рыжеволосая женщина – главные герои картины. Дьявол собирается бросить любовников в огонь. Я уже упоминал, что многие двойники этих двух грешников обнаруживаются среди праведников в Раю. Но, самое главное, они находятся на тимпане собора, над райскими вратами. Врата в Рай представлены Мемлингом как вход в готический собор; и вот художник изобразил барельеф «Сотворение Евы» на главном тимпане, непосредственно над входом в Рай. Не Иисус, не Бог Отец, не Дева с Младенцем, не Распятие и не Благовещение – но сцена сотворения женщины из ребра Адама. Разумеется, Адам и Ева, представленные в этой скульптуре, имеют черты двух упомянутых выше главных персонажей.

Сколь странная фантазия поместить сотворение Евы над главным входом в собор! Можно представить себе описанное Рабле Телемское аббатство с такой скульптурой на тимпане дверей, но райские врата! Это действительно необычно.

От греха прелюбодеяния до святой страсти Божественной Любви весь спектр и масштаб любви мы видим в этом триптихе, от Афродиты Урании до Афродиты Пандемос. Святые, грешники, праведники, короли и первые люди, все они воплощены в одном человеке, и всех их объединяет одно лицо.

Резюмируя сказанное:

а) на буквальном уровне в триптихе Мемлинга мы видим Страшный суд в соответствии с каноном, предложенным святым Иоанном и принятым в иконографии;

б) на символическом уровне мы видим портрет праздного бургундского общества. Страшный суд застал нобилей посреди бесконечного застолья;

в) на дидактическом уровне мы можем получить урок об относительности суждения, поскольку граница между праведником и грешником невидима;

г) и, наконец, на метафизическом уровне мы видим взаимопроникновение Любви Небесной и Любви Земной, Афродиты Урании и Афродиты Пандемос.

Последние утверждение нуждается в уточнениях. Мемлинг изъясняется весьма откровенно и понятно – однако он изъясняется зрительными образами, и переводы зрительный образ в слова, всегда рискуешь обобщить неточно, сказать поспешно. Картина «Страшный суд» действительно представляется связанной с неоплатоновской концепцией, хотя это сугубо христианская картина, выполненная сообразно требованиям церковного канона.

Физическая идентичность персонажей Страшного Суда в картине Мемлинга – то есть, буквальная одинаковость всех тел воскресших людей, ведь Мемлинг написал их тела неразличимо схожими – представляет зрителю трактовку феномена телесного «воскресения» в духе Томаса Аквинского. Концепция «телесного воскресения» обсуждалась и на соборах, и в сочинениях схоластов. В частности, обсуждались вопросы: сам ли Иисус воскресил себя; был ли Христос первым из тех, кто воскрес из мертвых; обрел ли Иисус при воскрешении свое прежнее тело, или же получил новое. Отвечая на эти вопросы, богословы, тем самым, косвенным образом отвечали и на данный вопрос в отношении простых смертных, ожидающих воскресения из мертвых на Страшном Суде. Да, суд установит, куда отправится воскресший – в Рай или в Юдоль слез, но до того, как быть судимым, человек должен воскреснуть – и предстать перед Архангелом Михаилом. В момент воскресения (как его изображают мастера Ренессанса в сюжете Страшного Суда) люди, поднимаясь из могил, обретают тела – но какие тела? Какое тело обрел сам Иисус, воскреснув? Ответить на этот вопрос в отношении Бога Живого, значит ответить на вопрос касательно каждого из живущих, поскольку Иисус своей смертью и воскресением как бы пророчествует о всякой судьбе.

Этот пункт оказывается критичным для многих толкователей Писания: скажем, страдающий телесным недугом праведник не должен ведь после смерти обрести прежнее тело с теми же изъянами, что были при жизни? Но как обстоит дело с мучениками, если их увечья – свидетельства подвига? Христос воскрес, сохранив раны от гвоздей, и Фоме позволил вложить перст в рану от копья – значит ли это, что Иоанн Креститель воскреснет без головы, и как быть с телом Екатерины или Варфоломея? Обретут ли мученики тела в том состоянии, что были до увечий? Если болезни – проказа или чума, – были ниспосланы как божеское испытание (например, святому Року), значит ли это, что следы такого испытания также сотрутся? Шрамы, полученные воинами на войне, сохранятся – но что делать с ожирением, возникшим от праздности? Как быть с морщинами и следами жизненного опыта? Тело, достигшее какого именно периода зрелости, следует считать образцом, достойным воскрешения? Например, Лев Толстой не признавал телесного воскресения (см. «В чем моя вера»), он склоняется к мысли, что плоть не принимает в себя буквально эманации бессмертной души – согласно Толстому, душа бессмертна, но тело не воскресает; эта мысль Толстого не оригинальна: задолго до него высказывает ее и Порфирий; собственно, разночтения в евангелиях позволяют толковать вопрос воскресения по-разному. Аверроэс (популярный в Средние века наряду с александрийскими неоплатониками и христианскими схоластами; Гвидо Кавальканти, среди прочих, был его последователь), комментируя Платона, говорит, что существует смертная часть души, которая умирает вместе со смертным телом; тело, по Аверроэсу своего рода форма смертной части души.

Однако, согласно христианскому церковному догмату, тела бессмертны, и тела воскресают обновленными вместе с душой, в новой «духовной» ипостаси. Святой Павел говорит об этом феномене в послании к коринфянам. (1. Кор. 15.44). Здесь содержится своего рода смысловая аберрация: тела будут реальные, как были у живых людей, но новые тела будут приведены в соответствие к идеальному телу Христа («обо́жены», то есть человек телесно уподобится Христу, который, в свою очередь, вероятно, уподоблен телесно Адаму, так что круг замкнется). Преобразованные тела при воскресении станут соответствовать изменённым свойствам мира в момент окончания истории. Иными словами, все тела будут как бы и прежними, но станут при этом единообразными и уподобятся телу Иисуса.

Этот тезис, несмотря на запутанность, лежит в основе догмата веры, и тождество всех людских тел – телу Иисуса, как и тождество телесной ипостаси Иисуса – телу Адама, воплощает идею всеобщего равенства в спасении. Иисус равен любому, и каждый равен всем. Всем воскресшим дадут одинаковую плоть; один из первых Отцов Церкви, Ириней Лионский («Против ересей») объясняет все просто: тела воскресших будут иметь образ воскресшего Тела Спасителя потому, что христиане еще при жизни стали членами Тела Церкви, так как они питаются истинным Телом Спасителя в таинстве Евхаристии. И святой Павел в Послании к Ефесянам говорит: «потому что мы члены тела Его, от плоти Его и от костей Его» (Еф. 4:30)». Тождество тел праведников, вкусивших просфоры Евхаристии – это понятно; но, с другой стороны, коль скоро на Страшном суде воскрешают вообще всех некогда живших, то как же быть с носителем тела, приведенного в соответствие с божественным стандартом, если затем данный субъект будет признан грешником и отправится в Ад?

Данте в своем загробном путешествии встречает грешников с жесточайшими увечьями, нанесенными им уже в Аду: вырванные кишки, и тп: но воскресли они, вероятно в телесном подобии Господу? Трубадур Бертран де Борн встречается Данте в своем безголовом состоянии: голову ему отсекли при жизни; неужели в таком виде воскресили, или же воскресили его в подобии Иисусу, а потому уже обезглавили опять? Любопытно, что нередкие для Данте параллели трансформаций тел грешников с сюжетами превращений из «Метаморфоз» Овидия, заставляют нас видеть в превращениях, описанных римским поэтом, своего рода предчувствие и интерпретацию феномена воскрешения – в данном случае «воскресение» понимается как трансформация субстанции, превращение ущербного тела – в тело не-ущербное. Причем, существенно то, что трансформации в мире языческом происходят как бы невзначай (рыбак Главк, обретший бессмертие наравне с богами оттого, что ел священный тростник, описан и у Пиндара, и у Эсхила, и у Данте), языческие метаморфозы происходят оттого что материи свойственно меняться, но в христианской религии такая трансформация обретает провиденциальный смысл. Совмещение «метаморфоз» и «воскресения» в общем процессе обретения вселенской гармонии почувствовал и сформулировал немецкий романтик Клеменс Брентано в сонете «Метаморфозы и воскресение». Приведу последние строфы сонета:

Was in der Rose Sinnenglut verglommen

Muss in der Lilie geist’ger sich entfalten

Muss sich in Licht und reiner Hoheit heben.

Wie Form und Geist sich ewig naeherkommen

So wechseln immer hoeher die Gestalten

Doch wohnt nur eine Liebe in dem Leben.

И если в розе страсти жар угас,

Он вспыхнет в лилии – и силой новой,

Светлей, живей и радостней горит.

Дух ищет форму вечно, каждый час

Меняется предмет – но не основа,

Не общий замысел любви, что все роднит.[13]

То, что роднит «Метаморфозы» и «Воскресение» – есть поиск гармонии в трансформациях, причем трансформации лишь подчеркивают относительность, переменность форм по отношению к несменяемой сути. Трансфигурации тел смертных занимают художников Ренессанса наряду с вечным обновлением рождающейся в пене Венеры – для художников Бургундии обновляющиеся тела воскрешенных значат то же, что для итальянских неоплатоников значит единение Любви Небесной и Любви Земной.

Но, трансформировавшись, в ходе перерождений последнего Суда, сохранят ли тела свои половые отличия, способность к питанию, изменятся ли их коммуникативные способности? Кредо христианской веры сомнения и параллели с мифологическими трансформациями отвергает: требуется ясный сценарий, и многие из Отцов Церкви дают (точнее, пытаются дать) ответы на вопросы, вызванные сложностью процедуры. Суждения богословов гадательны: уверенности в процедуре воскресения у них нет, хотя все согласны: тела верных христиан воскреснут подобными телу Христа. Об этом ясно говорит Павел: Но ведь определения «грешника» и «праведника» возникнет уже на Страшном Суде, и, чтобы предстать перед судом, воскреснут все – стало быть, и грешники восстанут из могил, уподобленные Спасителю. Именно этот момент всеобщего равенства в трансформации и нарисован в картине Мемлинга «Страшный Суд».

Фома Аквинский подробно обсуждал эту проблему в «Сумме Теологии», он усматривает уже в самом факте воплощения Иисуса в облик смертного – закономерность Его воскрешения: «Хотя Господь мог бы воплотиться и без появления греха, все-таки более верным представляется то, что если бы человек не согрешил, Господь бы не воплотился, ибо в Писании указывается только одна причина воплощения – грех первого человека». Это весьма существенный аспект проблемы: Иисус использует для воплощения плоть изначально греховную, и, тем самым, он предуказывает, что в процессе воскрешения и грешники также будут наделены плотью – ведь и Его собственная плоть была взята у грешника. Далее («Сумма теологии», вопрос 53 «О воскресении Христа») Фома Аквинский пишет так: «Кажется, что Христос не был первым из тех, кто воскрес из мертвых. (…) Писание упоминает нескольких людях, которых воскресили Илия и Елисей, согласно сказанному [в Писании]: «Жены получали умерших своих воскресшими» (Евр. 11 35) Да и Сам Христос еще до Своих страстей воскресил трех умерших. Следовательно, Христос не был первым из тех, кто воскрес из мертвых».

И в самом деле, в книгах пророков (и у Даниила, и у Ионы) мы сталкиваемся с вопросом воскресения; поразительно звучит пророчество Иезекииля:

«И сказал Он мне: сын человеческий! кости сии – весь дом Израилев. Вот, они говорят: «иссохли кости наши, и погибла надежда наша, мы оторваны от корня». Посему изреки пророчество и скажи им: так говорит Господь Бог: вот, Я открою гробы ваши и выведу вас, народ Мой, из гробов ваших и введу вас в землю Израилеву. И узнаете, что Я Господь, когда открою гробы ваши и выведу вас, народ Мой, из гробов ваших, и вложу в вас дух Мой, и оживете, и помещу вас на земле вашей, и узнаете, что Я, Господь, сказал это – и сделал, говорит Господь (Иез 37, 1–14).

Иными словами, «воскрешение» из праха иудейский пророк отождествляет (так он трактует слова Господа) с выходом народа из рабства. Таким образом, Воскресение есть переход в Царство Свободы (каковое можно трактовать широко, понимая слово «Израиль» во всем широком символическом значении этого термина, вплоть до его богоборческой ипостаси).

Христианские богословы в сущности, длят эту мысль Иезекииля; согласно святителю Григорию Нисскому, Христос, воскресши от мертвых, «совоскресил с Собой все лежащее». «То, что было воскрешено в Христе, – пишет Фома Аквинский (возражение 3, вопрос 53, «Сумма теологии») – не могло быть причиной Его воскрешения». Аквинат утверждает, что причина воскресения Спасителя – есть спасение всех, утверждение общего замысла существования в Духе, а конкретное тело Иисуса, что было воскрешено (то есть, тело, взятое «напрокат» у греховного рода людского), есть лишь одно из составляющих общего процесса преображения истории.

И, видя в чуде Воскресения – преображение истории, весьма трудно не усмотреть в этом, столь любимом мотиве художников Ренессанса, – свидетельства феномена Возрождения.

Понимание Воскресения, как силы, поднимающей из могил и грешников и праведников, в одинаковых правах на воплощение – в известном смысле инициирует процесс европейского Ренессанса; ибо что такое Ренессанс, что такое Возрождение – как не Воскресение. Если мы взглянем на цикличный процесс европейского палингенеза, на постоянное возвращение к корням культуры и истории, на постоянное оживление проекта цивилизации, на регулярное оживление прошлого – как на идею христианского Воскрешения, – то пафос мыслителей XV в. станет понятнее. Можно продлить рассуждение и сказать, что До известной степени идея анти-христианина Ницше о «вечном возвращении» корреспондирует с процессом Ренессанса, имманентным европейской истории в принципе. И, хотя богоборец Ницше и не связывал свою концепцию «вечного Возвращения» с феноменом Ренессанса, связь это буквальна, если принять во внимание цикличность исторического палингенеза.

Художник Северного Ренессанса, бургундский мастер Ганс Мемлинг написал тот момент восстания из мертвых для участия в Страшном Суде, когда еще неизвестно никому (неведомо ни Архангелу Михаилу, ни самому Иисусу), кто именно из воскресших и наделенных одинаковыми телами, получит привилегии грешника, а кто будет низвергнут во Ад. В этот краткий миг всеобщего равенства Воскресения, явлена во всей своей противоречивости сила ренессансного палингенеза – ведь обращаясь к корням, Ренессанс может воскресить и античный гуманизм, и языческую жестокость, и рабовладельческий Рим, и греческую агору. Эта амбивалентность Ренессанса явлена в «Страшном суде» наглядно – именно потому, что сам технический аспект чуда «воскресения» амбивалентен. Ренессансный мастер, обращаясь к сюжету всеобщего «Воскресения» (ибо что есть Страшный суд как не «всеобщее Воскресение, суду предшествующее) невольно – но скорее всего, сознательно – изображает сам феномен Ренессанса, воскрешающего и обновляющего христианскую религию, путем присвоения христианской верой античного тела.

В современной богословской литературе, посвященной эсхатологической перспективе, мысль о том, что тела воскреснут с теми же свойствами, что и тело воскресшего Спасителя, затрагивается мимоходом. Так и мысль о тождестве процессов – палингенеза гуманистического Ренессанса и обновления рабовладельческих концепций в палингенезе XX века, в фашистском дискурсе (а эти процессы, увы, тождественны в своей механике) – эта мысль кажется едва ли не кощунственной. Однако, мысль о тождестве исторических возвращений, лежит в основе феномена Ренессанса, и христианская проблематика актуализировала эту мысль для художников. Гансу Мемлингу свойственно было размышлять о том, что все в христианской Европе происходит одномоментно – достаточно вспомнить его произведение «Семь радостей Марии», выполненную в 1480 г., где изображено сразу двадцать сюжетных линий, развивающихся одновременно; можно также упомянуть «Страсти Господни», вещь, написанную в 1470 г., (Турин, галерея Сабауда), где Иисус присутствует сразу в нескольких различных сценах. Совмещение событий достигает у Мемлинга поистине гротескной формы: так, мастер изображает рядом обе сцены – положение в гроб и воскрешение из той же самой гробницы; одномоментно происходит и сам факт предательства Иуды (его роковой поцелуй), и тайный побег Иуды из дома (редко изображаемая сцена), когда предатель бежит предупредить стражу. Мемлинг, в лучших традициях своих бургундских учителей, совмещает также скульптурные изображения с композициями портретными: над сценой бичевания Христа изображены рельефы Каина и Авеля, а над судом Пилата – находится барельеф с судом Соломона. Вся история – есть единый процесс, происходящий во многих точках пространства и времени сразу. Картина «Страсти Господни», заказанная Портинари, некоторое время затем жила в флорентийской коллекции Медичи, а затем при папском дворе – и сам факт перемещения картины из города в город, той самой картины, в которой изображена историческая полифония – подтверждает мысль о том, что все происходящее связано, все события имеют рифмы и неожиданные созвучия. Мемлинг вступает в контакт с меценатами Флоренции в то время, когда Бургундский «ренессанс» движется к своему закату, но, впрочем, судьба Великого герцогства Бургундского во многом рифмуется с судьбой Флоренции золотого времени Лоренцо. Одновременность происходящего на картинах Мемлинга, как и физическое тождество его персонажей наводит зрителя на мысль, что «грех» и «историческая катастрофа» не присущи человеческой природе, и замысел Божий исключает исторический / житейский детерминизм. Мемлинг полагал, что тождественность и двойничество – суть одно из свидетельство общего для всех замысла (см. картину Мемлинга из Госпиталя Иоанна в Брюгге, где два Иоанна наделены одинаковым лицом), Мемлинг был уверен, что зримый мир, явленный нам в противоречиях добра и зла, – не предъявляет грешников и праведников поочередно, но показывает их двойниками: не только один праведник – двойник другого праведника, но и грешник (в том-то и проблема) двойник их обоих.

После восприятия всего этого в одном изображении мы больше не должны разделять слои смыслов; образ существует как единое целое, в котором главенствует Святая Любовь.

Перед нами очевидная концепция неоплатоника. Откуда она взялась в мировоззрении Мемлинга и как она уживалась с готической эстетикой Бургундии – вопрос важный.

Рогиру, учителю Мемлинга, неоплатонизм чужд вовсе, готическая колкость и обреченная смертность есть непременные атрибуты его веры. Правда, существует рассказ Николая Кузанского о картинах Рогира ван дер Вейдена – одну он видел в ратуше Брюсселя, а вторая находилась в Кобленце, в капелле Святой Вероники, которую Кузанец именует «своей». Сегодня затруднительно анализировать эти работы, они утрачены: ратуша горела, картины погибли. В ратуше находились четыре полотна ван дер Вейдена на тему «Суд Траяна», причем суд был показан справедливый, но исключительно жестокий. Николай Кузанский пишет о ровном свете, источаемом картиной, которая смотрит сразу на все вокруг – и невольно спрашиваешь себя: уж не виноватого ли выискивало недреманое око?

Эта цитата из работы Эрнста Кассирера «Индивид и космос в философии Возрождения» поясняет мою мысль:

«В предисловии к трактату “О созерцании Бога” Николай вспоминает автопортрет Рогира ван дер Вейдена, который он видел в брюссельской ратуше; портрет обладал тем свойством, что взор, устремленный с картины на зрителя, всегда находил его, куда бы тот ни перемещался[14]. Если представить себе, что в ризнице монастыря, примерно на северной стене, висела картина подобного рода, то каждому из монахов, собиравшихся полукругом возле нее, могло показаться, будто картина следит глазами именно за ним. И мы должны будем допустить, что при таком восприятии портрета он не только “смотрит” на юг, запад и восток, но и совершает три вида движений – будучи неподвижным для зрителя, находящегося в покое, он следует своим взором за всяким, передвигающимся в пространстве, участвуя одновременно в двух противоположных движениях – одного монаха, движущегося с востока на запад, и другого, передвигающегося с запада на восток. Таким образом, один и тот же неподвижный образ поворачивается на восток, одновременно обращаясь на запад, поворачивается на юг, оборачиваясь на север; застыв в одной точке, оказывается во всех других, находясь в одном движении, осуществляет в то же время и все другие. Эта чувственная аналогия выражает характер фундаментального отношения между всеобъемлющим божественным бытием и бытием конечным, предельно индивидуализированным: всякая обособленная индивидуальность непосредственно относится к Богу, как бы встречаясь глазами с божественным взором. Но подлинный смысл божественного раскрывается нам лишь тогда, когда наш дух, не останавливаясь на каком-то определенном отношении к Богу и не удовлетворяясь уже и простой совокупностью этих отношений, постигает их в единстве одного созерцания, “visio intellectualis”. Это приводит нас к пониманию того, что нам недоступна возможность даже помыслить Абсолют сам по себе вне ограничивающего определения его нашей индивидуальной “точкой зрения” и, с другой стороны, ни одна из этих точек зрения не имеет преимуществ перед любой другой, поскольку истинная картина целого складывается лишь на основе их конкретной тотальности. В пределах этой тотальности находит свое место, принимается одновременно во всей своей случайности и необходимости любое частное человеческое представление. Подобным образом мы не можем говорить о созерцании Бога, которое не было бы определено в той же мере природой “объекта”, в какой и природой “субъекта”, которое не учитывало бы одновременно как характер созерцаемого, так и специфические особенности и направленность самого созерцания. Каждый человек способен созерцать себя только в Боге, но и Бога – только в себе. Эта чистая взаимопронизанность двух начал не выразима никаким количественным определением, никаким понятием, полагающим в свое основание противоположность между “частью” и “целым”. Это твое истинное лицо свободно от любых ограничений, но не такое-то по количеству и по качеству, оно вне времени и пространства: оно – абсолютная форма, лицо всех лиц. Но стоит мне задуматься о том, что твое лицо есть истина и точнейшая мера всех лиц, как изумление охватывает меня. В самом деле, твое лицо, в котором истина всех лиц, не количественно; значит, оно не больше и не меньше любого лица, но и не подобно никакому лицу, потому что не количественно, а абсолютно и всепревознесено! В нем истина, которая есть равенство, отрешенное от всякого количества. Так я начинаю понимать, что твой лик, Господи, предшествует любому и каждому лицу как прообраз и истина всех лиц, и все лица – изображения твоего неопределимого и неприобщимого лица, так что всякое лицо, способное вглядеться в твое лицо, ничего не видит иного или отличного от себя, потому что видит свою истину… Когда я смотрю на нарисованный лик с востока, кажется, что и его взор обращен на восток; когда смотрю с запада – то же самое, и как ни изменяю положение своего лица, он все равно обращен ко мне. Точно так же и твое лицо обращено ко всем глядящим на тебя лицам… кто глядит на тебя с любовью в лице, найдет, что и твое лицо неизменно обращено к нему с любовью. Чем любовнее будет он стремиться глядеть на тебя, тем больше найдет любви в твоем лице. Кто смотрит на тебя гневно, найдет и твое лицо таким же. Кто смотрит на тебя с весельем, и твое лицо найдет таким же веселым, как лицо глядящего. Как наш телесный глаз, глядя на все через красное стекло, считает красным все, что видит, так всякое око ума судит о тебе – цели и объекте духовного созерцания – сообразно свойствам своей ограниченности… Человек может судить только по-человечески… Так, если бы лев приписал тебе лицо, ты считал бы его лицом льва, бык – лицом быка, орел – лицом орла. Как дивно твое лицо, Господи! Юноша захочет его вообразить – представит юношей, муж – мужским, старец – старческим… Во всех лицах лицо лиц является прикровенно и загадочно, открыто же его не увидеть, пока не войдем, поднявшись выше всех лиц, в некое потаенное и заповедное молчание, где ничего не остается от знания и понятия лица»[15]. Если эффект именно таков, то суд Траяна вполне сопоставим со Страшным судом, а Траян с архангелом Михаилом. Этот фрагмент трактата Николая Кузанского – гимн религиозной живописи, уж если лик с картины видит все, как пишет Кузанец, то Истина Божественная тем более видит все; через живопись нам явлена проницательная воля Бога. Рассказ Николая Кузанского вдохновил Эрнста Кассирера на несколько страниц, посвященных обоим, Кассирер связал художника и схоласта общей идеей. Однако полагать, что не только Николай Кузанский чтил ван дер Вейдена, но и Рогир знал Кузанца, оснований нет. Рогир представляется человеком, не терпящим авторитетов. Его влияние на умы повсеместно доказано – в Ферраре, Брюсселе, Риме и Кельне, да практически по всей Европе. По степени воздействия на художественную среду мы можем сопоставить Рогира с Рубенсом, при полном различии темпераментов, разумеется. Вообразить, будто через ван дер Вейдена транслировались концепции Николая Кузанского, а затем они были восприняты учеником Рогира, Мемлингом, на уровне общей фразы можно, но это останется общей фразой. Равно и допущение кельнской встречи Ганса Мемлинга с Рудольфом Агриколой (оба были в Кельне в 60-е гг.) остается лишь допущением; хотя сколь соблазнительно было бы в воспитательных сочинениях Агриколы усмотреть параллели с дидактикой Мемлинга. Бесспорно, взаимопроникающее влияние живописцев и гуманистов – это именно то условие и та атмосфера, которые сформировали и итальянский, и бургундский Ренессансы. Но затруднительно отыскать в сочинениях Агриколы нечто, помогающее прочтению «Страшного суда» Мемлинга. Тем паче, что в момент их предполагаемой встречи в Кельне Агрикола был все же слишком молод.

Однако концепция Ганса Мемлинга, столь очевидно им заявленная, утверждающая единообразие человеческого рода и при этом рассчитывающая на общее, предпринятое всем коллективом сразу, нравственное усилие, заслуживает того, чтобы поискать среди мыслителей того времени его единомышленника.

Я позволю себе предположить, что Мемлинг находился под влиянием фламандского мистика Иоганна ван Рейнсбрука – и попробую предметно обосновать, как и в чем сказалось это влияние. Речь, конечно, не может идти о том, что Мемлинг в своем триптихе «Страшный суд» описал или проиллюстрировал «Одеяние духовного брака» ван Рейнсбрука; но то, что художник создал созвучную с концепцией ван Рейнсбрука композицию, утверждать можно. Трактат Рейнсбрука посвещен «духовному браку», причем схоласт исследует градации понимания этого явления (напомню, что триптих Мемлинга посвящен разным трактовкам понятия «любовь»). «Духовный брак», по Рейнсбруку, это единение с Господом, которое у человека происходит последовательно, путем трех совершенных им усилий. Христос, по Рейнсбруку, трояко присутствует в человеке – и осознать это тройственное присутствие можно опосредованно, непосредственно и – самое трудное – вне каких-либо индивидуальных отличий[16]. Люди суть одно сущее, Мемлинг выражает это положение буквальным сходством персонажей картины, все действия совершает как бы один и тот же человек. Тварное начало едино и исходит от Божьей воли, Мемлинг изображает сходство людей меж собой, и с Иоанном, и с Девой, единство телесных сил людей проявляется в сосредоточении всего их естества в сердце как в источнике жизни. И верно, сколь бы по-разному ни третировались персонажи картины, физика их тел и мимика одинаковы – они обуреваемы душевным, сердечным. Рейнсбрук пишет о трех родах единства, естественно присущих человеку, и о том божественном единении с Господом, которое мы, люди, обретаем по безграничной милости Бога. Но встать на этот путь единения с Ним может только сам человек, отдавший себя полностью Богу и достигающий своего обожения через духовную любовь.

Вопрос в том, может ли обожиться отдельный человек, персоналия, или обожение происходит через первый шаг растворения в Господе – кроткое единение с коллективом себе подобных. Если люди есть одно сущее, то естественно и разумно предположить, что первым шагом к Господу является обобществление человека, так это трактуют и Мемлинг, и Рейнсбрук.

И если верно, что Мемлинг был знаком с учением Рейнсбрука, склонного к неоплатонизму (а Иоганн ван Рейнсбрук, родившийся на сто с лишним лет раньше художника, был почитаемым мудрецом в Брюсселе; существенно и то, что Рейнсбрук, судя по всему, оказал влияние и на Кузанца), то верно, что бургундская эстетика на излете своего существования подверглась влиянию неоплатонизма. В подобных предположениях, разумеется, всегда присутствует изрядная доля спекуляции – невозможно взять на себя смелость утверждать, как проходил процесс познания без малого шестьсот лет назад, все догадки зыбки. Все, что можно себе позволить, разглядывая триптих Ганса Мемлинга, это рассуждать о платоновском эйдосе и благе, о рейнсбруковском толковании единения с Богом, о том, как эти обнадеживающие человеческий род теории соединились с жестким сценарием Апокалипсиса. Триптих Мемлинга именно об этом – и хочется думать, что художник сделал так сознательно.

Художник, добившийся столь изощренного мастерства, как Мемлинг, ежедневно соизмерявший себя с гениями Яна ван Эйка и Рогира ван дер Вейдена (причем первый подавляет своей государственностью, а второй – ханжеским морализаторством), художник, ежедневно пребывающий в таком напряженном диалоге, просто не может не думать в обобщенных категориях, не может не размышлять о морали, понятой как уникальное личное качество и как свойство рода.

Ганс Мемлинг в качестве художника, подводящего итог бургундской эстетике (хотя последним, подлинно завершающим, но и опровергающим эту эстетику, станет Иероним Босх) после ван Эйка, Боутса и Рогира, обобщил сказанное до него, но сделал это столь кротко и миролюбиво, что громокипящая государственность ван Эйка и проповедь Рогира утратили жесткую назидательность.

В одной из последних вещей – «Мадонне с Младенцем и Мартином ван Ньювенхове» (1487, госпиталь Святого Иоанна, Брюгге) – Мемлинг прибегает к тому же приему, что ван Эйк в «Благовещении» 1434 г. (так я называю картину, известную как «Чету Арнольфини»), а именно, к изображению круглого зеркала, отражающего персонажей картины.

Невозможно даже и помыслить о том, что Ганс Мемлинг, решив написать такую деталь спустя пятьдесят лет после известнейшей вещи патриарха живописи, отца бургундской эстетики, чтобы он не коррелировал свой образ с прототипом.

Вспомним, как сам Рогир, прямой учитель Мемлинга, однажды ответил на ванэйковскую «Мадонну канцлера Ролена». Не сомневаюсь, что учитель не раз рассказывал ученику, почему и как он писал ответную реплику на дворцовый холст ван Эйка. Добавим к этому, что ван Эйк перед смертью переехал в город Мемлинга, Брюгге. И вот уже в пожилые годы Ганс Мемлинг пишет диптих – на правой части изображен заказчик, молитвенно сложивший руки, на левой – Мадонна с Младенцем, причем в левой части диптиха художник помещает точно такое же зеркало, как то, что было изображено ван Эйком в его знаменитой композиции.

Зеркало ван Эйка – очевидная икона; по его раме расположены картины Страстей Христовых, а само зеркало очевидно отражает того, к кому ангел ведет Марию, – самого Господа. Причем мы видим в зеркале две фигуры вошедших: очевидно, и Отца, и Сына сразу.

Зеркало в картине Ганса Мемлинга не отражает никого и ничего, кроме Мадонны с Младенцем и заказчика – кроме них в комнате никого нет. Резонно спросить: зачем это зеркало вообще присутствует в картине? Мемлинг – мастер деталей и подробностей, мастер отражений, играющий с отражениями всегда: например, в «Страшном суде» в кирасе архангела Михаила отражаются грешники, стоящие перед ним, которых на самой картине мы не видим; мы вправе предположить, что это – мы сами. И вот этот мастер детали и отражения, который может обыграть что угодно, пишет такое зеркало, которое корреспондирует с ванэйковским, однако никакой загадки словно бы и не содержит. Тогда зачем же эту деталь писать вообще? Но именно это и написал, именно это и сказал Мемлинг: мы в комнате с Богом одни – и составляем с Ним единое, сливаясь в нерасторжимую сущность, прими это единение кротко.

У Эрвина Панофского есть уничижительные строки, написанные про Мемлинга. Великий иконолог сравнил его с композитором Мендельсоном, отметив гладкость и приятность его сочинений, которые «не шокируют, но и не потрясают». После жестокого Рогира – почти умиротворяющий рассказ Мемлинга и впрямь производит впечатление расслабленности, словно живопись снизила градус страсти. Рогировской надломленности и мортальности в образах Мемлинга нет. Но то, что поколения ставили Мемлингу в упрек, а именно – гармоничность, граничащая со слащавостью, – есть результат обдуманной позиции. В брюссельской картине Мемлинга «Святой Себастьян» главный герой, привязанный к дереву, представляет нам тот же образ поведения: не сопротивления, не гордого мученичества, не вызывающей веры – но тихого растворения. Рейнсбрук открыто признавал, что человек (живой человек, еще при своей биологической жизни) может – идя праведным путем – достичь единения с Богом. Именно это изображает Ганс Мемлинг.

Мемлинг предложил оптимистичное решение «Страшного суда»: все отражается и растворяется во всем, в том числе святость в грехе, а грех в святости, но все и везде подвластно всепрощающей любви. Единение с Иисусом в вечности происходит благодаря усилию человеческой любви, преобразованной в Божественную Любовь.

И хвосты чертей сделаны из тех же павлиньих перьев, что крылья архангела.

«Любовь Небесная и Любовь Земная» стали темой картины Тициана около 1514 г., через тридцать лет после «Страшного суда» Мемлинга; это понятная параллель. Но двойничество и перетекание одного образа в другой, божественного в земной, мы наблюдаем и еще в одной картине, написанной практически одновременно с мемлинговским судом. Речь идет о «Весне» Боттичелли, картине, где языческая Весна и Венера, которая в эстетике Боттичелли часто подменяется Богоматерью, представлены одним и тем же образом. Это – восприятие человечества как единого целого, переплавляющего грех в святость. Поскольку Боттичелли, скорее всего, изобразил Третье небо Рая (в дантовской концепции именно там нашел бы место Джулиано Медичи, помещенный Боттичелли в картину «Весна»), перед нами – неоплатоновская картина Страшного суда, переплавляющая грех в святость, и соединяющая все в едином эйдосе Божественной Любви. С поправкой на готическое, сугубо бургундское начало, сказанное о Боттичелли относится и к Гансу Мемлингу и его триптиху «Страшный суд».

Глава 9. Иероним Босх

1

Высказывание Мемлинга опроверг Иероним Босх, не буквальный ученик, но внимательный продолжатель. Картины Босха пародируют традиционную иконографию: художник сохраняет каноническую соборную форму триптиха, абсолютно типичную для изображения местоположения Рая и Ада, и при этом показывает повсеместное проникновение адских сил.

Собственно говоря, концепцию «Страшного суда» Босх последовательно разработал в трех триптихах: «Сад земных наслаждений», «Страшный суд» и «Воз сена». Все три вещи выполнены строго в канонической форме: на правой от зрителя створке – Ад, на левой створке – Рай, центральная часть триптиха изображает земную юдоль, ее обитатели должны переместиться налево или направо.

Картины Босха невозможно представить в церкви – и это несмотря на то, что по форме (именно и только по форме!) картины воспроизводят формальную иконографию, присущую бургундским (ранненидерландским, как их именует Панофский) мастерам. Сакральная форма триптиха, наполненная скептическим, если не еретическим и даже адским содержанием, – это сущностное противоречие.

Экфрасис картин Иеронима Босха, то есть буквальное описание нарисованного художником, часто заменяет толкование произведений. Во всяком случае, кажется, что достаточно разглядеть все ужасы и больше ничего не требуется. Босх нарисовал столько причудливых чудищ, что, уже внимательно описав этот бестиарий, как бы приближаешься к пониманию высказывания художника. Такие (и весьма уважаемые) толкователи произведений Босха существуют. Голландец Дирк Бакс посвятил жизнь описанию и растолковыванию едва ли не всякой детали в картинах Иеронима Босха; фламандский филолог Эрик де Брюн написал пространное толкование отдельных эпизодов из произведения «Воз сена»; и так далее – список исследователей так же долог, как описание деталей в картинах. Всматриваться нужно долго, и, не разглядев всего, мы рискуем упустить поворот мысли автора. Босх многословен, но всякое слово сказано по делу.

В данном тексте я сознательно ограничусь анализом трех финальных триптихов мастера.

Поскольку стилистически три триптиха Иеронима Босха совпадают, сюжетно дополняют друг друга, а хронологически являются итоговыми вещами мастера, имеет смысл рассматривать их одновременно, считая, что в них заключена концепция «Страшного суда».

Приступим к описанию картин.

Прежде всего в данных триптихах важно то, что изображено торжество Ада. Ад повсюду: Макс Фридлендер назвал чудовищ, которые появляются даже в Раю, «лазутчиками Ада»; химеры проникают в райский сад, скользят у самых ног Господа, ластятся к праведникам. Хотя к каким праведникам? Помимо химер, Босху рисовать в Раю некого: Рай Босха безлюден – мы не видим ни одного человека, приглашенного святым Петром в Рай. В триптихах «Сад наслаждений», «Страшный суд», «Воз сена» в Раю просто никого нет, кроме Адама и Евы, которые вскорости будут изгнаны. Поглядите на триптихи ван дер Вейдена, Лохнера и прочих предшественников Босха: в райскую часть триптиха выстроилась впечатляющая очередь. Но, по Босху, Рай пуст.

В огромном саду мы видим лишь Бога, Творца всего сущего, и недостойных первых людей. Адама и Еву изгоняют, и, судя по всему, отныне в Раю обитают лишь те хитрые скользкие твари, которые пробрались даже в райский сад. Помимо них – никого нет.

Основное действие разворачивается во время Страшного суда, в нашей юдоли слез. Выясняется, что наш земной мир и Ад заселены плотно и практически теми же самыми людьми, поскольку в Ад переходят практически все живые. Примечательно: Босх не отображает никакой разницы между теми, кто уже в Аду, и теми, кто (пусть теоретически) еще может спастись. И если Мемлинг подчеркивает сходство всех со всеми потому, что грех отражается и в добродетели, а добродетель в грехе, и Любовь принимает все сразу – то, по Босху, однообразие человеческих характеристик связано с тем, что все попадут в Ад. Все люди похожи друг на друга – то есть изображено общество или даже человечество – и все приговорены.

В связи с этим априорным знанием о том, что весь мир обречен на муки, процедура финального взвешивания отсутствует.

Архангел Михаил не появляется в сцене Суда вовсе, нет и пресловутых весов, да и в суде как таковом нет нужды – в картине Босха «Страшный суд» никакого суда нет: все и так уже ясно. Иисус, глядя с небес на неуемное плотское безобразие, показывает руками, куда пойдут грешники и куда праведники; впрочем, жест у Сына Божьего скорее растерянный – кажется, что Спаситель просто недоуменно развел руками: ему ясно, что в Рай не пойдет никто.

Рай пуст, зато Ад просто ломится от постояльцев, более того, земная юдоль является филиалом Ада – в нашем мире клубятся бесы и монстры, а люди стали их добычей задолго до того, как попали в Ад. И любопытно, у тех, кто уже в земной юдоли познакомился с чудовищами, нет и тени надежды на то, чтобы вернуться к недолгому райскому блаженству Адама и Евы.

Босх последовательно и изощренно повествует о всех видах мучений, коим подвергаются при жизни и будут подвергаться после смерти люди.

Итак, суммируя описания триптихов, мы констатируем, что изображен безжалостный Страшный суд, не оставляющий надежды человечеству.

На символическом уровне три итоговых триптиха Иеронима Босха передают нам свидетельство о закате Бургундского герцогства и эпохи куртуазного рыцарства.

Надо ли говорить, что Адам и Ева Босха, одинокие обитатели Рая, это те самые персонажи Мемлинга, которых мы многократно встречаем в «Страшном суде» учителя Босха. Надо ли говорить, что эти лица и у самого Босха повторяются бесконечно, и мемлинговский прием двойничества доведен в «Саду земных наслаждений» до крещендо. У многочисленных персонажей Босха нет индивидуальных характеристик, хотя мастер из Хертогенбоса умел рисовать характеры и человеческие типы: достаточно взглянуть на его «Поклонение волхвов» или на его «Коробейника». Но среди обитателей Эдема, как принято именовать центральную часть триптиха «Сад земных наслаждений», портретов нет. Значит ли это, что праздность нивелировала черты? Значит ли это, что общий знаменатель «типичный представитель бургундской знати» растворил все прочие характеристики?

Адам и Ева выглядят как благообразные благородные бургундцы, словно сошедшие с полотен Рогира и ван Эйка, а их двойники, кавалеры и дамы бургундского двора, корчатся в объятиях бесов, сохраняя пластику героев Ганса Мемлинга и Дирка Боутса. Те же удлиненные тела, те же тонкие шеи, хрупкие пальцы, ломкая пластика. В «Страшном суде» Босха, в центральной части, изображена обнаженная дама, ноги которой оплел змей. Поза этой дамы, ее пластика, ее телосложение скопированы с картины ван Эйка «Туалет дамы», Босху несомненно известной. Впрочем, позу можно считать канонической, ее повторяет Мемлинг в «Купании Вирсавии», Жан Бурдишон в Часослове. Буквальный перенос из роскошного интерьера в преисподнюю (Босх проделывает это легко и со всеми своими персонажами) убеждает в том, что все общество было обречено: богатые бездельники сами себя приговорили.

Общество, согласно Босху, праздно и потому осуждено; светская толпа корыстна, ленива, блудлива, себялюбива; и я не сомневаюсь, что Босх изобразил конец куртуазного Бургундского герцогства с определенным злорадством. Он был последним бургундским художником, пережившим крах этой европейской утопии, и, будучи преемником Ганса Мемлинга, пошел по тому пути, который Мемлинг обозначил в триптихе «Страшного суда». Только сказал Босх прямо противоположное. Праздность аристократии, согласно Мемлингу, перетекает равно и в божественную ипостась любви, и в порок; любовь – по Рейнсбруку и по Мемлингу – может явиться сначала в своем земном обличии, а затем нравственным усилием преобразиться. Но, по Босху, преображения не случится; праздность ведет только в Ад и никуда кроме Ада. В каждой из картин Босха слышится: а ведь вас предупреждали.

Мемлинг выделил из прочих человеческих страстей именно любовь мужчины к женщине – и любовь сделал предметом исследования в своем «Страшном суде». И про Босха можно сказать это же, но предметом его пристального изучения является не любовь, а похоть. Любви в картинах Босха нет вовсе – ни в единой. Ни трепетных объятий, ни целомудренной нежности. В инфернальных босховских триптихах «Сад земных наслаждений», «Стог сена» и «Страшный суд» благородное бургундское общество нежится в лапах и когтях монстров, причем это именно обряд добровольного совокупления со злом, а не принятых мук.

Если «Страшный суд» Мемлинга – это гимн Любви Небесной и Любви Земной, переплетенных в жизни столь тесно, что даже архангел в финальном суждении не в силах разобраться, то «Сад земных наслаждений» Босха показывает бракосочетание праздной толпы с дьяволом, совокупление с сатаной, это веселая черная месса.

Наряду с метафизическим содержанием произведения Босха несут четкое политическое и социальное послание: общество нобилей повенчалось с пороком и ленью – выхода для такого общества не было, нет и не будет. Именно из-за разврата бургундский Содом и погиб – без покаяния, без причастия – в разнеженном виде застал блудливое общество Бургундии Страшный суд.

Даже если бы иных свидетельств не существовало, достаточно одной вещи, «Сада земных наслаждений», чтобы определить Босха, как автора реквиема по утопии Великого герцогства Бургундского. Этим триптихом Босх подхватил существующую культурную традицию (литературную традицию прежде всего, но во времена Босха властно господствовала версия единения пластического и поэтического искусства) – изображающую Сады удовольствий, земные Эдемы. Во французском, а точнее сказать, имея в виду Бругундское герцогство, во франкоязычном Ренессансе тема «садов» среди так называемых риториков была крайне популярна. «Сад удовольствий и цвет риторики», изданный Антуаном Вераром в 1502 г., не говоря про многочисленные «Сады всяческого веселья», «Цветы французской поэзии» и т. п., – это та культурная среда, в которой появляется и «Сад земных наслаждений» Босха. Собственно говоря, «Сад земных наслаждений» Босха в той же мере схож с литературными версиями, усугубляя их, пародируя и доводя словесные кружева до абсурда, в какой «Нидерландские пословицы» Брейгеля схожи с сочинением на ту же тему Эразма. Живопись XVI в. была вплавлена в риторику и поэзию и фактически взяла на себя во многом, если не во всем, ее функции.

Аллегорическое, пародийное, намеренно зашифрованное содержание триптиха «Сад земных удовольствий» не является чем-то вовсе неожиданным для той среды, в которой работал Босх. Напротив, то был стиль мышления, принятый в риторике прием. «Кимвал мира» Дюперье до сих пор провоцирует, как и картины Босха, на самые разные толкования, чаще всего обидные для эпохи, современной автору. Был Дюперье еретиком или нет? Является ли Меркурий четырех его диалогов пародией на Христа или не является? В отношении Дюперье такие вопросы нормальны; неужели мы откажем в этом праве мастеру из Хертогенбоса? А ведь Босх сказал во много раз больше Дюперье, более последовательно, хитроумно, сложно строя свою речь. Ни в коем случае нельзя считать Иеронима Босха иллюстратором загадок Моро, Дюперье или Жоржа Шатлена (признанного главы «риториков» того времени). Надо лишь согласиться с тем, что вне традиции современного ему письма, принятого среди бургундских и французских гуманистов, вещи Босха рассматривать не имеет смысла. Несть числа параллелей в картинах Босха с «Романом о Розе», сходство между отдельными мизансценами из триптихов Босха и миниатюрами в иллюминированном манускрипте романа Гийома де Лориса обсуждается подробно.

Немец Иероним Босх – совершенный продукт гуманистической культуры начала XVI в., культуры Бургундского герцогства, по преимуществу франкоязычной.

Среди прочих имен литераторов имеется одно имя, до сих пор не прозвучавшее. Не прозвучало имя лишь оттого, что сходство с этим поэтом и с плясками смерти, описанными в его балладах, слишком очевидно. Речь идет о Франсуа Вийоне.

2

Сделать шаг в сторону, чтобы сказать несколько слов о Вийоне, я решил не оттого, что сходство меж Босхом и Вийоном могло бы стать отправной точкой анализа. Сходство имеется, но такого рода спекуляции ведут рассуждение в тупик. Сравнивать художника с писателем на предмет выявления общей образной структуры – так делают в отношении Платонова/Филонова или Бальзака/Рубенса, или Байрона/Делакруа – не представляется продуктивным. Некое сходство имеется у всех со всеми, и у Платонова с Филоновым, как и у Босха с Вийоном. Однако это совершенно разные пластические системы, и, главное, смысл сочинений не дублирует друг друга. Искусство хорошо своим разнообразием. Гении парами не ходят.

Обратиться к Вийону требуется для того, чтобы несколько сместить ракурс взгляда на Иеронима Босха и его «Страшные суды». До той поры, пока мы глядим на произведения Иеронима Босха теми же глазами и в той же перспективе, как мы привыкли смотреть на его предшественников, бургундских мастеров XV в., мы невольно оказываемся заложниками эстетики, которую Босх сознательно сломал. Босх, разумеется, повторял и заимствовал иконографические приемы у своих учителей, у того же Мемлинга или у его наставника Рогира. Рассуждая в терминах постмодернизма (Босх пришел бы в ужас от бывшей модной в XX в. фразеологии), картины его полны цитат из великих предшественников и неожиданных сопоставлений этих цитат. Но заимствования и цитаты сплавлены у Босха в единый замысел, отнюдь не пародийный, перед нами не реплика на реплику. Это цельный и страстный замысел – и то, что автор подчас приводит цитату из другого автора, есть осознанный поступок человека, показательно ломающего канон. И вот, чтобы оценить радикальность поступка художника в отношении иконографии, требуется взглянуть на поэта, сломавшего канон куртуазной лирики и рыцарского романа – не с тем, чтобы уйти от жанра в сторону, но с тем, чтобы создать свой рыцарский роман и свой вариант любовной лирики.

Была бы охота, протянуть нити связей от Вийона к Босху не составит труда. Личный враг Франсуа Вийона, епископ Тибо д’Оссиньи, упрятавший поэта в тюрьму, был приближенным герцога Беррийского, того самого, кто заказывал свои часословы у братьев Лимбург, у коих учился Босх. Вийон использовал каноны куртуазной поэзии (ср. Босх следовал конвенции религиозной живописи) – приезжал ко двору Шарля Орлеанского для участия в поэтическом состязании наравне с придворными поэтами. Франсуа Вийон младше Босха двадцатью годами и умер молодым, но оба мастера застали те же круги интеллектуалов и те же дворы, те же ритуалы и события, отмеченные в хрониках. Можно позавидовать студенту, который изберет темой исследования сопоставление парадоксов Вийона и фантазий Босха – будет выискивать на картинах мастера из Хертогенбоса иллюстрацию метафоры «от жажды умираю над ручьем» или слепца, которому вручили телескоп. Легко найти четверостишья Вийона, в которых мироощущение поэта совпадает с босховскими пророчествами: например, Вийон, как и Босх, полагал, что Ада не избегнет никто —

Да, всем придется умереть

И адские познать мученья,

Телам – истлеть, Душе – гореть,

Всем – без различья положенья.

Разумеется, эти строки можно использовать для описания правой створки триптихов Босха.

Рассуждая о закате рыцарской эпохи, как не вспомнить строчки:

Где Ланселот? Куда ни глянь,

Тот умер, этот погребен,

Но где наш славный Шарлемань?

Где Дюгеклен, лихой барон,

Где принц, чья над Овернью длань,

Где храбрый герцог д’Алансон?

И так далее. Рыцарство отнюдь не тождественно аристократии, которая присвоила себе права и ритуалы рыцарства, подобно тому, как члены партии большевиков присвоили себе лозунги коммунаров.

Речь, однако, не о буквальных совпадениях.

Речь о том, что парадоксальное мышление Франсуа де Монкорбье по прозвищу Вийон в контексте творчества Иеронима ван Акена по прозвищу Иероним Босх не кажется парадоксальным, и образы Босха не кажутся следствием больной фантазии, если вспомнить «Балладу истин наизнанку».

Из рая я уйду, в аду побуду,

Отчаянье мне веры придает,

Я всеми принят, изгнан отовсюду.

Если принять, что отчаяние (верное слово, именно отчаяние охватывает зрителя картин Босха) придает безбожным картинам Босха веру, то смотреть на эти картины продуктивнее. Пройти через отчаяние и даже безбожие для укрепления веры – в этом и состояла ересь гуманизма.

Сопоставление Босха с Вийоном нужно в данном рассуждении затем, чтобы показать: мастера пишут «Страшный суд», следуя канону, – но радикально меняют перспективу взгляда на явление; эта смена перспективы и создает странность. В сущности, «Большое завещание» Вийона есть не что иное, как поэма Страшного суда. Но ведь и «Воз сена» – это триптих Страшного суда.

То, что Босх, рисуя финальные вещи, пожелал посмеяться над своим куртуазным временем, очевидно. Череду инфернальных пророчеств Босха замыкает картина, подводящая итог Великому герцогству Бургундскому, утопии объединенной Европы, мечте Карла Смелого провозгласить свой куртуазный двор, почти столетие цветший посреди Столетней войны, – главным королевством христианского мира. Осуществиться этому плану, как мы знаем, было не дано: Бургундия, старательно избегавшая войн и лавировавшая меж Францией и Англией в Столетней войне, все-таки вступила войну, желая обширные территории, присовокупленные к апанажу путем удачных бракосочетаний и контрибуций, провозгласить суверенным королевством. В планы входило продлить Бургундское герцогство до Прованса, смирить Людовика XI. В 1477 г., в битве при Нанси, герцог бургундский Карл Смелый был убит. Бургундское герцогство прекратило свое существование – с ним вместе прекратила существовать и эстетика бургундского Ренессанса.

Триптих «Воз сена» Иероним Босх писал с 1510 и до 1515 г., это предсмертное высказывание (мастер умер в 1516), посвященное великому строительству, обернувшемуся пшиком: в результате долгих усилий возвели копну сена, то есть пустоту и суету. Центральная часть триптиха – не собор, не архангел с весами, не человечество, призванное на суд дел своих; центр триптиха занимает гигантская копна сена – символ тщеславия и бессмысленной алчности. После балов и празднеств, роскошных дворцов и храмов, пышных одежд и украшений все, что осталось, – это сухая трава. Написан триптих спустя тридцать пять лет после крушения Бургундского герцогства, в котором Босх был рожден, идеалами которого воспитан, у мастеров которого он учился и где работал полжизни. Хертогенбос не был столицей Бургундии, и двор в городе Босха не располагался. Однако при жизни художника это был заметный город, пышный двор навещал его трижды. Триумфальное прибытие Карла Смелого со свитой в 1467 г. Босх наблюдал семнадцатилетним юношей. Уже зрелым мастером он присутствовал при въезде в город в 1478 г. Марии Бургундской, наследницы погибшего при Нанси герцога, и ее мужа, Максимилиана Австрийского – хроники описывают невероятную процессию: 250 всадников, за ними епископ Трира, потом еще 150 рыцарей и т. д., – можно лишь представить себе, как художник, живший в самом центре города, на рыночной площади, реагировал на эту кавалькаду. Филипп Красивый с женой Хуаной Безумной посетили Хертогенбос в 1496 г., когда Бургундии уже не существовало. Приехали они уже как представители династии Габсбургов, поделившие былое герцогство с Валуа. От Бургундии и ее особенной эстетики не осталось и следа. Сегодня нам, в XX в. наблюдавшим крушение империй и амбиций, должно быть понятно, что чувствовал художник, наблюдая за пышной процессией наследников пепелища.

Триптих «Воз сена» – подведение итогов общеевропейской утопии, явленной в лице Бургундии.

Три триптиха Босха, если говорить об их символическом толковании, рассказывают потомкам о гибели куртуазной рыцарской утопии. Мы вправе считать эти три картины «Страшного суда» вполне осознанным символом, обозначающим конец рыцарской эпохи.

3

Среди известных антиутопий – «1984» Оруэлла, «Повелитель мух» Голдинга, «О дивный новый мир» Хаксли – антиутопия Босха выделяется тем, что прежде всего это критика доктрин христианской церкви. Босх – и это самый устойчивый взгляд на живописца – критикует христианство; Таинства он показывает так, что мы видим изнанку события. Он высмеивает обряд и потешается над клириками. Босх – реформатор? Ответ может быть лишь отрицательным.

Через год после смерти Босха, в 1517 г., Лютер обнародовал свои 95 тезисов; но, даже случись реформа при его жизни, сомнительно, что Босх, при всей своей антиклерикальной риторике, стал бы ее сторонником. В Босхе мало дидактики – тогда как Лютер (или Меланхтон) сугубо дидактичны. Сегодня существуют предположения, по большей части спекулятивные, о том, что Босх был тайным катаром, богомилом (балканское издание катаризма, задержавшееся до XV в., несмотря на истребление катаризма во Франции). Но с равным успехом, так же бездоказательно, можно объявить художника агностиком. Предположение о приверженности художника катаризму основано на том, что он полагает, как кажется исследователям, тварную часть мира изначально греховной и подлежащей наказанию – ценность имеет лишь дух. Босх вряд ли мог быть катаром, поскольку он нимало не морализатор. Его притчи не имеют статуса «урока», как это свойственно проповеди катаров. Скорее, Босх фиксирует победу тщеты, отмечает, что зло и расчет победили добро. Соотнести этот органический пессимизм с реформаторством или, если встать на путь фантазии, с потребностью в очищении Церкви от суеты, как того хотел Савонарола, – вряд ли убедительно. О Савонароле Босх вполне мог слышать: бургундец Филипп Коммин, сенешаль Карла Смелого, описывает встречу с Савонаролой в ходе своего визита в Италию; но нет оснований считать, что Босх был знаком с этим свидетельством.

Босх, при всей своей изощренной метафоричности, человек прямолинейный – он шифрует изображения весьма прозрачно, говорит аллегориями, но и аллегории его прямолинейны. Чудовище в его картинах обозначает зло, и торжество чудовищ – это та реальность, которую Босх описывает. Трудно поверить в то, что Босх считает чудовищ и впрямь существующими, однако это именно так: Босх упорно убеждает нас в том, что монстры есть, что монстры победили некогда прекрасный мир. Перед нами хроника.

У Пастернака есть щемящие строки:

Но и так, почти у гроба,

Верю я, придет пора —

Силу подлости и злобы

Одолеет дух добра, —

это написал загнанный, усталый, преданный всеми человек.

Босх утверждал обратное. Но это не значит, что он не был христианином. Он лишь констатировал сегодняшнюю победу зла.

Любое утверждение – на фоне многочисленных исследований в отношении антихристианских взглядов Босха – следует делать с осторожностью. Рассуждая о Мемлинге, Босхе, Брейгеле, Леонардо, мы постоянно должны помнить, что имеем дело с крупными мыслителями, сопоставимыми с самыми значительными схоластами/философами своего времени. Однажды Поль Валери, утомленный беседой с Эдгаром Дега, в которой он был вынужден признать интеллектуальное поражение, написал, что следует остерегаться бесед с художниками: по мнению Валери, часы, проведенные в молчании у мольберта, способствуют культивированию интеллектуального знания, тогда как писатель растрачивает себя вербально. Вряд ли наблюдение Валери касается спонтанных художников, наподобие Поллока или Сая Твомбли; но что касается Иеронима Босха и Леонардо, это, безусловно, верно. Это люди в высшей степени рефлективные, интеллектуальные и более того – гениальные. Нет ни малейших сомнений в том, что всякая деталь в их произведениях продуманна. Но это даже не главное. Главным, вероятно, является то, что Босх, как и Леонардо, – будучи человеком уникальным в своем понимании мира, вряд ли мог принять как догму религиозную конфессию, причем любую конфессию. Ересь Босха (а на таковую часто указывают, связывая мастера с катаризмом) заключается не в том, что он променял одну догму на другую, а в том, что он не принял и не мог принять никакую догму вообще: он верил в Дух, а не в букву. Наивно полагать, что изощренный мозг Босха или Леонардо мог бы принять некую коллективную программу убеждений. Променять католицизм на религию катаров – не значит ли это сменить одну идеологию на другую? Вообразить скептика Леонардо, заинтересовавшегося Кальвином, или Босха, следующего за Лютером, – нереально.

Определить позицию Босха требуется не через принадлежность к конфессии, но через то очевидное обстоятельство, что Босх был гуманистом. И это определение нуждается в дополнительном толковании.

4

«К концу Средних веков университетский интеллектуал сделал окончательный выбор между принадлежностью к миру труда и вхождением в группы привилегированных», – пишет Жак Ле Гофф. Сегодня мы наблюдаем это в столь очевидных образах, что нет нужды в пространных комментариях. Чванный термин «академики», используемый в университетской среде для самоидентификации, есть попросту обозначение корпорации, желающей обозначить себя, как нефтяники или финансисты; корпоративное сознание, противное свободному мышлению, отличает сегодняшнего университетского профессора от гуманиста времен Ренессанса. Впрочем, уже и в то время различие было понятно. Университетский интеллектуал – не есть гуманист. Подмена понятий случается часто: университетского ученого отождествляют с гуманистом; требуется развести данные термины, обозначить границы.

Разрешенный воздух, используя выражение Мандельштама, отравил легкие академической среды навсегда; умеренная коррупция, круговая порука, корпоративная солидарность и привычка к тому, что знание оплачено и заказано, – сделали так, что тип интеллектуала-труженика исчез. О нет, они все трудятся, но корпоративная солидарность, цеховая алчность и расчет разъедают души школяров и превращают их ровно в тех же номенклатурных чиновников, от коих они намерены были отличаться.

Знание есть эквивалент свободы и совести – но ничего подобного в академической среде не предусмотрено. Университетские интеллектуалы стали членами социальных групп, живущих доходами феодального или капиталистического порядка. Доходы именно такого рода составляют ежеминутную заботу университетов, и каждый член академической корпорации служит такого рода системе в той или иной степени – однако служат все без исключения, и преданно. Как и во всякой корпорации, преданность общей семье ценится выше, чем собственно дело, которое осуществляет данная семья. Особенностью академической среды является как бы непонимание пропорции личного участия в делах корпорации, каждый член корпорации предпочитает думать, что именно он служит науке и знаниям, несмотря на то что как раз участие в общем деле корпорации и важно, и нет ничего более определяющего. Это культивируемое лицемерие искажает души школяров стремительно.

Именно этим вызвано презрение Рабле к «сорбонистам, сорбонариям, сорбонаклям» («sorbonistes, sorbonagres, sorbonicles»), презрение к схоластике, которым пропитаны страницы «Гаргантюа и Пантагрюэля»; именно поэтому оппонентом Пантагрюэля (и Панурга) на диспуте в Наваррском колледже изображен английский ученый Таумаст, в котором легко читается питомец Оксфорда или даже сам Томас Мор или Джон Колет; именно поэтому Эразм Роттердамский отказался от предложенного ему поста в Оксфорде и позже в Кембридже и покинул последовательно оба университета. И, наконец, именно этим вызвана инстинктивная неприязнь ученого-конформиста Бертрана Рассела к Эразму Роттердамскому. Примерный академик Рассел, подчиняясь непреодолимой тяге систематизировать гуманитарные знания, не мог простить Эразму ту степень свободы, которая позволяла гуманисту не примыкать ни к какой из партий. В глазах Рассела это было трусостью и неполноценностью.

В художнике Босхе его коллег поражала не фантазия, не прозрачность акварельного колорита и не мастерство рисунка – но бесконечная свобода по отношению к канону. Дело в том, что Иероним Босх, как и Рабле, как и Эразм, как и Вийон, был гуманистом. Гуманизм как отрицание корпоративности, в том числе университетской, церковной, цеховой, определял сознание мастеров Возрождения. В оппозициях гуманист – академик, рыцарь – аристократ, художник – член гильдии, в этих оппозициях формировался тот ренессансный дух, который определил переломное время Европы. XV и XVI вв. заставили заново определить понятие «свободной личности», ответить сразу на несколько вопросов – Ренессанс античности, реформация христианства, крестьянские войны. Перемены если и были осуществлены гуманистами (перевод Священного Писания на латынь, изучение греческих авторов), то инициированы были временем – а уж крестьянские войны и реформацию христианства выдумали точно не гуманисты. Европа в очредной раз сменила маску – и разглядеть под уродливой личиной лицо было непросто.

Термин «возрожденческий человек» (так уж мы привыкли считать) подразумевает разнообразие деятельности, способность совмещать ремесла и знания, но в этом толковании мы подходим к вопросу не с того конца. Возрожденческий человек (иначе – гуманист) не потому брался за много дел, что был, в отличие от человека Средневековья, рококо или барокко, мультиодарен, а те, прочие, были узкоспециализированы. Не то чтобы в XV в. рождали младенцев, способных к разнопрофильной деятельности, а в XVII в. уже таких не рождали.

Дело в том, что гуманистическая установка требовала избегать конвенциональности, бежать от цеховой и корпоративной морали – и для того, чтобы увидеть суть вещей, надо было глядеть на них с разных сторон. Не стать соучастником цеховой договоренности, не стать членом интеллектуальной корпорации, где так называемый академизм подменяет живой разум. Всегда суметь сделать шаг в сторону, потому что со стороны виднее.

На одном из триптихов «Страшного суда» в центральной части изображен воз сена. Сено на картине Босха – это даже не метафора богатства и славы. Сено – есть метафора конфессиональной веры, конфессионального знания, аллегория надежды на спасение в общей толпе. И Босх (как обычно, впрочем) растолковывает зрителю эту аллегорию подробно. На первом плане картины, в нижнем правом углу, мы видим толстого попа, раздающего монашенкам охапки сена, которые те с мольбой выпрашивают, благодарно вытаскивают из мешка, получив разрешение от аббата, уносят, прижимая к груди. Сено, полученное простодушными верующими от хитрого монаха, не что иное, как вера в обряд и в индульгенции, вера в Божье милосердие, дарованное Церковью, это сено – внушаемые на проповеди заповеди, которые все до одной нарушаются в этой юдоли слез, и на этой картине заповеди нарушены в том числе. Крадут, насилуют, убивают, обжираются, и копна сена растет прямо пропорционально содеянным грехам. Из нарисованной Босхом сухой травы, из пустых надежд на коллективное спасение возведен своего рода Храм, и выглядит копна величественно. Однако именно сухая трава так бойко горит в аду – мы наблюдаем пожар на правой створке триптиха. Сено – это само христианство или христианская Церковь?

Иероним Босх любил Иисуса Христа: трогательные изображения смиренного Спасителя в кругу его мучителей – едва ли не наиболее убедительные образы Сына Божьего из созданных в искусстве. Присутствует Иисус и в картинах «Страшного суда», и в «Саду наслаждений», но растерянный, не знающий, как помочь.

Уместно вспомнить картину «Поклонение волхвов» 1494 г. и хлев с соломенной крышей, в котором находит пристанище Святое семейство. Под крышей хлева можно увидеть соломенную звезду – игрушечную копию той звезды, что сияет высоко в небе. На соломенную кровлю, как на крайне ненадежную защиту (Церковь – как она защитит?), и на соломенную звезду, как на пародию на веру, обратила внимание остроумная Линда Харрис. Однако согласиться с ее трактовкой и счесть образ сухой травы – насмешкой над христианством как таковым сложно. Логика рассуждения должна быть зеркальной. Дело в том, что отнюдь не Босх сделал соломенную звезду символом Рождества: Иисус рожден на соломе под рождественской звездой – и отсюда соломенные звезды, которые со времен Средневековья изготавливают по всей Европе на Рождество. В соломенной звезде как таковой насмешки нет.

Но вот когда Босх пишет огромный стог сена в последнем триптихе, в этом образе, разумеется, есть горький сарказм. Солома – материал, из которого готовят символ Рождественской звезды, здесь все верно; но вот когда сухая трава, стог соломы, становится значителен как собор – это уже пародия. Пародия не на христианскую веру, но на конфессиональную церковную догму. Вот, говорит нам Босх, из простого символа веры воздвигли целый стог соломы – и заменили суетой и тщеславием собор и веру; такой вывод из триптиха «Стог сена» сделать можно.

Стог на телеге – это современный собор, выполняет все функции такового. Здесь и своеобразные клирики, и паства, коей уготована соответствующая судьба. Босх даже сохраняет традиционный спор ангела и беса за души: вершину стога венчает тимпан портала соломенного собора, эту группу легко можно вообразить в виде барельефа над главным входом. Это праздные гуляки, сидящие под кусом, которых фланкируют, как и положено, ангел (справа – то есть слева от зрителя) и адское существо, наделенное – согласно заветам Мемлинга – хвостом с павлиньим опереньем. Ангел обращается к Иисусу в небе с мольбой, скорее всего, напрасной; дьявол же дудит в трубу: именно дьявол, а не ангел подает в сегодняшнем мире трубный сигнал.

5

Зрителю предъявлен канонический триптих «Страшного суда», по сторонам Рай и Ад, в центре земная жизнь, изображен даже Господь на облаке, взирающий на происходящее. Господь растерян, в его нежном облике заметно удивление.

Что поражает в методе Босха, наряду с контрастом канонической сакральной формы триптиха и инфернальным пророчеством, – это контраст нежного, почти акварельного письма и совершенно несентиментального, жестокого смысла сказанного. К слову, когда Лукас Кранах скопировал босховский «Страшный суд» (копия Кранаха находится в берлинской Гемельде гелери), саксонский живописец переписал композицию Босха яркими плакатными цветами без прозрачных лессировок и валёр – тем самым убрав амбивалентность босховского высказывания, его особенную трепетную безжалостность. Еще Карель ван Мандер в своей «Книге о художниках» отметил то, что мы видим сегодня, если всматриваемся придирчиво: Босх писал тонким слоем краски в один слой; сегодня мы называем такой метод акварельным письмом, прозрачным, лессировочным. Эта прозрачность – сокровенность – интимность переживания соответствует идеалам христианства и простым словам проповеди. Самим письмом Босх утверждает милосердие христианства, но трактовкой образов показывает, что милость породила праздность и не пошла впрок.

Кто бы мог заказать такой триптих? Не церковь, очевидно. Это осталось неизвестным, как и в отношении «Сада земных наслаждений». Есть, однако, гипотеза о том, что «Сад земных наслаждений» мог заказать Энгельберт II Нассауский, причем одновременно он заказал иллюминированный манускрипт рыцарского «Романа о Розе». Это предположение подкрепляется сравнением миниатюр из манускрипта с фрагментами Эдема. Существуют сопоставления – и убедительные – рисунков к «Роману о Розе» и композиций «Сада земных наслаждений». Более того, атмосфера сновидения («Роман о Розе» есть изложение сна рассказчика) в какой-то мере соответствует стилистике Босха. Исследователь Босха приводит любопытное сравнение хороводов из миниатюр к «Роману о Розе» и своеобразной карусели всадников вокруг фонтана в «Саду удовольствий». И, если углубиться в сравнения с рыцарскими романами, мы увидим, что всадники на единорогах и грифонах, скачущие на заднем плане Эдемского сада, все эти причудливые кавалькады практически воспроизводят сцены рыцарских турниров с миниатюр и барельефов. Не эту ли кавалькаду наблюдал Босх во время визита Хуаны Безумной? Сопоставление тем интереснее, что родственность с «Романом о Розе» и вообще с рыцарским романом открывает ипостась творчества Босха, закрытую от наших суждений первым и вторым слоями толкований – социальным, фиксирующим распад общества, и критическим в отношении церкви.

Однако если учесть то, что Босх в своей риторике включен в образный строй рыцарских романов, если принять, что Босх изображает чудищ не в переносном, но в буквальном смысле, как совершенную реальность, как это свойственно видеть включенному в процесс приключения рыцарю, то мы найдем в картинах не критику христианства еретическим клириком, но хронику путешествия христианского рыцаря. Надо лишь согласиться с тем, что, сообразно топонимике рыцарских романов, художник изображает заколдованный мир, который требуется расколдовать. Босх, как и сочинитель рыцарского романа, сугубый реалист; просто реальность явилась ему вот такой особенной. Перед ним зачарованный лес с монстрами – и про них художник рассказал подробно. То, чем занимается рыцарь в волшебном лесу, – это снятие заклятий; картины Босха – своеобразное рыцарское служение.

И если прочесть картины Босха как описание волшебного леса, куда въезжает Парцифаль в поисках Грааля, то обилие чудовищ, беспомощность Церкви, колдовство, лицемерие обряда, собор в виде стога сена, священник в виде свиньи – все объяснимо, все становится на свои места. Это колдовской лес из рыцарских романов. Вспомните рисунки Босха – заколдованные деревья, прячущие в своих дуплах таинственных сов; деревья, сплетающиеся в подобия хижин, прячущих колдунов; как это похоже на описания Вольфрама фон Эшенбаха или Кретьена де Труа! Титурель, Парцифаль или Окассен и ехали вот по такому лесу.

Босх – последний представитель бургундской куртуазной рыцарской эстетики; Босх – тот, кто описал закат золотого бургундского века, Босх, описывая закат рыцарской эпохи, просто обязан был стать последним странствующим рыцарем.

И в качестве такового он отправился в зачарованный лес – сразиться с колдунами, встретить драконов, попытать счастья в единоборстве с невиданным злом. Посмотрите, сколько на картинах погибших рыцарей, пронзенных копьями, не дошедших до цели! Вспомните, как въезжает герой романов в чащу; его предупреждают о том, сколько предшественников, таких же вот рыцарей, погибли в колдовском лесу; ему рассказывают, сколько чудищ напялили на себя рыцарские доспехи, снятые с убитых воинов. И разумно бы остановиться.

Не послушал конный

И во весь опор

Залетел с разгону

На лесной бугор.

Рыцарь углубляется в лес; те, кто попадается ему на пути, имеют иную природу, нежели люди, нечеловеческую природу – однако это твари, это тоже творения Господа, пусть и уродливые.

Требуется усилие, чтобы их расколдовать.

И тогда оврагом,

Вздрогнув, напрямик

Тронул конный шагом

На призывный крик.

В триптихе «Воз сена», в левой его части (то есть в райской, правой по отношению к Господу) изображено падение ангелов, превращение ангелов в летающих химер. Низвергнутые с небес, ангелы в полете превращаются в бесов, но одна из фаз превращения – а Босх фиксирует все стадии метаморфозы – это причудливые птицы. Падение мятежных ангелов – тема, разработанная до Босха и параллельно с ним в миниатюрах братьев Лимбург (из Часослова герцога Беррийского, Шантильи, Музей Конде) или миниатюрах Жана Тавернье – предшествует образу, созданному Босхом. Однако именно Босх описал нам дальнейшие метаморфозы падших ангелов – их превращение в птиц. Этих птиц (а теперь-то мы знаем, что перед нами падшие ангелы) Босх размещает повсюду.

Требуется согласиться с тем, что образный строй Босха един для всех его картин – как всякий крупный художник, Босх создает единую мифологию, пользуясь ей в каждой работе. Следует рассматривать все вещи мастера вместе, взаимосвязано. И вот мы видим, что «Сад земных наслаждений» буквально оккупирован такими изысканными райскими птицами, они завлекают, они командуют, но они же и держат людей в плену. В мифологии Босха эти птицы важны, и мы знаем, откуда они происходят: это, конечно, райские птицы по своему генезису – но это уже не райские создания, это падшие ангелы. Они то явлены нам как собственно птицы, то сохраняют облик летающих монстров.

В Аду (правой части триптиха «Сад земных наслаждений») Люцифер, сидящий на краю замерзшего озера и пожирающий человека (в скобках отметим эту прямую цитату из Данте), тоже имеет облик птицы.

В отношении чудищ Босха уместно сравнение с химерами и горгульями готического собора, которые изгнаны из помещения собора вовне, стали водостоками; однажды эти чудища устремятся внутрь, заполняя помещение храма.

Сейчас мы живем в то время, говорит Босх, когда весь мир заполонен чудовищами, и даже святая святых – собор – полон бесов, коих мы привыкли видеть вне его стен. В последние десятилетия исследователи обнаружили несколько совпадений фигур с картин Босха с горгульями готических соборов и даже со скульптурными фигурами ремесленников, коих часто средневековые мастера помещали на нижних фризах. Так, обнаружена параллель между странствующим коробейником (менестрелем?) из «Воза сена» и схожей фигуркой разносчика из Церкви Богоматери (Grota Kerk) в Бреде, городе, находящемся в пятидесяти километрах от Хертогенбоса. Нужды в таких параллелях, однако, нет – буквально все фигуры Босха имеют прототипами соборную скульптуру и миниатюры из иллюминированных манускриптов. Буквальных копий нет, но и резких отличий тоже нет – Босх действительно вдохновлялся (слово «заимствовал» неприемлемо, но напрашивается) соборной скульптурой. Все, нарисованное им, наблюдено в соборах; точнее – на внешних стенах собора.

Метод Босха – ни одной минуты не сомневаюсь, что это метод обдуманный, точно так же обдуманный, как и то, что Босх использовал сакральную форму триптиха для выражения инфернальной концепции, – метод Босха состоял в том, что он вывернул собор наизнанку.

Именно так: Босх вывернул собор наизнанку – горгульями внутрь и святыми наружу, в чистое поле.

И стоит увидеть мир именно так, как задумано мастером: вывернутый наизнанку собор и сакральная форма триптиха, трактующая о неизбежности Ада – так становится понятно, как именно трактовал Босх концепцию Страшного суда.

Вывернув собор наизнанку, Босх создал магический лес, причем слово «магия» не наделено здесь положительным смыслом. Это тот магический лес, полный адских опасностей и сил преисподней, соблазнов и провокаций, в который въезжает странствующий рыцарь Парцифаль, в который входит – совсем как странствующий рыцарь – поэт Данте.

Одинокое путешествие рыцаря сквозь инфернальный лес, описанное сотней рыцарских романов, предваряет Страшный суд, в какой-то мере это путешествие есть репетиция Страшного суда.

Популярен анализ картин Босха, трактующий художника как мыслителя, отрицающего телесную сущность мира; все телесное бренно (прочитывают Босха именно так, и предположения о его «катаризме» усугубляют такую трактовку), греховно и подвластно Сатане. Но Босх отнюдь не отвергает материальный мир. Он славит материальный мир, дарованный Господом, и пытается освободить этот мир от злых чар.

Стог сена – и в этом странность и своеобразная надежда картины – венчает зеленый цветущий куст. Из копны соломы (то есть из скошенной и засохшей травы) пророс живой зеленый куст. У куста сидят лютнист и певцы-трубадуры; за их спиной целуются крестьяне (кстати сказать, эта пара целующихся крестьян с буквальной точностью воспроизведена в брейгелевском «Деревенском празднике»). Жизнь, проросшая из никчемной веры, жизнь, преодолевшая лицемерие и дрянь навязанного образа быта – это не совсем не христианская доктрина. Она не противоречит духу христианства, но вряд ли соответствует букве Писания. И нет никого из средневековых схоластов, с кем мы могли бы сопоставить это почти гедонистическое утверждение. Мне приходят на ум Джованни Боккаччо, Омар Хайям, возможно, Арнаут Каталан, возможно, Гвидо Кавальканти, конечно же, Франсуа Вийон – но, что еще важнее, из этого куста, выросшего на стоге сена, выросли Брейгель и ван Гог.

Чтобы усугубить и подчеркнуть сказанное, добавлю образ коробейника, одинокого пилигрима, разносчика нехитрых товаров. Босх очень любит этот образ, написал его дважды крупным планом, несколько раз в пейзаже. Причем один раз на обороте створок триптиха «Воз сена», то есть зритель видит попеременно то одинокого коробейника, бредущего своим путем, то величественный стог сена, который влекут по торной дороге адские животные.

Собор заколдован, силы ада и чародейство обратили церковь в стог сена.

Почему бы нам не увидеть в коробейнике странствующего рыцаря. По дороге бредет усталый путник, этот коробейник – не пилигрим, в нем нет ничего от церковной святости. Однако нечто в его облике заставляет нас поверить в то, что это не просто торговец, это не стяжатель, а товары, которые он несет за плечами, должны бы скорее именоваться «дарами». В триптихе «Воз сена» жирный поп раздает обманутым сухую траву – но этот коробейник, он ведь несет за плечами отнюдь не траву. «Коробейник» Босха напоминает «Сеятеля» ван Гога, или одного из «Эмигрантов» Домье, или члена труппы «Странствующих комедиантов» Пикассо – человек, обреченный на одиночество, гордость и труд.

Есть и еще один персонаж, наряду с эмигрантом, комедиантом и сеятелем, родственный одинокому путнику Босха. Странник напоминает странствующего рыцаря, допустим, Дон Кихота. Странствующий рыцарь входит в зачарованный лес.

Вглядитесь в «Коробейника» на внешних створках триптиха «Воз сена» – одинокий странник является продуманной антитезой тщеславному «собору», сложенному из сухой травы. Центральная часть триптиха изображает общество, суетящееся вокруг фальшивого товара, толпа жаждет солому получить; здесь же – упрямый одиночка, несущий поклажу, не нужную никому. На заднем плане картины мы видим разбойников, привязавших человека к дереву. Этот привязанный – рыцарь: на земле валяется его копье, разбойники сорвали с него шлем и латы; рыцарь пропал. А коробейник с никому не нужным товаром – идет.

Собственно, название «Коробейник» довольно случайно; этот человек вряд ли разносчик; Босх порой именует его «Блудным сыном», именно в образе блудного сына является нам, зрителям, этот же странник в тондо 1500 г. Тот же шаг вангоговского сеятеля, тот же облик эмигранта Домье. Шаг уходящего прочь одиночки мы встретим в рисунке, изображающем апостола святого Иакова Старшего, на внешних створках «Страшного суда».

Блудный сын и апостол Иаков, а также все отшельники и пустынники, коих Босх любил изображать, – труженик Иероним, упорный Жиль (святой Эгидий), стоик Антоний, Бавон, все те, кто способен на одинокий подвиг, – именно их лики соединились в том образе, который мы именуем «Коробейник». Не разносчик товаров вовсе, не коробейник – но странствующий комедиант, странствующий рыцарь.

Подводя итог дидактическому, моральному уровню толкования, мы должны будем согласиться с тем, что Босх берет на себя миссию расколдовать мир, назвать вещи своими именами, спасти христианство от злых чар.

6

Теперь остается проанализировать самый важный пласт трех триптихов Босха – анагогический. И чтобы сделать это, мы должны обобщить уже наблюденное в трех «Страшных судах».

Странствующий рыцарь Парцифаль, все еще сжимающий в руке обретенный Грааль, стал добычей стаи драконов (или волков, схожих с драконами). Парцифаль уже растерзан, драконо-волки перегрызли ему горло и впились в живот; но Грааль он из руки не выпустил. Эту фигуру Босх написал в правой части триптиха «Сад земных наслаждений».

Нам остается сопоставить фигуру убитого рыцаря, судорожно сжимающего в руке кубок Грааля на картине Босха «Страшный суд», и Грааль, помещенный Яном ван Эйком в самый центр композиции Гентского алтаря, – чтобы увидеть всю динамику развития бургундской живописи. В Гентском алтаре действие происходит в кущах благостного райского сада, в «Саду земных наслаждений» Босха рыцарь принимает смерть в колдовском саду, защищая Грааль.

А в «Страшном суде» мы находим еще одного рыцаря, выдыхающего пламя. Этот рыцарь – и доспехи, и лицо – совершенно зеленого цвета. Это крупная фигура, одна из главных фигур, представляющих Ад, одна из ипостасей Преисподней. Тут даже ошибки быть не может: рыцарь зеленого цвета – это персонаж поэмы XIV в. «Сэр Гавейн и Зеленый рыцарь». Зеленый рыцарь, бессмертный и агрессивный колдун (по сюжету баллады, ему отрубают голову, которая тут же прирастает обратно), и согласно многочисленным толкованиям – одно из обличий дьявола.

Для нас сегодня очевидно, что Босх был широко образованный человек, и его картины полны скрытых цитат. Нет надобности указывать на «Корабль дураков» Себастьяна Брандта, разумеется, Босх пишет свой «Корабль дураков» под впечатлением от поэмы гуманиста. Читал ли Босх «Роман о Розе», который был заказан одновременно с его «Садом земных наслаждений», знал ли Босх своего современника Вийона, сказать затруднительно, но в качестве бургундца Босх, скорее всего, французским владел. Круг чтения его, судя по обилию цитат, обширен – круговая структура «Сада земных наслаждений», этого инфернального Эдема, – безусловно указывает на структуру дантовских кругов; впрочем, эта же круговая композиция имеется и в «Романе о Розе». Та же круговая структура и в «Большом завещании» Франсуа Вийона – это, собственно говоря, заложено в форме баллады и рондо.

Сказанное ни в коем случае не должно означать зависимости Босха от прочитанного, ученической позиции мастера.

Мы говорим о Босхе – гуманисте, о Босхе – равновеликом мыслителе, и, если он читал «Корабль дураков», «Роман о Розе», «Комедию» Данте и «Большое завещание», то как равный собеседник. Было бы ошибкой считать художников масштаба Босха или Мемлинга иллюстраторами чужих концепций. Босх, по природе своего дарования, несомненный философ: его главная цель в картинах – не сатира над обществом, не назидание грешникам и не критика церкви. Страсть, заставляющая мастера работать над образами, состоит в желании разобраться. Разобраться, как устроен мир – это ведь самое интересное. Босх именно хочет понять, как все устроено, почему порок объявлен добродетелью, райские птицы опасны, а чудовища сильнее людей. Если душа, вылетая из тела, превращается в птицу, а птица, как мы знаем, есть падший ангел, то неужели это означает тождество падшего ангела и вложенной Господом в человека души? Этот круговорот Босх и нарисовал в «Саду земных наслаждений». Если природный человек – лишь возможность человека духовного, единого с Богом, то значит ли это, что человеческая природная ипостась может быть подменена чудовищем? Если сотворение мира определенно предвещало лишь благо, поскольку Господь был не намерен творить зло, то как получилось, что мир наводнен злом? Ведь не сам же Господь зло сотворил, следовательно, возникшее зло проистекает из добра, подобно тому как химеры возникают из павших ангелов – значит ли это, что природа человека, под влиянием его пороков, уже изменилась необратимо? Возможна ли обратная метаморфоза – можно ли химеру возвратить в статус ангела, а оскотинившегося человека сделать вновь подобием Божьим?

Босх несколько раз изображает сотворение мира – мы видим Бога, занятого работой, в гризайле, на внешних сторонах створок «Сада земных наслаждений». Это изображение, таким образом, предшествует созерцанию Сада – сначала мы видим, как создавался мир. Созданный Богом мир еще не имеет красок – он черно-белый, это обещание гармонии, но вот распахиваются створки – и мы видим яркий мир, звонкие акварельные краски, но это мир, в которым расцвело несовершенство природы человека. В чем была ошибка?

Исправит ли эту ошибку Страшный суд?

Мы редко обращаем внимание на удивительное описание Босхом Рая – именно Рая, а не райского сада. Несмотря на то, что земной райский сад Босха пуст, в венецианском тетраптихе «Блаженные и проклятые» мастер все же изобразил полет в заоблачный Рай, нарисовал путь праведников – все же кто-то спасся! – сквозь некую прозрачную трубу ввысь, в сияющие чертоги. Характерно, что путь в Рай (и, вероятно, сам заоблачный Рай также?) – снова черно-белый, тоже гризайльный.

Требуется отказаться от многоцветности порочного мира, чтобы вернуться к первой изначальной Парадигме.

Босх не вычитал этого из книжек гуманистов – да этого никто и не придумал, помимо Босха. Художник сам так считал и сам это нарисовал, это не цитата – это следствие его собственных рассуждений. И если это совпадает с рассуждениями Данте – а Рай Данте прозрачен и почти бел, впрочем, не черно-бел – то лишь потому, что ход рассуждений был схожим. С определенностью надо сказать, что диалог гуманиста и художника возможен лишь в ситуации полного равенства, когда оба являются мыслителями.

И вот я рискну сказать, что самым внимательным собеседником Босха был Боэций – живший на десять веков раньше мастера из Хертогенбоса. Популярность философа, казненного Теодорихом в VI в., была велика, и если Иероним ван Акен и не читал Боэция, то концепция поведения «разумной души», описанная философом подробно, была ему близка, а с большой вероятностью даже известна опосредованно. Боэций постоянно призывает нас узнавать: а) существует ли предмет, б) что он собой представляет, в) каков он, г) почему и зачем он существует. Эти вопросы Боэций с необходимостью задает, поскольку, вслед за Аристотелем, считает, что в человеческой душе существуют три силы – растительная, чувствительная и разумная. Если разумная часть души себя не проявляет, растительная и чувствительная возвращают человека в царство животных.

Босх задает эти же самые вопросы и показывает развоплощение неразумного человека – и показывает наглядно.

Зримый, яркий, животный мир стал ареной развоплощения.

На стадии черно-белого проекта мир был разумен. Страшный суд, по Босху, есть торжество и самоуничтожение животного царства, открывающее дорогу разуму.

Глава 10. Питер Брейгель

1

Принято считать Питера Брейгеля последователем Иеронима Босха, двух художников часто объединяют в общем рассуждении, хотя Брейгель жил позже и в другой стране. Считается, что Брейгель продолжил начатое Босхом.

Это не соответствует действительности. Брейгель писал о другом, более того – о прямо противоположном.

Сходство, конечно, имеется: подобно Босху, Брейгель изображает не локальный сюжет, но устройство мира в целом, его картины населены сотнями персонажей, это рассказ о мироздании. Их живопись можно характеризовать как пост-ванэйковскую: после изобретения братьями ван Эйками техники масляной живописи на досках северные мастера Босх и Брейгель довели приемы бургундцев до изощренности, подвели итоги Северного Ренессанса. В те времена были популярны такие книги – «суммы» знаний, своего рода энциклопедии. Существовали «Сумма против язычников», «Сумма теологии» и т. д. Вот и Брейгель с Босхом создали своего рода «суммы», их подробные картины следует читать внимательно – найдете рассказ обо всем. Если вчитаетесь, то увидите, что Брейгель и Босх олицетворяют противоположности. Противоречие столь же разительно, как в паре Малевич – Шагал. Оба называются авангардистами, но один – казарменный фанатик, другои – сентиментальный фантазер. В случае Брейгеля и Босха конфликт столь же глубок. Объяснив природу этого противоречия, легче трактовать характер эпохи.

Брейгель, скорее, реалист, а Босха легко назвать сюрреалистом, но выдумывают небывалые формы оба художника. Оппозиция Брейгель – Босх объясняется иным.

Босх написал распад общества. Чудищ, символизирующих силы зла, изображали многие; Босху бестиарий понадобился, чтобы показать крах общественного порядка. Формально Босх фиксировал крах Великого герцогства Бургундского, проекта объединенной Европы; обобщая свой опыт, Босх написал хронику конца истории.

Брейгель начал свою работу на руинах, подробно описанных Босхом, среди химер распада, которые предъявил его учитель. На обломках той истории, которую Босх оплакал, Брейгель выстроил новую общественную концепцию. Новое общество наследует пороки и болезни старого, но хочет жить иначе. Герой утопии Брейгеля – ремесленник и крестьянин, человек труда; идеал – трудовая коммуна, созданная коллективным трудом. Босх описал конец феодального общества; Брейгель – проект Ренессанса тружеников. Эти живописцы дополняют один другого, Брейгель буквально продолжает речь Босха, но говорят они о диаметрально противоположных вещах.

Сознание Босха копит впечатление от обид и унижений человека – и потом взрывается в ночных кошмарах. Эти обиды и унижения предшественники Босха, великие бургундские реалисты, не пожелали заметить и уклонились от изображений. Босх взял на себя работу договорить несказанное за Мемлинга, ван дер Вейдена, ван Эйка. Босх рисует закат рыцарского идеала, оборотную сторону бургундской утопии, фантасмагорическую реальность ежедневного ужаса войны.

Театральная постановка (а Бургундия была театральной постановкой) завершена; последний акт оказался инфернальным – герцога убили, герцогство развалилось, праздник окончен. Выражаясь в терминах XX в., картины Иеронима Босха – это антиутопия. Как всякая утопия или антиутопия, его повествование нуждается в гиперболах.

Напротив, все рассказанное Брейгелем весьма просто, в гиперболах не нуждается. Рассказано так просто потому, что мораль, которую утверждает Брейгель, проста: достоинство в труде.

Было бы существенной ошибкой утвердить связь между Брейгелем – и Остаде, бытописателем голландских кабаков. Аналогия будто бы напрашивается: кургузые мужички Остаде сидят за столами, пьют и шумят; и у Брейгеля в деревенских праздниках есть подобные сценки. Но нарисованы разные люди: персонажи Остаде свою страсть выплескивают в пьянстве – герои Брейгеля зарабатывают право на танец трудом, и мы видим, как они работают. Достаточно спросить себя, знаем ли мы, что делал персонаж Остаде с утра, до того как напился и подрался с соседом в пивной? Мы этого не знаем, да и сам Остаде этого не знает. Герой Брейгеля не дерется с соседом именно потому, что они вместе косили, складывали стога, жали, охотились, пасли скот. Эпизоды жизни изложены с наивной точностью – так крестьяне пьют; так они танцуют, так работают, а вот так их деревню разорили. Брейгель пишет полный цикл жизни; Часослов для крестьянина, а не для герцога, это реалистическое описание процесса жизни. Определение Мужицкий, данное Питеру Брейгелю-старшему искусствоведами, выражает характер творчества (писал по преимуществу крестьян), но, до известной степени, описывает и склад сознания – художник может думать сложно, но выражает себя крайне просто. Если сравнить работу кисти Брейгеля с изощренным умением Босха, то иного слова, нежели «мужицкий», не подобрать. Брейгель предстает простецом, не любящим глубокомыслия, на деле же ему свойственна метафоричность, но он принадлежит к тем мастерам, которые считают, что сложную мысль следует выражать простыми словами. В зрелых картинах Брейгель пришел к вершине философствования – научился думать понятиями, вне определений, и приучил зрителей к тому, что расшифровке понятия не поддаются. Как вы расшифруете гору?

Выдумок в творчестве Брейгеля мало. Существует ранняя вещь «Падение мятежных ангелов» (в Королевском музее изящных искусств, Брюссель), в которой художник отдал дань традиционной мистерии, изобразив битву небесного воинства с бесами. Вещь эта, с выраженным итальянским влиянием, типична для фламандской живописи тех лет – скажем, Франс Флорис, которого называли фламандским Рафаэлем и который, как и Брейгель, путешествовал за наукой в Рим и тоже восторгался Микеланджело, написал картину «Восстание мятежных ангелов» (Антверпенский музей) в 1554 г., на восемь лет раньше Брейгеля. Есть, впрочем, куда более самостоятельная вещь – аллегория «Триумф смерти» (Прадо, Мадрид), в которой армия скелетов идет на город, истребляя все живое; впрочем, как увидим несколько позже, эта картина встроена в совершенно реалистические сюжеты Брейгеля. «Босхоподобные» сюжеты Брейгеля – а к таковым относятся прежде всего рисунки пером, сделанные для тиражной гравюры, интересны тем, как Брейгель трактовал «босховских» тварей. В рисунках, сделанных в молодости, Брейгель следует морфологии Босха буквально. В дальнейшем фламандский мастер от изображения химер отказался, но держал их в своем арсенале: в своих развернутых метафорах бытия, в «Безумной Грете», например, замок оккупирован мутантами, обезьяноподобной нечистью; или в «Стране лентяев» бегает поросенок, опоясанный ремнем, а за ремень заткнут нож, словно поросенок предлагает себя разделать. Это – дань наследию Босха.

Творчество Брейгеля, как и творчество его alter ego ван Гога, явственно распадется на два этапа – следование метафорам Босха и обретение собственной мифологии (ср. у ван Гога – Нюэненский и Арльский периоды). Выстраивая свой собственный образный ряд, Брейгель подчас рисует странных существ, но всегда объясняет их происхождение реалистически. Сошлюсь на два рисунка, посвященные магу Гермогену. «Падение мага Гермогена» и «Встреча святого Иакова с Гермогеном». Чернокнижника Гермогена (которого пригласили иудеи, чтобы тот околдовал апостола Иакова; апостол вышел победителем из поединка с чародеем и обратил его в христианскую веру) Брейгель трактует как алхимика. Гермоген окружен предметами алхимической работы, книгами с волшбой – он выкликает нечисть. Есть и рисунок «Алхимик», в нем Брейгель показывает происхождение босховской чертовщины – алхимики, выискивая рецепты в книгах, буквально выводят мутантов в ретортах. Для сравнения: босховский святой Антоний против воли находится в среде, населенной чудищами, он напуган; Гермоген же сам создает такую среду. По Брейгелю получается, что мутанты и химеры – продукт нашей деятельности. Брейгель объясняет чертовщину: мы ее сами создаем, выдумываем и пугаемся.

В «Триумфе смерти» Брейгель воспроизвел в одном из фрагментов (правый нижний угол картины, сражение возле стола с пирующими) композиционную интригу листа «Падение Гермогена» (на это указал в своей остроумной работе Ларри Сильвер), а это значит, добавлю от себя, что зло и небытие, по Брейгелю, суть изобретения человеческие, творения алхимика. Мир изначально добр и щедр. Та смерть, которая нас пожирает, выведена нами самими, живет в нас самих. Мы сами приводим себя в состояние нежити. Этим, вероятно, объясняется то, что на картине «Триумф смерти» павшие в борьбе со Смертью немедленно сами обращаются в скелеты и гонятся за живыми людьми. Эта аллегория имеет конкретный адрес – эпидемию чумы; но есть и еще более реалистическое объяснение средневековой метафоры (традиционная «пляска смерти» поднята здесь на уровень вселенской симфонии). В сущности, Брейгель с исключительной трезвостью описал процесс истории, который включает в действие куда больше мертвых, нежели живых. Перед нами не что иное, как пресловутое единение общества в смерти многих поколений, это печальная шутка по поводу федоровской прекраснодушной «философии общего дела». Мертвых значительно больше, чем живых: жизнь есть краткое чудо – а смерти принадлежит история; грустное замечание, но опровергнуть его можно лишь истовой верой – иногда таковой нет. Вечности жерлом пожрется и общей не уйдет судьбы, по слову поэта, все живое – но Брейгель показывает нам, что вся вечность состоит из тех же самых людей, которые, превращаясь в мертвецов, тут же начинают охотиться за людьми живыми. Перед зрителем проходит процесс превращения людей в скелеты; став скелетом, человек немедленно делается врагом человеческого рода. Преемственность смерти – еще более властное обстоятельство истории, нежели преемственность жизни. Про это и написана картина – но что же здесь не-реалистического? Это малоприятный реализм наблюдателя человеческой природы.

Обществом правит закон, который заставляет рабов становиться еще более свирепыми господами, нежели их собственные господа. Рыбы крупные глотают маленьких, а те, в свою очередь, глотают еще меньших – анализу поглощения слабых Брейгель посвятил рисунок. (В дальнейшем тема поедания себе подобных будет появляться у него среди сюжетов, рассыпанных в глубине картин.) Брейгель ни в коем случае и не скрывал влияния мастера из Хертогенбоса, напротив, афишировал. Рисунок «Большие рыбы поедают малых» (совершенно босховская метафора) художник Брейгель даже подписал именем Иеронима Босха – есть мнение, что это было сделано для улучшения продаж, все-таки рисунок под гравюру, то есть тиражирован. Я склоняюсь к тому, что Брейгель подписал рисунок, иронизируя над самим собой, над столь буквальным подражанием учителю. Невозможно человеку, наделенному таким даром, каким был наделен Брейгель, не тяготиться ученичеством – учиться следует с благодарностью, но, рано или поздно, собственное призвание требуется осознать. Подписав рисунок «Босх», Питер Шутник горько пошутил.

Рисунки Питера Брейгеля – коричневая тушь с добавлением сепии, твердые линии по тонированной в чайный цвет бумаге, иногда художник использует белила для усиления тональной гаммы – это почти гризайль. Пробелы на рисунках предвосхищают своей виртуозностью небрежные шедевры Рубенса. Рисунки Брейгель делал для тиражных гравюр; переводил в гравюры на металле гравер Иероним Кок (живший некоторое время в Италии, связанный с римскими маньеристами). Кок был не только гравер, но и издатель, знал, что модно; переводя в гравюру рисунки, он несколько маньеризировал рисунок, придавал простецким героям Брейгеля светский вид, а грубые одежды превращал в плащи с водопадами складок à la Приматиччо. Разумеется, сам Брейгель, когда рисовал складки ткани, ориентировался на сурового Мемлинга или Рогира. Бургундскую школу рисования Брейгель унаследовал опосредованно – он специально этому приему не учился – через Босха, коего чтил. Цель Брейгеля в начале пути – рисовать притчи; он изъяснялся не прямо, а метафорами. Путь, который проделал художник, чтобы написать просто портрет крестьянки – как святой, как мадонны, вынесенной на отдельный холст, – поистине очень долог: в начале карьеры это ему и в голову бы не пришло. Брейгель думал аллегориями, а не событиями; прилагательными, а не существительными.

Он придумывает, как представить субстанции человеческих страстей (не только Похоть, Гордыню, Скупость, но и Надежду, Веру); каждая гравюра – это назидательный рассказ. В той мере, в какой Брейгель наделяет фигуры реалистической характеристикой (его рука вытворяет такие вещи непроизвольно), возникает нечто, отличное от воскресной проповеди, но это происходит на периферии листа. Вдруг, помимо проповеди о грехе похоти, мы видим фигурки прелюбодеев крестьян, про которых вовсе и не придет в голову сказать, что они грешники. Но главное в этих листах – метафора; факт значим только потому, что он символизирует нечто большее, чем сам факт.

Требуется прожить долгую жизнь и много раз увидеть смерть, чтобы понять, что факт жизни значим сам по себе, вне аллегорического смысла. В конце своего стремительного, но такого богатого событиями пути Брейгель пришел к невероятной для художника особенности: он стал думать и рисовать ноуменами – а не феноменами. Эту заумную фразу надо сказать простыми словами: феномен – это то явление, что обросло чувственными восприятиями и толкованиями; ноумен – это умопостигаемый объект, вне чувственных сравнений и аллегорий. Да, крестьянин Брейгеля – феноменальное явление: этот персонаж нагружен нашим знанием об истории Фландрии, об участи крестьянства и т. д. Но фигуры крестьян в огромных мировых пейзажах Брейгеля не несут никакой чувственно-аллегорической нагрузки дополнительными смыслами. Это просто люди в мире; всякий раз мы, зрители, должны придумать и понять значение этой, сугубо номинальной, информации. Крестьянский танец Брейгеля – это крестьянский танец; в том и сила этой картины, что она значит не больше и не меньше – а только и именно это. Река просто течет, а человек просто идет, и гора – даже если наше религиозное сознание хочет в ней видеть гору Елеонскую или Голгофу – просто стоит. Это мир первичных явлений.

В качестве графика, чьи рисунки должны тиражировать и продавать, Питер Брейгель думал аллегориями. И Босх некоторое время оставался его учителем. «Битва сундуков с копилками» – гениальный символ стяжательства, выдумка, достойная Босха; неожиданно в этом небольшом рисунке просверкивает большее, нежели саркастическое назидание, – перед нами возникает не упрек скупости, но портрет истории как таковой. На гравюре изображена константа бытия – а назидания здесь даже и нет. Действительно, жизнь такова – и перед зрителем не урок, мол, не жадничай, но лишь констатация факта. Фландрию покупают и продают: страну некогда купил Филипп Красивый, Валуа, потом страну перепродали благодаря удачному браку – в придание Бургундии; при Брейгеле страна досталась дому испанских Габсбургов. Битва сундуков и копилок описывает всю современную Брейгелю Тридцатилетнюю войну. Сегодня тема нисколько не менее актуальна. В назидательных притчах Брейгель тщательно вырисовывает «босховских» страшил, человечки играют вспомогательную роль для объяснения и вразумления; попутно, вероятно, незаметно для себя, художник обретает свой оригинальный метод: фламандский быт на картинах Брейгеля возвышается до символа, при этом не теряя примет реалистического бытописательства. В дальнейшем – еще в рисунках, следующих за циклом «Семь смертных грехов», и потом в картинах – композиции утрачивают назидательность. В зрелые годы эта типично босховская черта – создать такой образ, чтобы он внушал идею и поучал, – сходит в искусстве Брейгеля на нет. Чему учит картина «Пасмурный день»? Какой урок можно извлечь из картины «Охотники на снегу» или «Возвращение стад»?

У Босха фламандец заимствует (на короткое время, лишь до тех пор, пока не создаст собственный пейзаж) рисование флоры. Босх – мастер изображать диковинные инфернальные растения. «Сад наслаждений» Босха окружен колючей оградой, пирамидальными стеблями, напоминающими колонны готического храма, на них распускаются цветы с острыми режущими лепестками. Как у всякой фантазии, у адских растений есть прообраз: изображен цветущий чертополох. Гигантские розово-лиловые цветы, окаймленные колючими лепестками, кажутся ягодами; кажется, что это плоды, услаждающие праздных людей. Однако ягоды обычно клонятся на стебле под собственной тяжестью, а цветы на картине Босха рвутся вверх, упруго распускаясь, словно их вытолкнуло из бутона силой страсти, как это свойственно напористому цветку; перед нами в буквальном смысле слова «цветы сладострастия» (ср. «Цветы зла») – так именно выстреливает из бутона лиловый цветок чертополоха, окруженный колючими листьями. Выбраться из такого сада наслаждений непросто; чертополох замкнул праздность мира в кольцо, Босх трактует чертополох как символ безжалостной страсти. Точно тот же гротескный адский цветок, нарисованный совершенно сходным образом, мы видим в рисунке Брейгеля «Похоть» (цикл «Семь смертных грехов»). Повторяя прием Босха, Питер Брейгель замкнул пространство листа колючими, колоссального размера цветами чертополоха, витальная мощь и ужас воплощены в цветах с равномерной силой. Этот инфернальный чертополох – прямая цитата из работ учителя, да Брейгель этого и не скрывает. В дальнейшем Брейгель буквально всякое высказывание Босха перевернул на свой манер, изменил и образ чертополоха; в зрелые годы он чертополох рисовал иначе, в собственных, выдуманных им самим ландшафтах. Почти на всех картинах Брейгеля внимательный зритель найдет куст чертополоха – и противопоставленный чертополоху. Скажем, в работе «Строительство Вавилонской башни» эти растения вынесены на первый план – воплощают архитектурный принцип. Все растения отсылают к готическому стилю, в котором формы заимствованы из флоры, но нервюры и аркбутаны, которые демонстрируют стебли ежевики и колючие листы чертополоха, воплощают архитектонику готического собора буквально. Фактически изображение чертополоха – единственная дань Брейгеля готике, прощальный поклон Босху, готическому учителю.

Рисование Брейгеля округлыми, плотными линиями – нисколько не похоже на ломкую линию Босха. Важно то, что Брейгель в 1552 г. совершил длительное путешествие в Италию, проехав по Франции. Брейгель побывал (сознательно выбрав маршрут) в Авиньоне, по пути в Рим; затем в Неаполе, Сиене, Риме, Флоренции. Путевые зарисовки Альпийских гор пригодились в компоновке собственных пейзажей – и часто он брал у итальянцев готовые пластические формы. Так, для рисунка «Вера» (сделан под гравюру) Брейгель воспользовался композицией фрески Сано ди Пьетро из Сиенского собора «Проповедь святого Бернардино». Как правило, в качестве прообраза приводят «Алтарь» Шевро ван дер Вейдена (так делает Ларри Сильвер) – из-за подробностей интерьера, но позволю себе не согласиться. Для фрески Сано ди Пьетро и для рисунка Брейгеля характерно обобщенное изображение молящейся толпы, многочисленные фигуры молящихся изображены со спины, напоминают мешки с мукой, это весьма характерный образ. Не говоря о том, что во Фландрии массовую исступленную молитву вообразить невозможно (такую молитву никто из бургундцев и не нарисовал), еще более впечатляет округлое обобщенное рисование, свойственное руке, работающей с фреской. Такому рисованию Брейгель научился в Италии.

Главное отличие рисования Брейгеля от рисования Босха – монументальность форм. По отношению к фигуркам Брейгеля, часто едва различимым в пейзаже, это определение звучит странно. Тем не менее Брейгель рисует монументальную фигуру человека. Единой цепкой линией Брейгель умеет превратить фигурку мужика – в статую. Главное в пластике Брейгеля, разумеется, это микеланджеловская стать фигур крестьян. Известен случай сравнения рисунка Домье с рисунком Микеланджело (фразу «Это как Домье» произнес Добиньи при посещении Сикстинской капеллы) – и преемственность традиции должна быть выстроена, а сравнение из парадокса следует превратить в системный анализ: действительно, Микеланджело, Брейгель, Домье и ван Гог представляют одну школу рисунка.

Сходство «Прачки» Домье и сивиллы Кумской с потолка капеллы, мужчины из «Семьи на баррикадах» и пророка Иоиля с потолка капеллы – очевидно; столь же очевидно, что крестьянин Брейгеля и рабочий Домье похожи осанкой и ухватками. В случае сравнения с Домье нам понятна логика: клубящаяся линия Микеланджело, его невероятные ракурсы, это, разумеется, тот же стиль пластического мышления. Опосредованно, через пластику Оноре Домье, мы приходим к пониманию того влияния, которое Микеланджело оказал на Питера Брейгеля Мужицкого. Брейгель был под впечатлением ракурсного рисования Микеланджело: фигура, круто развернувшись, каменеет (это особое свойство живописца-скульптора) в развороте. Так застыла, превратилась в статую Кумская сивилла, потянувшись за книгой. Этот сильный разворот плеч и головы напоминал Брейгелю могучий плечевой разворот косаря (см. «Жатва» Брейгеля); и Брейгель, как всякий серьезный мастер, раз полюбив этот поворот торса, воспроизвел его многажды – в рисунке «Алхимик» 1558 г. женщина, высыпающая из мешка сухие травы в огонь, в точности воспроизводит разворот Кумской сивиллы, тот же поворот мы видим у женщины, связывающей черта, в «Нидерландских пословицах». Впрочем, ракурсами сходство не исчерпывается; рисование Брейгеля характерно не движением, но статичной мощью; художник рисует людей тяжелых и величественных, как статуи Микеланджело. Босховские персонажи хрупки и колеблемы ветром – но ничто не сдвинет с места крестьянина Брейгеля. Монументальность миниатюрных фигурок Брейгеля производит впечатление статуй; и это притом что обычно фигурки в пейзажах легковесны и незначительны. В данном случае это не влияние Микеланджело, но родственность темпераментов. Фламандец рисовал свои фигуры, не вдаваясь в подробности анатомии, не тщась сделать из землепашца античного титана. Брейгель рисовал цепкий силуэт, вросший в землю, на которой трудится, пустивший корни в почву, – сходным образом рисовал крестьян ван Гог. Так возник памятник человеку на земле – занимающему свое место и не склонному это свое место уступать. Фигуры брейгелевского крестьянина и босховского аристократа – прямая противоположность: босховских человечков, как однажды выразился французский живописец Франсуа Милле, «можно сложить и убрать в коробку», но с брейгелевским крестьянином так не поступить. Задача, которую поставил перед собой мастер из Фландрии, идентична задаче Микеланджело. Они рисуют возрождение, восстание, торжество человеческой воли. Кстати будь сказано, фламандец и флорентиец современники. Неизбежно их рисование должно было оказаться тождественным.

2

Брейгель пишет локальными цветами, при взгляде на его доски поражает бесхитростность исполнения. Художник того времени – ремесленник искушенный, уже знает, как подернуть цвет легкой лессировкой, притушить излишнюю яркость, добавить тайны. Босх, которого Брейгелю назначили в родители, пишет витиевато, с многочисленными лессировками, проходя мягкой кистью по подготовленной поверхности, наводя прозрачную тень на яркий цвет. (Эту искушенность Босха отмечает Карель ван Мандер.) Брейгелю такое ухищрение чуждо; он простодушно закрашивает поверхность, сопоставляя цвета контрастно: красному противопоставляет зеленый, черному – белый. Любимый мотив – снег: простодушно, как в рисунке, он рассыпает на белом фоне черные силуэты охотников, или горожан на переписи в Вифлееме, или пастухов, идущих поклониться Марии. Обратите внимание, как Брейгель рисует огонь (скажем, в «Охотниках на снегу», Вена) – пламя бьет в одном направлении, точно под порывом ветра, и написано пламя одним мазком, одним оранжевым цветом, точно краску плеснули из стакана. Никаких извивов языков пламени, никаких сложностей в простых явлениях. Брейгель рисует фигуры так, как их в то время уже не рисует никто; скупая функциональность линий не соответствует стилю века. Огонь полыхает, дерево растет, человек стоит – для Брейгеля простые вещи не требуют лишних уловок. Для искушенного глаза маньериста – а это время маньеризма – все это выражено излишне прямолинейно, чтобы не сказать «вульгарно». Впрочем, из ремесленных навыков Иеронима Босха один, но существенный – Брейгель присвоил. Речь идет об особом методе рисования почвы. Брейгель (как и Босх в дальних планах) покрывает доску коричневым тоном земли, выполняя это одним легким движением; затем, уже по этому прозрачному земляному тону, он тонкими лессировками рисует траву и кусты – два-три удара кисти – и вот из глины оврага пробивается трава. Брейгель очень хорошо знает цвета своего края; любопытно то, что в его «мировые» пейзажи включены и моря, и горы разом (то есть соединяет ландшафты так, как они в природе вряд ли соединялись), и, тем не менее, палитра такова, что зритель верит – это происходит во Фландрии, в «нижних землях». Буро-зелено-синяя палитра, цвета ветреного фламандского вечера – эта палитра в каждой его работе. Художник верен своей палитре всегда, мало того, в каждой работе Брейгель рисует один и тот же пейзаж. Осознать, что Брейгель всегда пишет один и тот же пейзаж, принципиально важно, чтобы понять его философию; а он именно выстроил философскую систему рассуждений.

Подобно Уильяму Фолкнеру, который во всех произведениях описывал выдуманный округ Йокнапатофа, где сконцентрирована история Америки, Питер Брейгель создал деревню, воплощающую историю всей христианской цивилизации. Это ни в малой степени не преувеличение. Брейгель рисует одну и ту же деревню, в которой, помимо сезонных работ, сенокоса, сбора урожая и т. п., помимо попоек и свадеб, происходят и события общечеловеческой значимости – перепись в Вифлееме, избиение младенцев. Возможно, эта деревня – Вифлеем, так увиденный художником. Но, скорее всего, эта деревня – и Вифлеем в том числе. Эта деревня очень маленькая, но она необъятная: перед нами модель Европы. Эту деревню Брейгель в буквальном смысле сконструировал сообразно своему опыту, своим путешествиям, знаниям истории своего отечества и тех земель, которые посетил. Брейгель был городским жителем, родившись в Бреде, сперва жил в Антверпене, затем в Брюсселе; и все-таки Брейгель в качестве модели христианского мира выбрал деревню – не город. Близким другом Брейгеля был Абрахам Ортелиус, географ, составитель одной из первых мировых карт. Думаю, не ошибусь в предположении, что Ортелиус выступал консультантом в конструировании ландшафта, ведь ландшафт местности вокруг брейгелевской деревни в буквальном смысле слова сконструирован, собран по частям из разных стран, регионов и климатических поясов. Примерно на тридцати картинах из всех сорока пяти, что остались потомкам, зритель видит один и тот же пейзаж: окрестности одной и той же деревни. Стоит внимательно изучить картины «Возвращение стада», «Пасмурный день», «Сенокос», «Сбор урожая», «Перепись в Вифлееме», «Сорока на виселице», «Избиение младенцев», и становится очевидно, что перед нами все время та же самая деревня, вынесенная на самый край земли. Изображена та же самая излучина реки, делающей поворот, и в пойме этой реки находится деревня. Сама река продолжает свое течение вглубь картины, и там ее устье, река впадает в море. Море, таким образом, подступает к деревне сверху, с правого берега. Деревня находится на левом берегу; берег высокий и обеспечивает ракурс сверху – зритель смотрит на реку и видит, что на пологом берегу есть виноградники, за ними – дамба. Даже в картине, казалось бы, абсолютно не реалистической, не привязанной ни к какому месту, в «Торжестве смерти», и то изображен тот же ландшафт, просто река уже высохла, а корабли в море утонули. В «Охотниках на снегу» мы видим эту деревню чуть сверху, с холма; в «Возвращении стад» ракурс чуть изменен. Но это та же река, то же море. Море очевидно северное, холодное, на нем часто шторма, его цвет всегда тяжелый, холодный, зеленый. Однако с левого берега деревню окаймляют горы – скорее южные, напоминающие Альпы. Сама деревня выстроена как бы в предгорье – а луга и виноградники находятся ниже, в излучине реки. Далеко, там, где река впадает в море, мы видим уже скалы со снежными вершинами. Нет нужды говорить, что такого пейзажа в реальности существовать не может: нет такого северного моря, окруженного южными горами, и какие виноградники возможны в болотистой Фландрии?.. Однако Брейгель совместил это – и мы верим в этот пейзаж.

Однажды придумав такой пейзаж, художник уже никогда не отказался от выстроенной модели. Та же церковь – ее облик не меняется, тот же характерный поворот реки, та же запруда, тот же склон с виноградником на другом берегу. Переходя из картины в картину, мы узнаем буквально каждый угол; так мы знаем свою комнату и свой двор. Постепенно художник подводит нас к осознанию того, что и наш маленький мир, тот, что нас повседневно окружает, тоже самодостаточная модель большой вселенной. И в малом сокрыто великое и необъятное; всякая скромная жизнь есть монумент бытию.

При анализе картин Брейгеля мы всякий раз должны проделать этот путь рассуждения: дано бытие, его онтологическая ценность не нуждается в доказательстве; бытие существует само для себя, именно так задумано богом; процесс самопознания бытия и есть искусство.

Откуда на картинах берутся Вавилонская башня, отряды рейтаров, проповедник в лесу? Да, можно (и даже, пожалуй, требуется) выстроить культурно-исторические следствия: этот образ возник в связи с испанским вторжением, этот – в связи с бургундским наследством, этот – в связи с образом собора в городе Брюгге, а этот по впечатлениям от Альпийских гор. Знания обогащают аллегорический уровень прочтения картины. Но иносказание не отменяет первичной силы бытия. В иных, не столь значительных картинах иносказание важнее самой вещи; скажем, в произведении Магритта важно иносказание, а вещь сама по себе совершенно не важна – на этом и построена эстетика Магритта. Но в картине мира Брейгеля аллегория не перечеркивает номинального, фактического бытия вещи. Все картины Брейгеля обладают четырьмя уровнями прочтения, как и рекомендовал Фома Аквинский. Применяя данный метод четырех ступеней описания, можно сказать о картине «Перепись в Вифлееме»: во-первых, дана снежная деревня и нищее население, занятое поденной работой. Среди прочих мы замечаем Марию, Иосифа и младенца Иисуса – возможно, это они; следовательно, и во-вторых, картина изображает бегство Святого семейства в Египет и тем самым показывает родственность всего, что случается в мире. В-третьих, картина дает нам урок того, что истина может незамеченной находиться среди нас, в нашей обыденной жизни. И, наконец, в-четвертых, на метафизическом уровне – и здесь, в случае Брейгеля, самый первый, онтологический уровень остается всегда главным, он же и есть метафизическое обобщение – главный, метафизический смысл картины в том, что эта деревня пребудет вовеки и пророки будут рождаться среди нищих, просто исходя из факта бытия. Брейгель нарисовал свои картины так, что мужицкая деревня собрала все символы и всю историю; теперь история мира принадлежит этой местности и этим мужикам.

Можно счесть вульгарным то, что Иисус и Дева Мария представлены как крестьяне; тем не менее от картины к картине, помимо прочего, Брейгелем рассказана еще и евангельская история, поверх истории деревни. Картины «Проповедь Иоанна Крестителя», «Бегство в Египет», «Перепись в Вифлееме», «Избиение младенцев», «Христос и грешница», «Несение креста», «Успение Богородицы» – это, собственно говоря, почти полный рассказ. И в этом рассказе описана биография мужика, жившего среди мужиков, в той самой деревне и ее окрестностях. В лондонском «Поклонении волхвов» Дева Мария и Иосиф изображены простолюдинами, а у входа в хлев, помимо волхвов, присутствует вооруженный отряд ландскнехтов – эта деталь болезненно реалистична: из хроник известно, что солдаты не щадили крестьянские хозяйства. «Перепись в Вифлееме» и «Избиение младенцев» развивают метафору: Брейгель рисует, как снежную деревню, где родился Иисус, уничтожает отряд вооруженных людей. Испанские ли то солдаты, вольные отряды или бургундские рыцари – неважно (хотя я склоняюсь к последнему); важно, что война не щадит – это онтология бытия. В картине «Несение креста» обнаружить Спасителя непросто: Христос буквально затерян среди толпы. И это не потому, что он, подобно босховскому Христу или Христу Грюневальда, задавлен обилием мучителей, но просто потому, что Бог точно такой же, как все прочие. Разительного отличия в облике Спасителя нет – он мужик среди мужиков. Это довольно грубо сказано, но так уж художник захотел сказать. Важно, что это прозвучало внутри традиции бургундской школы как завершение аристократической истории Девы Марии при бургундском дворе. И если это так, если Иисус один из нищих, то тем самым решен вопрос о свободной воле. Порой, глядя на картины Брейгеля, спрашиваешь себя: в этом мировом пейзаже, где человек почти не виден, в этой нищей деревне – пусть самодостаточной, но тем не менее нищей, эти кряжистые люди – они свободны? Но если один из них – Иисус, то ответ нам известен. «Портрет старухи» Брейгеля – абсолютно самодостаточная вещь. Нет надобности видеть в беззубом лице аллегорию страдающей мадонны: это просто женщина с такой судьбой, какая уж случилась; может быть, у нее и детей-то нет. И эта картина ничему не учит, вряд ли упорство этой женщины может дать урок жажды жизни: по Брейгелю жажда жизни нам присуща. Метафизический смысл этой картины прост – перед нами лицо свободы. В Северном Ренессансе Брейгель сыграл ту же роль, какую Микеланджело сыграл в Италии, – это первый художник гуманизма.

Этот брейгелевский гуманизм не схож с итальянским гуманизмом времен Лоренцо Валла и Микеланджело; это гуманизм труда, а не высокого досуга. На картинах кватроченто пот спрятан: свобода понята именно как следствие высокого досуга, и аристотелевская мораль отсекает вульгарного труженика. И сколь бы вульгарно это определение ни прозвучало, решусь на него: Босх пишет закат утопии высокого досуга; Брейгель написал крестьянский Ренессанс.

Одного взгляда на искусство Ренессанса довольно, чтобы заметить несоответствие между высоким пафосом изобразительного искусства и литературой, которая не избегала сюжетов, снижающих пафос до бытовой истории. Неужели зритель картин Боттичелли не мог оценить грубоватого юмора, доступного читателю новелл Боккаччо? Но флорентийская живопись не знает изображения простолюдина. Драмы Шекспира построены на том, что шестистопный ямб вельмож оркестрован грубой прозой шутов, могильщиков и слуг. Почему же Микеланджело, написавший Бога, пророков и героев, не нашел в мистерии человечества места, куда поместить рыночных торговок и рыбаков? Принято считать, что простонародью были внятны канцоны и терцины Данте; великий флорентиец писал отнюдь не на латыни, он сделал итальянский повседневный язык языком великой литературы. Что касается Боккаччо и Саккетти, Браччолини, Страпаролы и Ариосто, то рассказанные ими истории описывают мужиков наряду с господами, причем необязательно, что главным героем становится именно господин. То же касается и «Кентерберийских рассказов» Чосера, и «Гаргантюа и Пантагрюэля» Рабле, и «Гептамерона» Маргариты Наваррской – сложных повествований, где высокий и низкий стиль сознательно перемешаны.

Однако изобразительное искусство Возрождения противопоставления двух стилей просто не знает. Это, если угодно, оркестр одних струнных инструментов – ударные и духовые принципиально отсутствуют. Не только у величественного Микеланджело и надменного Леонардо, но даже у бурного Тициана, у виртуозного Карпаччо мы не найдем изображения тех, кого принято называть расплывчатым словом «народ». Даже дальние планы картин, где почти неразличимые фигуры могли бы оказаться мужиками на пашне, даже там нет простонародья. Там паломники (Чима да Конельяно), рыцари (Джорджоне), но низменного быта нет. Спустя два столетия жанр войдет в изобразительное искусство, а во времена Возрождения быт не ставили вровень со священным сюжетом. Есть характерный эпизод: допрос Паоло Веронезе, учиненный в связи с картиной «Пир в доме Левия». Художника обвиняли в том, что он поместил в картину с божественным сюжетом случайных людей из простонародья. Ответы художника обескураживают следователя. «Кто этот человек на первом плане, у которого идет носом кровь?» – «Это слуга, у которого случайно пошла носом кровь».

По всей вероятности, Веронезе не хитрил, он действительно растерялся. У него и в мыслях не было принизить значение священной сцены, то была первая робкая попытка включить слугу в пафосное произведение. Во время допроса Веронезе сослался на то, что художник должен быть наделен теми же правами, какими располагают писатели, смешивая высокий и низкий стиль; в его время (он современник Брейгеля) это требование выглядело безумным.

Вообще говоря, совмещение высокого и низкого слога есть характерная черта европейского искусства. Поскольку сам Христос явился в образе нищего странника, то с тех пор бродяга, юродивый, арлекин стали контрапунктом для гуманистического искусства (вспомните бродягу Чарли в фильмах Чаплина и арлекинов Пикассо). Однако Высокое Возрождение предъявляет героям суровые требования – так просто на картину не попасть. Добираем информацию из немецких шванков, из историй об Уленшпигеле, о Фортунате, узнаем о попойках крестьян, о грошовых расчетах, но все, что нам известно, мы знаем не из картин. В XVI в. появляются гравюры, прежде всего назидательные, не бытописательские, разумеется, в том числе и гравюры, иллюстрирующие похождения проказника Уленшпигеля. Но это не картина. Нашему воображению приходится совмещать знание, почерпнутое из изобразительного искусства, с прочитанным, чтобы получить объемную картину времени. Во французском Ренессансе мы знаем соленые шутки героев Рабле, школяра (Панург) и монаха-расстриги (брат Жан), но не найдем адекватной этому картины. Когда Пантагрюэль с шутками и прибаутками собирает коллекцию живописи на острове Мидамоти, он собирает то искусство, что было известно Рабле: описывается маньеристическая живопись круга Фонтенбло, на которую брат Жан с Панургом и не взглянули бы. Ни великий художник Жан Фуке, ни Жан Клуэ в своих миниатюрах не оставили нам практически ни одного изображения мужика (исключением следует считать портрет шута Гонеллы кисти Фуке, который хранится в венском Музее истории искусства). Точно так же и Северное готическое Возрождение знает рыцарскую галантность, религиозный экстаз, но народной эстетики бургундское искусство не знает. Появляется сельский мотив, созданный для заднего плана Часослова герцога Беррийского: аккуратные пашни и благостные пейзане, их жизнь вплетена в декоративный орнамент. Насколько это, пасторальное и приторное, не соответствует живому реализму Саккетти и Страпаролы или латинским фаблио, что были уже за столетия до Саккетти! В изобразительном искусстве Ренессанса мужика не было, даже на роли в задних планах его допускали только после встречи с куафёром.

В истории искусства было лишь два художника, поставивших мужика вровень с господином, лишь два художника заявили, что Ренессанс возможен для всех: это Брейгель и ван Гог. Они не отменили культуру господ, как это сделала социалистическая революция, они не заменили дворянина пролетарием, нет, они просто сказали, что мужик в такой же степени субъект ренессансной культуры, как и рыцарь. В ренессансной литературе это сделали Рабле и Шекспир, а в изобразительном искусстве – Питер Брейгель, которого назвали Мужицкий.

Бургундское искусство – искусство рыцарское; флорентийское искусство – искусство банкирских палаццо; венецианское искусство – искусство нобилей. Лишь человек благородного происхождения и обильного достатка может позволить себе предаться «высокому досугу», пользуясь определением Аристотеля. Едва искусство делается демократичным, как кругозор его сужается: голландский протестантский натюрморт не рассказывает (не хочет и не может) обо всем мире. Ренессанс – удел благородных и свободных; крестьянин не благороден и не свободен, следовательно, стало быть, Ренессанс не для него. А вот Брейгель это обстоятельство опроверг, он остается художником Ренессанса и одновременно является крестьянским живописцем, его герои – сплошь мужики. Это впервые так. До него так никогда не было в искусстве, и после него так никогда не было, лишь ван Гог сумел повторить – не в полном объеме, но сумел – путь Питера Брейгеля.

Беззубая крестьянка на портрете Брейгеля словно собирается крикнуть, но крика нет; однако немота вопиет громче любого крика. Это не крик отчаяния, не крик о помощи, это крик гнева. Этот образ столь схож с крестьянскими образами ван Гога, даже кажется, что позировал один и тот же человек. Если обобщить в одно слово характеристику многих портретов крестьян, написанных ван Гогом в ветреном и темном Нюэнене, то этим словом будет «достоинство»; именно достоинством сильны эти люди, про которых до Брейгеля никто не говорил. Сочетание грубости, даже вульгарности, даже гротескной кривизны черт и внутреннего благородства – никакой портрет Высокого Возрождения такого сочетания не являет. Впрочем, есть один образ у Дюрера, что напоминает «Портрет старухи» Брейгеля – речь, конечно же, о портрете матери. Кропотливый рисунок серебряным карандашом изображает старуху с требовательным взглядом; в облике старухи есть назойливость, старуха чувствует свое право, и художник за ней право признает. Дюрер нарисовал старую мать с чувством, которое испытывают многие, но не все могут выразить: старость порой сопровождается вздорностью и требовательностью, надо осознать грубость черт и истовость как проявление материнского величия. Пасторальную идиллию написать легко, но попробуйте написать некрасивую властную старуху, которая вызывает восхищение. Дюрер написал истовое, страстное, изможденное лицо, в котором нет благости – и тем не менее лицо прекрасно. Брейгель усилил этот эффект многократно. Ван Гог довел этот принцип до гротеска. Но Брейгель и ван Гог говорили уже не о материнской требовательности, которую необходимо признать, но о праве нищих.

Среди картин Брейгеля, написанных после 1564 г., есть три небольшие работы, максимально приближающиеся к палитре ван Гога нюэненского периода. Сумрачные гризайли, почти черные монохромные работы – «Смерть Девы Марии», «Христос и грешница» и «Посещение фермы» – поздние вещи Брейгеля Мужицкого интересны тем, что ван Гог буквально мог заимствовать из них и типажи, и колорит своих нюэненских картин. Персонажи прямого учителя Брейгеля, Босха – это беспомощные белоручки, поглядите на их тонкие прозрачные пальцы. Чудовищам потому легко расправиться с героями бургундской живописи, что аристократы сопротивляться стихиям не умеют, они могут участвовать в турнирах и любовных баталиях, но беспомощны перед лицом катастроф. Однако попробуйте свалить крестьянина Брейгеля, вросшего в почву, как дуб, – кажется, что его разлаписто стоящие мужики пустили корни в скудную землю, их не сметешь даже ураганом. Деревню Брейгеля часто сотрясают стихии; он любил писать бурю на море, бешеный ветер в лесу, снежные бури, на задних планах его картин рушатся скалы, рвутся паруса кораблей и бушует океан; но герои Брейгеля вросли в землю намертво. И, чтобы написать таких устойчивых к катаклизмам людей, требовалась особая манера письма, надо было выковать оборону.

Босх писал трепетной кисточкой, вырисовывал трепещущие в утренней дымке дали; Босх – художник, которому присуще романтическое восприятие мира. Но Брейгель рисовал упругой кряжистой широкой линией, а в знаменитом графическом автопортрете художник изобразил себя с толстой кистью в руке – вот вопиющая деталь! Этакая кисть пригодна скорее для маляра, но для изысканных акцидентных работ бургундской школы этот инструмент не годен. Альбрехт Дюрер или Ханс Мемлинг, изображая себя, создавали образ, напоминающий ученого, и тонкая кисть в их руках похожа на инструмент хирурга или астролога. А Брейгель изобразил себя, как ремесленника, наподобие своих любимых землепашцев и рудокопов. Пальцы художника держат черенок кисти, как рукоятку мотыги, так ухватисто берут орудие тяжелого труда. Линия, которой нарисованы грубые пальцы, сама груба, мы знаем эту резкую линию по рисункам ван Гога. Вероятно, не особенно размышляя на этот счет (в письмах к Тео нет ссылок на Питера Брейгеля), Винсент ван Гог воспроизвел в рисовании движение руки Брейгеля Мужицкого – с нажимом, въедливое, цепляющееся за подробности, но не мелочное. Линия никогда не дрожит, волнение, присущее рисованию Босха, изящество линии Гольбейна – все это для Брейгеля в принципе невозможно. Для Брейгеля суровый контур, то есть линия, которой очерчен цвет, столь же важна, как и сам цвет. Цвет предметов – локальный, ярко и просто раскрашенный; Брейгель избегает оттенков и полутонов, и это в век раннего барокко, когда современники ищут прелести воздушной светотени. Контуром художник отсекает предмет от предмета с простотой, с которой мастер витража применяет свинцовую спайку, соединяя красное стекло с желтым. Ровный эмалевый цвет и жестко очерченный контур – это роднит строй картин Брейгеля со средневековыми витражами, с иконами и даже, заглядывая через века, с европейским примитивом. Впоследствии появились художники, эстетствующие примитивисты (наподобие Таможенника Руссо, Ивана Генералича, мексиканской фресковой живописи), которые подражали лапидарности Брейгеля, ошибочно принимая его мужественный стиль за своего рода безыскусность. Питер Брейгель был искусен, но лаконичен; скупость средств в рисовании Брейгеля не от неуклюжести; художник отсекает лишнее, говорит по существу. И как иначе, если темой картин является простой труд.

3

Картины всех эпох отличаются друг от друга тем, ради чего они написаны: это просто определить. Например, Малевич рисовал ради казарменной организации общества, а Шагал – для того, чтобы передать любовь к своей жене Белле.

Отличие Брейгеля от Босха в том, кто их герои. Герой Босха – бургундский кавалер. Босх поместил куртуазного рыцаря в Ад. Кавалеры лишились пышных одежд и вместе с беззащитными девами трепещут в объятиях чудищ. Босх изображает даже Иисуса Христа как растерянного кавалера в окружении звероподобных мучителей («Поругание Христа», Лондонская национальная галерея). Герой Брейгеля – труженик, тот самый человек, которого рисуют Домье и ван Гог, тот, кто добывает себе пищу трудом.

Существует прямая линия, прочерченная в искусстве от Питера Брейгеля к Винсенту ван Гогу; нет более ясной связи. Единая эстетика, единая система ценностей, единый образный строй. Глядя на «Башмаки» ван Гога, думаешь о крестьянах, сражавшихся под знаменем башмака во времена Брейгеля, смотришь на вангоговских жнецов – и помнишь про «Жатву» Брейгеля Мужицкого. Лица «Едоков картофеля» и лица на «Крестьянской свадьбе» Брейгеля – это те же люди. Их обманули, у них нет ничего, кроме скудного хлеба насущного, но и этого довольно. Осталось главное: крепкая рука, чтобы работать и кормить жену и детей. Герой картин – человек с открытым лицом; он настолько измочален трудом, что не может хитрить; он не даст себя в обиду, но и не вырвет кусок из глотки соседа; он не солдат, и он презирает утехи мародеров; его отечество не империя, а труд. Сам Брейгель – один из них.

Надо снизить пафос народничества, отчетливо выговорить существенную вещь касательно «описания народной доли», сострадания к униженным и оскорбленным, этакого некрасовского пафоса – «И Музе я сказал: “Гляди! Сестра твоя родная!”» Ничего подобного в картинах Брейгеля нет. Он нисколько не скорбит. И «слезы соленые с кислым кваском пополам» не описывает – его герои пьют вволю крепкое пиво и едят, если Бог пошлет, досыта. Толстяк косарь на рисунке «Лето» опрокидывает в себя кувшин с вином, хлещет не останавливаясь – но он не пьяница. Это работник, который ухватисто держит за бока свою жену, крепко сжимает косу, а может и кувшин опорожнить. Художник не смеется над косарем, художник не оплакивает его судьбу; художник толстым косарем любуется.

Брейгель романтики хождения в народ не разделяет – если идет в кабак, то для того, чтобы выпить, а не для того, чтобы опроститься, и уж вовсе не для того, чтобы подметить ущербность народной жизни. Эстетика описания уродства всегда востребована, есть нечто пикантное в том, чтобы любоваться язвами сирот и скорбеть над долей малых сих. Однако Брейгель не сочувствует крестьянину и не скорбит о его доле – впрочем, и не возвеличивает. Он просто считает труд единственно достойной миссией человека, вот и все. Здесь уместно сказать два слова о том, как Брейгель видел самого себя и как его увидела современная ему культура маньеризма. Считается, что Питер Шутник нарисовал себя беседующим с монахом в картине «Деревенская свадьба». Изображен грузный мужчина с окладистой бородой; не крестьянин, но не светский человек – скорее, ремесленник. Карель ван Мандер рассказывает, что Брейгель любил отправиться на крестьянские праздники, одевшись как крестьянин, – ван Мандер считает это своего рода шуткой, розыгрышем, отсюда, мол, и прозвище. Но для Брейгеля это не было карнавалом – он себя считал таким же ремесленником, как и те, на чьих свадьбах выпивал.

Иначе захотели увидеть его облик потомки. На гравюрах (посмертных) Питер Брейгель поражает аристократизмом черт. Окладистая ухоженная борода, как у Леонардо (не всклокоченная борода крестьянина или кузнеца), нос с легкой горбинкой, открытый и ясный взгляд, высокий лоб, острые скулы – это портрет гуманиста времен Фонтенбло, а не бытописателя кабацкой Фландрии. Образ такого Брейгеля, маньериста, наследника традиций Возрождения, несомненно, его детей устраивал; сын Брейгеля, Ян Брейгель, работал вместе с Рубенсом – отца, вероятно, он именно так и представлял. Но сам Питер Брейгель Мужицкий видел себя ремесленником. Он прежде всего работник. В картинах Брейгеля чувствуется добротность мастерового: дубовые доски отшлифованы и загрунтованы, уток положен в клей намертво, расставы сделаны надежно; композиция крепко сколочена, рисунок твердый, покрашено аккуратно. Брейгель, что называется, сноровистый работник и любит свое ремесло.

Брейгель написал ни больше ни меньше, как проект коллективного крестьянского хозяйства; своего рода утопию, наподобие Томаса Мора – или еще точнее, наподобие Томаса Мюнцера. Вглядитесь в его «Времена года», картины, описывающие круговорот сезонных работ в деревне. «Жатва», «Сенокос», «Сбор урожая» – все трудятся, и есть одна важная подробность, которую замечаешь не сразу: в дружной слаженной работе крестьян нет начальника. Брейгель считает, что начальник не нужен – честный труд организует жизнь сам. Свободе учителей не требуется. Природа столь величественна, следуй за ней, природа тебя вразумит своей щедростью и размахом. Крестьянский быт организован самой природой – какие еще потребны учителя? В еще большей степени, нежели масляные картины, замысел Брейгеля раскрывают рисунки. Поразительные «Весна» и «Лето» (оба 1568 г., Кунстхалле, Гамбург) изображают согласованный труд крестьян, возделывание сада; изображен коллектив тружеников, которые работают так слаженно, словно Уильям Моррис или Фурье расписали им порядок труда. Так организованны только персонажи утопии – один копает, другой поливает растения, третий выравнивает делянки, четвертый собирает плоды. Это отнюдь не жертвы помещичьего произвола, изображаемые передвижниками, это не страстотерпцы на пашне, перед зрителем общество радостных тружеников. Они работают на себя – над ними нет никакого управляющего.

Брейгель считает, что человеческая природа, закаленная в борьбе со стихиями, нравственна сама по себе, изначально; мораль, по Брейгелю, присуща человеческому существу, нарушение заповеди равносильно природному катаклизму. Брейгель пишет быт крестьянской республики, проект наподобие коммуны Томаса Мюнцера, художник изображает крестьянский социализм, испоганенный – не стоит стесняться резкого слова – практикой и риторикой последних веков. Брейгель очевидным, наглядным образом выступал за республику равных, был утопистом; сегодня его проект назвали бы социалистическим. В таком случае социалистом был и Сирано де Бержерак, социалистом был Эразм Роттердамский, несомненным социалистом был Винсент ван Гог. Холсты Брейгеля есть последовательное доказательство возможного единения трудовых крестьян и самоопределения ремесленных коммун. Однажды, считал мастер, будет установлен всеобщий союз равных; возникнет союз тружеников; именно этому проекту бытия и посвящены брейгелевские доски «Времена года». Перед нами не что иное, как утопия, написанная столь же подробно, как «Город Солнца», в деталях излагающая устройство быта. Это не «критический реализм» с описанием язв и уродств общества; вспомните, как русские передвижники изображают подневольный труд; напротив, Брейгель пишет гимн труду – сколь бы ни был работник сир и убог. Брейгель органически не умел приукрашивать и лукавить. Люди, воспетые им, бесхитростны и порой глуповаты, доверчивы, упрямы и вздорны; среди них хватает дураков. Но любят они крепко, и – посмотрите на пляшущих, посмотрите на косарей, поглядите на этих мальчишек – они не способны на подлость. Когда глупцы разоряют птичьи гнезда (Брейгель любит рассказывать притчи, вот эту притчу о гнездах, как и притчу о слепых, рассказал два раза) – художник относится к этому, как к разрушению жилья более слабого, чем ты сам: это нарушение первой заповеди общежития. Прохожий (здравомыслящий крестьянин) показывает пальцем – не делайте так! Брейгель прибегает постоянно к метафоре иерархии ответственности – или иерархии подлости: солдаты рушат дом бедняка, а бедняк рушит птичье гнездо; большие рыбы поедают мелких; малые дети угнетают меньших детей. Одну и ту же мысль, высказанную разными словами, он повторяет постоянно – чтобы хоть однажды до зрителя дошло. Защищай слабого, подставь плечо, будь равен равному, люби жену и отвечай за детей – стань опорой коллективу, и все у тебя получится.

Избавиться бы от доверчивости и дикости, научиться уважать знание и ремесло – дело за малым; а что до красоты, так она приложится, даже ледяная буря прекрасна. Брейгель не считал беззубый рот старухи некрасивым и грубую руку крестьянки менее прекрасной, нежели тонкие пальцы героини Мемлинга и Босха. Брейгель не стеснялся бытия.

Питер Брейгель родился в тот год, когда Томаса Мюнцера казнили, в 1525 г. Тема крестьянства главная в деятельности обоих, хотя ни тот, ни другой сами не были крестьянами. «Крестьянин» в данном случае толкуется как «человек труда». Мюнцер – университетский богослов, Брейгель – городской художник, но судьбы убогих, обиженных богатыми, жгут сердце обоим. Они весьма разные люди; Брейгель не думал, в отличие от Савонаролы и Мюнцера, о «вечном христианском магистрате» (термин Мюнцера) или о «Республике Иисуса Христа» (термин Савонаролы). Он вообще не был чрезмерно религиозен. Брейгель никак не связывал представление о достойном общежитии с догмой церкви; напротив, он видел Христа одним из работников на общее дело; но то, что Брейгель думал о коммуне трудящихся, сомнению не подлежит. То была столь же ясная программа социального устройства, как и спустя четыре века у Винсента ван Гога, который сначала писал крестьян в Нюэнене, а затем переехал в шахтерский город Боринаж, чтобы разделить жизнь трудящихся буквально. Мораль ван Гога проста и описана многажды им самим в письмах: «тот, кто любит, – живет; кто живет – работает; кто работает – имеет хлеб». Эта простая сентенция совершенно описывает убеждения Брейгеля. Здесь уместно привести еще одно высказывание ван Гога: «Цель моих стремлений: писать крестьян в их повседневном окружении». Ученый проповедник Томас Мюнцер, буквально решивший разделить участь крестьянина, притягивал художников: к восстанию крестьян примкнул германский скульптор, резчик по дереву Тильман Рименшнайдер. Когда Мюнцера схватили, то схватили и Рименшнайдера; великого мастера, чьи скульптуры украшают соборы, пытали и сломали обе руки, так что в дальнейшем он не мог работать. Великий живописец Йорг Ратгеб примкнул к восстанию, был схвачен и предан ужасной казни – его разорвали на части, привязав руки и ноги к коням; впрочем, вряд ли придворный художник Герард Давид, написавший смерть святого Ипполита, ему бы посочувствовал. В изумительной работе Ратгеба «Херенбергский Алтарь» изображено желанное Воскресение: восстанет Христос во славе, стражники упадут в обморок, а Спаситель покажет людям прозрачную сферу мироздания – смотрите, как ясно устроен мир, где царит справедливость. Но это когда еще будет. Художники знали, на что идут, когда соединили свою мораль с моралью нищих – и сочувствия не ждали. Знал и Рименшнайдер, и Ратгеб, и ван Гог, и Брейгель: участь крестьянина ими самими описана предельно ясно – они были согласны ее разделить.

После подавления восстания Альбрехт Дюрер предложил проект памятника побежденным крестьянам. Вот что он посоветовал соорудить: «Посреди кадки для масла поставь молочный кувшин красивой формы. В кувшин вставь четыре пары деревянных вил, которыми сгребают навоз; обвяжи их вокруг снопом так, чтобы вилы торчали. И прикрепи к этому крестьянские орудия – мотыги, лопаты, навозные вилы, цепы. Затем поставь на вилы на самом верху куриную клетку, опрокинь на нее горшок из-под сала и посади на него опечаленного крестьянина, пронзенного мечом, как я это здесь и нарисовал». Сохранилась и гравюра, сделанная Дюрером для пояснения к строительству памятника: крестьянин изображен с мечом в спине, удар нанесен предательски. Скульптурная композиция смотрится сегодня сюрреалистическим ассамбляжем – в наши дни этакое проделывают в гламурных галереях: навозные вилы, а на них поставлена куриная клетка, кажется, даже имеется такая современная инсталляция. В случае Дюрера, однако, сюрреализма нет, но буквально произнесенная правда часто выглядит преувеличением. Курица в клетке, навозные вилы и нож в спину – вот портрет крестьянства.

Собственную проповедь Брейгель оформил в доходчивый для простолюдинов сюжет – в популярное изображение времен года. Для крестьянина это понятное измерение истории: смена времен года в трактовке крестьянина – это смена цивилизационных проектов. Так Брейгель и написал.

Последовательно нарисованы осень, зима, весна и лето, причем каждый сюжет следует читать как буквально, так и метафорически.

«Сумрачный день» – одна из самых прекрасных брейгелевских картин, вещь свинцово-сливового колорита, с тяжелым грозовым небом и морской бурей на заднем плане. Всполохи пятен красного – в редких домах и рубахах крестьян – напоминают горящие угли в затухающем костре. Мысль об огне не случайна – на картине стоит лютый холод, но картина же и согревает; это колористический шедевр. На деревню надвигается гроза, и перед лицом общей беды крестьянские мальчишки заняты тем, что собирают хворост для очага. Мы почти физически переживаем холод, идущий с этой картины, чувствуем свинцовый лиловый ветер с гор. Как обычно у Брейгеля, поражает контраст холодной вселенной и спрятанного внутри нее маленького обогретого пространства. Крестьяне весело болтают, им так тепло и радостно вместе, словно буря может обойти их крошечный домик стороной, словно их тепло неуязвимо для урагана. Они, судя по всему, вернулись с праздника последнего дня Масленицы – на голове ребенка бумажная корона, а в руках отца вафли – те самые вафли, что пекут на карнавал. Такие именно вафли пекут в картине «Битва карнавала с постом», то есть на праздник Жирного вторника. Их пекли нечасто – обычно на картинах крестьянских застолий изображены блины; вафли – лакомство карнавала; изображены последние его дни. В 1565 г. Пасха приходилась на 28 марта, соответственно, Жирный вторник отмечали 12 февраля. Таким образом, можно с высокой точностью указать дату происходящего на картине – между 12 и 17 февраля 1565 г. Веселье бедняков окончено, впереди пост и скверное время года; двое крестьян доедают вафли, что остались от праздника, причем люди уставились на лакомство с выражением, которое трудно передать; так, вероятно, смотрели русские крестьяне на листовки, обещающие мир и землю. Семье придется туго: один из них занят тем, что срезает ветки с дерева, женщина собирает хворост. Бушует буря, ревет море, тонут корабли, холод сжал их деревню, и что еще будет завтра – какой герцог предаст огню их домишки. Метафора картины проста: надо собрать силы и выжить. Человек не защищен ни верой, ни государством, только семьей. Верить не во что, надежда на собственные руки. А ветер крепчает.

На картине «Возвращение стад», как обычно у Брейгеля, тревога спрятана глубоко; у Брейгеля часто так – сначала не чувствуешь беду, потом она подкатывает к горлу. Пастухи гонят стадо домой. Небо расколото на «день» и «ночь», вечереет, близится гроза. На правом, пологом берегу реки – виноградники (вот где прообраз «Красных виноградников» ван Гога!), в траве на склоне лежит птицелов, за горой – виселицы. Здесь каждый кого-то ловит: пастух – коров, птицелов – птиц, солдаты – крестьян. Один из исследователей трактует сцену как угон крестьянского скота испанскими солдатами – это, разумеется, не так. То, что принимают за копья, всего лишь длинные палки с острым наконечником. Разница между копьем (пикой) и специальным шестом, каким пользовались для разных нужд крестьяне, видна на картине «Охотники на снегу». Двое несут в руках пики; но длинный шест, к которому привязан убитый заяц, вовсе не пика. На древках пик есть характерная рукоять, чтобы пикой было удобнее управляться, а на крестьянском шесте – имеется утолщение внизу древка. Такие шесты изображены в «Возвращении стад». С одной стороны шест заострен, с другой заканчивается своего рода упором. Иногда этот упор (расширение древка) снабжен дополнительными скобами. Нужен такой шест для работы среди плавней, на болотистой почве. Слово «Фландрия» (Vlaanderen) означает «низменное болото». Такими шестами (они существуют и поныне) крестьяне помогают себе при ходьбе по трясине или отталкивают плоскодонки от илистого дна, эти шесты играют роль дубинки в драке, также годятся как охотничье копье. Существует выражение «крестьянское копье», оно не обозначает эквивалент солдатского копья, это многофункциональное орудие. Пастухи – не солдаты и не охотники, на пастухах характерные фламандские шапки, отнюдь не испанские мармионы. Важно и то, что стада возвращаются в деревню, их никуда не угоняют. Да и куда бы испанцы угоняли коров? Хозяйств испанские солдаты не держали. Стадо послушно возвращается в деревню, одна из коров повернулась и смотрит на зрителя тем взглядом, каким в «Прогулке заключенных» ван Гога смотрит на нас рыжий узник, тот, который в общей шеренге сбился с шага. И этот взгляд говорит: мы идем домой, но что нас ждет дома?

Впрочем, военные ассоциации – естественны. Между крестьянином и гезом (партизаном, инсургентом) разница порой призрачна. Вильгельм Оранский вербовал в «отряды сопротивления» в деревнях, и (как и в случае российской Гражданской войны, например) участник боевых отрядов возвращался к себе в деревню и опять растворялся в крестьянской жизни. Иное дело, что в годы написания Брейгелем «Времен года» масштабная война гезов с испанцами еще не началась – но, с другой стороны, война никогда и не прекращалась, тлела и вспыхивала. Глядя на «Охотников на снегу», трудно отделаться от мысли, что нарисованы усталые солдаты, которые возвращаются с войны. Возможно, потому с ними и нет добычи, что они не охотились. Или охотились не на зверя. И на кого во Фландрии можно охотиться с пиками? Разве что на кабана, которого собаки могли бы затравить. Во всяком случае, ассоциация с солдатами всегда присутствует, и она не случайна. И если читать «Возвращение охотников» именно так, как возвращение солдат (или добавить и это прочтение к первому, очевидному), то иным предстает костер, который жгут крестьяне. Пламя костра сносит ветер, но огонь горит упрямо и неистово; непонятно, что будут готовить на огне крестьяне, если охотники пришли с пустыми руками. Возможно, что ничего. Это огонь свободы, огонь республики.

Величие картине «Охотники на снегу» придает мерный ритм поступи охотников – причем это не уверенность в завтрашнем дне, не довольство, перед нами иное чувство. Добыча охотников скудна, надежды на изобильные трапезы нет. Их домочадцы развели костер – готовятся встречать охотников, но готовить нечего, голод. И сила, исходящая от этой картины, заключается не в изображении буколической гармонии жизни; рубенсовского изобилия нет, достатка нет. У Брейгеля особая, негармоничная гармония – его герои скроены коряво, быт неказист. Но слаженность хозяйства с великой природой производит специальный эффект: трудись, как природа, откажись от суеты, тогда возникнет ремесленное достоинство, оно создаст великий ритм жизни, Часослов свободного человека.

«Времена года» Брейгеля – это ведь Часослов, написанный для крестьянина, а не для герцога Беррийского. Или, чтобы сказать еще резче: это Часослов не для молитвы – но для работы; это Часослов труженика. Брейгель показал мир той не-пасторальной гармонии, которая существенно отличается от пасторалей герцогских часословов. В часословах герцогов царит мирный уют; сами они во главе вооруженных отрядов рыщут по деревням, но в часословах – буколическая идиллия. Часослов Брейгеля показывает и бурю, и ледяной холод, и нищету деревень, и страх; но жизнь так устроена, что нищета и недуг сами собой перетекают в игру, нищий и калека включаются в хоровод, затем игра переходит в работу, работа в пляску, пляска в свадьбу. Это единый процесс жизни, который нельзя разъять на пары «неверие – вера», «отчаяние – радость». Все происходит одновременно, вытекает одно из другого. Трудись и будь честен – простая проповедь.

4

Крах экономики нашего века, построившей благополучие на кредитах, которые оказались невыполнимыми, сопоставим с кризисом христианской веры, произошедшим на тех же основаниях. Индульгенции, то есть письменные отпущения грехов, проданные церковью за деньги, были не чем иным, как продажей фьючерсных обязательств. Производя деривативы, папская церковь наводнила мир кредитными облигациями, которые обесценились, и крах фьючерсных активов церкви привел к банкротству института религии в целом.

Разумеется, банкротства финансовые, основанные на политике кредитования, в XVI в. случались тоже – и происходили в непосредственной близи от Питера Брейгеля. Например, один из трех известных нам прижизненных собирателей его картин, купец и торговец вином Николас Йонгелинк (у него было шестнадцать картин Брейгеля) разорился на кредитах и спекуляциях. Его огромная коллекция, служившая ему залоговым фондом, была пущена с молотка – потомки находили картины Брейгеля и Дюрера в неожиданных собраниях благодаря этому факту.

Но то – лишь финансовый локальный крах.

Куда серьезней крах идеологический; религиозное сознание, ценное своей цельностью, бывшее именно поэтому оправданием государства, претерпело изменения.

Динамику разрушения тогдашней идеологии легко представить по банкротствам финансового капитализма, которые наблюдаем сегодня. То, что вчера было основой цивилизации, оказалось мыльным пузырем. Так и произошло в XVI в. в Европе: оказалось, что распределение мест в раю – надувательство. Спасая веру и одновременно разрушая единство христианского мира, явилась национальная проповедь Лютера. Перевести Евангелие с латыни на немецкий, сделать веру подлинно народной, а не римской – Лютер приближал Тридцатилетнюю войну, но отнюдь не собирался реформировать статуты княжеской власти внутри Германии. Лютер немедленно был приближен к княжеским дворам, использован курфюрстом Саксонским, и национальная идеология потеснила папизм. Появилось новое основание борьбы князей с императором: за истинную веру. Горе крестьянам, поверившим в то, что изменения совершаются ради самостоятельности простых людей, как поверил в это проповедник Томас Мюнцер.

Протестантское общинное христианство тем легче было воспринято крестьянством, что соответствовало старинному принципу общины. Таким образом, те рьяные последователи реформистских идей, которые не собирались идти на компромиссы с княжеской властью (как сделал сам Лютер, не желавший заходить чересчур далеко), сочли реформу Писания достаточным поводом для автономии деревенского самоуправления. Доктрина Мюнстерской коммуны, например, основана именно на этой логике: реформа Писания есть указание для политического самоуправления общины. Так называемая зерновая десятина, церковный налог, по логике крестьян, принявших реформы, отходил общине – но ни князья, ни Лютер так реформы не понимали. Лютеровский упрек церковной догматике привел к результатам социальным, республиканским, что, разумеется, никак не соответствовало намерениям Виттенбергского пророка, крестьянские вожаки пошли дальше намеченного Лютером. Роль второго папы («Кто не видел папу в Риме и Лютера в Виттенберге, тот ничего не видел» – расхожая поговорка тех лет, ее приводят многие авторы) Лютера устраивала совершенно – в альянсе с курфюрстом и князьями он делил плоды власти; то была не новая форма общества, власть сохраняла прежние черты, далекие от республиканского правления.

Но Томас Мюнцер, начинавший как последователь Лютера, вскоре оказался его злейшим врагом; Лютер объявил Мюнцера Сатаной.

Проповедник, прославившийся в Цвиккау, в 1521 г. Мюнцер потерял свое место ввиду излишне социальных, революционных проповедей. В те годы, когда он примкнул к вожакам восстания и провозгласил «Народный христианский магистрат», худшего выбора сделать было нельзя. Мюнцер провел три года, путешествуя от одной земли к другой; был в Богемии и Праге, затем в Саксонии и Тюрингии. Постепенно речь проповедника изменилась: он начинал как экстатический провозвестник Апокалипсиса, как эсхатологический оратор – таких было много. Постепенно он стал социальным революционером, реформатором государственного масштаба. Его личную эволюцию можно сопоставить с эволюцией Брейгеля, который начал как художник эсхатологический («Падение мятежных ангелов») и эволюционировал к социальному утопизму в своих крестьянских картинах.

В крестьянских войнах выгоду ловили все; постоянно в беде лишь одна партия – народ. Тот, кто желал говорить от имени народа, не имел шансов на победу.

Брейгель писал в то время, когда прямота высказывания становилась губительна для говорящего. Доктор Мартин Лютер делал вид, что говорит прямо: «Здесь я стою и не могу иначе!» – однако доктор Лютер менял взгляды сообразно расстановке сил империи, выстраивая отношения с двором. Лютер – не Савонарола; борец с индульгенциями был человеком сугубо прагматическим, извлекал материальную выгоду из всего. Томас Мюнцер переиначил его имя на Люгнер (от нем. Lugner – лгун, лжец). Национальная религия в интерпретации Лютера отнюдь не вела к освобождению общины, напротив – к большему ее закрепощению. Но возможности для национальных капиталов открывала новые. В том числе национальная религия нашла применение на рынке оружия – продажи возросли.

Первому богачу Европы баварцу Якобу Фуггеру требовалось остановить финансовую экспансию папы, а гнев народа – востребованная рынком меновая стоимость, его можно пустить в оборот. Фуггер, получивший в ходе религиозной и крестьянской войн монополию в рудной промышленности и мануфактурном производстве – вот герои тех лет. Якоб Фуггер (его портрет кисти Дюрера находится в Пинакотеке Мюнхена), человек, отрицающий, подобно Лютеру, свободу воли и даже знающий, на каких именно основаниях, работал с ресурсом народного гнева столь же рачительно, как с рудой и квасцами. Вместе с Фуггером рынок обмена создавали курфюрст Фридрих Саксонский и имперские Габсбурги, папа римский и мелкие князья. Манипулировать народной верой и, соответственно, народным гневом – легко – поразительно, что этим часто пользовались и гуманисты, фон Гуттен и Меланхтон, и, разумеется, Мартин Лютер. Все они находили оправдание войне.

Кажется, один только Эразм Роттердамский нашел в то время твердые слова, обращенные против войны и против национальной спеси: «Все войны развязываются для пользы власть имущих и ведутся в ущерб народу. Властители и генералы извлекают из войны выгоду, а огромная масса народа должна нести бремя расходов и несчастий. Ни один мир никогда не был столь несправедлив, чтобы его нельзя было предпочесть самой справедливой из войн. Национализм – проклятие человечества. Задачей политиков должно стать создание всемирного государства». (Цит. по пьесе Дитера Форте, буквально использовавшего цитаты из Manfred Bensing. «Thomas Munzer und der thuringer Aufstand». Berlin, 1965; Ernst Bloch. «Thomas Munzer». Frankfurt/M, 1969; Thomas Munzer. «Schrifter und Briefe». Goterssloh, 1968.)

Эти слова в корне противоречили проповедям патриота Лютера, переменчивой морали протестантизма и милитаристической риторике тех лет. Разнообразные проповедники беспрестанно звали народ к войне, войну называли священной; реформатор, отец народной (то есть не запятнанной папским ростовщичеством) религии Мартин Лютер призывал убивать и убивать папистов и мусульман, но, когда дело дошло до крестьянского бунта, Лютер столь же яростно призывал резать крестьян в угоду курфюрсту.

Кому верить? Картина Брейгеля «Притча о слепых» – точная метафора ослепления того времени. Изображение слепца в Средние века – традиционная метафора ложного учения; например, Синагогу (иудаизм) в традиции христианского собора изображают как незрячую деву, на глазах у Синагоги повязка. Но здесь нарисовано шесть разнообразных слепцов, это парад фальшивых учений и ложных пророчеств. Народу втолковывали окончательную истину на каждом углу. Имелась идеология Священной Римской империи и планы императора Габсбурга; имелась доктрина папы; имелась программа доктора Лютера; имелось также конкретное приложение лютеранского учения, то, как Лютера использовал в своих интересах патриот курфюрст Фридрих Саксонский; имелась заложившая основы германского национального самосознания программа просветителя Меланхтона. Народу дали истинную веру взамен папизма – веру свою, национальную, коей следует гордиться! И ради истинной веры людей тут же погнали на убой и запретили восставать против крепостной зависимости, хотя все ожидали, что с освобождением от папской кабалы и императора придет и свобода от локального феодала. Распространенный во все века трюк: когда один жадный желает сместить другого жадного, он поднимает бунт среди рабов, но горе рабу, если он вздумает считать, что в ходе этого бунта станет свободным. Квазисоциализм, встроенный внутрь имперской программы, был представлен в религиозных войнах – и мотив слепых, ведущих друг друга в канаву, Брейгель воспроизвел трижды. Помимо собственно картины «Притча о слепых» (Неаполь, музей Каподимонте), существует череда слепцов в «Нидерландских пословицах» (Берлин, Гемельдегеллери), а также в «Детских играх» (Вена, Музей истории и искусства). Брейгель всегда настаивает на найденном образе, случайных у него нет.

В Пражской речи (Пражском манифесте 1521 г.) и в так называемой Княжеской проповеди, и в последних, более резких текстах «Твердо обоснованная…» и «Разоблачение…» Мюнцер переходит к социальной риторике такого свойства, что марксисты считали его своим предшественником. Требование Мюнцера, обращенное к каждому человеку, дабы он подготовил себя нравственными вопросами к пути к Богу, расценивалось едва ли не как аналог духовного становления революционера, коммунара.

Позже, уже в последние месяцы жизни, он обнародовал два еще более резких текста: «Твердо обоснованная защитительная речь или ответ бездушной изнеженной плоти из Виттенберга» и «Разоблачение ложной веры безбожного мира». Рассматривая конфликт крестьянских коммун с Реформацией, любопытно сопоставить динамику этого конфликта с эстетикой Брейгеля. Протестовать против экспансии империи; осуждать грехи, свойственные человечеству; настаивать на том, что евангельский сюжет следует интерпретировать в доступной бытовой форме; рассказывать притчи о добродетели – в этом Брейгель вполне соответствует эстетике Лютера (например, друг Лютера, художник Кранах, именно таким образом и пишет картины); но Брейгель идет дальше – и в этом он сходен с Мюнцером; он настаивает на самоопределении крестьянской общины, на коммуне.

Брейгель последовательно изображал, как действует организованная крестянская коммуна, тогда как Мюнцер лишь предполагал возможность такой организации. Его энергия была истрачена на религиозный диспут, который стремительно превратился в политический.

Вряд ли художнику было известно, что именно о слепоте христианской веры говорил в Пражском воззвании проповедник Томас Мюнцер: «Не было бы ничего удивительного, если бы Господь из-за глупости нашей дурацкой веры превратил нас в прах. Меня также не удивляет, что все племена людей издеваются над нами, христианами, и оплевывают нас. Да, никто иначе и не может поступать. (…) Многие народы земного круга превосходят нас: они помогают своим братьям, а мы у братьев отнимаем. Мы слепцы и не верим никому, кто говорит о нашей слепоте».

Это было сказано не только против папы и князей, прежде всего – против учения Лютера: виттенбергский пророк стал осознанным союзником «больших Гансов» (так именовали власть имущих). Одновременно с тем, как Мюнцер основал республику в Мюльхаузене (систему управления именовали «вечным советом», повторяя печальный опыт Республики Иисуса Христа Савонаролы и т. п.), Лютер публикует «Увещевание к миру» – удивительный текст. Лютер, который обнадежил крестьян осовремененным Евангелием, но вовремя примкнул к партии рыцарей, толкует муки Христа как пример смирения – и советует на примере Иисуса учиться принимать «несправедливые страдания». Лютер учил: «Остерегайтесь лжепророков, которые приходят к нам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные». Не отдавая себе отчета в том, что образ проповедника в овечьей одежде отсылает прежде всего к образу Иоанна Крестителя, Лютер своим увещеванием вызвал реакцию, обратную желаемой. Проповеди Мюнцера трактовали страдания Христа как повод к свержению неправой власти – к неудовольствию князей и подвергая сомнению репутацию Лютера. «Шастают вокруг нас бесполезные болтуны, от их пустословия совсем житья не стало. Они полагают, что ими движут благие намерения и их дело правое. Это опаснейшие люди. Ибо никогда нельзя надеяться, что у кого-то могут быть благие намерения и добрая воля». Лютер учил смирению: мужик рожден в повиновении господину, и негоже ему мечтать об отмене закрепощения; свободная воля – это соблазн. (См. полемику Лютера с Эразмом.) Лютер был столь последователен в намерении усмирить крестьянство, что в тот момент, когда саксонский курфюрст отказался от намерения послать войско для подавления мятежников («подавление» означает многочисленные вразумительные казни), Лютер негодует. Фридрих Мудрый пытается «с добротой искать путей выхода», и это противоречит доктрине Лютера. В этот момент он оказывается в большей степени государственником, нежели власть имущие. Реформатор пишет тревожное письмо советнику Иоганну Рюгелю: «те, кто настраивают в этом деле миролюбиво, не приносят никакой пользы».

И, руководствуясь этим, виттенбергский пророк создает директивное послание «Против разбойных и грабительских шаек крестьян» – и призыв к убийству крестьян написан ровно через две недели после «Увещевания к миру». Это столь выразительный текст, что его – в контексте рассказа о Брейгеле и о портретах крестьян тех лет – стоит дать развернутой цитатой:

«Поэтому, дорогие господа, освобождайте, спасайте, помогайте им немедленно, смилостивитесь над бедными людьми. Колите же их, бейте, душите кто может. (…) Тем, кого нельзя обратить, пусть Бог не даст ни счастья, ни удачи. (…) Если же кому-то покажется это слишком жестоким, то пусть подумает о том, что восстание непереносимо…»

Правды ради (и на это указывает Хайнц Шиллинг), жестокое указание дошло до князей уже в разгар резни, что не делает Лютера ни на йоту гуманнее. То, что Реформация не освобождала, но закрепощала иным путем, еще более жестоким, стало понятно не мгновенно; но неизбежно стало. И, чтобы довести ситуацию народного самоопределения при новом прочтении Писания уже до совершенного абсурда, протестантские князья объединяются с католическими (ландграфом Гессенским и Генрихом Брауншвейгским) для подавления крестьян-реформаторов. Княжеская солидарность сильнее религиозных разногласий – и это притом что восставшие крестьяне продолжают верить в то, что им открыли глаза на братство новым прочтением Евангелия.

Слепцы, которых опять и опять рисовал Брейгель, конечно, не реакция на призыв Лютера к резне и не цитата проповеди Мюнцера, даже не описание лицемерия Реформации – это рассказ о том, что сделали с человеком проповедники. Перед нами воплощенная судьба крестьянина, которому всегда врут.

Брейгелевское сравнение Иоанна Крестителя с Томасом Мюнцером столь естественно. Обоих проповедников умертвили усекновением головы по приказу жестокого царя; и если роль Иродиады в случае Мюнцера сыграл Лютер, это немногое меняет. Как и Мюнцер, Иоанн Креститель жил лесной жизнью. Мюнцер был окружен беднотой (в то время возникло учение Андреаса Карлштадта, согласно которому следовало разделить тяготы паствы буквально), проповедовал в лесу, вот и Креститель изображен в лесу в окружении крестьян. Библейский Иоанн Креститель никаких проповедей в лесу сроду не читал, никаких указаний на этот факт нигде не имеется, Мартину Лютеру проповедь в лесу не понравилась бы: виттенбергский пророк быстро ввел регламенты на богослужения, не уступающие папизму в формальностях. «Проповедь Иоанна Крестителя», которую написал Брейгель, ни к лютеранству, ни к евангельскому тексту отношения не имеет. Проповедь, прочитанная в северном лесу, обращена к тем, кого Лютер презирал, – к бедноте. И это не поучение – скорее, призыв к восстанию. Брейгель (в отличие от распространенного в его время взгляда на крестьянское сословие) не назначает труженикам учителей. На картинах, описывающих деревенское хозяйство, мы не видим тех, кому достается доход с полей, не видим мы и проповедников. Попов Питер Брейгель постоянно высмеивает. Каково его отношение к учителям народа, мы видим в рисунке «Осел в школе» – сидящий за нотной грамотой самодовольный осел вполне мог бы войти в «Капричос» Гойи. Жестокий учитель сечет нерадивых и тупых учеников, и это бессмысленное наказание сопровождается пением осла. Если мы увидим в учителе – князей, в учениках – народ, а в осле – проповедника, мы, вероятно, не будем далеки от истины. Картину Питера Брейгеля «Свадебная процессия» мы знаем по копии его сына Яна (долгое время картину приписывали самому Питеру Брейгелю-старшему); картина составляет тематическую пару с картиной «Крестьянская свадьба»: изображена та же самая невеста, крупная, толстая женщина с распущенными волосами. Как и в картине «Крестьянская свадьба», невеста изображена в одиночестве, жениха подле нее нет. Картины образуют сюжетную пару, действующие лица те же: прямо за головой невесты, за ее правым плечом, изображен человек в зеленой шляпе, тот самый, что на свадебном пиру повернулся к дверям, встречая гостя, а идущий впереди процесии седой старик в черной шляпе (возможно, отец жениха, как считает Ларри Сильвер (Larry Silver)), имеется и на картине «Крестьянская свадьба» – именно он сидит по левую руку от новобрачной. Процессия идет нестройными рядами, многие гости пошатываются, жених вовсе ушел вперед и идет, спотыкаясь. Поскольку речь идет о свадебной церемонии, то сарказм художника напоминает сентенцию Дионисия Картузианца (образованный Брейгель вполне мог с ней столкнуться), котороый сетовал, что процессии священнослужителей, проходя через деревни, провоцируют пьянство. Можно предположить, что Брейгель изображает эпизод, следующий за тем, что изображен в «Крестьянской свадьбе», – гости покинули харчевню.

Ни единого героя-монаха в обширной человеческой комедии Брейгеля не существует. Иоанн Креститель – мужик и говорит от имени мужика. В толпе ландскнехты, они выжидают – и, несомненно, их час придет. Интересно, что это те же самые ландскнехты (те же одежды, фигуры, оружие), которых потом Брейгель изобразит в «Обращении Савла», в той картине солдаты едут по горным тропам, выискивая христиан.

Пестрая толпа слушает лесного вожака, все взгляды устремлены на него, в том числе и взгляд самого Иисуса; Спаситель тоже присутствует – он в толпе – чуть правее Иоанна. Лишь один человек, облаченный в дорогое испанское платье, он на первом плане, отвернулся от оратора. С острой испанской бородкой, в испанском берете и с характерным белым воротником идальго, он вовсе не вписывается в эту толпу простолюдинов. Это Карл V Габсбург, он отвернулся от проповедника, у него есть занятие поинтереснее: ему гадают цыгане. Двое цыган держат руку императора и предсказывают будущее империи.

Возможно, они предскажут ему время жатвы. Когда, осмотрев все «Времена года» брейгелевской серии, пройдя последовательность ветреной осени, скудной зимы и трудовой весны, мы доходим до картины «Жатва», к этому моменту мы уже готовы понять ее неизбежность. Жатва, как ее понимал Томас Мюнцер, – это время расплаты, это пора сведения счетов с неправедным миром. В его проповедях образ жатвы присутствует постоянно: Мюнцер призывал крестьян «собрать жатву», слово сделалось нарицательным. Так он и говорил, так и писал, так проповедник обращался к крестьянам, называя восставших жнецами: «Пришла ваша пора, братья, час жатвы настал!» Зерно созрело, терпеть более невозможно, поле надобно сегодня сжать. Так именно жатву понимал и Брейгель, и его жнецы, трудящиеся серпами в поле, это метафора восстания. Винсент ван Гог, мысливший в унисон с Брейгелем и Мюнцером (и, кстати, сам начинавший как проповедник), объяснял собственный холст со жнецом, написанный в Арле спустя триста лет после брейгелевской «Жатвы», как изображение поля смерти, а саму фигуру Жнеца – как воплощенную Смерть. В письмах к Тео есть строчка: «Человечество – это хлеб, который предстоит сжать».

Так понимал жатву и Брейгель. Собственно говоря, цикл «Времена года» описывает представления Брейгеля о возможной социальной трансформации: от зимы феодализма – к восстанию и сбору урожая, затем к крестьянской республике. Крестьянство, по Брейгелю, пройдет путь от жатвы к сбору плодов и отпразднует свадьбу – самостоятельно, не ведомое никем.

5

Принято считать, что в картинах, изображающих насилие солдат над крестьянами, Брейгель пишет испанское вторжение Альбы в деревни Фландрии. Изображение Карла Пятого, владыки империи (хотя заметим в скобках, что Карл Пятый был рожден в Нидерландах и по-испански не говорил), будто бы подтверждает эту мысль. Попробую оспорить это утверждение: Брейгель пишет онтологическую беду, он пишет империю вообще – а не конкретное испанское насилие. В то время, когда Брейгель писал свои картины с солдатами, испанское вторжение в Нидерланды попросту еще не состоялось. К дому Габсбургов эти земли перешли после гибели Карла Смелого Бургундского, вследствие бракосочетания его дочери Марии с Максимилианом Австрийским. Это были богатые торговые земли, управлявшиеся собственными Генеральными штатами; для Габсбургского дома было важно ладить с самоуправлением жителей, получая изрядный доход с земель. Войско испанцев, находившееся формально для защиты границ с Францией (врагом Испании), насчитывало три тысячи человек и никакой угрозы населению не представляло. И (исключая трения с Гентом – но у кого не было трений с Гентом?) то было мирное сосуществование вплоть до 1567 г., когда в Нидерланды вошел с войском Альба подавлять противников католической инквизиции и иконоборцев. Но к тому времени Брейгель большинство своих картин уже написал. То, что Брейгель изображал на картинах испанцев, лишь устойчивый миф, не подтвержденный ничем. Брейгель пишет ту беду, что всегда с человеком. Насилие над бедняком – реальность, которую Фландрия несет в своей истории постоянно.

В 1405 г. Иоанн Бесстрашный получил контроль над Фландрией, позже его сын Филипп Добрый несколько раз подавлял фламандские мятежи. В усмиренном Брюгге и разрушенном Генте и сложилась франко-брюссельская культура. Бытует мнение, будто солдаты, свирепствующие на картинах Брейгеля, – это испанцы армии Габсбургов. Утверждение трудно опровергнуть: зверства испанцев во Фландрии известны. Известны и картины, написанные фламандскими художниками, иллюстрирующие зверства без иносказаний. Есть картина Себастьяна Вранкса «Разграбление деревни Воммельгейм» (1625–1630), существуют картины Питера Снайерса «Нападение испанцев на фламандскую деревню» и «Битва испанцев с фламандцами», существует гравюра «Нарденская резня в декабре 1572» Яна Люйкена; есть резная гравюра на металле «Зверства испанцев в Гарлеме в 1573 г.», датируемая 1583 г., но эти вещи созданы уже после смерти Питера Брейгеля, поскольку фактическое вторжение герцога Альбы, спровоцированное восстанием гезов, произошло в 1567 г., непосредственно перед смертью Питера Брейгеля. Спора нет, одна из последних картин Брейгеля, а именно «Сорока на виселице», прямо описывает репрессии испанцев (казни начались с 1567 г.), и Брейгель пишет картину буквально и адресно: вот испанская виселица, вот танцующие фламандцы. Но ранние аллегории: «Избиение младенцев» (1565) или «Триумф смерти» (1562), «Путь на Голгофу» (1564) или «Безумная Грета», не связаны с карательными экспедициями Габсбургов. В то время Габсбургам хватает иных хлопот на разных прочих фронтах, а мятежи в семнадцати провинциях Нижних земель не требовали рейда Альбы. Брейгель и не пишет испанцев. О том, какие именно солдаты изображены Брейгелем, речь пойдет чуть ниже; пока лишь скажу, что, если смотреть на оружие и обмундирование отряда в брейгелевском «Несении креста» или «Избиении младенцев», мысль о подвигах бургундских рыцарей, истребляющих фламандские деревни, оттесняет соображения о Габсбургах. Чьи зверства изображал Босх, учитель Брейгеля? Испанских солдат слишком легко опознать по характернейшему силуэту; униформы испанской пехоты и испанской кавалерии настолько известны во всем мире, что были кошмаром любого европейца и любого уроженца Америки. Вплоть до битвы при Рокруа устрашающий силуэт солдата с выпуклой кирасой, пышными штанами и каской «морион» с загнутыми вверх полями опознавался за версту. Но на картинах Брейгеля изображены всадники в другой одежде. Всадники в красных дублетах и роскошных беретах словно сошли с миниатюр Часослова герцога Беррийского, а ландскнехты облачены в латы французского покроя, вовсе не испанского. Это бургундцы, разоряющие фламандскую деревню, – или валлонцы, рекрутированные испанцами. Но об этом потом.

Брейгель, как это и свойственно пророку, говорит не о сиюминутной беде – но о беде постоянной. Художник потому и велик, что он не репортер.

Ровно ту же логику следует применить к анализу образа Вавилонской башни Брейгеля. То, что пишется именно история человечества, он обозначил просто: нарисовал строительство Вавилонской башни. Башня в форме разросшегося Колизея написана много раз; крушение горделивой постройки описано многажды (скажем, гравюра Корнелиса Антониса 1547 г., на которой дуновение Бога буквально разрушает башню на мелкие куски), и нет сомнений, что Брейгель следует известной традиции. Тем паче, что римский Колизей очевидным образом олицетворяет империю, а для Брейгеля имперская идея – в качестве противопоставления свободной воле труженика – важна; он исследует этот феномен внимательно. Брейгель изобразил успешное строительство Вавилонской башни, показал процесс стройки, отнюдь не разрушения. Важно, что именно и только в этом сюжете у тружеников появляется начальник, надсмотрщик. Это, как и явствует из легенды, царь Нимврод. Общим местом является ассоциация изображенного Нимврода с Карлом V Габсбургом; и если согласиться с тем, что Карл Пятый появляется в «Проповеди Иоанна Крестителя», то отчего же отрицать его присутствие в строительстве имперской башни?

Впрочем, Брейгель писал не только воспоминание о римском Колизее и не только реплику по следам современника Яна ван Скорела (тот также рисовал колизееобразную башню). Брейгель писал не только Карла V – этого царя Нимврода можно, если угодно, ассоциировать и с Карлом Смелым Бургундским. Брейгель писал, как империя строится за счет маленького человека.

Источником вдохновения для образа Вавилонской башни Брейгеля, возможно, стал город Брюгге; и прежде всего суровая готическая церковь Богоматери (Onze-Lieve-Vrouwekerk), подавляющая город не только масштабом, но и немилосердным, деспотическим характером архитектуры. Высота церкви составляет 122 метра, это необычно для XII в., а уж на фоне низких домов Брюгге просто ошеломляет. Большинство домов того времени были глинобитными хижинами, изготовленными по весьма простой технологии. Кирпичная постройка в любом случае смотрелась доминирующей, но это колоссальное здание подавляет воображение. В этом готическом храме, соблюдающем принципы вертикалей, отсутствует привычная готическая легкость – башня уходит в небо не затем, чтобы растаять в облаках, но чтобы оттуда, сверху, главенствовать над городом. Это скорее крепость или гигантская осадная башня, нежели собор. Несоразмерные масштабу грандиозной постройки маленькие окна, напоминающие бойницы; монотонная кирпичная кладка (как это рознится с веселым камнем итальянских церквей); ребристая поверхность стены (она пребывает в соответствии с готическим каноном, но при отсутствии больших стрельчатых окон наводит на мысли о бастионе), общий суровый облик здания – все вместе это никак не связано с христианским мироощущением, но совершенно соответствует тому образу Вавилонской башни, который создал Питер Брейгель.

Важно и то, что башня-собор-каземат в буквальном смысле попирает город, довлеет над городом. Это именно то, что изобразил Брейгель: тяжелая, громоздкая, казарменная конструкция – скорее крепость или тюрьма, но никак не приятный для жизни дом – вздымается над низким городком, разноцветным и наивным, попирая его и не замечая его существования.

Церковь Богоматери в Брюгге есть безусловная демонстрация власти, причем такой власти, которая не нуждается в суждениях и критике, но главенствует навсегда. Характерно, что Брейгель показал, как его Вавилонская башня возводится из материалов скалы и строится вокруг скалы. Если учесть, что скала для Брейгеля – символ веры (см. «Несение креста», где в центр вихревой композиции художник помещает недвижную скалу, незыблемую опору), если учесть, что скала является той основой, на которой идет строительство, то метафора становится ясной. Из христианской веры выводят принципы и конструкцию бесчеловечной власти, вера в Господа оборачивается верой в Империю.

Вальяжный, восточного типа царь с черной бородой схож с героем картины Герарда Давида «Суд Камбиза», написанной Давидом для ратуши Брюгге и ценимой городом. Образец бесчеловечности, картина Герарда Давида показывает чернобородого персидского царя Камбиза, созерцающего, как с нерадивого судьи сдирают заживо кожу. Эта садистская сцена выполнена художником для города Брюгге с изумительной деталировкой: мы видим, как отделяется кожа от мяса, как свежуют жертву специальными ножичками. Чернобородый царь с холодным интересом наблюдает за казнью.

Картина потрясает равнодушной жестокостью: что же за власть такая в городе, если эти запредельные мучения надо наблюдать в главном зале городских собраний? Ассоциируется царь Камбиз с герцогом Бургундским или с властью вообще – в случае Герарда Давида не столь важно; придворный живописец Герард Давид умел находить способы славословия властей. Но если Брейгель взял образ царя Камбиза из этой бессердечной картины и присовокупил данный образ к бессердечной казарменной Вавилонской башне, это любопытно. Настаивать на предположении нелепо, да это и неважно – в любом случае Брейгель, изображая Вавилонскую башню, рисовал символ империи. Бургундская ли мечта об империи, габсбургская ли реальность империи – Вавилонская башня Брейгеля олицетворяет власть, возникшую без веры, но за счет веры, попирающую и христианскую веру как таковую, и живой христианский город. Присутствие бесчеловечного живодера в качестве надзирателя за строительством – усугубляет эффект.

Если бы мое предположение оказалось верным и зрительные впечатления Брейгеля (пользовался же он впечатлениями от Альпийских гор) легли в основу картины «Вавилонская башня», это доказало бы преемственную связь Питера Брейгеля с бургундской школой. А связь прямая.

6

Растворение герцогства Карла Смелого во Франции и образование Фландрии и Нидерландов было эпизодом большого передела Европы, началась эпоха национальных войн, распрей князей и курфюрстов с императорскими войсками ради создания национальных государств. Война шла отныне всегда, просто меняла название – резне придавали то характер религиозной войны, то подавления крестьянского восстания, то усмирения провинций. Спустя столетие войны перетекут в истребительную Тридцатилетнюю войну, но по сути война никогда не прекращалась, терзая тело Европы. То была война всех против всех, борьба за капиталы и рынки и всегда против народа, это прообраз истребительной Первой мировой, в которой принципов не существовало. На рисунке Питера Брейгеля «Большие рыбы поедают малых» на первом плане изображены рыбаки, взирающие на это взаимное истребление крупных рыб с любопытством; рыбакам тоже досталось по рыбке. Так именно и происходило – и до сих пор происходит. Война национальных государств, начавшись тогда, уже не останавливалась. Флаги и гербы предавали, наемные отряды стремительно меняли хозяев. Хронисты рассказывают, что взятые в плен отряды наемников расформировывали, дробили на части, и наемники вливались в соединения вражеской армии: безразлично, за что воевать. Образовался вечный двигатель войны – работает и сейчас. Реальность стала дикой: за головы крестьян их собственные господа платили наемникам, то есть платили чужим за то, чтобы те умертвили соплеменников. В те годы возникла пословица «Волки живут в городах, а люди – в лесу», у Брейгеля написано две картины про то, как волки загрызают деревенского пастуха. Перевернутому состоянию мира посвящена картина Брейгеля «Нидерландские пословицы», при жизни художника называвшаяся «Мир вверх тормашками»; Брейгель нарисовал сто девятнадцать иллюстраций к пословицам, сто девятнадцать видов безумия, но имел в виду лишь один вид безумия – войну. Принято считать, что Брейгель ориентировался на книгу народных пословиц, составленную Эразмом Роттердамским; равно уместно предположение, что вывернутый наизнанку мир стал привычной реальностью тех дней.

Крестьян и рабочих, покореженных обществом, Брейгель рисовал всегда. Из брейгелевской толпы калек позаимствовал тему костылей Сальвадор Дали; костыль, подпорка бытия, для Брейгеля стал метафорой общественной дури задолго до испанского сюрреалиста: вот на таких костылях скачут луврские «Калеки» Брейгеля. Задолго до карликов-шутов Веласкеса Брейгель сделал героями убогих и покалеченных – смотрите на них пристально: мы все такие. Пророк доктор Лютер, закончивший век придворным богачом, владельцем гостиниц и постоялых дворов, Лютер, предавший крестьян на гибель от княжеского меча, вот он явил показательный пример здоровья, а прочие покалечены временем. Увечий и слепоты на этот мир хватало, мало было зрячих.

В речах Лютера, вразумляющего крестьянство, есть пассаж, которому напрямую отвечает Питер Брейгель. Лютер говорил так: «Речь пойдет о послушании начальникам. Из послушания родителям следует и выводится все остальное. А потому все, кого мы называем господами, стоят на месте родителей. И чем дитя обязано матери и отцу, тем всякий подданный обязан своему повелителю. А посему рабочие должны не только слушать своих господ, но почитать их как отца и мать». Этот текст примечателен не только демагогическим приемом «А потому все, кого мы называем господами, стоят на месте родителей». – Почему потому? Никакой причины для этого следствия в рассуждении нет, – но и выводом: «Крестьяне должны исполнять то, что от них требуется, не по принуждению, но с радостью и удовольствием, ибо такова Божья заповедь». То есть подчинение начальству является исполнением заповеди «Чти отца своего и мать свою». Рассуждение удивительное, но укорененное в морали тех лет, навязанной закрепощенным.

Текст лютеровской проповеди интересно сопоставить с ответом Питера Брейгеля – художник написал картину «Детские игры». В картине Брейгель показал, что детская жизнь есть прообраз взрослой, в отношениях детей уже заложено все, что потом проявляется во взрослом существовании – и угнетение, и коварство, и глупость, и раболепие, и отчаяние. Иными словами, у взрослой жизни нет ни единого преимущества в социальной структуре и социальных институтах – все это настолько укоренено в природе человека, что, увы, воспроизводится на любом этапе. Поразительны сцены детских игр, напоминающие другие, более поздние картины Брейгеля. Вот идет процессия слепых, возглавляемая слепцом. А вот три мальчишки собрались что-то строить, взяли красные кирпичи, разложили их кругом – да ведь они собираются строить Вавилонскую башню! Так кто же у кого учится?

Брейгель не умел рисовать детей, точнее, у него нет на картинах ребенка, который не был бы уже взрослым и по чертам лица, и по знанию жизни. Но продолжим это рассуждение, и мы должны будем сказать: если народ – ребенок, а господа – родители, то вам, родители, нечему научить народ. Увы, все люди имеют родственную природу, все созданы Творцом – просто одни, расчетливые и коварные, правят другими.

«А еще было угодно Господу, чтобы никаких праздников в будние дни не было, а все бы святые праздники приходились на воскресенье» – так заботился доктор Лютер о своей пастве и о кошельке курфюрста одновременно. Вы заметили, сколько попоек нарисовал Брейгель? Начиная от программной вещи «Битва Масленицы и Поста» (а что это, как не бой с лютеранским ханжеством?) и вплоть до крестьянской свадьбы, которая наверняка не пришлась на воскресенье». «Мы всегда должны помнить, что насилие власть предержащих, будь оно правое или неправое, не может повредить душе, но лишь телу и имуществу. Вот почему мирская власть, даже если она чинит беззаконие, неопасна, не то, что духовная». Посмотрите на картину «Избиение младенцев». Это происходит в современной Питеру Брейгелю деревне, это так вот расправлялись с крестьянами. Это было так, и он это нарисовал.

Вообще говоря, в сентенции Лютера по поводу соучастия крестьянина в собственном угнетении (народ – вразумляемое дитя, труд облагораживает, начальство угнетает, но это не гнет) есть перекличка с речью Хайдеггера, прочитанной им в присутствии Геринга на заводе Эссена. Философ, член НСДАП, уверял рабочих, что они соучастники великой мистерии труда, и безразлично, кто выполняет какую роль в этой великой мистерии – одним досталась роль слуг, другим господ, но общая цель прекрасна. Лютер высказал эту же мысль раньше, а Брейгель, отвечая Лютеру, ответил и Хайдеггеру, и хайдеггеровской эстетике соответственно. Для Брейгеля не существует общей «великой эстетики труда», он любит тружеников, но ненавидит тяжелый бессмысленный труд. Это очень важно – понять различие свободного труженика и человека, выполняющего рабочую повинность.

7

Брейгель пользовался масляными красками, как иконописец – темперой; это существенно для понимания его искусства. Живопись масляными красками родилась ради усложнения высказывания, ради нюансов и полутонов, ради воздушной перспективы и прозрачных теней – иными словами, цель живописи маслом – рефлексия. Но Питер Брейгель сознательно делает шаг вспять, к иконописи, добиваясь (и парадоксально, что порой этого эффекта он добивается сложной лессировкой) ровного эмалевого тона, практически плакатных символических цветов, как на иконе треченто.

Художнику в наследство достался крайне сложный, рафинированный язык бургундской живописи, и он упростил его. Синтаксис речи Брейгеля исключительно прост, он пишет назывными предложениями, короткими фразами – в переводе на живописный язык это означает: цвета ясны и формы просты. Причем простота такого рода, словно художник пишет букварь – старается научить несмышленых простым вещам.

Закономерно, что первыми среди простых вещей становятся евангельские проповеди. Видеть во всяком явлении иллюстрацию и толкование Завета – в этом смысл искусства Питера Брейгеля.

Всякую картину мастера следует рассматривать и с этой точки зрения тоже: как интерпретирован Завет. Скажем, «Триумф смерти» Брейгеля есть не что иное, как свободная вариация на тему сюжета «Тайной вечери». Атака смерти разворачивается по всем фронтам, но последний, сопротивляющийся оплот жизни – это обеденный стол в правом нижнем углу; на столе хлеба и опрокинутые стаканы, а возле одного из пустых блюд оставлена кучка серебряных монет: это тридцать сребреников, на этом месте сидел Иуда. Хлеб и вино (чудо Евхаристии) не пригодились: хлеб не тронут, вино пролито – и остается спросить, удастся ли выдержать эту атаку небытия, попрать смерть смертью, как сказано в Писании.

Брейгель был в Палермо в 1552 г., и огромную фреску в палаццо Абателлис «Триумф смерти» он не просто изучал, а с большей вероятностью копировал. Впрочем, Брейгель обладал (как это понятно по многим примерам) уникальной пластической памятью. Фигура Смерти на коне-скелете в собственном произведении Брейгеля «Триумф смерти» – если и не цитата, то рифма к фреске Палермо – это несомненно. Фреску «Триумф смерти» в Палермо выполнил бургундец Гийом Спикр, дижонский мастер, сегодня, увы, забытый. Гийом Спикр, вне всяких сомнений, крупнейший художник того времени; фреску некоторое время приписывали Пизанелло ввиду характерных силуэтов гончих псов и манерной жестикуляции персонажей. Однако фреска слишком монументальна для камерного дара Пизанелло. Питер Брейгель был вдохновлен фреской, на основе работы Спикра он сделал нечто абсолютно иное. Кавалеры, принимающие смерть в разгар бала; беззаботные дамы, застигнутые бедой врасплох; игра на лютне перед лицом гибели – все это Брейгель беззастенчиво взял из фрески в Палермо – и использовал как свое. В работе бургундского мастера Брейгель оценил надрывное, мортальное веселье, то самое, которое Пушкин передал в маленькой трагедии «Пир во время чумы», мотив этот Брейгелю присущ в принципе (в конце концов, танец под виселицей – про то же). Непрерывный бал, переходящий в небытие, – этот мотив многажды писал и Босх – для Брейгеля метафора слишком проста. Лишь ради этого Брейгель картину писать бы не стал.

Брейгель сохранил в правом нижнем углу картины сцену застолья: подобно мастеру из Палермо, он пишет кавалеров и дам в объятьях смерти; палермская и босховская тема усугублена тем, что покинутый бражниками стол изображен как стол, опустевший после Тайной вечери.

Брейгель любил вставить евангельский сюжет неожиданно, вопреки логике бытовой сцены. Собственно говоря, Брейгель постоянно утверждает: любая наша бытовая история укоренена в библейский текст. Вот и стол с картины «Триумф смерти» – это не просто стол бражников. Возможно, за этим столом также играли в кости, подле стола лежат атрибуты игры: доска, рассыпанные карты. Однако натюрморт слишком очевиден: разлито вино, не тронут хлеб, рассыпаны тридцать сребреников. Теперь мы знаем, чем кончилось – апостолы мертвы, Спасителя нет.

Стоит увидеть картину так – то есть увидеть, что полчища скелетов опрокинули память о последней трапезе Иисуса, и метафизический смысл работы Брейгеля делается понятней.

Перед нами отнюдь не победа Чумы, как принято утверждать в отношении «Триумфа смерти» Брейгеля. Кстати будь сказано, «Триумф смерти» из Палермо как раз описывает чуму: на фреске Гийома Спикра в руках у Смерти лук, и стрелы поражают пирующих в те места, где обычно возникают бубоны. Но «Триумф смерти» Брейгеля – совсем о другом.

Прежде всего нарисована война. Это не просто Смерть, это полчище скелетов, это армия мертвецов, идущая убивать живых.

Но мало того. Брейгель написал свой родной ландшафт, тот самый, который он пишет всегда – в «Возвращении стад», в «Пасмурном дне», в «Охотниках на снегу». И вот на тот самый пейзаж, на эту брейгелевскую деревню – надвигается вражеская армия. Но не одна армия! На деревню нападает сразу пять разных армий, движущихся с разных сторон. Легко заметить, что справа идут две армии мертвецов, причем обе армии имеют своего рода знамена или гербы – скелеты несут впереди себя крышки гробов с изображением креста. Движение армий структурировано и направляемо конструкциями гробов.

У этих двух армий формы крестов разные. Но сверху – от холодного моря, в котором тонут и горят корабли, по руслу высохшей реки и вдоль обрывов – движутся еще две армии мертвецов. Это уже иные отряды. Слева, от разрушенного храма, движется пятая армия мертвецов в белых саванах, похожих на плащи госпитальеров, и эта армия тоже снабжена распятием. Ни один из живых людей, мирных горожан, коих умерщвляют скелеты, не пытается их отогнать крестным знаменьем – выставить перед собой распятие и т. п. Напротив того, сами скелеты идут в атаку на живое, вооружившись распятием.

Это всего лишь описание, экфрасис, причем еще неполный; надо рассказать о скелетах, одетых как монахи-доминиканцы, о мертвеце в кардинальской шапке и т. п. Сопоставив вышеперечисленное, трудно не прийти к выводу, что Брейгель написал процесс религиозных войн. Фландрия, раздираемая в ходе Тридцатилетней войны католиками-Габсбургами и католиками-французами, голландскими протестантами, кальвинистами и собственно фламандскими католиками, будет через пятьдесят лет выглядеть именно так. Но уже во время Брейгеля, когда началось восстание гезов, в которое влились французские гугеноты, которое подавляли испанские Габсбурги, – уже тогда было видно все. То, что к истинной вере религиозная резня не имеет отношения, слишком очевидно. И покинутый стол Тайной вечери в «Триумфе смерти» – именно об этом.

То, что Брейгель любит писать стол, покинутый бражниками, мы видим и в другой картине того же времени. «Страна лентяев», в которой Брейгель перемешал сословия, – вещь, небывалая для Ренессанса. Вокруг стола с закуской спят хмельные собутыльники: рыцарь с копьем, школяр с книгой и мужик с цепом. Это едва ли не первый пример в искусстве Ренессанса – портрет всех классов общества, причем объединены представители классов общим евангельским сюжетом. Совсем несложно понять, что художник пишет аллюзию на сон трех апостолов в Гефсиманском саду. Иными словами, Брейгель говорит: вера дана вам всем сразу, вы – одно целое, проснитесь!

Прозрение наступит внезапно – однажды вы вдруг увидите путь. Брейгель показывает нам, как это происходит, в «Крестьянской свадьбе». «Крестьянская свадьба» есть не что иное, как брейгелевская интерпретация «Брака в Кане Галилейской», как это событие описано в Евангелии от Иоанна.

В этой столь прозрачной для понимания картине центром композиции и одновременно контрапунктом переживания – стали удивленные взгляды музыканта и одного из гостей, обращенные к дверям. Эти взгляды создают драматургию картины, ее сюжет. Кто-то вошел в комнату, и его приход не просто изумил, но ошеломил. Так не смотрят на еще одного очередного гостя, но лишь на некое из ряда вон выходящее явление. В глазах людей, смотрящих вовне картины, – потрясение, глаза их раскрыты столь широко, лица смотрящих столь взволнованы, что ясно – им явлено чудо. Это Иисус с учениками вошел в комнату.

Событие в Кане, описанное Иоанном, состоит в следующем: у пирующих закончилось вино, кувшины их опустели, и пир продолжаться не мог. Тогда вошедший в комнату Иисус чудесным образом обратил воду в вино и утолил их жажду. Во избежание непонимания Питер Брейгель на первом плане нарисовал гору пустых кувшинов, в которых не осталось ни капли, а слуга сцеживает последнее из последнего кувшина, где осталось на донышке. Тот гость, что как раз и обернулся, пораженный, к дверям, поднимает свой опустевший кувшин с требованием кубок наполнить – и в этот момент появляется Сын Божий. Иисуса видит и музыкант с волынкой – центральная фигура композиции. Музыкант перестал играть – онемел, пораженный. Между тем через другую дверь уже вносят сотворенное Господом вино.

Композиция картины «Крестьянская свадьба» практически точно воспроизводит картину Герарда Давида и его мастерской «Брак в Кане Галилейской» из луврского собрания. Невеста, точь-в-точь как в композиции Боутса, помещена художником на фоне ковра, но Иисус, которого Боутс вывел за пределы комнаты, у Брейгеля оказался и за пределами картины.

Вот его-то – Сына Божьего – и видят гости деревенской свадьбы. Так раскройте глаза, научитесь смотреть и вы!

Как происходит пробуждение, Брейгель написал. «Обращение Савла» Брейгеля показывает войско карателей, что поднимается по горным кряжам, а разрешается действие кульминацией – падением Савла с коня и внезапным прозрением. Простым языком сказано об очевидной вещи: путь к истине тяжел, надо преодолеть много круч. Впрочем, кручи приходится преодолевать и зрителям. В этой картине важно все: и когда она написана, и в связи с чем, и почему на картине те же солдаты, что изображены в «Проповеди Иоанна Крестителя», и кто такой для Брейгеля Савл. Картины Питера Брейгеля перетекают одна в другую, как романы Бальзака, как романы Фолкнера, – это единое повествование.

Традиционно созданное Брейгелем делят на три или четыре раздела – членение связывают с влиянием босховского наследия, с путешествиями в Италию, с переездом из Антверпена в Брюссель, с нидерландской революцией.

Первый раздел – аллегории: «Падение Икара», «Триумф смерти» и «Падение восставших ангелов», рисунки «босховского» толка. Второй раздел – библейские и евангельские притчи: «Вавилонская башня», «Несение креста», «Самоубийство Саула», а также притчи онтологического характера – «Детские игры», «Битва Масленицы и Поста». Третий этап – цикл картин «Времена года», который можно трактовать как Часослов для бедных, молитвенник тружеников. В этот цикл вплетены евангельские картины, которые Брейгель продолжает писать, – «Перепись в Вифлееме», «Избиение младенцев». Действие всех этих картин проходит в одном и том же ландшафте, в одной и той же местности. Цикл, посвященный простому труду одной деревни, закономерно переходит в так называемый крестьянский период. Брейгель завершает «Комедию труженика» изображением крестьянских праздников. Праздники происходят все в той же деревне – мы узнаем даже церковь. Праздники соседствуют с войной: к этому же времени относятся и картины «Обращение Савла», «Проповедь Иоанна Крестителя», «Притча о слепых», «Сорока на виселице». Эти жестокие притчи связаны, но странной, болезненной связью, с крестьянским благостным циклом. Обычно долгие романы (например, романы Диккенса) кончаются хорошо – герои женятся, и зло наказано; хорошо заканчивается и «Божественная комедия» Данте, да и в «Человеческой комедии» Бальзака всем воздается по заслугам. Зритель, обобщив творчество Брейгеля, не может удержаться от вопроса: так чем же история с фламандской деревней закончилась? Герои поженились? Кто победил? Буйные народные «кермесы» в совокупности с проповедью в лесу часто воспринимают как гимн Нидерландской революции, рассказ о движении гезов. Праздновали, работали, взялись за оружие. На суд потомков явлена фигура фламандского мастера XVI в., который, выражаясь языком XX в., «принял революцию». Брейгель словно бы завещал свое творчество этой новой свободе. Требуется ответить, так это или не так.

8

Войска герцога Альбы вошли во Фландрию в 1567 г. для подавления восстания иконоборцев 1566 г.

Бургундскую культуру, тлевшую в провинциях Низких земель, фламандский крестьянин ненавидел на уровне животного инстинкта, как французскую католическую, – ее и уничтожал. Свирепый крестьянский бунт получил название иконоборческого восстания, и с него начинается Нидерландская революция – но менее прочего бунт был направлен против «испанских завоевателей». Испанский гарнизон во Фландрии был ничтожен, а процветание купечества Гента и нобилей Антверпена не зависело от далекого Карла V Габсбурга. Иное дело, что жизнь городов поставлена под вопрос голодом 1546 г., а удвоенные налоги, в довершение неурожая, сделали жизнь невозможной. Но оброк брали не испанцы, совсем нет; испанцы позволили Фландрии широкое самоуправление. Испанский оброк вотировался через Генеральные штаты, то есть деньги взимались через местные власти, которые отчитывались перед испанцами собранными налогами, но собирали налоги вдвое против запрошенных, не забывая свою выгоду. К примеру, гнев Робин Гуда на налоги Иоанна Безземельного усугублялся поборами местной власти (шерифа Ноттингемского), которая именем короля взимает оброк и для короля, и, поверх, для себя. Ровно то же самое происходит в городах Фландрии. У Карла V к Фландрии сентиментальное отношение, он рожден в Генте, провел там юность, он сохраняет в этой земле традиционные права. Но даже жестокий Филипп II, коему Карл передает власть в 1556 г., не сразу меняет ситуацию: привилегии первое время сохраняются, прямого угнетения нет, а поборы с крестьян взимают соплеменники-фламандцы. К тому же Филиппу хватает проблем в обширной империи, во владениях Габсбургов отнюдь не Фландрия составляет главную причину забот.

Сегодня нам хочется видеть в Питере Брейгеле борца против испанского гнета, а в его картинах видеть свидетельство национальной борьбы. Это не соответствует реальному положению дел – Брейгель не был певцом нидерландской революции. Нет, Брейгель описал куда менее романтический процесс; чтобы представить, как думал и чувствовал мастер, надо потратить абзац на описание исторической коллизии.

Да, испанская инквизиция действует на территории Фландрии; да, еретиков (то есть анабаптистов и лютеран) преследуют – иногда ведут на костер; виселицы на картинах Брейгеля – привычная деталь ландшафта. Любопытно, что указом Филиппа, сына и преемника Карла V, – половину имущества осужденного получает доносчик, а вторая половина (что формально должна отойти короне) жертвуется королем на богоугодные заведения в той же Фландрии. То есть, преследуя еретиков, фламандские власти, грубо говоря, работают на свое собственное благосостояние. Шарль де Костер описывает, как доносчик предает Клааса, отца Уленшпигеля, властям; но палачи – фламандцы, доносчик – фламандец, и деньги несчастного присваивает себе фламандская власть. Как это часто бывает, наместник королевской власти не менее свиреп, чем абстрактная и далекая корона, и местный представитель угнетает соплеменника еще более рьяно, нежели предписано.

Важно представить и то, что разорение Фландрии не особенно выгодно испанскому двору по той элементарной причине, что Фландрия принадлежит Габсбургам и, разоряя страну, королевская власть уничтожает собственное добро. Именно этой аргументацией и пытается граф Эгмонт смягчить сердце Филиппа, когда тот все-таки посылает войска во Фландрию, но это происходит лишь в 1567 г. (и заканчивается казнью Эгмонта). Собственно, революция в сегодняшнем понимании национально-освободительной борьбы (противостояние Генеральных штатов испанской короне) начнется именно с того момента, как во Фландрию войдут войска Альбы и Эгмонт будет обезглавлен, а Вильгельм Оранский скроется. Но к этому времени и «Перепись в Вифлееме», и «Безумная Грета», и «Свадебный танец», и «Возвращение стада» – все те картины, в которых вычитывают протест против испанского гнета, уже написаны. И мало этого. Входя во Фландрию, испанская власть рекрутирует местное население – валлонцев, франкоговорящее население из примыкающих к Франции регионов Геннегау и Артуа; иными словами, фламандцы, сохранившие память (пусть генетическую память, память предыдущих поколений) о рейдах французов при подавлении сопротивления Гента и Брюгге – переживают сходные чувства еще раз.

И если Брейгель думал о судьбе страны (он думал, доказано картинами), то воспринимал историю народа в протяженном повествовании – а не фрагментами. Фрагментарной история представлена идеологиями; искусство видит ее протяженной.

Вильгельм Оранский, тот самый, который впоследствии будет противостоять испанскому вторжению и непосредственно Альбе, был назначен испанцами штатгальтером Голландии, а граф Эгмонт, которого впоследствии Альба казнил, испанцами был назначен штатгальтером Фландрии. Они, эти герои нидерландской революции, наместники Габсбургов. Граф Эгмонт был католиком, а Вильгельм Оранский, крещенный в лютеранской церкви, воспитывался в Брюсселе при дворе Карла V в католической вере, как надлежало при бургундском дворе. И понятно, как это сочетается с реформистскими настроениями. Позже, уже когда началась его борьба с испанцами, Вильгельм Оранский стал кальвинистом. Но в 1564 г. Вильгельм Оранский наложил запрет на исповедание протестантской веры в своем княжестве Оранж, чтобы не допустить нарушения общественного спокойствия. Католик граф Эгмонт противостоял иконоборчеству последовательно. Нет надобности изображать религиозно-национальное противостояние испанской инквизиции как однородный процесс. Крестьянское население, ударившееся в анабаптизм в пику католицизму, противостояло не испанцам – где те испанцы? В Мадриде? – а мытарям и коллекторам, которых шлют в деревни местные власти. Налоги взимают по приказам Вильгельма Оранского и графа Эгмонта, а Карлу V достается совсем немного, если достается что-либо. Ни Вильгельм Оранский, ни тем более Эгмонт не сочувствовали иконоборчеству.

И как мог сочувствовать иконоборческому восстанию фламандского крестьянства художник? В 1566 г. в ходе иконоборческого восстания (с этого восстания начинается отсчет нидерландской революции) разорено 5500 храмов и картины художников, украшавшие храмы, уничтожены – но ведь это картины прямых предшественников, учителей Брейгеля! Жгли бургундскую живописную культуру – картины Мемлинга, Патинира, ван дер Гуса, – коей Брейгель наследует. Это наследие он пестует в своей душе, преемственность осознает – эти картины уничтожают. То, что испытывал сочувствующий Октябрьской революции интеллигент, глядя на гибель культуры («Пишут из деревни: сожгли у меня библиотеку в усадьбе»), вне всяких сомнений переживал и Брейгель. Быть на стороне восставших – демократичное прекраснодушное волнение легко переживать в кабинете спустя пятьсот лет; труднее – в окружении свирепых крестьян. «Разоритель гнезд» 1568 г. – вещь прозрачнейшая, я склонен трактовать картину, как описание иконоборчества; неразумный крестьянин разоряет гнездо так же рьяно и бессмысленно, как изничтожает собственную культуру.

Восстание 1566 г. было свирепым, и не менее свирепо было подавлено. Мудрено думать, будто на толкователя библейских притч Брейгеля иконоборческое движение могло не подействовать – разумеется, подействовало.

Свирепый «Свадебный танец» 1566 г. – это, конечно же, портрет революции. Картина (музей Детройта) потрясает именно не весельем, но яростью. Это такой танец и такая свадьба, от которой мурашки бегут по спине: изображен разгул стихии. Стихия не ведает никакого разумного начала, не подчиняется никакому слову.

Не против испанского ига – это онтологическое восстание, это протест против униженного бытия в принципе. То был разгул стихии, и сходный разгул 1917 г., по слову Маяковского, следовало бы направить («Этот вихрь, от мысли до курка, и постройку, и пожара дым прибирала партия к рукам, направляла, строила в ряды»), но направить было некому – да и цель не была сформулирована.

Это только кажется, что мы не должны говорить о политической обстановке в стране, когда анализируем палитру художника. Брейгель подбирает цвета с иконописной ясностью: он окрашивает в сочетание коричневого и сине-зеленого праведников (как бы погашенные цвета Христа – алый и голубой) и рисует в желтом, красном, синем насильников – это, как правило, мародеры. Брейгель пишет картины, вместо того чтобы говорить: так, значит, следует внимательно слушать его цветную речь.

Дело было так.

Вильгельм Оранский, возглавив оппозицию, призвал наемников – и отряды наемников крестьяне ненавидели даже больше, чем далеких испанцев. Немецкие и швейцарские мародеры грабили фламандские деревни с тем большим рвением, что эти деревни им-то как раз не принадлежали: они грабили чужое, в то время как испанцы (и даже рекрутированные ими валлонцы), карая восставших, знали, что эти земли принадлежат им самим. Прежде так уже было: отряды наемников были делегированы Генеральными штатами (то есть Оранским и Эгмонтом) собирать налоги с фламандских деревень.

Это именно мародеры изображены на картине «Перепись в Вифлееме» Брейгеля. Мастер писал свои крестьянские картины с чувством Робин Гуда, выступившего против системы налогов – но отдавал ли Робин Гуд себе отчет, против какого именно параграфа он выступает? Сложилась поистине отчаянная для крестьянина ситуация: мародеров-наемников привели «свои же» нидерландские вельможи, в коих некая абстрактная революционная ситуация призывает видеть национальных освободителей. Борьба за национальное самоопределение и крестьянская судьба совпадают только в книжках; в жизни – отнюдь не так устроено.

Крестьянские повстанцы убивают не только испанцев, но прежде всего – наемников. Усугубляется неразбериха тем, что испанцы провоцируют восстания, убеждая крестьянских вожаков в том, что угнетают землепашцев свои же, фламандские помещики; и испанцы не врут. Битва под Виллерброхом, в которой разбиты отряды Генеральных штатов, закончилась тем, что крестьяне перерезали разбитые отряды наемников – то есть убили тех, кто сражался с испанцами. Уленшпигелевская романтика движения гезов и реальность жизни фламандского крестьянина – совсем не одно и то же. Генеральные штаты, воюя с войсками Альбы, одновременно подавляли народные движения и в городах, и в деревнях; сегодня мы назвали бы такие движения «демократическими», речь шла о самоуправлении. Самоуправление общины – тема, пестуемая Брейгелем в каждой картине его «Часослова для бедных» (цикл «Времена года», 1565). И вот эти коммуны как раз и стирают с земли – в Генте особенно жестоко в 1579 г., спустя десятилетие после смерти Питера Брейгеля, но и при жизни художника Гент и Антверпен страдали от обеих сторон, и от испанцев, и от наемников Эгмонта, и Вильгельма Оранского Молчаливого, причем неизвестно, от какой из сторон больше.

Зажатые между двух алчных притеснителей, фламандские крестьяне бунтовали против всех сразу, и бунт был безумен и безнадежен. Это напоминает ситуацию российской Гражданской войны, когда Белое движение вынуждено солидаризироваться с иностранными оккупантами – с английскими, румынскими, французскими корпусами, а солдаты этих подразделений не испытывали сантиментов по отношению к русским деревням, кои подрядились освободить от красных варваров. Трудно сказать, кто именно вламывается в крестьянские дома на картине «Избиение младенцев» – испанские солдаты или наемники Генеральных штатов; возможно и то, и другое.

Но и этого мало. Никакая революция в империи не может быть однородна по определению: империя – суть конгломерат разных способов угнетения. Подобно тому, как российская революция 1917 г. сочетала в себе и движение пролетариата (практически не существовавшего), и крестьянские бунты (не имевшие ничего общего с идеей пролетарской революции), и восстания нацменьшинств (не связанные с классовой теорией), так и нидерландское антигабсбургское восстание было неоднородным. Помимо «иконоборцев» существовало народное движение, отстаивающее церкви от бушующих реформаторов, истреблявшее «иконоборцев», то есть восставших. То есть как «восставших» можно идентифицировать врагов, убивавших друг друга во имя свободы Фландрии. В битве при Ланнуа в 1566 г. большой отряд «иконоборцев» уничтожен фламандскими крестьянами, объединившимися с фламандским дворянством и испанским корпусом. Расслоение проходит в данном случае по имущественному признаку – «иконоборцами» становится совершенная беднота.

Сумятица воль превращает бунт в крик отчаяния: не на что опереться, надеяться не на что, удар придет откуда угодно. У Энгельса в статье «Крестьянская война в Германии 1525 г.» описан сходный процесс: единства нет, и крестьянские движения порой уничтожают друг друга.

Хронист тех лет Эммануэль ван Метерен рассказывает, что крестьяне областей Гронингена, Твента, Мастерброка пытались создать отряды самообороны сразу против всех, отряды круговой самообороны. Именно тогда родилась эмблема крестьянского восстания и крестьянского горя – яйцо, разрубленное мечом, образ крестьянской судьбы. Брейгель написал яйцо, расколотое ножом, в картине «Страна лентяев»: на первом плане мечется яйцо, проткнутое ножом, ополоумевшее от отчаяния. Это яйцо с расколотой скорлупой – пустая народная судьба и при этом точное повторение эмблемы восстания. Изображение яйца во фламандской живописи используется часто; скажем, у малых голландцев в ходу изображение крестьян, танцующих в кругу, образованном из разложенных на полу яиц. Брейгель варьирует метафору яйца бесконечно, еще со времен «Падения восставших ангелов», где мы видим монстра, чья вспоротая утроба набита яйцами – чудище пожрало потомство. Брейгель заимствовал страсть к этой метафоре у Босха; у бургундца встречаем яйцо – символ земной сферы, яйцо, пробитое стрелой, яйцо – корабль, яйцо – гнездо и т. д. И было бы странно, если бы Питер Брейгель не среагировал на такую вопиющую метафору народной судьбы, как расколотое ножом яйцо.

В утопической картине «Страна лентяев» образ крестьянского восстания весьма кстати.

Представители трех сословий – школяр, ландскнехт и крестьянин – уснули подле стола с напитками, примиренные бражничеством, словно и не было никакой войны, словно ландскнехты не избивали крестьян, а школяры не издевались над невежеством простецов-пахарей. Во сне сотрапезникам видится утопия равенства; впрочем, спать пьяницы не должны – это ведь три апостола, им велено бодрствовать. Они уснули в Гефсиманском саду, не выполнив наказ Спасителя, – и пропустили нечто важное. Вероятно, пропустили республику.

Картина 1567 г. «Обращение Савла» – вот это как раз буквальная иллюстрация ко вторжению войск Альбы и началу борьбы Вильгельма Оранского. Это ведь именно он, Вильгельм Оранский, прозванный Молчаливым за то, что долго таил в себе ненависть к испанцам, – он и есть Савл, прозревший, ставший Павлом. В этой вещи Брейгеля войско написано конкретно, здесь и кирасы, и морионы абсолютно испанские, через перевал входит испанская армия. Посвящена эта картина обращению Вильгельма Оранского Молчаливого в истинную веру – то есть трансформации Молчаливого из ставленника Габсбургов в их противника. После казни Эгмонта Вильгельм Оранский возглавляет движение гезов. Он и изображен мужиком, крестьянином, на картине – он Савл, казалось бы, должен олицетворять привилегированные классы, но здесь он выглядит грубым крестьянином.

Брейгелевское рисование крестьянских фигур вовсе не соответствует античным канонам (или тем эстетическим категориям, что были постулированы в Италии в эпоху Возрождения или в Бургундии при Филиппе Добром); но это вовсе не значит, что Брейгель в принципе не умеет рисовать изысканные фигуры. В картине «Избиение младенцев» ландскнехт на первом плане – тот, что вытаскивает меч, готовясь унять пса (крестьянин привел здоровенного пса на защиту своего ребенка) – этот ландскнехт движется изящно, напоминает персонажа бургундских картин. Такой воин вполне мог появиться на картине Дирка Боутса или Герарда Давида; да, собственно, в картине Герарда Давида именно такой воин и присутствует – скорее всего, Брейгель взял персонажа прямо оттуда. Но вот крестьянин Брейгеля, его главный герой, сделан по иным лекалам – тело грубо, пропорции нелепы – и нарисован крестьянин иначе, нежели нобиль. Питер Брейгель вовсе не сразу выучился именно так рисовать крестьянскую фигуру – кургузой, с упрощенной механической пластикой, с абсолютно неантичными пропорциями. Как и его предшественник Босх, который учился у Мемлинга изящному рисованию фигур; как и общий учитель Симон Мармион, у которого Брейгель заимствовал множество ракурсов, Брейгель начинал с того типа рисования, что было воспитано французским Ренессансом. Его собственная манера сложилась к 1555 г., и его исключительно особенная пластика формировалась благодаря вглядыванию в натуру. Так учился рисовать ван Гог: то, что видели глаза, не всегда соответствовало школьным правилам.

Прибавьте к этому влияние швейцарских художников-ландскнехтов, наподобие Урса Графа, которых Брейгель пристально разглядывает в пору путешествия по Швейцарии (мы всегда помним о его итальянском вояже, но швейцарский вояж не менее продуктивен). Швейцарцы находились под непосредственным влиянием «крестьянских» гравюр Дюрера, некоторые у Дюрера и учились, крестьянский танец Дюрера (1514) в швейцарских гравюрах был растиражирован разными авторами – не подлежит сомнению, что Брейгель эти рисунки видел и в своем «Свадебном танце» использовал. Швейцарцы дали Брейгелю не меньше, нежели итальянские мастера. У швейцарских графиков он выучился своего рода бесстрастию, с каким швейцарский график подает шокирующий факт. Задолго до Калло швейцарцы Урс Граф или Мануэль Дейч уже относились к дыбам и виселицам как приметам повседневной реальности, ждущей воплощения в искусстве. То не символическая деталь наподобие колеса мученицы святой Екатерины или камня святого Стефана в иконах треченто – нет, виселицу рисуют, словно ракиту у ручья, той же легкой рукой пейзажиста. И Брейгель воспринял этот урок несентиментального рисования. Мастер пишет то, что происходит с его страной, – а уж на чьей стороне его симпатии, на стороне ли мужика, жгущего картины и разоряющего гнезда, на стороне ли наемника, или на стороне пророка, который, скорее всего, поведет крестьян на пики ландскнехтов, – это всякий пусть решит сам.

Постепенно представление о Питере Брейгеле как о глашатае нидерландской революции отходит в тень, и перед нами возникает не активист национально-освободительного движения, но философ, анализирующий хаос революции и войны.

Отчего-то принято считать одну из последних картин «Сорока на виселице» чуть ли не оптимистической: мол, хоть и под виселицей, а народ все равно пляшет. Однако можно ведь логику повернуть и в обратную сторону: хоть народ и пляшет, но под виселицей. Оптимизма у Брейгеля немного: итогом гражданских планов и проектов является картина «Слепые». Сколько их было в то время, предложивших проекты перемен? Не меньше, чем сегодня, – и если мы знаем цену нынешним обещаниям, то легко представим себе и цену слов реформаторов. Каждый из них слеп, и вперед их ведет незрячий. Вот они идут цепочкой, подстрекая друг друга на следующий шаг: анабаптист и лютеранин, кальвинист и последователь Цвингли, вождь Мюнстерской коммуны и граф Эгмонт – кто же из вожатых оказался прав? Это ровно те же персонажи, коих Брейгель уже рисовал в «Нидерландских пословицах», – мы узнаем их черты. Это ровно те же персонажи, что буйно плясали на свадьбе. Неужели именно так окончился праздник?

«Крестьянский танец», бешеная пляска кряжистых мужиков с вздыбленными фаллосами – это языческий праздник, торжество плоти и похоти вопреки закону и церковной морали. Но все искусство Брейгеля посвящено евангельской проповеди – стал бы он сам так плясать? Это танец революции, разбушевавшаяся стихия, штаны лопаются под напором плоти, парни мнут задницы крепких девок, а девки прижимаются к мужским причиндалам и млеют от восторга. Доктору Мартину Лютеру и его пресной фрау Катарине вряд ли понравилась бы этакая пляска; но трудно сказать, что пляска по душе Брейгелю; мастер пишет бурю и пасмурный день – однако нравится ли ему буря? Непросто отделаться от мысли, что параллельно «Свадебному танцу» Питер Брейгель пишет картину «Калеки» – и эти безногие нищие, ползающие по траве, они будто бы тоже в некоем своеобразном танце. И весьма возможно, что это один и тот же танец – просто удалая пляска плавно перетекает в парад безногих. Подчас нас стараются убедить, что Брейгель любуется пляшущими крестьянами, но надо спросить себя – а калеками он тоже любуется?

Художник смотрит и запоминает; Питер Брейгель оставил себя в нашей памяти гостем на «Крестьянской свадьбе», но он сидит с краю стола, и стакан его пуст.

Питер Брейгель жил во времена маньеризма, силящегося воспроизвести Высокое Возрождение в императорских галереях. Художники школы Фонтенбло, современной Питеру Брейгелю, искренне полагали себя продолжателями Микеланджело. Брейгель поступил иначе – он написал проект Возрождения заново, поставив в центр повествования не благородных героев, но простолюдинов. Это Ренессанс тружеников, Сикстинская капелла тружеников – здесь каждый сам себе пророк Даниил и сивилла Кумская. Составить проект Возрождения для крестьянства – задача практически нереальная. Над проектом гуманизации высшего сословия трудились лучшие умы человечества, и, как мы видим из истории сегодняшнего дня, усилия их пропали даром. А низшими классами занимались немногие. Брейгелю пришлось строить Ренессанс без героя – дегероизировать процесс, который в герое нуждается. Герои Боттичелли и Мантеньи для брейгелевской утопии не годятся, слишком сложны. Ровно та же беда (или «особенность», поставьте слово, какое нравится) случилась с социалистическими революциями – единой коммуне тружеников не нужен герой-индивидуалист, а новозаветное равенство кончается казармой. Социалистическая казарма, вероятно, лучше циничного угнетения, но хватит ли терпения людей вынести безличное равенство? И ради чего выносить? Брейгель наряду с Марксом, ван Гогом и Кампанеллой совершил усилие, чтобы создать утопию равенства: будет построен мир без войны и наживы; возникнет общество труда, а не кредитов. Осуществима ли данная утопия – это Брейгель оставил решать потомкам.

Глава 11. Андреа Мантенья

1

Искаженные, монструозные лица итальянец Мантенья начал писать параллельно с бургундским мастером Иеронимом Босхом, если не прежде Босха. Эти гротескные образы вовсе не соответствуют античным канонам красоты, даже не напоминают сатиров или циклопов, это типичные средневековые химеры, не свойственные итальянскому Возрождению.

Чудовища появились уже в рисунке «Сошествие во ад», выполненном в 1468 г.

Христос заглядывает в отверзшуюся пасть Ада, в черноту небытия; крылатые чудища, напоминающие лемуров (спустя четыреста лет Гете сделал лемуров вестниками Ада, втягивающими Фауста в преисподнюю), вьются у адских врат. Лемуры Мантеньи, химерические существа с хвостами лангустов, крыльями стрекоз и лицами фавнов, предвосхищают не только гетевских, но и босховских монстров. Главное в картине то, что Иисус стоит к зрителю спиной, но Ад повернут к нам, на нас раскрыто его зияющее жерло. Христос изображен случайным путником, одним из тех, кто оказался у врат Ада. И первое впечатление таково, что разверстая пасть его поглотит.

Христос, подобно Данте, находит узкий проход в скале, который можно было и не заметить. Спаситель должен пригнуться, чтобы войти под низкий свод, за дверью – провал в бездну. По этому рисунку деверь Мантеньи, брат его жены Николозы, Джованни Беллини выполнил работу маслом. Отношения с семейством Беллини были таковы, что заимствование считалось не заимствованием, а своего рода диалогом. Мантенья, в свою очередь, сделал гравюру по картине Беллини, перерисовав персонажей Беллини, каковые уже были перерисованы с его собственного рисунка. Помимо прочего, и Мантенья, и Джованни Беллини учились у отца Джованни, Якопо, который снабдил обоих уроками, как рисовать бестий. Иное дело, что Мантенья отнесся к проблеме уродства и гротеска с пристрастным тщанием.

В дальнейшем Андреа Мантенья сам написал картину «Сошествие Христа во ад»; произведения Мантеньи и Беллини, выполненные на ту же тему, на первый взгляд схожи, вглядевшись, осознаешь разницу.

Как обычно происходило в диалоге этих двух мастеров – например, в сюжете «Сретения» (внесения младенца Иисуса во храм, где его благословил святой Симеон), – Беллини смягчил суровость Мантеньи своей светлой верой; драматизм Мантеньи венецианцу был чужд. Беллини знает, что такое печаль, но горе, сводящее судорогой черты, ему неведомо. В «Сретении» Беллини воспроизвел композицию рисунка Мантеньи, сохранил даже черты лиц персонажей; но перед нами совершенно иная картина. Джованни Беллини убрал из образов свойственную Мантенье мрачную страсть, каковая часто граничит с чувствами отнюдь не благостными и – возможно – не вполне христианскими. Скажем, в «Сретении» внимание зрителя притягивает лицо Иосифа, смотрящего из глубины картины. У Мантеньи это лицо человека все знающего, но не смирившегося со своей участью; лицо Иосифа источает не силу веры, но мрачную решимость, почти свирепость. Это Иосиф, который ненавидит свою судьбу. Такого Иосифа ни живопись, ни жития святых не знают. Въедливая, резцовая манера Мантеньи всегда подчеркивает именно это – вера дается вопреки, смертным усилием, невыносимым шагом вперед.

Ужас жерла преисподней потрясает не только тех, что стоят, содрогаясь, у входа – но и зрителей: чувствуем цепенящий ветер, идущий из пасти Ада. Христос входит, согнувшись, как путник сквозь буран (на раннем холсте Гойи есть подобная фигура – путник идет сквозь метель, хотя вряд ли Гойя был знаком с этим произведением Мантеньи). Ледяной вихрь, поднимающийся от Коцита, крутит одежды Иисуса; путника, стоящего справа от Спасителя, бьет дрожь. Навстречу Иисусу, из самого жерла преисподней тянется грешник – страждущий старик; седые патлы растрепаны, лицо оцепенело от холода. Картина передает страх перед шагом вперед, внутрь ледяного ветра, в небытие.

Возможно, Мантенья считал, что творчество должно исследовать вещи, которые трудно вытерпеть: отчаяние и страх небытия. В контексте этого рассуждения уместно вспомнить и загадочную картину Джорджоне «Закат», в которой мы видим адских чудищ, выползающих на берег мирной лагуны. Ни письму Джорджоне, ни письму Беллини и Мантеньи, казалось бы, не свойственно изображение монстров, но поразительный факт врастания итальянской эстетики в бургундскую – состоялся.

Впоследствии Босх усугубил прием, буквально наводнив бесами евангельские сюжеты и жития святых. Аналогия Мантеньи с Босхом выглядит неожиданно, тем не менее существует один сюжет, буквально роднящий двух мастеров.

Речь идет о картине Мантеньи «Се человек», написанной в 1500 г. На небольшой доске изображен Иисус в терновом венце и с петлей на шее, окруженный насмешниками. Существует иконография сюжета: можно вспомнить десяток произведений, на которых Христос окружен мучителями. Сопоставление просветленного лика и зловещих физиономий – устоявшийся канон. Так писал антверпенский живописец Квентин Массейс («Ecce Homo», 1526), и нюрнбергский мастер Ганс Гоффманн («Ecce Homo», 1580), и эксцентричный Содома, сиенец второго поколения («Ecce Homo», 1510 г. и композиция 1540 г., где один из мучителей шут), и Караваджо, выполнивший свою работу в 1606 г.

Однако работы Мантеньи «Ecce Homo» и Босха «Коронование терновым венцом» выделяются из канона особенной интонацией. Справа от Спасителя Мантенья изобразил уродливую кривоносую старуху в желтом тюрбане. Старуха оскалила щербатый рот в издевательской ухмылке и заглядывает Иисусу в лицо: «Ну что, страшно тебе? Больно тебе, Сын Божий?» Эта издевательская интонация, переданная гримасой и взглядом, соответствует той, которую выразил Босх в лондонском «Короновании терновым венцом». И на картине Босха Спаситель окружен уродливыми мучителями, которые заглядывают в спокойное лицо Иисуса, чтобы удостовериться, что Спаситель себя не спас и действительно страдает. В обоих произведениях характерен контраст спокойного, отрешенного лица Иисуса и напряженных гримас мучителей. Мучители захвачены процессом пытки, они увлечены чужим страданием, получают от созерцания мук удовольствие. Иисус словно не замечает отвратительного окружения; не сопротивляется, даже не обличает. Иисус занят своими мыслями, а суета вокруг – даже если эта суета несет муки и смерть – его вовсе не интересует. Видимо, такое равнодушие и есть самое обидное для мучителей, они ведь очень стараются причинить боль. Похожую композицию рисовали, разумеется, и другие мастера. Но никто не написал такого контраста: хладнокровного Христа, не замечающего мучений.

И Мантенья, и Босх создали свои вещи практически одновременно.

Обоих художников характеризует уникальная способность рассказать про муку таким негромким слогом, что помогает осознать размер трагедии. Тембр повествования родственен, невольно думаешь о взаимном влиянии.

Когда произносишь слова «взаимное влияние», трудно не впасть в детективный жанр, свойственный искусствознанию. Речь не идет о том, что Босх подсмотрел композицию у Мантеньи; в искусстве вообще ничего нельзя украсть. Слишком сложен процесс создания уникального образа, чтобы его возможно было пересадить на иную почву. Речь о другом; подобные мысли в унисон возможны тогда, когда общий строй культуры предполагает точки соприкосновения, незаметные для документального исследования и, однако, очевидные, поскольку явлены в картинах. Эти мастера думали и чувствовали одинаково, оспорить данный факт невозможно, поскольку он предельно ясно зафиксирован. И требуется спросить: что это значит?

Влияние мастеров Бургундии (Рогира ван дер Вейдена и ван Эйка, прежде всего) на итальянскую живопись обсуждается широко, тогда как возвратное влияние севера Италии на бургундскую эстетику – тема менее популярная. Закатная зарница итальянского Высокого Возрождения, отразившаяся в бургундской пластике тогда, когда крушение Бургундского герцогства уже совершилось, лишь усилила пессимизм осиротевших северян. Интонация обреченности, выраженная у Мантеньи и Беллини в больнично-бездвижном воздухе, в траурной тишине пространства, пришла и в творчество Иеронима Босха, мастера, описавшего крушение утопии Северного Ренессанса. Босх писал ландшафты не по-бургундски, но такие же прозрачные и призрачные, словно подернутые туманом забвения, как учили Мантенья и клан Беллини; это прием, усвоенный Босхом.

В этом пункте рассуждений властвует любимый детективный сюжет искусствознания: выяснение влияний и вероятных встреч. Эстетически сюжет понятен: то, чему Мантенья выучился у Рогира ван дер Вейдена, он вернул Босху спустя тридцать лет; непосредственно Босху сам Рогир передать этот рецепт не мог – между ними семьдесят лет и разный человеческий опыт. Но опосредованно, через другую страну и через другую культуру он передал рецепт сухого, жилистого письма. Рогир выучил Мантенью и Тура в Ферраре, его метод оброс итальянской практикой – и однажды вернулся обратно на север, в Бургундию. Возвратное, реверсное движение с севера на юг и затем с юга на север дало результат.

И вот это эстетически понятное утверждение исследователи берутся обосновать фактами; трудность в том, что прошло пятьсот лет. Некоторые догадки подтверждают письмами; но чаще документов нет. Для многих алтарный образ распятия святой Юлии (Босх написал его в 1498 г., триптих в Венеции, Академия) стал свидетельством контактов северян с итальянской школой (см. статьи Леонарда Златкеса, Тольная или Занетти, автора XVIII в.). «Распятие святой Джулии» – случай очевидный, на картине обнаружены персонажи, одетые на итальянский манер, коих изобразил Босх. Но для генерального рассуждения о сходстве Севера и Юга в описании заката утопии надо найти больше параллелей. Босховское «Несение креста» из музея Гента и босховская вещь «Христос перед Пилатом» из Принстонского художественного музея поражают композиционным сходством и, что важнее, сходством образного строя с работами Дюрера тех же лет, прежде всего с картиной «Юный Христос среди ученых», и схожи с леонардовскими гротескными рисунками. Исследователи этого феномена вычислили, что Дюрер, скорее всего, видел работы Босха во время второго визита в Италию. Скажем, Рихтер уверен, что кардинал Гримани, известный как Босху, так и Джорджоне, мог служить связующим звеном между живописцами, составляя свою коллекцию. И впрямь, «Несение креста» Джорджоне напоминает гентскую картину Босха «Несение креста» – и, хотя сходство условно, это повод задуматься, тем паче что кандидатура Гримани удобна. Интересно предположение Гомбриха, будто Босх знал гротескные рисунки Леонардо и копировал их – и, хотя наброски Леонардо вряд ли кто-либо рассматривал как законченное произведение и мог предъявить Босху для изучения, предположение Гомбриха влияет на умы. С той же степенью вероятности можно допустить и обратное влияние: картины Босха мог увидеть и Леонардо. В детективные построения следует ввести уточнение.

Расследование обстоятельств передачи эстетической эстафеты – помеха, а не путь к истине. Эти расследования напоминают работу детектива по сбору улик в то время, когда преступник давно найден. Иных доказательств, помимо самой картины, уже не требуется. Объект поисков – картина, но картина – перед глазами, и это необходимое доказательство того, что факт передачи эстетического кода состоялся. Говорить следует именно о результате, а не о том, как был транслирован эстетический код. Если нельзя письменным свидетельством подтвердить присутствие художника в некоей точке, то и нужды в этом нет: произведение является достаточным свидетельством.

Важно обнаружить феномен сообщающихся сосудов меж эстетикой Севера и эстетикой Юга – и это удостоверила живопись. Как именно работы Босха попали в Венецию, был ли в Венеции сам автор, действительно ли донатор картины нарисован в венецианской шапке, но впоследствии венецианская шапка на картине затерта – все это любопытно; но это остается на полях главного события: связь имеется, об этом свидетельствует картина. Вопросы логистики произведений и перемещений живописцев интересны; по существу, важнее иное – почему стоицизм античной эстетики совпадает с фатализмом северянина, описывающего закат рыцарства.

Вопрос следует задать определеннее. Драма Северного Ренессанса понятна: причина – это фактическое уничтожение утопии, Великого герцогства Бургундского. Но откуда взялось трагическое чувство в Италии, еще не знающей вторжения Карла VIII? Что именно в светлой эстетике неоплатонизма могло привести к такому пессимизму? А то, что скорбь разлита в произведениях Мантеньи, Тура, Роберти, Микеланджело, слишком очевидно.

2

В рассуждениях об истории (не только истории искусства, но истории вообще) часто происходит подмена общей идеи истории – а для художника и философа таковая существует – описанием механики социокультурной эволюции, которая должна объяснить причины трансформации идеалов. С неизбежностью (ибо в истории социокультурной эволюции роль инструмента выполняет человек – с его биографией, душой и неуловимыми движениями сознания) возникает рассуждение, в котором человек трактуется как носитель функциональной идеологической конструкции. Но когда художник остается наедине с холстом, он вступает в отношение со всей историей искусств разом; в едином моменте художник переживает (причем вне зависимости от того, осознает ли это, желает ли этого) сотни влияний, неравномерно распределенных в его душе. Когда Мантенья пишет свои «Триумфы», что управляет его сознанием: диалог с «Триумфами» Петрарки, интерпретации поэмы Петрарки светской хроникой дворов, отношение к триумфам власти, анализ Платона? Происходит все одновременно – и это интереснее всего.

Найти механизм, движущий события, соблазнительно; но характер Второй мировой войны не станет яснее, если найти одного виноватого (например, Сталина или Гитлера, большевизм или фашизм); и напротив, представление об истории обогатится, если увидеть явление во всей сложности, с множеством участников – крупных и незначительных, увидеть синхронную работу разных, противоречивых факторов. Личности Мантеньи и Босха имеют значение сами по себе, но они встроены в ту культурную околотворческую среду (и одновременно в среду гуманистическую, как бы последняя ни была размыта светской хроникой), которая функционирует без плана, диффузно распространяя информацию и формируя эстетический код сама по себе.

Мантенье не обязательно было встречаться с Босхом, Леонардо не обязательно было видеть картины Босха, нет нужды устанавливать, что и как перевез с севера на юг кардинал Гримани. Гораздо важнее то, что многоголосая и пенная культурная среда, транслируя межеумочные соображения и опошляя открытия, сделала очевидным для севера и юга один и тот же культурный алгоритм. Околокультурная среда распространяет вирусы открытий и бактерии убеждений быстрее, нежели подобное может совершить сам творец и автор. Мы знаем по истории XX в., что околотворческие круги были (и остались в XXI в.) более влиятельны, нежели отдельный творец. Эразм был честолюбив и уделял огромное внимание переписке, транслируя взгляды, но ему не сравниться во влиянии с сотнями тех, кто клялся его именем, передавая обрывки цитат. Сезанн жил замкнуто во французской провинции, однако стиль его письма стал моден задолго до смерти мэтра; Гоген уехал на острова в Тихом океане – но эпигонов его было предостаточно. Ровно то же самое было и в XV–XVI вв.: Босх вел жизнь, наподобие немецкого философа Канта, никогда не покидая маленький город; Мантенья был нелюдимым тружеником, однако точек соприкосновения столь много, что можно рассматривать две судьбы и два пути так, как если бы художники имели возможность обсудить свои образы при встрече.

Речь идет ни много ни мало о мутациях того главного, что определяло искусство XV в., что формировало взгляды художников. Речь идет о мутациях неоплатонизма, а эта проблема куда важнее технических и композиционных параллелей.

Картины Андреа Мантеньи 1500 г. «Се Человек» и «Коронование терновым венцом» Иеронима Босха 1508 г. совпадают по композиции, по смыслу и в своем пафосе. Нежный падуанец, вошедший в венецианскую семью, стал писать, как мрачный бургундец, живущий на окраине разрушенной империи и оплакивающий былое величие.

И для христианина, верующего в рай, и для почитателя античной эстетики (коим Мантенья являлся) безрадостный взгляд на природу вещей неприемлем. И заказывали придворному художнику мантуанского двора отнюдь не изображения тоски, а художник старался соответствовать вкусам просвещенных вельмож. Для дворцов Гонзага Мантенья писал античные мистерии, полные праздного изящества; выполненные по заказу Изабеллы д’Эсте изображения садов с нимфами предвосхищают жовиальность искусства Фонтенбло. Строго говоря, если бы мастер ограничился этими полотнами и присущая его душе мрачность не явила себя в полной мере, великого Мантенью мир бы не узнал. Но сквозь праздные мистерии проступила такая смертная тоска, что требуется найти ей причины.

В истории искусств существует пример трансформации мажорной ноты в глубокий пессимизм. Гойя, как и Мантенья, начинал с радостных картин и ярких красок. Подобно Франциско Гойе, радикально изменившему стиль в зрелые годы, художник мантуанского двора сочетает зловещую интонацию – и придворную пеструю болтовню. Но в биографии Гойи, свидетеля Наполеоновских войн и процессов инквизиции, легко найти причины для пессимизма, а что печалит мантуанского придворного, неясно. Это противоречие сказывается и в красках: зрелому Мантенье присущи темные пепельные тона; такими скорбными красками написана берлинская «Мадонна с младенцем» и «Се Человек» из парижского музея Жакмар-Андре. Скорбные тихие тона Мантенья выкладывает только ему присущим мерным движением руки, не форсируя, но утверждая линию. Красочная кладка Мантеньи заслуживает того, чтобы сказать о ней особо, – ни в семье Беллини, куда он вошел, ни в мастерской Скварчоне, где он учился, такой манере втирать краску в краску не учили. Мантенья, как правило, писал темперными красками по дереву, но к концу жизни перешел на холст (последние вещи – «Триумфы» – выполнены на огромных холстах), продолжая и по холсту писать темперой. Писать темперными красками по холсту – это своего рода компромисс между фресковой живописью, имеющей дело с твердой стеной, и техникой масляной живописи, использующей свободную вибрацию холста даже на символическом уровне. Мантенья порой добавляет и масляные краски, усугубляет цвет темперы, усложняет тона, доводит цвета до драматичного крещендо, но это усложнение остается в пределах той твердой статичной фразы, которую задает темперная кладка. Так возникает противоречивый эффект от цветового строя Мантеньи – это и воспоминание о фреске, и предвосхищение прозрачной масляной живописи одновременно.

Ритмически вещи зрелого Мантеньи напоминают долгий реквием – траурная музыка длится и длится, плач неостановим, и плач переходит в торжественную мелодию, устанавливает мерный ритм рыдания. Мантенья написал огромные «Триумфы», доведя оркестр сумрачных оттенков до симфонического звучания, но «Триумфы» – одна из последних работ, реквием собственному бытию. Предчувствие кончины – вещь объяснимая; но большая часть жизни Мантеньи прошла безоблачно, и яркие картины, если следовать биографии художника, писать было только естественно. Да и писал свои траурные «Триумфы» он двадцать лет подряд, списать меланхолию на чувства старика не получится.

Путь от сына плотника до графа Палатинского художник проделал легко; в юном возрасте стал членом влиятельного клана живописцев, будучи молодым человеком, был приглашен на должность придворного художника к просвещенным герцогам Гонзага. Возможно, мрачность свойственна натуре: в его письме всегда присутствовала спрятанная боль, закушенная губа. В раннем «Сретении» 1450 г., где, как утверждают, он написал автопортрет и портрет молодой жены, разлита такая горечь, что, кажется, художник написал Пьету, а не Сретение. Но для латиниста, неоплатоника, окруженного просвещенным праздничным двором, гуманистической культурой, столь откровенно призывающей к гедонизму, горечь требует осознанной причины. Пессимизм плохо уживается с любованием красотой, с принципом наслаждения, страстно воспетым Лоренцо Валлой. Сухость стоиков, если считать, что Мантенья таковую наследовал из уроков античности, прекрасно уживалась у неоплатоников с культом тела: воля и твердость – вовсе не признаки отчаяния.

Мантенье присуща волевая жесткая линия в рисовании, выработанная в процессе копирования римских статуй и, возможно, возникшая под влиянием Рогира ван дер Вейдена, искусство которого он наблюдал в Ферраре; вряд ли этой линии учил Франческо Скварчоне.

Сегодня кажется, что проходить обучение в мастерской художника означало буквально получать уроки рисования. Это не так: уроков (в том смысле, в каком мы понимаем это сегодня) подмастерье не получал. Обучение состояло в том, что подмастерье готовил поверхность для работы и перетирал краски; при этом мог наблюдать процесс письма мастера. Это позже в болонской школе внедрили правила рисования: Леонардо и Дюрер сами для себя изобретали канон, но учеников не заставляли изучать перспективу и анатомию; к работе над картиной подмастерьев допускали редко и поручали детали. (Вероккио позволил Леонардо нарисовать двух ангелов в собственной картине – случай известный.) Особой привилегией обладали те ученики, кто мог неотлучно находиться при мастере, стать членом семьи мастера. Некогда Александр возмутился тем, что Аристотель сделал свои сочинения публично известными; чем же тогда царь будет отличаться от прочих людей? – негодовал македонский принц. Аристотель объяснил будущему властелину полумира, что только непосредственное присутствие учителя может дать результат в обучении. Вы видите сомнения самого говорящего, вы следите за интонациями речи, вы соучаствуете в процессе мышления.

Мастерская падуанского живописца Франческо Скварчоне выделялась из прочих. Рассказывают, что учеников было много (называют цифру 163, «банда отчаянных голодранцев», по выражению темпераментного историка искусств Лонги), практически академия. У Скварчоне копировали античные статуи, даже изготовляли слепки. Скварчоне был коллекционер древностей, даже путешествовал в Грецию, чтобы видеть статуи воочию. В искусствознании существует термин «скварчонята», описывающий питомцев мастерской.

Подающего надежды Андреа Мантенью, сына плотника, учитель Скварчоне усыновил; то была придирчивая опека, Мантенья освободился от «отцовства» судебным решением восемь лет спустя, когда вошел в клан Беллини. К тому времени, как юноша вошел в клан венецианских живописцев, клан властный, с собственной эстетикой и отлаженными правилами письма, Мантенья, по всей видимости, выработал собственный взгляд на античную пластику.

3

Скварчоне усыновил Андреа Мантенью, приучил к античной традиции, но, войдя в клан Беллини, Мантенья испытал влияние, пожалуй, более существенное – оказался в семье художника, во всех отношениях несравненного. Якопо Беллини научил Мантенью и своих собственных сыновей сопрягать античное рисование с таким пониманием сюжета и композиции, который античной эстетике не свойственен. Страстная и вместе с тем исключительно сдержанная и сухая манера письма Андреа Мантеньи обязана своим происхождением рисунку; это странное утверждение, однако имеется в виду рисунок особый, рисунок его тестя Якопо Беллини. Рисунки Якопо Беллини, небывалые для того времени, кропотливо выполненные, не уступают картинам и фрескам и являются самостоятельным жанром (в то время рисунок был вспомогательной дисциплиной). Рисунок, свободный от эмоций цвета, сконцентрирован на каркасе рассуждения – чувства словно бы погашены. Это не значит, что произведение бесчувственно; значит лишь, что эмоции сознательно притушены, не на первом плане. Так именно и писал в дальнейшем Андреа Мантенья – эмоции в его работах спрятаны, художник не выдвигает переживание на первый план. То же самое можно сказать и о Джованни Беллини – он венецианец, то есть, по определению, должен чувствовать бурно и писать ярко. И однако манера Джованни Беллини вести диалог со зрителем – сдержанная; художник избегает экстатических жестов и ярких красок. И Джованни Беллини, и Андреа Мантенья – именно в манере речи, в этике выражения чувства, в корректности скупого слова – стали продолжателями Якопо Беллини. То, чему прежде всего учит учитель, это не прием и даже не оригинальная мысль – это стиль мышления. Полагаю, что стиль рисования Якопо Беллини сформировал стиль мышления Джованни и Джентиле Беллини и их шурина Мантеньи. Строй работ Андреа Мантеньи напоминает речь человека, уверенного в правоте и знаниях, не нуждающегося в эмоциональном выражении. Тот, кто говорит спокойно, часто переживает сильнее, нежели крикун. Именно потому, что чувства сильны, человек не дает выход крику – не желает обесценить переживание.

Именно у Якопо Беллини (то есть у холодного рисунка) Мантенья научился умению рассказывать об ужасном так спокойно, что спокойствие превращает боль – в гимн. Себастьян под пыткой, мертвый Христос, мученики столь бесстрастно нарисованы, что мука переживается зрителем, как рассуждение об истине.

Никого равного Якопо Беллини Мантенья в своей жизни не встречал; скорее всего, равного мастера просто и не существовало. Иное дело, что проявился гений Якопо особым образом.

Сын лудильщика, Якопо Беллини – художник, по выражению Муратова, «более прославившийся как отец Джованни и Джентиле Беллини», создал небывалый жанр, рисунок – столь же значимый, как фреска и картина. Спустя некоторое время Леонардо создаст величественный рисунок к композиции «Анна и Мария с младенцем», но эта вещь, равно как и подготовительный картон Рафаэля к «Афинской школе», несмотря на то что и то и другое – монументальные и величественные произведения, все же носит характер вспомогательной работы. Кодексы Леонардо (огромное собрание рисунков), возможно, страницы колоссальной утопии; но каждый из листов – это именно фрагмент, но не целое. Якопо Беллини выполнял каждый свой рисунок как законченное, цельное произведение.

Живопись Якопо рассыпана по церквам (часто вещи писались в соавторстве с сыновьями, и выделить руку отца невозможно) – и, скорее всего, мастер считал именно рисунки своей основной деятельностью. Считается (нетвердо доказано), что Якопо был учеником Джентиле да Фабриано; но если так, его живопись (собственно красочная кладка) уступает мастерству Фабриано, тонкого колориста. Сила Якопо в ином, и сам он знал, в чем именно. Рисунки Якопо понимал как квинтэссенцию искусства; считал, что в рисунке содержится больше информации, нежели в живописи. Рисунок Якопо – это компендиум представлений о мире. Кропотливо множа подробности и усложняя целое, Якопо добивался того же, чего добивался Брейгель, – описания мироздания, где античный миф будет соседствовать с христианской легендой, бестиарий с житиями святых, архитектурные штудии с портретами людей. Причем это объединяется не в том жанре, в каком нам это предлагает стремительное перо Леонардо, но в исследовательско-скрупулезной манере, которая объединяет все: мир богат и может вместить в себя любые подробности. Энциклопедичность не может не влиять на сознание: младшее поколение художников в семье Беллини росло с уверенностью, что знать надо все и что все знания – любые – нужно сопрягать. Не существует отдельных знаний. Знание является таковым, лишь будучи вплавлено в общее представление о мире. За полтораста лет до Якопо такому отношению к знаниям учил Альберт Великий, сопрягавший и естественные науки, и схоластику; нет надобности говорить, что Якопо Беллини не был «схоластом» или «гуманистом» – он был прежде всего ремесленником в искусстве. Но вот его зять и последователь Андреа Мантенья, ставший и латинистом, и гуманистом, и художником – он уже сознательно сопрягал гуманистические штудии и рисование.

Якопо хранил собрание рисунков, осознанно скомпоновав их в единое целое. Эти «книги» рисунков Якопо Беллини можно изучать в графическом отделе Британского музея среди прочих собраний рисунков – от «кодексов» Леонардо до серий офортов Гойи – нет столь подробной энциклопедии мира идей. Якопо рисует архитектуру, ландшафты и людей внутри сложного пространства; но прежде всего он рисует структуру сознания, вместившего все сразу. Детальные, проработанные композиции объясняют, как устроены горы (спиралью, напоминающей о маршруте Данте), как устроены чудовища и герои (Мантенья, Джованни Беллини, Тура и Босх следуют его разработкам), как анатомия человека связана с устройством общества (анатомические штудии Леонардо родственны рисунку «Гробница ученого»), как план города определяет жизнь общества (действие больших композиций развивается на площадях городов, подчиняясь их структуре). Якопо оставил в рисунках множество продуманных сопоставлений, не реализованных никем ни во фресковой, ни в станковой живописи. Например, Якопо, изображая поединки Георгия с драконом, скачку на гиппогрифе, битвы с чудищами, рисует людей, облаченных в доспехи, напоминающие строение рептилий. Так, один из воинов на рисунке «Битва с драконом» прикрывается щитом, сделанным из цельного панциря гигантской черепахи, отчего сам воин становится похож на рептилию; другой воин на шлеме носит перепончатые крылья; у третьего на поножах драконьи лапы и т. п. Тем самым облик чудища и облик человека смешаны в единый полиморфный образ – сто лет спустя так будет рисовать Босх; но во времена Якопо Беллини до такого не додумался никто. Якопо так рисует архитектуру, что колонны, фонтаны, карнизы вплетаются в сюжет истории, становятся действующими лицами наряду с людьми – и спустя годы Андреа Мантенья станет использовать этот прием, вплетая римские колонны в христианские сюжеты. Возможно, что и Козимо Тура изучал эти рисунки, если приезжал в Венецию (в конце концов, не все передвижения мастеров зафиксированы, это в принципе невозможно); во всяком случае, въедливое, колючее свое рисование Тура, скорее всего, заимствовал как у Рогира, так и у Якопо.

Отказываясь от живописи (или редуцируя занятия живописью), Якопо не вовсе отказывается от цвета. Якопо Беллини рисует так, как должен живописец писать, художник словно придает цвет пустым пространствам рисунка: он рисует, не используя тона, лишь контуром, но так, что мы видим цвет предмета. Нет даже и сомнений в том, что многочисленные гризайли Мантеньи обязаны своим происхождением этой науке. Рисунок (то есть отсутствие цвета) объективизирует драму, устраняет пафос, переводит рассказ в историю. В отсутствие сиюминутного пафоса величие события удваивается: гризайль усиливает эффект вечности.

Андреа Мантенья впоследствии так научился использовать цвет, что, кажется, он всегда пишет гризайль. Про некоторых говорят – он рисует так, точно пишет красками; про Мантенью можно сказать – он пишет так, как будто рисует черным карандашом. Графичная сухость письма позволяет то, что другие говорят напыщенно, выразить простыми словами. Вот сцена благословения младенца Иисуса старцем Симеоном Богоприимцем; Мантенья, сухо пересказывая обстоятельства встречи, делает благостную сцену трагической. Художник словно исключил эмоцию из рисования – черты лиц нарисованы сухо и скучно. Младенца изображает запеленутым так, как пеленают египетскую мумию, пеленки напоминают саван («Принесение во храм», Гемельде геллери, Берлин), точно это репетиция погребения, а не радость вхождения в жизнь.

4

«Из тяжести недоброй и я когда-нибудь прекрасное создам», – сказал Мандельштам. Но, в сущности, абсолютно все, из чего создается прекрасное, изначально является грубой тяжестью: камень груб, металл жесток, краска пачкает. От усилий творца зависит перевести свойства недоброго материала в категорию прекрасного, то есть одухотворить. Красота не знает, что она может быть прекрасна, – художник ее этому знанию обучает.

Платон объяснил, как устроено человеческое сознание, – мы припоминаем знания, данные нам изначально; неведомые нам самим знания у нас имеются по причине принадлежности нашего сознания к единому эйдосу.

Под словом «эйдос» Платон понимал «проект» человечества; зерно, которое содержит код развития; эйдос – это внутренняя форма мира, конгломерат сущностей и знаний.

Процесс припоминания знаний, по Платону, таков: наше сознание подобно пещере, а знания и представления появляются на стенах этой пещеры, словно тени. Мы реагируем на тени, мелькающие на стенах пещеры, мы описываем эти тени и через метафоры, связанные с этими тенями, возвращаем себе изначальное знание. Платон говорит, что тени, которые возникают на стенах пещеры, отбрасывают процессии, идущие мимо входа в пещеру.

Что это за процессии и какого рода тени они отбрасывают, Платон (рассказ ведется от лица Сократа в диалоге «Государство», но придумал эту метафору Платон) не уточняет. Автор пишет, что в пещере слышны кимвалы и литавры процессии, вероятно, это шумная и праздничная процессия, но что за праздник, почему шум – не сказано. И любопытно: если наше сознание зависит от теней на стене пещеры, которые отбрасывает процессия, проходящая вне пещеры, – то каким сознанием обладают проходящие мимо пещеры участники процессии?

Среди участников сократовских диалогов «художника», разумеется, нет; Платон считал, что изобразительное искусство стоит третьим по степени удаленности от информации эйдоса – художник воспроизводит образ стола, который сделал плотник, а идею стола плотник получил от эйдоса.

Время кватроченто пересмотрело данное положение – центральной фигурой стал художник; живопись уравнялась с философией. Интерпретатором (отчасти оппонентом) платоновского взгляда стал почитатель античности, мантуанский художник Андреа Мантенья. Свои картины он подписывал «Падуанец», но основным местом его творчества стала Мантуя, причем двор Гонзага, бывший гуманистическим центром при Лодовико, но после воцарения Изабеллы д’Эсте сделавшийся средоточием неоплатонической культуры. Только естественно, что окруженный знатоками и интерпретаторами философии, Мантенья и сам посвятил главное произведение философской проблеме; он всегда был склонен к рассуждениям. Центральным произведением Мантеньи является полиптих (девять трехметровых холстов), выполненный на тему «Государства» Платона и – поскольку полемика идет на метафизическом уровне – версии возникновения самосознания. Полиптих называется «Триумфы Цезаря», и писал его мастер последние двадцать лет своей жизни.

Утверждение, будто Мантенья писал «Триумфы Цезаря», имея в виду «Государство» Платона, легко может быть оспорено и звучит недостоверно, если принять в расчет то, что до Мантеньи, во время Мантеньи и после его смерти решительно все художники писали «триумфы», имея в виду поэму Петрарки. И Лука Синьорелли, и Пезеллино, и Лоренцо Коста писали «Триумфы», сообразуясь с текстом Петрарки (Лука Синьорелли буквально поэтапно иллюстрировал строфы – пленение Купидона, расправа с Купидоном и т. д.). «Триумфы» были столь популярны, что Джованни ди Сер Джованни (Скеджа) написал «Триумф любви на барабане» (находится в палаццо Даванцати, Флоренция). «Триумфы» Петрарки, вне всяких сомнений, были известны Мантенье и, разумеется, принимались в расчет. «Триумфы» Петрарки представляют собой как бы адаптированную для куртуазного использования версию «Комедии» Данте. Франческо Петрарка, латинист и «король поэтов», увенчанный лаврами в Риме, создал свой вариант модели мироустройства: стихии бытия – Любовь, Смерть, Время, Слава, Вечность, Целомудрие – распределены у Петрарки по триумфальным процессиям, кои автор обозревает. В отличие от концентрических кругов Ада и Чистилища, спускающихся в недра Земли, и от уровней небес, последовательно восходящих над Землей, триумфальные шествия Петрарки проходят в плоской долине, расширенной воображением автора до необъятных размеров. Шествие, описанное Петраркой, длится и длится, и в него вливаются новые и новые персонажи (геометрически эта конструкция напоминает бал Сатаны в квартире номер 50, описанный Булгаковым, когда размер квартиры уже не имеет значения). Важно и то, что стихия Любовь, согласно Петрарке, повелевает душами, влечет своих рабов в триумфе, подобно тому как пленников гонят за колесницей Цезаря. Римские воинские победные триумфы Петрарка преображает в торжественные шествия, как бы философически осмысляющие бытие вообще. Эта красивая и пряная метафора была (и остается) крайне популярной. (В скобках можно сказать, что даже и карты Таро обязаны своим существованием «Триумфам» Петрарки, изначально колода называлась «Триумфы».) Сопоставление любви и плена, чувства душевного и рабства физического, несмотря на всю банальность, пребудут привлекательными всегда. Можно предположить, что Мантенья в числе прочих живописцев отдал дань иллюстрациям Петрарки. То, что фигуры рабов, воинов, пленников движутся вдоль всех девяти холстов нескончаемо, может утвердить в мысли, что так Мантенья отдает дань петрарковскому описанию бесконечности шествия. Правда, движутся все они без тени улыбки – в письме Мантеньи присутствует его специфическое бесстрастие. Бесстрастие не родственно пафосу бурного Петрарки – вероятно, речь о другом. Общее представление о Мантенье как о трагическом художнике мешает видеть в его картине иллюстрацию к Петрарке, чьи любовные трагедии оставляют светлое чувство мадригала. Можно предположить, что, размышляя о «Триумфах» Петрарки, Мантенья должен был перейти к размышлениям о «Комедии» Данте, к произведению более сложному, но от «Комедии» Мантенья мог перейти к «Государству» Платона. «Комедия» Данте имеет то же отношение к «Государству», что и «Триумфы» Петрарки к «Комедии», – дает упрощенную версию конструкции.

Стратификация мироздания, предложенная Данте, соотносится с платоновской (хотя излагает конструкцию в терминологии христианства), а описание устройства мира Петраркой соответствует дантовскому, но упрощено для удобства салонного пользования.

Всякий раз, выдвигая предположение, будто мастер соотносит свой труд с образцом из истории, надо оправдать домысел. Предположение основано на том, что Мантенья доказал способность сопрягать знаемое. Даже если Мантенья, вдохновленный сочинениями Иосифа Флавия и Тацита, решил просто написать римский триумф, он не мог не думать в том числе и о проблеме государства, а значит, о концепции Платона и об интерпретации триумфов Петраркой и Данте. Рефлексия одновременно и на «Триумфы» Петрарки, и на «Комедию» Данте не должна удивлять: то было принятое в те годы сопоставление (Петрарка и сам к такому сопоставлению взывает). Так, Лоренцо Медичи в своей поздней поэме «Пир или Пьяницы» («Simposio del Magnifico Lorenzo De’ Medici Altrimenti i Beoni», после 1469 г.) пародирует сразу оба произведения. Говорить об этом характерном произведении светского неоплатонизма следует в связи с Боттичелли и атмосферой, в которой формировался его дар; тем не менее два слова уместно сказать и здесь. Лоренцо Медичи описывает путешествие, в котором его провожатым стал персонаж Боккаччо; в ходе путешествия им встречается и Аполлон Бельведерский, и святой Августин, и многочисленные монахи, причем все они заняты одним – непрестанной выпивкой. Вероятно, плодотворным будет сопоставление поэмы Лоренцо с фрагментом книги Рабле, посвященной Оракулу Божественной Бутылки. В данном контексте интересно то, что, пародируя путешествие Данте и шествия Петрарки, автор разрешает себе еретические строки «Величайшая пытка, которую Спаситель перенес на земле, была та, о которой он сам сказал на кресте. “Я хочу пить!”» – строки, разумеется, возмутившие бы Данте. Поэма Лоренцо заслуживает внимания в связи с флорентийским двором, в данном случае служит примером того, сколь легко дается свободная трактовка классического образца. Несомненно, Мантенья научился этому приему: переиначивать классический сюжет сообразно своей фантазии – при дворе Гонзага и Изабеллы д’Эсте.

Нет ровно ничего особенного в том, что Мантенья объединяет в своей фантазии все предшествующие его творению образы.

Двадцать лет, даже если припомнить все прецеденты длительных работ, – весьма долгий срок. Андреа Мантенья был рационален болезненно, трудно предположить, что он не обдумал замысел основательно; Вазари называет «Триумфы Цезаря» важнейшим произведением Мантеньи.

Триумфы проходили под аркой (арка – это храм бога Януса, снимающего с воинов преступления войны); изображено войско, вернувшееся с войны и очищенное от скверны убийств. Нетипичный для христианина сюжет – если не иметь в виду трактовку триумфов, предложенную Петраркой. Мантенья решил истратить последние годы жизни на изображение суеты; «слава, купленная кровью» равно порицалась и гуманистами Италии, и философами Рима, но художник упорно писал, из года в год. Зачем старик тратит последние годы на изображение глупости? Как гуманисту писать триумфальное шествие? Если нарисовано торжество – где-то спрятано и унижение. Победный гимн Мантенья нарисовать не может. Если смысл состоял лишь в том, чтобы показать суету триумфа, – то это невеликий замысел; одного холста хватило бы, чтобы предъявить vanitas vanitatum. Просидеть полгода над латинским текстом – это понятно, двадцать лет обличать властолюбие – это чересчур. Кстати, работа написана не на заказ; не по воле семейства Гонзага. Возможно, замысел был согласован со старым Лодовико Гонзага, гуманистом, но тот умер, и работа над полиптихом проходила без него. Сын Лодовико, милитаристический Федерико, и внук, Франческо, были от замысла далеки и, судя по побочным свидетельствам, не вполне понимали, о чем идет речь. Портрет Франческо (Мантенья изобразил его в виде воина, предстоящего перед Мадонной) показывает, как художник видел своего нового патрона: молодой человек в латах, с глазами навыкате, энтузиаст; взгляд влажный. Персонаж словно сошел с холстов «Триумфов Цезаря», вполне мог бы маршировать в общем строю. Рот воина Франческо приоткрыт, зритель может рассмотреть мелкие острые зубы.

Это лицо человека, любящего парады победы, непонятно, чем ему могли не понравиться «Триумфы». Видимо, почувствовал подвох. Подвох почувствовали и Стюарты, приобретшие холсты после века забвения: Карл I, купивший картины, и те короли (Стюарты и Виндзоры), что воцарились на английском троне после Славной революции и приняли в наследство живописную коллекцию, картины Мантеньи не ценили, решили удалить из обращения навсегда. «Триумфы» были сняты с подрамника, холсты были сложены вчетверо (!) и хранились в таком виде почти триста лет. Беспримерный акт вандализма длился бы бесконечно, если бы картины не спас (они осыпались и были вульгарно реставрированы) английский ученый Мартиндейл – он же автор первой книги о «Триумфах», выпущенной (дико произнести дату) в 1979 г. По сию пору величайшее произведение Возрождения висит не в Лондонской национальной галерее, но в темной оранжерее Хемптон Корта, загородного дворца, до которого никто не доезжает.

Очевидно следующее: произведение, суммирующее знание жизни, исключает декламацию; вещь выполнена в интонации объективного рассказа. Здесь встречается жизненный опыт художника; манера рассуждения, взятая у Якопо Беллини; метафора Петрарки, предложенная как символ бытия; исторический экскурс из Иосифа Флавия, рассмотренный в контексте власти вообще; и, как мы увидим в дальнейшем, понимание Платона.

5

Следует рассмотреть четыре уровня толкования «Триумфов»: буквальный, символический, моральный и метафизический. Начнем с описания картины, с экфрасиса.

1) Мимо зрителей тянется шеренга солдат, неостановимый поток движется справа налево через девять холстов. На каждом из холстов изображен фрагмент шествия. Осадные машины, знамена, оружие, серебряная и медная утварь, воины гонят рабов, слоны и колесницы тащат сокровища. Девять холстов образуют гигантский фриз наподобие фризов Фидия в Парфеноне; скорее всего, парафраз барельефа с южной стены. Желание в живописи создать скульптуру подчеркнуто тем, что Мантенья эскизы выполнял в графике и параллельно писал в монохромной технике гризайли фризы античных сцен, как бы изображая не людей, но шагающие статуи. Существует несколько вещей, на которых мастер изображал античные шествия в технике гризайли. (Становление культа Кибелы в Риме, 1505–1506, – характерный пример.) Эти монохромные фризы мастера неизбежно приходят на ум: для живописца, рисующего цветом, использование гризайли равно включению документа в ткань романа, документальных кадров в игровое кино. Художники Возрождения (причем и Северного Возрождения также, можно вспомнить гризайли ван Эйка или Босха) часто обращались к монохромной живописи. Помимо сугубо технического аспекта ремесла (в гризайли оттачиваешь формальное рисование объема), рисуя в технике гризайли, художник переводит явление в историю, уподобляется летописцам. «Каменная летопись» – любимый жанр Мантеньи, он переводит библейские притчи в античную историю. К примеру, царь Соломон из «Суда Соломона», выполненного в гризайльной манере, сидит в той же позе, что и Цезарь из «Триумфов». Любопытно, что Мантенья в гризайлях пространство за монохромными скульптурными фигурами изображал в виде скола гранита. Разлом камня, движения цветовых потоков, образованные пластами пород, напоминают зарницы в небе. Так каменная порода стала у Мантеньи фоном, изображающим грозовое небо – буквально воплотив метафору «небесная твердь». (Этот же прием, срез камня, использованный как фон картины, встречается в Миленском диптихе Жана Фуке.) В финальном варианте «Триумфов» Мантенья расцветил скульптуры, но скульптурную природу его персонажи сохранили. Художник изображал ожившие памятники победе. Эффект не вполне реальной материи усугубляется тем, что некоторые рабы несут на шестах полый доспех, снятый с врага. Доспехи повторяют скульптурные тела, но они пусты – это оболочка человека. Так, от панциря человека, через его скульптурное подобие, к живым лицам рабов, развивается рассказ о параде победы. История перетекает в сегодняшний день, Мантенья играет параллелями, как, впрочем, и все художники той поры; Цезарь схож обликом и позой с Джан Галеаццо Висконти с фрески Мазаччо в капелле Бранкаччи («Воскрешение сына Теофила и святой Петр на кафедре»). Висконти, герцог Миланский, возвысившийся в результате войны Венеции с Генуей, является символом властной Италии. Аналогия не содержит морального суждения, к тому же таких аналогий много; беглый взгляд на картину подсказывает параллели с современностью – перед нами хроника событий и утверждение власти.

2) Второй уровень анализа – символический. Название «Триумфы Цезаря», вероятно, поддается расшифровке. Скорее всего, имеется в виду глава Светония «Божественный Юлий (37)», описывающая галльские победы – именно поэтому слово «триумфы» употреблено во множественном числе. Перед нами шествие империи, раздвигающей границы. Никакому городу-государству из современных Мантенье не под силу такое шествие организовать. Можно трактовать «Триумфы» как рассуждение о феномене безграничной власти. Художник нарисовал не семью, не гильдию и даже не армию – но общество, этого не рисовал до него никто. Например, Беноццо Гоццоли в своей многолюдной композиции («Поклонение волхвов» в Капелле Волхвов в палаццо Медичи-Рикарди) изобразил нобилей, представителей одного клана. И сам Мантенья, едва приехав в Мантую, выполнил заказ Лодовико, изобразив весь клан Гонзага в Камера пикта в Кастелло Дукале (так называемая Камера дельи Спози). Тогда требовалось увековечить семью, и он написал конкретные портреты всех поколений, и это тоже был своего рода «триумф»: здесь и величие рода Гонзага, и вступление сына Лодовико в кардинальскую должность, и нарядные придворные Мантуи. Паоло Учелло нарисовал сотни сражающихся людей («Битва при Сан-Романо», триптих, сегодня разделенный между Лувром, Лондонской национальной галереей, Уффици), все эти люди – солдаты; но это не общество.

Но в «Триумфах Цезаря» Мантенья изобразил сразу всех, даже представителей различных наций – африканцев, европейцев, азиатов. Любопытно, что в одной из девяти картин воины несут штандарты, на которых нарисованы города (изображения городских планов – один из любимых жанров кватроченто; возможно, это города, завоеванные победителями), так что даже географически шествие обнимает мир, представляет империю. Населению империи свойственно любить парады победы – мы чувствуем себя уверенней, если государство сильно. Но тотальное торжество силы и власти заставляет думать о том, что именно, помимо империи, символизирует безграничная сила и власть. И если использовать метафору Петрарки – а трактовка Петрарки не может покинуть сознание человека XV в., – то парад силы и славы следует трактовать как торжество неумолимой Любви, ведущей своих пленников. И в самом деле, что же, как не Любовь, может сделать разом из всех людей – рабов? Что, как не Любовь, мы можем уравнять с Властью (собственно, Петрарка так и сделал). Иными словами, через понятие безграничной власти и все попирающей империи Мантенья изобразил чувство, которое равнодушно подчиняет себе все живое. Его называют «любовь». Но усталый человек видит, что «любовь», как она представлена в этой бренной, физической жизни – в своем земном воплощении, – неумолима и гнетуща.

И до Мантеньи изображали триумфы Любви (Поэзии, Амура и Психеи, Аполлона и т. п.), имея в виду приподнятое состояние душ – мы все есть рабы прекрасного чувства. Особенность данного фриза в том, что шествие лишено мажорного чувства, это монотонное, равнодушное движение, скорее печальное, нежели радостное. Если вспомнить, что в это самое время умирает жена Мантеньи Никколоза, оставив художника с детьми, то замысел «парада любви» приобретает особый смысл. Петрарка пишет в своих «Триумфах» о Смерти, ведущей свой собственный парад, собственный «триумф». И вот Мантенья объединяет оба эти шествия. В принятом среди платоников противопоставлении Любви Небесной и Любви Земной Мантенья изображает триумф Любви Земной, оппонируя Петрарке. То, о чем пишет «король поэтов», в контексте фриза Мантеньи теряет убедительность. Если Любовь Небесная – то зачем же ей триумф, но если есть триумф, то к небесам это отношения не имеет.

3) Третий уровень рассмотрения – моральный, дидактический. Микеланджело и Леонардо нарисовали концепции бытия; третьим в этом списке стоит Андреа Мантенья. «Триумфы Цезаря» – наряду с капеллой Микеланджело и фрагментарной утопией Леонардо – предлагают зрителю осознать свою роль в обществе. Если Микеланджело изобразил генезис истории, Леонардо – относительность человека и его веры, то Мантенья нарисовал торжество цивилизации, где человеку предложено стать рабом, причем без возможности выбрать иное. Персонажи «Триумфов» нарисованы в натуральный размер человеческой фигуры и, когда зритель находится перед тридцатиметровым произведением, возникает эффект «панорамы». У зрителя есть все основания почувствовать себя включенным в процессию, ощутить, каково это – шагать в триумфе Цезаря (рабом или воином – каждый выбирает роль по вкусу, но это два вида подчинения) или в триумфе Любви, которая равно беспощадна. Мы смотрим на Цезаря снизу вверх, а движение людского потока подхватывает зрителя. Подобно «Страшному суду» Микеланджело, данное произведение касается всех живущих: мы все предстанем перед Божьим судом, и мы все – земные рабы.

Принц датский Гамлет, наблюдая войска Фортинбраса, дефилирующие мимо него на бой, восхитился их решимостью и противопоставил солдатский пыл своей рефлексии («как все кругом меня изобличает и вялую мою торопит месть»); но Гамлет не был бы гуманистом, если бы выбрал движение, не поверенное разумом. Он – не Фортинбрас, тем и замечателен. И что же сказать о торжестве победителей, о процессии порабощенных народов? Изображены люди, которые не в силах обособить свое существование от общей страсти – всех влечет общее движение в строю, им не вырваться из парада суеты. Глядя на парад извне – но одновременно и изнутри, будучи приглашенным со-участником, – всякий должен поставить перед собой вопрос: обособиться от общего движения – или подчиниться?

И, наконец, следует перейти к метафизическому уровню толкования.

Произведение «Триумф Цезаря» означает вот что: Мантенья изобразил, как устроено наше сознание.

Платон, как известно, описал наше положение в пещере следующим образом: мы стоим спиной к входу и видим лишь тени, падающие на стену пещеры. Андреа Мантенья проделал поразительную вещь: развернул зрителя лицом к тому объекту, что отбрасывает тень на стену пещеры, и оказалось, что процессия, отбрасывающая тень, есть триумфальное шествие рабов. То есть мы впервые увидели то, что формирует наше сознание. Впервые метафора Платона была полностью, буквально проиллюстрирована. Пещера? Вот вы, зрители, и находитесь в пещере. Процессия? Вот она, перед вами. Оказывается, наше сознание формируется стратификацией государства. Человек – животное социальное, но вот Мантенья говорит, что даже сознание человека, не только его функции, даже сознание подчинено стратификации общества. Понятие «тени» для античного и для христианского восприятия – не тождественно. Тень для Платона и тень для Фомы Аквинского имеют очень разные значения. Природа тени трактуется в иконописи как злое начало – и не может быть двойного прочтения. Иконопись и живопись Возрождения до Пьеро делла Франческо тени вообще не знает: написать святого в тени или с ликом, измененным игрой светотени – это нонсенс. Скажем, в дантовской поэме «мир теней» не есть мир смыслов – смыслом является яркий свет. Данте, который постоянно разговаривает на темы платоновских диалогов, идеал представляет себе как ровное сияние – и войти в мир света его вожатый Вергилий (античный мудрец, которому смысл явлен в тенях) никак не может. Кстати, именно в это же время, что и «Триумфы», параллельно с «Триумфами», Мантенья несколько раз пишет «Сошествие Христа в Лимб» (ср. с иконописным сюжетом «Сошествие во ад»); на картине изображен Иисус перед зияющим входом в пещеру. И уж если так просто изображается вход в ад, в мир теней, то удивления не вызывает желание нарисовать бренную действительность, отбрасывающую тень, из коей будет формироваться наше сознание.

Мантенья заставил зрителя увидеть монотонную жестокость, распоряжающуюся нашими представлениями о добре и зле, показал ту самую процессию, тенью которой является наше сознание: точнее, исследовал предмет, отбрасывающий тень, образующий сознание.

И если этот Триумф, и эта Власть, и эта властная Любовь Земная владеют нами в реальности, в ощущениях, то насколько будет морально наше сознание, образованное как тень от этой реальности? Является ли Земная Любовь и в самом деле двойником, тенью Любви Небесной? Здесь метафора Петрарки встречает метафору Платона – и результат встречи неутешителен. Наше сознание соткано из теней, отброшенных вот этим шествием, – посмотрите внимательно, каково оно, это шествие порабощенных народов, есть ли в этом процессе место для морали?

Метафизический уровень прочтения обязательно сопрягает и моральный, и символический, и буквальный. Теперь, осознав картину как проблему сознания, мы должны вернуться к рассмотрению общества, нарисованного Мантеньей, с точки зрения морали. Поскольку предмет, отбрасывающии тень, нам виден отчетливо, мы знаем, что идея (тень) и явление, порождающее идею (процессия, в данном случае), существуют автономно друг от друга. Процессия, отбрасывающая тень, суетна; а ее тень (наша рефлексия) отнюдь не суетна. В триумфальном шествии жертва и победитель, хозяин и раб переплетены в единое целое; а значит, тень, отброшенная этими фигурами на стену пещеры, будет общая. Так, анализ феномена рабства и несправедливости как бы отстранен от самого факта несправедливости и объединяет в себе и господина, и раба на равных основаниях. Это вообще свойственно рассуждению: абстрагироваться от факта. Значит, наше суждение не влияет на реальность и существует помимо нее. Таким образом, наше моральное суждение не может быть моральным вполне. Неужели сознание свободных граждан, довольной собой нации, самодовольного государства – неужели самосознание свободных существует благодаря унижению других людей? Но именно таково происхождение морали в принципе. Значит, сознание свободного гражданина есть функция от унижения раба? Или, как выражался Гамлет в беседе с Розенкранцем, – значит, наши короли есть тени нищих? На символическом уровне толкования надо будет спросить: если Любовь Небесная есть тень Любви Земной, которая суть слава и сила, останется ли в таком чувстве место для милосердия христианской любви? И, наконец, буквальное толкование приводит нас к простому заключению: написать бесконечное торжество силы может только одинокий и несчастный человек.

6

Работа над «Триумфами Цезаря» тянулась столь долго не только из-за размеров полиптиха, но еще и потому, что Мантенья время от времени испытывал разочарование в холстах и, возможно, в самом замысле. Мастер как бы «остывал» и отходил в сторону, а возвращаясь к написанному, уточнял, обновлял картину. Эта дискретность в работе повлияла на общее впечатление. Подобно всем масштабным опусам, задуманным как итог опыта и представлений о мире, этот труд в некий момент перестал соответствовать однажды сформулированной концепции.

Мантенья писал не только этот огромный полиптих, но попутно выполнял и заказы Изабеллы д’Эсте, создавая праздничные аллегорические холсты, он также провел два года в Риме, расписывая капеллу для Иннокентия VIII. Возвращаясь из Рима с новыми впечатлениями от античности или отвлекаясь от письма заказных картин, Мантенья снова брался за «Триумфы», но дважды и трижды входить в одну реку затруднительно. Оправданием служит масштабность замысла. Так порой случается, автор полагает, что возможно писать главный опус своей жизни дискретно, как бы параллельно текущим, не столь важным заказным работам. Как правило, это ложное допущение, и автор за него расплачивается. Сила Мантеньи с возрастом не ушла: художник выполнил в эти же годы несколько произведений, тематически связанных с замыслом «Триумфов», но автономных. Его гризайли «Юдифь с головой Олоферна» и «Сивилла с Пророком» пластически и интонационно примыкают к «Триумфам», но – просто в силу того, что небольшие вещи писались в едином порыве – эти гризайли выглядят убедительнее, нежели тяжеловесные «Триумфы». Однажды Делакруа высказался по поводу больших произведений: «Картина должна выполняться одним прыжком». И в самом деле разделить прыжок на этапы чисто физически не представляется возможным. «Страшный суд» Микеланджело и его же потолок Сикстинской капеллы как раз являют пример того, как неуклонная работа помогает сохранить напряжение общего замысла даже в громадных масштабах. Толстой в «Войне и мире» или Данте в «Комедии», несмотря на протяженность исполнения обширного произведения, сумели сохранить цельное впечатление и равномерное напряжение интонации.

В случае «Триумфов» это далеко не так. Возможно, Мантенья убеждал себя в том, что коль скоро картина посвящена проблеме сознания и рефлексии, то дополнительная рефлексия и обдумывание, рефлексия на тему рефлексии, так сказать, не может повредить сложности замысла. И, по сути, так оно и есть. Но, подобно тому, как бесконечный роман «Человек без свойств» писался Робером Музилем двадцать лет и так и остался незавершенным, так и «Триумфы Цезаря», как это ни горько сознавать, выглядят не вполне законченными. Замысел грандиозен; но придирчивый зритель замечает, что из картины исчез пресловутый контрапункт – то самое средоточие переживания, которое столь наглядно демонстрирует именно живопись.

Как никто иной, Мантенья был мастером контрапункта; его сдержанная интонация позволяла выделить одну деталь – сжатые губы, складку, исказившую лицо, вздувшиеся вены на шее – чтобы передать напряжение, смертную муку, замолчанную боль. И этой выразительной детали всегда хватает, чтобы держать весь холст в напряжении. Есть такие детали, безусловно, и в «Триумфах»: согнувшийся под тяжестью трофея с доспехами воин; печальный юноша, несущий трофей, как знамя, – эти образы ценны сами по себе. Однако того ровного напряжения, какого мастер достигает в «Мертвом Христе» и «Святом Себастьяне», в полиптихе нет.

Это ведь не вопрос объема текста, но вопрос интенсивности развития мысли, за которой зритель следит, но в некий момент следить устает. Возможно, мысль автора недостаточно оригинальна, чтобы удержать читателя; но чаще бывает так, что даже оригинальная мысль выхолащивается монотонностью речи. Преимущество – но и обязанность – живописи в том, чтобы соединить всю историю и всю информацию в единый момент, подчинить одному взгляду. Толстому или Диккенсу, чтобы сохранить напряжение читателя при чтении эпопеи, требуется равномерно развивать всякий характер и всякую мысль доводить до катарсиса (чего Музиль сделать не может, или это не входит в его планы); но художнику надо все страсти персонажей и символическое значение цветов слить в единое целое, которое глаз видит мгновенно. Длительная дискретная работа над «Триумфами» к такому результату не привела.

Невнимание сильных мира сего (включая и современников мастера, и Стюартов) вызвано еще и тем, что произведение кажется одновременно и величественным, и вялым. Сколь бы ни были циничны властители, эту вялость они чувствовали. И если быть честным с самим собой (что всегда непросто, если речь идет о великом имени), то вялость «Триумфов» поражает именно потому, что замысел огромен.

Время от времени полиптих Мантеньи инспектировали: в 1486 г. его мастерскую посетил феррарский герцог Эрколе д’Эсте; в 1494 г. Джованни Медичи, навещавший Изабеллу д’Эсте, осмотрел и «Триумфы» Мантеньи; в 1501 г. шесть полотен из полиптиха были выставлены во дворце д’Эсте; и незадолго до смерти художника, в 1505 г., Изабелла д’Эсте пишет мужу: «если мы хотим, чтобы он жил дольше и закончил нашу работу, Ваше Сиятельство должно поощрить его труд». Видимо, так или иначе мастер счел свой протяженный труд завершенным к моменту смерти в 1506 г. Но до того несколько раз он работу бросал, чтобы вернуться с новыми силами. Во многих отношениях работу над «Триумфами» можно уподобить сизифову труду – и той интерпретации, которую предложил Камю в известном эссе, – сам подвиг восхождения ценнее, нежели пребывание на вершине. В своем известном письме от 31 января 1499 г. Мантенья с угрюмой гордостью пишет Франческо Гонзага: «по правде говоря, я не стыжусь того, что сделал их (те холсты, которые он считал законченными на тот момент. – М.К.), и надеюсь сделать еще несколько». Эта упорная, монотонная, но и обреченно вялая работа не отпускала мастера. В конце концов эта работа стала символом живописи Мантеньи вообще; словно в точной и ясной речи случился сбой, вдруг исчезла убедительность.

Помимо прочего, точная речь предполагает правдивую речь. Если художник декларативно, как это было с Мантеньей, усидчив и скрупулезен в точной линии, в классической римской пропорции, во всякой архитектурной детали, если он буквалист и занудный грамматик – то он обязан быть исключительно правдив вообще во всем. Если он заявляет, что взялся анализировать общество империи и победы империи – и при этом он уже доказал, что обладает инструментарием анализа, то он обязан сказать нечто такое, что мы, прочие, не столь искушенные, могли не заметить. И мы (зрители, человечество, сколь бы пафосно это ни звучало) ждем именно такой речи. Точная речь обязана быть кристально честной. То, что отталкивает в картинах советского фотореалиста Лактионова – это противоречие точного изложения и фактической недоговоренности: если ты столь внимателен к деталям, почему не заметил доносы и аресты. Что можно простить пылкому певцу парадов на Красной площади, который пленен шелком алых знамен и яркими галстуками пионерии, то нельзя простить мастеру, который вызвался быть хронистом будней страны. Мы готовы простить вольности и несообразности крестьянскому романтику Есенину; его поэтика такова, что разрешает ошибку – хоть идеологическую, хоть этическую, – пьяный романтик не может за всем уследить, да он и не обещал точности. Но надменная и намеренно классическая речь, например, Ахматовой не имеет права содержать неправду; оттого ахматовские гимны Сталину не просто печалят, но позорят классицизм поэтессы вообще. Данный пример, хронологически удаленный от итальянского Возрождения – впрочем, что может считаться в искусстве, где все происходит одномоментно, удаленным? – тем не менее уместен, поскольку нравственная ответственность, взятая на себя Мантеньей, была велика и не допускала недосказанностей.

От молодого человека, изобразившего себя в виде строгого свидетеля в 1450 г. (нахмуренное чело, проницательный взгляд, сжатые губы – автопортрет в «Шествии святого Иакова на казнь», капелла Оветари), ждешь суровой правды; от страдальца, узнавшего всю ложь земного мира (так он нарисовал себя на пилястре колонны Камера дельи Спози, Мантуя, в 1474 г.), ждешь бескомпромиссности.

Но Мантенья был человеком осознанного компромисса; причем, судя по работам, компромисс представлялся мастеру необходимым; возможно, Мантенья убеждал себя, что, принимая условия работы, предложенные людьми нечистоплотными, а часто просто чудовищами, он – тем не менее – добавит новую грань к своим умениям. Мантенья едет в Рим к папе Иннокентию VIII, человеку предельно аморальному, воплощению разврата и жестокости. Капелла, написанная Мантеньей в Ватикане, не сохранилась: время, как это часто бывает в таких случаях, милостиво позволило потомкам не узнать, как именно Мантенья прославил добродетель (таково было содержание фрески) во дворце папы, приведшего в Ватикан шестнадцать детей и впервые в истории открыто признавшего «племянников» и раздавшего им высокие должности. Мы уже не увидим, как изображены святые во дворце того, кто издал в 1484 г. страшную буллу «Summis desiderantes affectibus» («Со всем душевным рвением»), положившую начало массовым пыткам и кострам инквизиции. Иннокентий VIII памятен как исключительный кровопийца: хронист XV в. Стефано Инфессура упоминает о крови младенцев, которую папа будто бы перекачивал себе в жилы, дабы омолодить организм. Правда это или нет, на фоне прочего уже безразлично; кровопийские преследования евреев, узаконенные костры и пытки, непотизм – кто-то попроще, чем Мантенья, кто-то более наивный, нежели мастер, нарисовавший «Мертвого Христа», может не заметить всех этих неприятных подробностей. Но Мантенья славен именно тем, что он подробностей не пропускает; его цепкий глаз ловит всякую деталь. Мантенья появился в Риме через два года после издания буллы, провел в Риме около двух лет, и любые спекуляции касательно того, что политика Ватикана оставалась незамеченной художником, – несостоятельны. Мантенья умел видеть и анализировал то, что видит. Он столь тщательно и долго копировал римские бюсты, изучал стать и показное благородство римских героев, что, безусловно, научился отличать статуарную декламацию от сущности.

В его портретах (возможно, помимо желания художника, но по природе его дара) мы видим метаморфозы, происходящие с людьми. В портрете Франческо Гонзага, сына Лодовико, который вызвал его в Мантую (1465 г., Каподемонте, Неаполь), Мантенья воспел пытливого и многообещающего юношу; в портрете того же Франческо Гонзага тридцатью годами позже (рисунок 1495 г., Национальная галерея Ирландии, Дублин) художник нарисовал сластолюбца с влажными глазами навыкате и чувственными губами, упрямого и жестокого кондотьера. Третий портрет Франческо Гонзага (в луврской «Мадонне с младенцем в окружении шести святых с донатором Франческо II Гонзага», известной как «Мадонна делла Витториа», 1495) уже упоминался выше. Художник, умеющий так смотреть на модель и так понимать суть человека, не может не знать, кому он служит.

Но Мантенья служит силе и славе, и служит исправно. Возвращаясь из Рима, мастер снова берется за свою главную вещь, «Триумфы Цезаря», и то попустительство – несомненно, весьма сложно аргументированное, – которое он счел возможным в римской работе, сказывается в его эпохальном произведении.

Власть Франческо Гонзага, кондотьера властного, любителя удовольствий, больного сифилисом, наверняка сглаживается присутствием Изабеллы д’Эсте, его супруги. Изабелла д’Эсте, чей лик увековечен многими художниками, предстает высокопросвещенной особой, знатоком греческого и иврита; ее союз с вульгарным Франческо Гонзага – один из тех гротескных союзов, коими изобилует история дворов. По ее заказу Мантенья параллельно с «Триумфами» пишет два полотна – «Парнас» (1497, Лувр) и «Паллада, изгоняющая пороки из садов Добродетели» (1502, Лувр). В те, уже закатные, годы Мантенья, изощренный мастер, любящий подробное рисование, впускает в свои холсты обилие цветочных гирлянд и стаи амуров. Бутоны роз, пестрые крылышки и полные щечки – это неожиданно для сурового мастера. Куртуазные элементы картин написаны столь приторно, что порой кажется, что строгая палитра Мантеньи (на его картинах 1460–1480 гг. цвет словно высушен, лишен яркости, художник, рисуя темперой и маслом, добивается суровости фрески) сменилась на палитру, присущую скорее Ренуару. Однако Мантенья нашел интонацию, позволяющую совмещать сладость амуров и пестроту цветов с жесткостью черт персонажей. Неумолимо, как всякое разрешенное действие, пусть вначале таковое представляется побочным и неглавным, пестрота и сладость проникают в строй картин Мантеньи. На лицах главных героев, тех святых, кого Мантенья привык рисовать скорбно-суровыми, появляются пастельные тона. Розовые щеки Девы Марии в луврской «Мадонне во славе» (1495) удивляют так же, как удивили бы жесткие, жестяные черты «Мертвого Христа» в картине пряного Веронезе. Новой для эстетики Мантеньи кажется мягкая, пастельная живопись в образах «Святого семейства с Иоанном» (1500, Лондонская национальная галерея).

Вещи, выполненные для Изабеллы д’Эсте, представляют непривычного Мантенью – новый период мастера, осознанный им самим как таковой.

Речь не идет об измене идеалам, но лишь о естественном – для мастера и его окружения – течении мысли, которое могло бы быть оспорено волей, но оспорено волей не было. И ведь Изабелла будто бы не просила ничего нового: скорее всего, ей казалось, что от мастера, единожды выполнившего заказ Лодовико д’Эсте – роспись Камера дельи Спози, прославляющая семью Гонзага, естественно попросить исполнить еще одну декорацию. Однако разница принципиальная.

В громадном зале, посвященном групповому портрету клана Гонзага с чадами и домочадцами, Мантенья оставался реалистом – сила этой вещи в том, что герцоги Гонзага не выдают себя ни за кого иного, кроме тех, кем они и в самом деле являются: семейство нобилей. Они не предстают ни Гераклами, ни Психеями. Мастер пишет портреты людей, уверенных в своей значительности, но лишь людей – не богов. В том и величие данного произведения, что человек, стоящий во весь рост и не притворяющийся никем, помимо себя, достоин того, чтобы быть героем, он и есть герой. Но аллегории, которыми тешила свой двор Изабелла, уже далеки от реальности. По видимости – это естественное развитие неоплатонизма: раз встав на путь совмещения античного героя и христианских добродетелей, высшего духа и его предметных воплощений в прекрасных предметах; единожды решив, что дух охватывает и античные пиры, и христианские литургии, а гуманизм обнимает все разом, согласившись на такие (сколь логичные, столь и приятные) допущения, можно сделать следующий шаг и просить нарисовать себя в виде Марса – как впоследствии будет просить у Джулио Романо внук Лодовико д’Эсте Франческо. И такое развитие эстетики неоплатонизма Мантенья пережил в своем творчестве.

Сравнение ответственности, которую возлагает на себя гуманист, обращающийся к Римской истории, с той ответственностью, которую возлагает на себя классицист Серебряного века, исповедующий принципы ушедшей эпохи в противовес варварской революции, – такое сравнение оправданно. Прибегнуть к этому сравнению вынуждает типологичность восприятия; всегда легче понять былую эпоху, увидев ее живой – на примере ближайшего времени.

Сегодня, глядя на поэтов Серебряного века из реальности, удаленной от справедливого общественного устройства, нам свойственно идеализировать прямоту, твердость убеждений, последовательность поступков тех, кто не был ни тверд, ни последователен. Поэты Серебряного века отнюдь не статуарны: прокламируемая неколебимость взглядов чередовалась с жеманством, и часто поза борца скрывала компромисс. Ровно то же перспективное искажение происходило, когда гуманисты дворов Медичи или Гонзага обращались в поисках образца к Риму. И та же самая иллюзия, скрадывающая несоответствия, владеет нами, когда мы глядим на мастеров Ренессанса, глядевших, в свою очередь, на античность. Эта череда перспективных искажений в культуре однажды дает сбой, когда мы видим жеманных ангелочков Мантеньи или читаем «где Сталин, там свобода, мир и величие земли» у Ахматовой.

Неизбежно возникает череда оправданий, сносок и ссылок – но дело не в бытовых обстоятельствах, а в принципе, формирующем характеры.

Латинисты Ренессанса (Мантенья был программным латинистом) провозгласили для себя образцом римскую культуру; и, коль скоро главным в римской пластике и в римской литературе является идея права и идея республики, можно вообразить, что идея республики (слово «свобода» звучало столь же часто, как слово «добродетель») станет доминирующей. Служа тирании Медичи, маркизату развратного Гонзага, герцогству жестокого д’Эсте, то есть находясь в обществах, крайне далеких от республиканского правления, латинисты и гуманисты прилагают усилия, чтобы примирить роскошь, бытовой разврат, культ удовольствия с высокой риторикой. Требуется поистине гигантская идеологическая работа, чтобы создать синтетическую философию, которая вместила бы в себя все сразу: и культ Амура, и бестиарии античных мифов, и силы природы, трактованные как выражение судьбы, и оправдание империи, и мораль христианства, и образы мучеников. Христианский мученик уподобляется римскому стоику, а фундаментальная разница в том, ради чего они оба готовы на испытания, исчезает вовсе. Характерным примером того, как чувственное античное вплавлено в христианское рассуждение и доминирует над таковым, является философия Марсилио Фичино. Фичино – неоплатоник; считал себя учеником Плотина и Платона, и положения Плотина о Мировой душе в системе Фичино использованы. Фичино полагает формы Аристотеля эквивалентом идей Платона, не видит в этом противоречия, но добавляет к пра-элементам, образующим всякий предмет, еще и разумную душу. Причем разумная душа двоична: существует «чувственная душа» и душа, которая есть «ум». В этом положении Фичино будто бы вторит Плотину, который говорит о двух частях души – о высшей душе и о низшей душе. Плотин – мистик, поэтому «высшая часть души», по Плотину, рождена бесплотными духами, а низшая происходит от земных элементов. Концепция восхождения души – от той ее чувственной составляющей, что связана с земным опытом, к высшему духовному, умственному экстатическому бытию – составляет суть понимания Плотином душевной работы (в этом он следует Платону, разумеется). В интерпретации двоичности души Фичино с Плотином расходится: Фичино говорит о двух душах, существующих автономно. Чувственной душой, по Фичино, наделены вообще все явления мира: море, камни, растения; Фичино в этом предвосхищает Джордано Бруно, пошедшего много дальше и в пантеизме, и в том, что вселенная была им объявлена бесконечной и бесконечно разумной. То, что в Риме 1600 г. было сочтено ересью и привело Бруно на костер, во Флоренции конца XV в. считалось святостью. Преимущества чувственного флорентийского неоплатонизма в качестве властной идеологии были настолько очевидны, что неоплатонизм был принят и Ватиканом. Если Рим трансформировал чувственную (и весьма ярко представленную) природу бытия в гражданское самосознание, то неоплатонизм Флоренции трактовал чувственность саму по себе как гедонистическое присвоение мира, и такое чувственное удовольствие как бы получало индульгенцию. Влияние широко образованного Фичино, который снабжал тексты обилием переведенных фрагментов, огромно – его авторитет был неоспорим не только в Италии, но в Англии, Германии и Франции. При дворе Медичи учение Фичино служило как бы принятым для общения метаязыком, этаким эсперанто гуманистов: всякий, желающий войти в круг избранных, должен был научиться сопоставлять Венеру с Девой Марией, а правителя земель с Марсом и Георгием Победоносцем одновременно. Понятие «гуманист» уже в те годы можно было толковать по-разному; не всегда это слово обозначало строгость моральной позиции. Подчас «гуманистами» и «неоплатониками» именовали себя те, что толковали популярный текст, удваивая смыслы, снабжая христианское рассуждение языческой чувственностью, и объясняли релятивизм полимерностью души. Как всегда в идеологических текстах, сам дискурс перевешивал основную идею – так, утверждение, будто наделенные чувственной душой предметы участвуют в Божественной христианской мистерии, звучало, но божественное отступало перед напором мира чувственного. Умозрения александрийской школы цитируются Флорентийской академией, но аскетизма и надмирности Плотина в рассуждениях флорентийцев нет; созданное по заветам Плотина учение – комбинированное, условное, но величественное – становится универсальным языком приближенных к Медичи гуманистов и чиновников двора. Собственно, возникает именно идеология, которая отчасти питается неоплатонизмом, но, по сути, неоплатонизм занимает в идеологической работе служебное положение. Практическое удобство идеологии флорентийского (и шире – итальянского) неоплатонизма в размытых критериях суждения: всякую вещь можно определить даже не двояко, но трояко. Часто на протяжении этого текста говорилось о диффузном движении гуманистов и художников, об их перемещениях от двора ко двору, от кружка к кружку и, соответственно, о трансляции идей поверх границ. Но было бы странно не увидеть, что и сами дворы, наделенные властью кланы, переплетенные сложным родством и интригами, не обменивались идеологическими схемами, своего рода кодом идеологического дискурса. Таким кодом сильных и властных стал неоплатонизм. И в этом нет ничего удивительного: буквально на наших глазах идеи так называемого марксизма мутировали в «марксистскую идеологию», напоминающую своим словарем философию Маркса, но использующую ее утилитарно. Точно так же на наших глазах идеи «авангарда», искусства для униженных и оскорбленных, стали идеологией художественного рынка и моды, и т. д., примеры подобных аберраций в истории бесчисленны. Между неоплатонизмом Александрии третьего века и неоплатонизмом Флоренции промежуток в двенадцать веков; два учения, поименованных одинаково, весьма различны – но как же обогатило это несовпадение символический словарь искусства Ренессанса. В арсенале художника второй половины XV в. неоплатонизм стал незаменимым орудием: античные и христианские образы не просто переплетаются, но множатся и дублируются – купидоны оппонируют Амурам, Минерва – Палладе; не только Венера Небесная зеркальна Венере Земной, но этот принцип зеркальности распространен, и ипостаси множатся. В творчестве Боттичелли это приводит к продуманному (возможно, не до конца) тождеству Мадонны с Венерой и с Весной одновременно. И такая троичность образа (не путать с христианским догматом троичности) не смущает никого, но воспринимается как свидетельство сложности мысли. Пантеон героев и идеалов, который включает в себя все и оправдает все, в конце XV в. становится столь же (если не более) актуален, нежели собственно каноническое собрание христианских святых. Одним из наиболее часто используемых приемов в эстетике Позднего Ренессанса становится перечисление – переписывание многих имен подряд; в «Триумфах» Петрарки перечисление вводимых в процессии героев занимает две трети всей поэмы. Это перечисление имеет вполне конкретную цель – в картинах, в поэтических текстах, в глубокомысленных трактатах. Так сегодня среднеарифметический «интеллигент», перечисляя имена поэтов Серебряного века, как бы соприкасается с недоступной сегодня культурой, входит в сонм избранных; так поэты Серебряного века, перечисляя великих предшественников прошлых эпох, становились в значительную шеренгу. Разумеется, это не вполне настоящее бытие, это своего рода культурная индульгенция, салонная игра в бессмертие. Однажды Мандельштам написал болезненно точную фразу «неужели я настоящий и действительно смерть придет?» И действительно, в тот момент, когда он стал подлинным поэтом, описывающим буквально свои страсти и свое горе, к нему пришла реальная смерть. Но ведь эпохи салона желают бессмертия. Классицистические стихотворения Ахматовой (в отличие от произведений Мандельштама и Пастернака) пишутся программно, «на века», поскольку основаны на анонимной эстетике.

Как именно используется эстетика неоплатонизма XV в. для нужд дворов, видно по работам портретистов: по шествиям Беноццо Гоццоли, по групповым портретам Боттичелли, где тщеславные нобили предстают в виде волхвов или соседствуют с ними. Отдельной задачей становится политическая декларация.

Идеология Ренессанса призвана была встроить реальность маркизатов в историю Римской республики. И, хотя никто не ссылался ни на Калигулу, ни на Нерона, а в основном на Цицерона и реже на Цезаря, но служить приходилось именно калигулам. Марсилио Фичино был исключительно образованным релятивистом, строгость императивов ему неведома; впрочем, неоплатоник и переводчик античных памятников, разумеется, называл это состояние души иначе. Фичино сопрягал тексты античности и Священное Писание, к нему ехали ученые со всего мира, алчущие понять суть синтетического учения; но едва появился буквалист Савонарола, как стали заметны несообразности конструкции. Поразительно то, что Савонарола не сказал почти ничего сверх того, что говорил за пятьдесят лет до него святой Бернардин Сиенский – и, однако, неподдельная ненависть к двоедушию, с которой проповеди были произнесены, стала причиной того, что в доминиканце увидели врага. Эти подробности идеологической жизни, относящиеся прежде всего к истории Флоренции, уместно привести и здесь (в разговоре о Боттичелли следует сказать подробнее). В те годы семьи властителей многосложно пересекаются в родстве – папа Иннокентий VIII выдает дочь за сына Лоренцо Медичи, соединяя семьи; представители семьи Гонзага роднятся с семьей д’Эсте; Изабелла д’Эсте (жена Франческо Гонзага) в родстве с германскими императорами и одновременно с миланскими Сфорца. Пересечения семей Сфорца, Медичи, Борджиа, Висконти, Гонзага можно рассматривать, как паутину интриг. Но важнее их общая идеология, то философское оправдание торжества, которое вырабатывается. Гуманист тем легче перемещается от двора ко двору, что государи (часто враждующие) коллекционируют тех же античных авторов и сами пишут канцоны в тех же самых образах, подражая классике. Сложносочиненная, но весьма определенная страта власти Италии погружена в перманентное соперничество, но создает общую для всей этой страты систему взглядов. Лодийским мирным договором 1454 г. усобицы были прекращены, недолгое (но такое долгое для человеческой жизни!) равновесие между итальянскими государствами-соперниками – вплоть до 1494 г., до вторжения французского Карла VIII, обеспечило расцвет и покой городов; и – расцвет неоплатонической идеологии. Говоря о флорентийских неоплатониках, мы употребляем выражение «система идей», но, говоря о просвещенных правителях, имеется в виду общеупотребимая система воззрений, тех популярных цитат и ссылок на признанные авторитеты, которые ткут как бы интеллектуальный, а на деле идеологический наряд для бытия. Борджиа конкурируют с делла Ровере – но только не на идеологическом поле; идеология у них совершенно общая. Эту идеологию Мантенья и обслуживает.

Когда Мантенья пишет гризайли «Давид с головой Голиафа», «Жертвоприношение Исаака», «Юдифь с головой Олоферна» (1495–1500), он и выполняет ту самую необходимую работу: переплавляет ветхозаветную строгую мораль в античные формы; делает из назидания и догмы – легенду.

Мантенья, крупнейший латинист среди художников Ренессанса, несомненно, наблюдал все вышеизложенные противоречия; его «Триумфы Цезаря» написаны именно про это. Этот полиптих – энциклопедия творчества Мантеньи: тут собраны все его достижения и все слабости.

«Триумфы Цезаря» – это и о любви в понимании Петрарки, и о сознании в понимании Платона, но в еще большей степени о политической реальности Италии. Как ни было идеальным римское правление, становящееся таковым в ренессансных копиях античных бюстов и триумфов, так было далеко от идеального то, что декорировал Мантенья. «Триумфы Цезаря» фактически описывают торжество военного права над правом гражданским. Будучи столь навязчиво прославленным в огромном фризе, торжество власти – сколь бы амбивалентно ни было оно трактовано – становится доминирующим. Христианский мученик противостоит власти, это так ясно сказано в ранних вещах Мантеньи. Но власть и военное право становятся тождественны добродетели, сила становится выражением стоицизма; и прекрасное (благо), если и замышлялось как ипостась справедливости, перестает быть справедливым.

В «Триумфах» все тот же, точно песком присыпанный, колорит стоицизма, тот же мерный ритм изложения, свойственный картинам 60–80-х гг., те же исключительные находки классического Мантеньи: сопоставление болотного иссиня-зеленого и тускло-красного – точно скорбная насмешка над сочетанием алого и ультрамаринового в одеждах Христа. И, однако, величественная поступь «Триумфов» словно тает в привнесенных приобретениях Мантеньи – в новых для него розовых тонах щек, в бравурном блеске лат и звоне кимвалов. Возможно, мастер и хотел рассказать о противоречиях силы и славы, но прославил то и другое. И параллельно с «Триумфами», которые обещали стать трагическими, мастер расписывает так называемое студиоло Изабеллы д’Эсте, прихоть образованной дамы, примадонны Ренессанса.

7

Судя по всему, вдохновителем этих праздничных работ выступил Париде да Черезара, ставший в кругу Изабеллы д’Эсте своего рода Мерлином при Артуре. Алхимик, астролог, поэт, переводчик с древних языков, Париде да Черезара предлагал и обосновывал аллегорические, сложно зашифрованные темы для картин, вдохновлял и наставлял художников, стал душой празднеств. Несомненно, не самому Мантенье принадлежит замысел картины «Царство Комуса». Комус – древнегреческий бог с ослиными ушами, покровитель удовольствий и обжорства, сын Вакха, создал вокруг себя сонный и сытый край. Вот это царство благоденствия на картине увековечено. Все вещи Мантеньи, выполненные для студиоло Изабеллы, сделаны словно иной рукой, отнюдь не тем человеком, кто писал «Мертвого Христа». Куртуазные холсты, уснащенные гирляндами и путти, предвосхищали школу Фонтенбло, и то, что эти картины Мантеньи, в конце концов, оказались в Лувре, будучи приобретены Ришелье, представляется логичным.

Не менее значимо и то, что одну из начатых для студиоло картин – помянутое выше «Царство Комуса» – заканчивает после смерти Мантеньи приглашенный в Мантую Лоренцо Коста. Двор Изабеллы д’Эсте вовсе не походил на феррарский двор ее родни, Борсо д’Эсте; то был, как считалось, подлинный приют куртуазного гуманизма. Лоренцо Коста охотно устремился в Мантую, чтобы продолжать последние работы Мантеньи. Сколько иронии в этом знаке судьбы! Лоренцо Коста – феррарец, ученик Козимо Тура, того сурового мастера, с которым Мантенья много лет назад начинал работать бок о бок, которого любил, с кем разделял эстетические пристрастия – преданность суровой эстетике Рогира ван дер Вейдена. В 60-е гг. живописцы еще очень похожи в своей манере: рисуют металлически четкие черты, скорбные лица, жилистые фигуры. Но судьба Тура складывается по-другому: он живет в казарменной Ферраре и до старости пишет строго, и его картины грустны. Мантенья становится мягче, чтобы не сказать куртуазнее. И вообразить нельзя, чтобы Козимо Тура стал писать на тему «Царство Комуса», а вот его ученик, манерный Лоренцо Коста, салонный виртуоз, справляется с заказом легко. И вот если Мантенья начинает свой путь как друг Козимо Тура, то заканчивает, передавая работу Лоренцо Коста. Впрочем, две картины для студиоло Изабеллы д’Эсте Мантенья закончить успел. Картина «Паллада изгоняет пороки из садов Добродетели» изображает идиллический пейзаж: сонм амуров парит над долиной в закатных лучах солнца; мост через реку украшен лимонными и апельсиновыми деревьями, стволы деревьев на первом плане увиты пергаментными гирляндами с назидательными надписями на латыни, греческом и иврите. Амуры возбуждены; ведомые Палладой, они гонят прочь из райской долины разнообразных уродцев, символизирующих пороки. Паллада (не Минерва – исследователи настаивают именно на Палладе, поскольку Изабелла д’Эсте слыла знатоком греческого) гонит прочь своих давних соперников – Венеру и Вакха. Дело не только в том, впрочем, что Изабелла и Париде да Черезара знатоки греческого; представляется, что имеет также значение отличие греческого гедонизма от латинской гражданственности. Соблазнительно было бы заключить, что на картине изображено изгнание языческих пороков (как их обычно представляют христианские моралисты): похоти, лени, невежества. Однако Паллада и сама представляет языческий пантеон, и купидоны (вероятно, следует говорить уже о купидонах, а не об амурах), несомненно, олицетворяют благо. К христианской проблематике сюжет относится мало, несмотря на то что небесная мандорла, образованная облаками, вводит в общую композицию еще и христианских святых. В целом, Мантенья изображает то алкаемое, синтетическое видение духовного, что характерно для итальянского придворного гуманизма. Здесь переплетены и греческий гедонизм, и христианское благочестие, и некая римская суровость – все же пороки и уродцы должны уйти прочь с праздника. По степени сложности аллегорических взаимопроникновений картины Мантеньи для студиоло Изабеллы могут напомнить «Весну» и «Рождение Венеры» Боттичелли, но, лишенные личной персональной интонации флорентийца, выглядят слишком декоративно.

Мантенья – ситуативно, но, в конце концов, и осознанно – выбрал покойный двор Гонзага в Мантуе; то было место, где работу ценили и поощряли; он стал богат, стал графом Палатинским – и это вовсе не похоже на судьбу Тура, умершего нищим к тому времени, как Мантенья взялся за картины для студиоло. Хочет того истовый мастер Мантенья или нет, но благоденствие накладывает отпечаток на личность и на манеру говорить.

8

Рассказ о творческой эволюции Андреа Мантеньи будет недостоверным, если не сказать об эволюции эстетики мантуанского двора после смерти художника; Мантенья имеет прямое отношение к тому, как именно формировался эстетический облик двора и государства. То, что случилось в последущем – во многом его заслуга или его вина – смотря по тому, какой акцент поставить. Рассказ о неоплатонизме неполон, если не описать трансформации неоплатонизма в Италии в XV в., того, как мистическое учение превращается в куртуазную идеологию. Рассказ о философии Маркса фальшив, если не упомянуть, что, стараниями Ленина и Мао, его учение стало идеологией насилия.

Двор Изабеллы д’Эсте расцвел на закате жизни Мантеньи. Изабелла появилась в Мантуе шестнадцатилетней красавицей в 1490 г. Последние пятнадцать лет Мантенья следовал вкусам юной дамы и ее праздничного окружения. Когда художник переехал в Мантую по приглашению Лодовико Гонзага (1460), Изабелла еще не родилась, умерла через тридцать лет после смерти художника. Шахматные турниры, поэтические состязания и расписанные залы – Изабелла д’Эсте, связанная родством со всеми знатными семьями Италии, создает квинтэссенцию галантного Ренессанса. Мантуанский двор – предмет мечтаний; попасть в этот цветник искусств мечтает каждый гуманист. В возрасте сорока лет она чуть было не уговорила Леонардо да Винчи написать ее портрет, и сохранился равнодушный рисунок мастера (существует сделанный по рисунку портрет Изабеллы, который порой приписывают самому Леонардо, хотя этот факт крайне сомнителен). Изабеллу, однако, успел написать в 1534–1536 гг. Тициан. Венецианский галантный мастер сделал из шестидесятидвухлетней дамы двадцатилетнюю красавицу с высоким челом. Портрет неправдив – Изабелла давно уже не столь пленительна и, вероятно, не особенно счастлива: муж Франческо Гонзага с 1512 г. болен сифилисом, по-прежнему жовиален, не старается прятать свои забавы – публичные конные выезды с любовницей заставляют Изабеллу, примадонну Ренессанса, страдать. Справедливости ради стоит сказать, что куртуазный стиль вечного наслаждения создавала она сама – «Сады Комуса», заказанные Мантенье, обрели буквальное воплощение. Франческо Гонзага скончался в 1519 г., с этого года Изабелла правит как регент при сыне Франческо – Федерико. В поздние годы регентства Изабеллы и правления Федерико куртуазный стиль мантуанского двора приобретает размах. Леонардо да Винчи и Джованни Беллини на призыв участвовать в декорациях Мантуи не откликнулись, но других мастеров хватало – помимо Лоренцо Коста (который заканчивает картины в студиоло Изабеллы д’Эсте), приглашен Перуджино, затем и сладостный живописец Корреджо. Студиоло (помещение, задуманное как «кабинет» Изабеллы) во время регентства расширяется и даже перемещается собственно в герцогский дворец в Корте Веккио, появляются новые залы. Но это далеко не все, стиль Изабеллы д’Эсте подхвачен и развит в лучших традициях аллегорического гедонистического неоплатонизма. Не только астролог и светский лев Париде да Черезара возводит свое палаццо (получившее прозвище «Палаццо дель Дьяволо»), но возникают поразительные по фривольности росписи Палаццо Те (Palazzo de T, как его именует Вазари). Джулиано Романо, ученик Рафаэля, проектирует палаццо и, возведя его в 1525–1536 гг., расписывает зал Психеи и зал Гигантов вместе с учениками. Стиль росписей принято именовать уже «маньеризмом», хотя граница между искусством десятилетней давности, которое принято именовать «ренессансным», и этим новым стилем прозрачна. Росписи Джулиано Романо в лучших традициях принятых аллегорий смешивают античные культы (римские и греческие) с биографическими подробностями двора Гонзага; фривольные картины, конечно же, не имеют отношения к эстетике неоплатонизма (и особенно к александрийскому неоплатонизму), однако и в данном случае провести границу между учителями и последователями непросто. Гомосексуальные забавы, любовные треугольники, будоражащие воображение сплетения тел – все это имеет прямое отношение к тем, кто продолжает именоваться гуманистами, латинистами, философами. Отошлю к убедительной работе Марии Маурер «Любовь, которая сжигает» (опубликована в Renaissance Studies, № 30, vol. 3). Для рассказа о Мантенье важно лишь упомянуть о том, что все это великолепие разврата выросло из его поздних вещей – из «Парнаса», «Паллады, изгоняющей пороки из садов Добродетели» и «Садов Комуса», законченных Коста.

Случилось так, что автор «Мертвого Христа» завершил свой путь именно такими работами. Обслуживание вкусов власти дается нелегко, платят за это дорого. И триумфы рисовать, без того чтобы растерять сострадание к побежденным, непросто. Пожар во Флоренции пощадил наше нравственное чувство, сгорела картина, написанная Боттичелли после заговора Пацци: нежный художник изобразил заговорщиков, повешенных на окнах Синьории. Время снисходительно, и мы не знаем холста Веласкеса «Изгнание морисков». Можно фантазировать, как Веласкес системой зеркал повернул бы сюжет, чтобы не оправдать насилие. Уничтожена капелла, расписанная Мантеньей для Иннокентия VIII, и мы лишены возможности увидеть спрятанный сарказм мастера (если таковой был). Но, в принципе, гуманистический художник нарисовать удовольствие не может, торжество не есть тема гуманистического искусства. В «Битве святого Георгия с драконом» кисти Козимо Тура святой Георгий наносит змею победный удар, однако в жесте рыцаря нет торжества. Движение руки рыцаря – движение очень усталого человека, выполняющего долг. Движение руки кондотьера Гаттамелаты в конной статуе работы Донателло показывает ту же смертельную усталость; не горделивая осанка, но сутулость человека, который не считает военное дело праздником, делает статую кондотьера произведением искусства.

Воспитывая в себе стоицизм копиями римских бюстов, будучи христианином – а христианская победа возможна лишь смертью смерть поправ, – Мантенья в свои зрелые годы (60–80-е) изображает не триумфы, но поражения. Сюжеты зрелого Мантеньи всегда гибельные: святой Себастьян, мертвый Христос, Распятие, «Сошествие во ад», «Моление о чаше» – в них не может быть внешнего торжества. «Моление о чаше» уподобляет сонные тела апостолов телам мертвым. Мантенья всегда изображал не просто сомкнутые, но плотно сжатые уста, люди терпят, не растворяя уст для сетования. Святой Иосиф с берлинской картины «Сретение» так плотно сжал рот, что, кажется, закусил губу нарочно, чтобы не исторгнуть слово. Горе корежит человека, но люди стоят неподвижно, не гнутся; так же трактует образы святых и Козимо Тура. Так Мантенья видел и самого себя – к перечисленным выше автопортретам можно добавить скульптурный барельеф из Сан-Андреа в Мантуе. Особая тема у зрелого Мантеньи – младенцы, они всегда словно поют или зовут; и крик младенца отчетливо слышен в общей тишине картин.

Изображение терпеливого страдания в вещах 60–80-х гг. часто приводит к возникновению искаженных ликов, в которых понятия «внешняя красота» и «красота души» сознательно разведены и кажется, что уродство (то, что мы называем уродством в быту) может выражать напряжение чувств, экстатическое состояние духа. Святую Анну и Иосифа Мантенья изображает не только не особенно привлекательными внешне, но порой их черты даже гротескно жестоки – и в то же время зритель буквально ощущает исходящую от их образов упорную духовную мощь. И образы, возникшие как сумма противоречий, в зрелые годы мастера кочуют с картины на картину. То же самое происходит и с образами феррарца Козимо Тура: у друга юных лет Мантеньи грань меж уродством и стоицизмом тоже почти стерта. В луврской «Пьете» (1478) Козимо Тура изображено сведенное смертной судорогой тело Христа, и Мадонна с одутловатым, постаревшим лицом столь несхожа с обликом Девы, привычным нам по раннему Возрождению и картинам южных мастеров, что ее и опознать как Марию трудно. В картине Андреа Мантеньи «Мертвый Христос» (галерея Брера, Милан, 1475–1478) усталая скорбная старуха изображена у изголовья Спасителя – и это, несомненно, Мария, но это отнюдь не канонический образ. Деву изменило горе, она внезапно и тяжело постарела, это некрасивая старуха. Вообще говоря, Мария и была пожилой женщиной, в момент распятия сына ей, вероятно, было около пятидесяти лет, но, когда Мантенья порывает с традицией, изображавшей Деву вечно молодой, он вступает на путь, не свойственный последователям античной гармонии. Облик Мадонны у Мантеньи всегда сугубо портретен; не идеальный образ Богоматери, но живая женщина. Даже с младенцем на руках, молодая, еще полная сил, Мария у Мантеньи редко красива принятой иконописной красотой. Пока Андреа Мантенья писал Мадонну с собственной жены Николозы, облик Девы был отнюдь не сладок, но суров; младенец писан с их сына, ребенка, который хворал; от этого – та щемящая интонация, которой редко достигали живописцы в изображении Мадонны с младенцем. Впоследствии, уже в период студиоло Изабеллы д’Эсте, Мантенья пишет румяных Мадонн, но до своих шестидесяти лет он, видимо, потребности в пестрой радостной живописи не испытывал. Впрочем, даже в поздней «Мадонне во славе» художник помещает у подножия трона Марии женщину в желтом тюрбане, с усталым искаженным лицом. И, скорее всего, имеется в виду святая Анна. Предельного выражения описание старушечьего уродства достигает в образе редкозубой старухи, что стоит подле Христа, когда того вывели к толпе с петлей на шее («Се человек», музей Жакмар-Андре в Париже). Данный персонаж столь вопиюще некрасив, что очевидно: представлен один из мучителей Христа, и даже кажется, что это мужчина. И однако желтый тюрбан на голове и некоторая типологическая схожесть черт неожиданно заставляют увидеть в уродливом человеке страдающую женщину, отнюдь не мучителя, но старуху, черты которой горе исказило до гротескного уродства. Это допущение не нуждается в подтверждениях документальных – нет нужды знать, хотел автор этого эффекта или нет, сохранились ли дневниковые записи и свидетельства современников; прочтение основано на том, что строй работ Мантеньи создает ясное символическое пространство, в котором разночтения почти невозможны. Важно то, что спустя двадцать лет после этой уродливой старухи Мантеньи в высшей степени похожую старуху с таким же редкозубым ртом нарисовал венецианец Джорджоне («Старуха», Академия, Венеция, 1508), и если образ старухи Джорджоне принято объяснять как символ бренности красоты, как закат эпохи Ренессанса, то как объяснить мантеньевскую спутницу Христа, предстоящего пред народом? И как объяснить неожиданно старую, высохшую в горе Богоматерь из «Мертвого Христа»? Старуха, стоящая за плечом Христа в картине «Се человек», настолько страшна, что признать в ней Марию невозможно – и, разумеется, это не Мария, – но кто она, если не Мария? Оскаленный в безмолвном крике рот – вот что происходит, когда мученик разомкнет вечно сжатые уста; жадность к последним глоткам жизни; кажется, что Мантенья очень переживал за этот последний глоток. Старуха Джорджоне, и старуха Мантеньи, и старуха Брейгеля – все они очень похожи. То было вошедшее в эстетику Позднего Возрождения ощущение смертности, но такого героического финала, который, как в трагедиях Шекспира, предполагает последнее сопротивление. И закат, и поражение словно пробуждают последние силы, собранные для финального, безнадежного рывка. Непосредственно перед «Портретом старухи» Брейгель написал «Безумную Грету» (1563), сумасшедшую старуху, которая бредет сквозь разоренные войной города. Черты Греты, ее полуоткрытый в беззубом крике рот нами узнаются легко – это кричит все та же странная старуха Мантеньи и Джорджоне – обитательница картин североитальянского кватроченто, не то Богоматерь, не то сумасшедшая нищая.

Эти переклички от творца к творцу, от образа к образу, от картин в Мантуе к картинам в Венеции, от Мантеньи к Джорджоне, от Джорджоне к Брейгелю – отнюдь не вольная фантазия. Так искусство христианского гуманизма и живет: перетеканием образа в образ, протянутой через время рукой от мастера к мастеру. Их диалог, постоянно перебиваемый литаврами процессий и пушками войн, длится через века; если не дать себя ослепить блеском декоративного искусства, можно слышать, как мастера меж собой говорят.

Двадцатилетнее писание «Триумфов» сделало полиптих хроникой Ренессанса: силы и фальши одновременно. Если утверждение закона было главной темой зрелого Мантеньи, то в старости неоплатонизм придал взглядам художника гибкость. Закон гражданский и правила рисования – сопоставимые величины. Мантенья ценил закон в государственном устройстве, в анатомии, в человеческих отношениях. Зрелый Мантенья ставит зрителя в неудобное положение неприятно точной речью – так теряемся мы в присутствии того, кто способен судить поступки. Мантенья делает так, что мы вынуждены проверять свою состоятельность; например, перед телом мертвого Христа. Кто еще, кроме Иосифа Аримафейского, мог увидеть мертвого Христа вот так, сверху вниз, у своих ног. И чаще всего у нас сил на разглядывание не хватает, мы отходим от картины, ничего не отдав ей и ничего не взяв у нее. Но наиболее разительным примером неудобной для зрителя картины является мантеньевский святой Себастьян.

Мантенья обращался к сюжету мучений Себастьяна трижды. Впервые написал Себастьяна в 1458 г. (Венский музей) – святой изображен на фоне античных руин, привязанным к основанию разрушенной триумфальной арки (тема триумфа появляется тогда); то есть римская государственность, как наглядно демонстрируется, ущербна и разрушается. Характерная деталь: разрушенная скульптура по правую руку от Себастьяна повторяет его собственную пластику – но Себастьян стоит, а римская статуя рассыпалась.

Вариант 1480 г. иной: Себастьян по-прежнему в античном городе, привязан к коринфской колонне, в картине появляются головы стрелков, написанные на уровне голов зрителей – картина находилась в алтаре Сан-Дзено в Вероне (сейчас в Лувре) и была укреплена так, что лучники с картины вступают в диалог со зрителями, один из лучников развернут в нашу сторону и оскалил рот, точно зовет зрителя, приглашая принять участие в стрельбе.

Перед смертью Мантенья пишет Себастьяна опять. Картина 1506 г. оставалась в опустевшей мастерской мастера. Никаких побочных деталей: ни античных руин, ни греческих надписей. Беспросветная тьма и искривленное усилием тело (Микеланджело повторит это движение в «Матфее») – и, оставшись перед картиной, зритель с полным основанием может считать, что Себастьян попросту поставлен напротив нас. Это мы созерцаем его мучения – а возможно, это мы и стреляем в Себастьяна. Святой написан, как дерево ван Гога, он написан, как герои расстрела Гойи, рисунок выполнен той цепкой линией, какой рисует своих прачек Домье. Лицо Себастьяна не повторяет ранних вещей: мученик не терпит боль, сжав уста. Себастьян словно поет. Его рот открыт точно для гимна. Такими, поющими гимн устами, Мантенья обычно наделял младенца Иисуса. Здесь – искривленные последним усилием губы казнимого силятся петь.

На этой, последней, картине мастера можно было бы закончить рассказ. Но Мантенья незадолго до смерти совершил еще одно усилие – как и его герой Себастьян – и оставил рисунок, выражающий его отношение к куртуазному двору Мантуи и к тому, в чем он принимал участие.

Рисунок воскрешает годы ученичества у Якопо Беллини, рисование тех чудовищ, которые вызывают в памяти Босха. Как и в свои ранние годы, когда Мантенья писал битвы тритонов, мастер изображает мифологическую сцену – но это отнюдь не благостная неоплатоническая аллегория. Композиция словно вышла из «Сада земных наслаждений» Иеронима Босха или из цикла «Капричос» Гойи. На сфере, напоминающей земную, сидит жирное Невежество, нагая самоуверенная особа в короне. Земной шар поддерживают надменные сфинксы, а за королевой-Невежество стоят Фортуна с завязанными глазами (иные трактуют фигуру как символ Неблагодарности) и Алчность с кроличьими ушами. Чуть в стороне от этой царственной группы стоит бог Комус – тот самый, с ослиными ушами, бог обжорства и удовольствия, славить которого художника просила Изабелла. Рядом с Комусом – поразительный персонаж в мешке, надетом на голову: деталь, достойная Гойи. Ослепший, он не ведает, где находится. Сатир играет на флейте, нагая женщина влечет Комуса прочь – и завершает историю костер, сложенный из лавровых веток.

В конце концов Мантенья создал свою, не особенно согласованную с неоплатонизмом аллегорию жизни. Он собирался написать еще одну аллегорию – «Торжество клеветы» – как уже сделал (и по сходным причинам) Сандро Боттичелли за десять лет до того и как собирался сделать Питер Брейгель спустя сто лет. Замечательно, что все эти три мастера завершили свой путь данным сюжетом.

Глава 12. Сандро Боттичелли

1

Если бы в масляной живописи (в которой важны детали, лессировки поверх основного цвета, повторы, рифмы и даже неловкости автора) существовал метод, как вычленить из произведения формулу, как увидеть стержень, на который нанизано все прочее, тогда скульптуры Альберто Джакометти стали бы пособием для изучения творчества Сандро Боттичелли.

Джакометти не поможет расшифровать все аллегории Боттичелли; но поможет ощутить необходимый для понимания неоплатонизма Боттичелли аспект – нечувственную красоту. Неоплатонизм связан с понятием Эроса; но Эрос неоплатониками (Плотином, прежде всего) трактуется как мистическое переживание любви к Богу; минуя телесное и чувственное, Эрос выражает движение души к тому ощущению мира, в котором «любовь» переживается как субстанция, объединяющая вообще всех, а не только двоих. «Единое, будучи общим благом, есть подлинный предмет любовного стремления» (Плотин). Бестелесность, отсутствие чувственного начала – парадоксальная вещь для изобразительного искусства, которое имеет дело с материалом и чувственно по своей природе. Однако Боттичелли в женских образах добивается того, что мы называем его женщин «красивыми», не ощущая при этом их чувственную, телесную прелесть. Джакометти доводит эффект бестелесности до гротескной формы.

В скульптурах итальянца XX в. (Джакометти – швейцарский итальянец) образ нагой женщины не содержит никакой эротики просто потому, что и тело в данных скульптурах практически отсутствует. Женские фигуры Джакометти лепит так, словно женщины бесполы, фигуры настолько бесплотны, что даже странно, что требуется искусство скульптора (все же скульптура – это предмет), чтобы о бестелесном рассказать. В трактате Плотина «О прекрасном» буквально говорится о том, что человек сам формует свою душу, как скульптор удаляет лишнее, чтобы показался прекрасный лик. Джакометти и впрямь удаляет весьма многое: высохшие, устремленные вверх готические существа лишь намекают на человеческую природу; но эта природа не знает присущих человеку страстей; возможно, утверждается то, что суть человека очищена от всего преходящего. Экстатическая, почти религиозная страсть присутствует: скульптуры Джакометти – символ сопротивления небытию; но чувственное начало отсутствует. Искусство Джакометти принято связывать с философией экзистенциализма, однако в экзистенциализме большую роль играет непосредственно пережитый опыт; творения Джакометти лишены и опыта жизни тоже. Если изображение нагой женщины нарочно выполнено так, чтобы убрать ощущение женской прелести, следует понимать мысль так, что суть существования – тот экстаз, который «не есть свобода от иного, но та полная степень свободы, когда субъект свободен от самого себя», цитируя Плотина. Сущность героя Джакометти – в вертикальном сопротивлении горизонтальной реальности; таким человеком невозможно «обладать», и сам этот человек не может ничем обладать. Человек Джакометти существует вопреки среде; его существование – неудобная для мира вещь, жизнь остра, как игла; человек – гвоздь, вбитый в чуждое ему пространство. Ради этого сопротивления среде человек, по мысли автора, должен пожертвовать всем; и чувственным началом жертвуют в первую очередь.

Но искусство зависит от чувственного начала: именно способность зрителя переживать тварный, цветной мир используется художниками. Парадокс творчества Джакометти в том, что он, привлекая наши чувства, рассказывает о бесчувственном.

Зрителю, разумеется, в голову не придет мысль обладать подобной бестелесной дамой, хотя, глядя на скульптуры Майоля или Родена, на полотна Ренуара или Тициана, Рубенса и даже целомудренного Рембрандта, эта мысль не кажется неуместной. Собственно, нагих женщин изображают для того, чтобы зрителя искусить. Красота – есть прельщение, и лишь от нравственного чувства созерцателя красоты зависит, насколько он может контролировать свои порывы, а от таланта живописца зависит, способен ли он преподнести идею красоты независимо от тела, ее представляющего. Боттичелли посвятил десятки картин изображению прекрасных женщин, причем, в отличие от героинь Джакометти, женщины Боттичелли отнюдь не бестелесны – но и чувственными их тоже назвать трудно. То, что идея прекрасного существует независимо от услаждающего взгляд объекта, известно из философии; но живопись концентрирует наше внимание именно на чувственных формах. Боттичелли – в соответствии с эстетикой неоплатонизма – постоянно сохраняет этот баланс между двумя ипостасями красоты. Неоплатонизм учит, что чувственная прелесть, будучи осознана умом, переходит в иное качество: красавица Афродита становится символом Мировой души. Неоплатонизм различает две ипостаси Афродиты: Небесная и Земная, обе они – богини любви. Афродита Небесная чувственное начало переводит в надмирное бытие; через нее явлено единение Ума и Души. Она олицетворяет любовь, но безличную. Афродита Земная – богиня телесного союза людей, их личных привязанностей. Джакометти очевидным образом изображает Афродиту Небесную; но какую именно из Афродит рисует Боттичелли, сказать непросто.

Нам нравится созерцать море, но мы не можем обладать им. Обладать прелестями моделей Боттичелли так же невозможно, как приобрести Атлантический океан, но именно страсть к недостижимой красоте и делает возможной победу Пигмалиона над неживой материей. Мы присваиваем – и оживляем своим желанием – красоту (о чем и повествует легенда о Галатее); мы одухотворяем мир, персонализируя объект, через свою страсть к нему. Вероятно, сохранение постоянного движения между ипостасями Афродиты Земной и Афродиты Небесной делает искусство Боттичелли притягательным.

Переживание красоты как «прекрасного», относящегося к сфере духа, есть одухотворение красоты. «Скажи мне что-нибудь, чтобы я мог тебя увидеть», – говорит Сократ красавцу Критобулу (Ксенофонт, «Сократические чтения»). Красота притягивает еще не осмысливших феномен притяжения; но осмысление чувства притяжения превращает обладание красотой в феномен душевного знания. Мы влюблены в формы, но осмысление того, насколько красота воплощает общую любовь, а не только личную и плотскую, переводит чувственное восприятие в разряд нравственной мысли. В данной связи уместно вспомнить картины Модильяни, еще одного «двойника» Боттичелли из XX в., – Модильяни часто избирал своими моделями женщин нецеломудренных, но картины его чисты; процесс живописи для Модильяни (как и для Боттичелли) заключался в преодолении того первого импульса, который можно определить как «первоначальная чувственность». Модильяни любовался не нежностью форм, но чистотой цвета, переводя созерцание нагой женщины в чувственное наслаждение совсем иного рода: зритель хочет прикоснуться к чувственному цвету и свету, а не к телу. На этом этапе живописи возникает чувственность иного рода, та чувственность души, о которой говорит Плотин.

2

Сказанное выше не должно восприниматься домыслом, не имеющим отношения к творчеству Боттичелли. Напротив, вне принятых при флорентийском дворе иносказаний, вне принятого в качестве языка общения светского неоплатонизма живопись Боттичелли понять нельзя. Невозможно объяснить картину «Паллада и кентавр», созданную христианским живописцем; понять, почему после образов святых живописец изображает кентавра столь же значительно, как апостола, – попросту невозможно, если не знать идеологическую установку, которой живописец следует. Несимпатичное слово «идеология» означает ни больше ни меньше, как практическое внедрение абстракций в повседневную жизнь, руководство бытом, основанное на общих терминах. Догматы христианской веры в течение столетий внушали в проповедях, и естественным для живописца было изображать святых, а зрителям (людям, не знавшим буквально текстов Писания) было естественно воспринимать изображение. Но Сандро Боттичелли рисует на холсте вместо святых Афину Палладу и кентавра Хирона, и, чтобы принять нарисованное как норму, требуется новая идеологическая работа. Надо, чтобы словарь неоплатонизма, уравнивающий античную мифологию в правах с христианским иконостасом, вошел в обиход наравне с Писанием. Живописец Сандро Боттичелли являлся придворным художником флорентийского властелина Лоренцо Медичи, а двор Медичи сделал неоплатонизм своего рода светским языком, описывающим поступки; то есть стал идеологией. Терминология древнего александрийского мистика Плотина и его современного флорентийского интерпретатора Фичино, весьма сложная терминология, стала для художников (даже для художников, не только для поэтов, вельмож и академиков виллы Кареджи) столь же внятным повседневным диалектом, как для комиссаров советской власти термины марксистской философии, коими они объясняли бытовые проблемы. Аллегории, которые изображены на флорентийских холстах, заимствованы живописцами из дворцовых бесед, а в беседы придворных аллегории попали из диспутов во Флорентийской академии. Придворные философы и придворные художники составляют единое общество; история полна прелестных свидетельств сердечной близости властителей и философов – это своего рода семья; дает основания думать о Флоренции XV в., как о золотом веке. Козимо Медичи подстригает виноград на своей вилле, а ему читает вслух диалоги Платона юный философ Марсилио Фичино. Спустя годы в тех же садах внук Козимо, Лоренцо Медичи, проводит с тем же Фичино, уже состарившимся главой Платоновской академии, часы в беседах о высшем счастье; а затем оба участника беседы пишут об этом, как о приятнейшем событии. Козимо Медичи дарит виллу в Кареджи, соседнюю со своей, Марсилио Фичино, и эта вилла в Тоскане превращается в академию, а по сути, в клуб встреч и светских бесед, своего рода секту или круг избранных, куда мечтают попасть. Художники порой участвуют в беседах академиков, впрочем, никаких «лекций» в академии нет. Ученики Болонской академии штудировали анатомию и перспективу, но художники флорентийского двора усваивали знание более общего характера, не ремесленный навык, но идеологический словарь, приучили себя думать в системе неоплатонических аллегорий. Словарь неоплатонизма кажется «заумным», но его освоили. Зеркальность ипостасей Афродиты Небесной и Афродиты Земной, множественность Эротов, мистический брак Эрота и Психеи как вечное духовное рождение через постижение красоты – несмотря на крайнюю условность (или именно благодаря условности), эти положения являются инструментарием живописца, подобно кистям и палитре. Было бы странно предположить, что в светских беседах просвещенные флорентийские придворные пользовались аллегориями, как обдуманными предикатами философской системы; точно так же, как вельможи XVIII в. ссылались на так называемый «философский словарь» Пьера Бейля, не дававший реальных знаний, но уснастивший речь необходимыми для «просвещенного» человека сведениями. Тьер в своей многотомной истории наполеоновского времени упоминает, как шокировал придворных тот факт, что император не осведомлен о Пьере Бейле и не умеет ввернуть нужное слово в беседе о высоком. При дворе Медичи ссылки на Плотина и прежде всего на Платона были попросту принятым в общении тоном. Беседы просвещенных придворных – не философские диспуты; так иногда хочется думать, но даже в стенах Флорентийской академии диспуты разительно отличались от ученых проповедей, например, современного им Николая Кузанского – во Флоренции принят светский дискурс. И вовсе гибким учение неоплатонизма становится в кругу живописцев: аллегории – это не канон, но своего рода хороший тон. Флорентийская академия императивной системы рассуждения не предъявила. Панофский именует сочинения Фичино «флорентийским евангелием», но имеет он в виду не конкретный текст Фичино, который был бы императивен, как Новый Завет, а то, что стиль рассуждений Фичино внедрен повсеместно. Главное место в околофилософских рассуждениях отведено феномену любви; придворные авторы трактатов о любви и хвалебных гимнов цитируют Фичино, через него как бы соприкасаясь с мудростью веков. Особенность (и своеобразная сила) стиля Фичино в синтезе и компиляции разнообразных взглядов; он широко цитирует схоластов, сопоставляет с античными авторами. Фичино демонстрирует полиморфность систем: миф проникает в богословие. Возникает впечатление, что весь мир описан этим многовалентным рассуждением. Боттичелли, как и большинство слушателей, пребывает под обаянием Фичино. Боттичелли в самом прямом значении этого слова придворный живописец, он действительно думает в унисон с принятой при дворе идеологией, и его картины возникают внутри системы аллегорий, которыми изъясняется двор Лоренцо Медичи. Другого языка попросту нет.

Глядя на уравновешенные, поющие линии Боттичелли, можно подумать, что художник вовлечен в абстрактный идейный диалог, нескончаемый флорентийский праздник. Но двор жил в условиях перманентной военной конфронтации, в которой пребывала Флоренция; участие Флоренции в коалиции с Миланом, противостоящей Риму и Венеции; захватнические войны Флоренции с Падуей, мятежи чомпи (цеха чесальщиков шерсти), вторжение французских войск Карла VIII. Финансовые аферы, семейные интриги, наемные убийцы – это не преувеличения, но реальность. Атмосфера благостного неоплатонизма при дворе существует как бы вопреки реальности, поверх реальности, не желая замечать реальность. И вот эта общая благостность, даже своего рода слащавость, принята при дворе как хороший тон: замечать беду не принято. Человек другого поколения, живший задолго до Лоренцо и до флорентийского неоплатонизма, Джованни Виллани в своей «Хронике Флоренции» дает нам возможность почувствовать, что такое флорентийский патриотизм, он так пишет о Данте (тоже флорентийце): «Правда, в своей “Комедии” он, может быть, слишком много места дал бранным речам и суетным восклицаниям, как присуще поэтам, но к этому его побудило, вероятно, изгнание». Виллани и сам умел указать на «…многочисленные грехи, содеянные тогдашними нашими гражданами, управлявшими Флоренцией, из-за их гордыни, завистливости или корыстолюбия» – но в тексте обозначена грань допустимой критики; это любопытная самоцензура. Во время власти Медичи внутренняя цензура, судя по всему, усилилась; неоплатонической эстетике всякая критика и описание неправедной реальности чуждо. Род Медичи без формальных полномочий, но фактически владеет городом. Флоренция была синьорией, и хотя власть формально принадлежала Советам, подестам, гонфалоньерам, выбранным из граждан, но, поставив конкурентов в финансовую зависимость, олигархия клана Медичи стала властвовать над всем. Собственно говоря, это тирания, хотя риторика сохраняется демократическая; это противоречивое состояние общества Боттичелли должен был уравновесить картинами.

Искусство Сандро Боттичелли возникло как своего рода зеркало двора Лоренцо Великолепного, в его картинах отразились (причем буквально) лица тех, кто именовал себя «гуманистами» и академиками и фактически являлся придворными некоронованного короля. Лучшего документа, нежели картины Боттичелли, в истории флорентийского неоплатонизма просто не существует. Картины Сандро можно и нужно разглядывать как обобщенный портрет феномена гуманизма. Двор Лоренцо хочется назвать прообразом Телемского аббатства, настолько придворная семья гуманистов выглядит органично. Причем как Телемская обитель, которая живет на дотации Гаргантюа (а добрый король Грангузье, а в дальнейшем и Гаргантюа берут деньги неизвестно откуда), так и просвещенная Флоренция, со всем ее интеллектуальным цветением, живет на дотации банкирского дома Медичи, на деньги, добытые торговлей и ростовщичеством. При жизни Боттичелли идеология дала сбой, произошло столкновение двух систем взглядов – светского неоплатонизма, который олицетворял Фичино и который с радостью воспринял Лоренцо, и христианского богословия в лице монаха Савонаролы. Фанатичный доминиканский монах, страстный проповедник Джироламо Савонарола приехал в город и стал аббатом в аббатстве Святого Марка. Его проповеди шли вразрез с принятым при дворе стилем общения. Случилось так, что Боттичелли оказался в центре спора; принято творчество Боттичелли анализировать в связи с этим – очевидным и лежащим на поверхности – конфликтом взглядов.

Принято говорить (и это соответствует истине, во всяком случае частично), что Боттичелли находился то под влиянием одной доктрины, то под влиянием другой. Велик соблазн разглядеть в конфликте Фичино – Савонарола прообраз будущего спора, определившего религиозные распри Европы: спора Эразма и Лютера о свободе воли. И впрямь, доминиканский монах столь же рьяный обличитель светских нравов, как ранний Лютер. Савонарола так же едко бранит Рим: симонию, бытовой разврат, жадность (а индульгенций, на которые обрушился Лютер, в то время еще не придумали). Впрочем, на этом сходство заканчивается. Республика Иисуса Христа, которую возглавил Савонарола, нисколько не напоминает княжества и курфюрства, коим служил зрелый Лютер, но, скорее, похожа на коммуну Мюнцера. Не напоминает реформатор Савонарола ни Кальвина, ни Беза; в нем вообще нет нетерпимости по отношению к ереси. В конце концов, это как раз его сожгли на костре, а Кальвин сам жег людей.

Конфликт Фичино – Савонарола и впрямь есть модель европейской проблемы, но не только реформаторской мысли, долженствующей обновить церковь. Это спор более общего характера, философский, уточняющий понятие «гуманизм», то есть самосознание человеческого рода. Именно выяснением того, что есть гуманизм и гуманность, заняты Лоренцо Валла, Поджо Браччолини, Фичино, Лоренцо Медичи – и художник Боттичелли, который (в силу специфики живописи) обобщил опыт рассуждений. Это ведь и есть самый существенный вопрос эпохи, которую мы именуем Возрождением. Время Возрождения обозначает процесс оживления прошлого, присвоения античного наследия; но это лишь описание технического процесса – разыскание рукописей и памятников культуры, переводы, внедрение текстов в современность. В результате присовокупления языческого мифа к христианству образуется определенный тип исследователя и потребителя новых знаний. Появляется тип человека, расширившего кругозор и усовершенствовавшего свое понимание общественной морали; представление о «благе» не поменялось, оно как бы «усложнилось». Возник особый круг тех, кто понимает важность новых правил: поскольку догматы схоластики вдруг оказались – нет, не оспорены, но включены в систему тонкой аргументации. В переходе от логики (главной дисциплины схоластов) к риторике, к элегантности выражения, помимо прочего, есть дань изяществу письма Платона. Сохранившиеся сочинения Платона – это блестящая литература, и «Записи к лекциям» Аристотеля с ней сравниться не могут. Моральные догмы схоластов вывели на сцену театра, где играется сложная пьеса, и теперь мораль обсуждают образованные люди, владеющие речью, обладающие стилем. Так появилось общество людей, решивших жить сообразно новым (вдруг открывшимся) способам узнавания мира и обладания миром. Возник персонаж истории, названный «гуманистом». Определением того, чем studia humanitatis почетны и хороши (если хороши и почетны), и заняты искусство и философия Ренессанса. Гуманизм – это не что иное, как новая идеология, использующая и неоплатонизм (в его флорентийском варианте), и эпикурейство (в толковании Валлы), и стоицизм (в том изводе, в каком прочитали Сенеку), и, разумеется, Аристотеля; соединившие все это произвольным образом с христианскими заповедями. Возникает форма мышления привилегированных классов. Гуманистами считают себя не только университетские профессора, но и поэты и художники, и даже князья и кондотьеры. Гуманизм – столь широкое понятие, что теряет определенность. Гуманисты сомневаются и спорят друг с другом: в конце концов, потребность познать самого себя естественна. Зачем и заниматься историей и науками, как не для того, чтобы понять собственную природу? Интересно же – социально привилегированные, образованные люди, пользующиеся большей свободой, нежели крестьяне, – насколько эти люди добры, благородны, насколько заслужили привилегии. Они, как это многократно повторено, «свободны»; но для чего им свобода?

Вопрос, который ставит Валла в трактате «Пересмотр всей диалектики», звучит так: если знание Аристотеля опосредовано переводами и порой не вполне соответствует изначальному тексту, то в какой степени следует доверять знанию и – продолжая мысль Валлы – в какой мере знание является основанием привилегий и утверждению понятия «благо», тем более, понятия «справедливость»? Валла посвятил много страниц опровержению не столько Аристотеля, сколько последователей Аристотеля; Валла утверждает (опираясь на другие авторитеты) иное понимание блага; и это, в свою очередь, вызывает критику и разночтения. Но – и в этом особенность живописи, например живописи Боттичелли, – картина по определению не нуждается в переводе. Картину можно по-разному толковать, но ее текст нельзя исказить: он пребудет неизменным. Картина являет – и это невозможно отрицать, в этом и состоит природа живописи – квинтэссенцию философии, высказанную общедоступным языком; именно такова роль картин Ренессанса. Следовательно, рассматривая картины Боттичелли, зрители должны узнать если не истину, то аргументы спора о таковой, чтобы сделать вывод самостоятельно.

Гомбрих, сославшись на письмо Фичино к Лоренцо, в котором философ обращает внимание Медичи на Венеру как образ «гуманности» (Humanitas), предлагает считать Венеру Боттичелли образом гуманизма. Не следует понимать высказывание Гомбриха в том смысле, что Боттичелли иллюстрирует идеологему Фичино. Художник ничего вообще не иллюстрирует и не может иллюстрировать, он сам – мыслитель, даже если подчас думает лишь его рука. Размышления художника развиваются в связи с высказыванием Фичино; но лучше сказать так – суждение Фичино принадлежит уже не только самому Фичино, но растворено в общей атмосфере общества неоплатоников. Важно не первенство высказывания, но то, что Венера – в ее несомненной плотской прелести – становится символом «гуманности». И, если вспомнить «Триумфы» Петрарки и чувственные стихи Полициано, трансформация богини Любви в символ гуманности не удивляет – в таком соображении нет приоритета Фичино; подспудно данное соображение стало общим местом флорентийского неоплатонизма. Произнесенная отчетливо, эта мысль, как всякая мысль, договоренная до конца, кажется неожиданной. Сопоставив все рассуждения современников, это положение принимаешь. В частности, гимн удовольствию и наслаждениям, весьма настойчиво вплетенный Лоренцо Валла в трактат «Об истинном и ложном благе», эту мысль поддерживает.

Гомбрих идет дальше, предлагая увидеть в «Рождении Венеры» и «Весне» Боттичелли сознательно выстроенную аллегорию. Картины составляют пару, писались для одного помещения (вилла ди Кастелло во Флоренции) и, возможно, представляют оппозицию: Венеру Небесную и Венеру Земную. Данное толкование интересно, хотя мешает метафизическая путаница: аллегорию нельзя объяснять через аллегорию. Как и метафору нельзя объяснять другой метафорой, иностранное слово нельзя объяснить через другое иностранное слово, так и, толкуя аллегорию через другую аллегорию, мы ни на шаг не приближаемся к сути высказывания. Достаточно уже той аллегории, что женщина символизирует богиню любви Венеру; усложнение аллегории: мол, на одной картине аллегорическое изображение Венеры символизирует богиню Небесной Любви, а на другом полотне – богиню Земной Любви, вряд ли поведет рассуждение дальше. Так – по степени нагромождения аллегорий – мог бы думать наивный мастер наподобие Джулио Романо, которому свойственно нанизывать символ на символ; но никак не Боттичелли. Великий художник всегда хочет говорить о сложном просто; впрочем, его простота сама по себе сложна – он сложно думает.

Образ «Гуманности» как таковой обещает большее, нежели просто реплика по поводу одного из положений неоплатонизма. Такое толкование тем важнее, что образ «гуманизма» в том понимании, которое есть сейчас у нас, спустя шестьсот лет, уже в искусстве существовал. Гуманист, ученый, обратившийся к античности, дабы укрепить позиции христианства через изучение древних авторов, – такой образ всеми осмыслен однозначно. Итальянский Ренессанс (не только искусство Флоренции) такой образ создал и пестовал. Гуманизм (то есть одинокие занятия в библиотеке, изучение древности, переводы) олицетворял святой Иероним. Именно как «прообраз гуманиста» его и рисовали и в XV, и в XVI в. И, если рассмотреть высказывание Марсилио Фичино о Венере, как образе Humanitas, и картину Боттичелли, противопоставленные Иерониму, возникает любопытная преемственность – зачем бы менять сурового книгочея Иеронима на Венеру?

Эта преемственность (и спрятанное в ней противоречие) возвращает нас к вечному спору «Фичино – Савонарола»; назвать спор «вечным» позволяет то, что начался он задолго до появления монаха из Феррары во Флоренции.

3

Противоречия неоплатонической идеологии, явленные в оппозиции «Фичино – Савонарола», были сформулированы ранее – в противостоянии Лоренцо Валла и Поджо Браччолини. Лоренцо Валла, представлявший доктрину «свободы воли», оппонировавший схоластике и славивший эпикурейство, наделявший эпикурейство духовными свойствами, в представлении потомков становится едва ли не предтечей Эразма и, несомненно, олицетворяет доктрину «гуманизма». Поджо Браччолини, принадлежащий к тому же кругу (к тому же светскому кругу, что и Валла, – ранние годы оба провели в курии Рима), выступил с критикой «концепции удовольствия» Валла. В этом споре уточняется цель «гуманизма», ведь у всякого умственного движения должна быть цель. Сегодня понятие «гуманист» кажется уже бесспорно ясным: в известной степени это понятие как бы совмещает и точку зрения Поджо, понимавшего «благородство» как условие гражданского долга, и точку зрения Валлы, который трактовал «наслаждение» и «удовольствие» прежде всего, разумеется, как наслаждение от следования прекрасной истине, впрочем, истине, явленной чувственным путем. Эти концепции спорили, спорщики обменивались язвительными эпистолами, однако «гуманизм» оказался гибким учением и вместил в себя обе версии. Если «гуманизм» как явление и «гуманист» как личность вызывают противоположные реакции (иные считают антропоцентризм и волюнтаризм злом, другие, напротив, полагают, что в акте воли проявляется солидарность с заветами Христа) – то само понятие не вызывает споров. В тот момент, когда на Папский Престол взошел Пий II (его называли «князь гуманистов»), поэт и ученый Пикколомини, прошедший на своем пути и службу у антипапы, и дипломатическую службу у императора, сочетавший политическую карьеру и поэзию – к этому времени «гуманизм» как бы признал наличие противоречий внутри самого себя приемлемым. И это тем более важно для понимания искусства, что это (внутренне противоречивое) течение – должно было по замыслу своего существования сплотить анархическую Италию. Тот же Пий II (Пикколомини) некоторое время тешит воображение идеей объединить Италию под властью Альфонсо Арагонского, просвещенного правителя, и это характерная, многократно возникающая фантазия: преодолеть анархию – гуманной концепцией, противоречивой, уязвимой, но гуманной.

XV в. в Италии – это прежде всего время небывалой политической и нравственной анархии, провоцирующей различные злодейства и тотальную беспринципность. Несколько крупных государств – Неаполь, Милан, Флоренция, Венеция, Папское государство и мелкие, но амбициозные княжества находятся в перманентном конфликте, и это невзирая на кровное родство властителей. Идеология у всех будто бы общая, но артикулируется по-разному. Гибкая система неоплатонизма и практика аллегорий и метафор как нельзя лучше оправдывает размытые границы нравственных императивов. Схоластика и догматика здесь не нужны, а вот синтетический способ рассуждения – удобен: всегда можно обосновать перемены в политике. Перманентная война между княжествами хоть и бессовестна (союзы недолговечны, союзники предают друг друга), но не особенно кровопролитна. Вплоть до вторжения французских войск Карла VIII население княжеств не знает, что такое беспощадная резня. С дежурными усобицами свыклись, с обаятельной плутократией уживались. Как реакция на социальную гибкость возникает твердая доктрина Макиавелли; но меры, предложенные Макиавелли, радикальны; кажется, что проще гармонизировать хаос искусством. Гармонии (концепция Альберти) и благородства (Поджо Браччолини), очевидно, не хватает, следовательно, их внесут в общество поэзия и живопись.

Творчество Боттичелли есть пример такой гармонии, не объясняющей мир, не примиряющей споры, но обволакивающей мир упоительными аллегориями. Исследователи творчества Боттичелли постоянно предлагают увидеть в художнике иллюстратора – того, кто слышит сентенции Полициано, Фичино, Веспуччи, Медичи и в зримых образах воспроизводит услышанное. Уже упомянутый Гомбрих предлагает видеть в картине «Венера и Марс» (1483, Лондонская Национальная галерея) иллюстрацию к астрологической фразе Фичино, многие указывают на цитату из Лукреция, и всегда вспоминают Полициано. Но, помилуйте, стоит согласиться с тем, что Боттичелли иллюстрирует Полициано, как тут же возникает вопрос, кого, собственно, иллюстрирует своими стихами Полициано, поэт не самый оригинальный. Скорее всего, Боттичелли просто написал (как это было ему свойственно) аллегорию на ратные труды флорентийского двора, забывшегося сном после боя, поскольку брань завершилась и настало время любовных утех. Это не особенно великая мысль, и даже если в незамысловатой аллегории спрятана цитата из Фичино или Полициано, мысль от того глубже не становится. Но особенность искусства Боттичелли в том, что его картины рассказали о флорентийском гуманизме больше, нежели стихи Полициано, и полнее, нежели философия Марсилио Фичино. В картине «Марс и Венера» важно не соответствие композиции астрологическому наблюдению Фичино («Марс выделяется между планетами своей силой, но Венера господствует над ним»), а то, что Марс изображен изнеженным и не особенно могучим. Боттичелли нарисовал не титана, не воина, но флорентийского придворного гуманиста. Любовь и интеллектуальное переживание не связаны в представлении Боттичелли с физической силой, а его характерные клубящиеся складки не скрывают мощных тел. Клубящаяся ткань – Боттичелли всегда изображает одежду так – это метафора вечно подвижного сознания; но вот титанической военной мощи в облике Марса нет. Мощь физическая не привлекательна для гуманиста. В «Нравственных письмах к Луцилию» Сенека высокомерно замечает (в адрес телесных упражнений): «Сколько бы ни удалось тебе накопить жиру и нарастить мышц, все равно ты не сравняешься ни весом, ни силой с откормленным быком», и сколько же здесь презрения к воинской славе и спортивным свершениям – а гуманисты Возрождения Сенеку любили цитировать. Такую интерпретацию образа Марса художник Боттичелли ни подслушать, ни усвоить не мог; это его собственная интерпретация идеологии неоплатонизма. И, хотя в практике искусствознания принято докапываться, кто именно и что присоветовал Боттичелли нарисовать, пожалуй, это путь тупиковый. Возможно, художник действительно слушал разговоры философов (надо думать, не вполне внимательно), но, парадоксальным образом, произошло так, что философов (оригинальных философских систем) итальянское кватроченто не оставило. Почувствовать идеологическую установку можно, а идею – нет. Фичино – искусный идеолог и компилятор, не оригинальный философ, а Полициано – не великий поэт, и феномен творчества Боттичелли значительнее творчества их обоих. Боттичелли в своих картинах если и воплотил чужие суждения и следовал чужим советам, то сказал нечто большее, нежели его светское окружение. И так произошло (в этом особенность флорентийского гуманизма и его певца) несмотря на то, что Боттичелли мыслителем не был. Боттичелли не создал и не собирался создавать собственную картину мира, у него нет своего знания о природе человека и своего представления об истории; это не Микеланджело, не Брейгель и не Веласкес; Боттичелли нисколько не философ, он прежде всего декоратор. И если случилось так, что его творчество стало выражением той упоительной флорентийской концепции, которая будоражит сердца спустя столетия, то это потому, что гибкая синтетическая живопись Боттичелли удивительным образом соответствует гибкой синтетической природе флорентийского гуманизма. Боттичелли в той же степени певец итальянского Возрождения, в какой, скажем, советский художник Дейнека – певец советской власти. Дейнека – не великий художник, не мыслитель и даже не марксист. Но он великолепный ремесленник, живший в унисон со своей эпохой, и сказать, кто кого формировал: художник эпоху или эпоха его, невозможно. Боттичелли – воплощение гуманистической Флоренции, а гуманистическая Флоренция воплотилась в Сандро Боттичелли. Вся прелесть, зыбкость и неопределимость флорентийского «гуманизма» – в этих прелестных работах, и рассмотреть их пристально необходимо, потому что «гуманизм» как культурное явление перерос Флоренцию.

Единожды возникнув в размытых и неопределенных обстоятельствах, гуманизм остался в памяти людей как символ доброй воли и способность к сопротивлению догме. Гуманизм как культурное и философское явление значит неизмеримо больше, нежели то понятие, которое для удобного общественного употребления формулировали Валла и Поджо в своих дебатах. Когда Гойя берется за кисть, то он, мастер, несказанно превосходящий и Боттичелли, и опыт салонного флорентийского гуманизма, тем не менее не может не опираться на флорентийский гуманизм. Слова «гуманизм» и «гармония» отнюдь не из лексикона ван Гога, но великий ван Гог, подлинный философ и мудрец, не мог бы состояться без зыбкого размытого аллегориями «гуманистического» послания Боттичелли. Искусство живописи обладает способностью быть мудрее самого художника.

Савонарола предъявил гуманизму требование быть гуманнее: казалось бы, что же здесь обидного? И тем не менее обвинение было крайне болезненным; звучало так же колко, как если бы современному концептуализму вменили в вину отсутствие реально обдуманных концепций. Если вообразить реакцию концептуалиста, который слышит, что его опусы концепции никакой и не содержат, а все остальное мило, то можно представить себе, что испытал салонный гуманист, когда его упрекнули в отсутствии реальной гуманности. Схоластика, система рассуждений, перегруженная условными (непонятными человеку неискушенному) терминами, несмотря на сложный словарь, обращается ко всему миру без исключения, это наука для избранных, но это наука не про избранных. Но что есть «изучение гуманности», если гуманность распространена только на некоторых и описывает бытие лишь некоторых? Эта избирательная гуманность и порицается Савонаролой. Джованни Пико делла Мирандола, просвещенный юноша, коим любовались современники, был пленен именно прямотой монаха, умением говорить по существу – и это в эпоху витиеватых иносказаний. Пришел монах и сказал гуманистам, изощренным в аллегориях: гуманисты, будьте наконец гуманны!

На проповеди Савонаролы неоплатоники (первым Пико, затем и Фичино) обратили внимание отнюдь не случайно, но потому, что монах выделил в неоплатонизме то противоречие, которое и сами философы отлично осознавали. Обратили гуманисты внимание столь пристальное, что Пико завещал себя похоронить в одежде доминиканца, отказавшись под конец жизни (короткой) от чувственных радостей. (Надо, впрочем, упомянуть, что симпатии Фичино к сопернику-монаху длились до начала суда над последним.) Внимание неоплатоников к проповедям о грехах гуманистического двора связано со следующим.

Словами «studia humanitatis» обозначено существование обширного круга людей, так или иначе аккумулированных во власть. Это обстоятельство усугублено тем, что сами правители претендуют на статус «гуманистов». Собирают гигантские библиотеки, коллекции древностей, увлекаются переводами. Не один Лоренцо, но практически все властители княжеств заботятся о книгах куда больше, нежели о подданных. Когда Лоренцо умирает, за право приобрести его библиотеку вступают в спор несколько правителей; Филипп Коммин, канцлер бургундского двора, предлагает тысячу золотых. На фоне реального положения госпиталей (это время чумы) трата невероятная. Властители не просто собирают древние книги, но и читают (или делают вид, что читают) их с усердием. Когда миланский герцог Лодовико Моро просит у Эрколе I д’Эсте прислать книгу историка Диона Кассия, феррарский правитель отвечает отказом: «Должны вам сказать, что мы читаем это сочинение почти каждый день (…)». Правитель сочетает, и это ни для кого не странно, занятия гуманитарными дисциплинами и деятельность практическую, не всегда благостную. Собственно говоря, понятие «гуманизм», как бы прекрасно оно ни звучало, описывает идеологию «правящего класса». И, поскольку идеология оперирует философией неоплатонизма как инструментом убеждения, поскольку проповеди неоплатонизма звучат с церковных кафедр, настолько он уже переплетен с богословием, постольку можно рассмотреть правящую страту в терминах Платона. Платон, создавая утопический проект республики, поставил во главе общества философов – в этом отношении «гуманисты-неоплатоники» соответствуют замыслу. Разница в том, что, согласно Платону, правящий класс должен быть лишен собственности, вести аскетический образ жизни. Никакое прельщение мира не должно влиять на философов вообще. Торговля, по Платону, есть занятие купечества, обеспечивающего экономическое равновесие республики; вместе с воинами (стражами) купцы принадлежат к страте обслуживающей (мы бы сказали, к среднему классу). И, наконец, ремесленники и крестьяне составляют самую нижнюю в иерархии страту. Во Флоренции – как казалось, самом цивилизованном на тот момент городе мира – философы и поэты, окружающие Медичи, как будто осуществили проект Платона, возникло общество, которым правят философы, чудо! На практике утопический план исказили радикально. Купечество и ростовщичество составили одно целое с неоплатонической общностью гуманитариев. Стяжательство и приобретательство стали неотторжимой частью существования «гуманистов», и практика взаимных оправданий (гуманистом – банкира-мецената, а князем – философа-гуманиста) скрепила правящую страту.

Это противоречие взорвало эстетику Ренессанса изнутри. Красота возведена в качество категории «прекрасного» благодаря духовному переживанию тварного мира; но «прекрасное» разжаловано в телесную красоту и «суету» вследствие практики существования страты гуманистов.

Именно на это противоречие и указал Савонарола. Именно это противоречие легло в основу образного ряда картин Боттичелли. И, возможно, хотя об этом и трудно судить, вопреки его воле.

4

В отличие от Джакометти и Модильяни, художников ровных, творивших без ощутимых взлетов, но и без провалов, Боттичелли оставил неравноценное наследство. Картины после смерти приписывали разным авторам, собрали под одним именем сравнительно недавно; подписаны мастером лишь две вещи, одна из них – рисунок к «Раю» Данте, другая «Положение во гроб». И если авторство в цикле иллюстраций к «Комедии» несомненно, то авторство иных картин сомнение вызывает. Порой, когда разглядываешь все произведения подряд, возникает чувство, что представлено несколько художников – столь разителен контраст великих замыслов и вещей приторных. В некоторых (особенно в поздних) картинах Боттичелли умильно слащав, как речи наивных верующих людей. Возможно, так проявлялась набожность, которая, как рассказывают, охватила художника после проповедей Савонаролы. Однако, даже в слащавых работах, Боттичелли оставался верен одному, раз и навсегда найденному образу и характерной черте этого образа – бесчувственной красоте. Стоит произнести имя Сандро Боттичелли, и перед глазами встает образ женщины с удлиненными пропорциями тела, с нежным овалом лица, с прозрачными пальцами, с голубыми кроткими глазами.

Тип женской красоты, представленный Боттичелли в этой фигуре, унаследовали Джакометти и Модильяни, усилившие эффект бесплотности. Имеется и третий мастер, чьи героини напоминают женский образ флорентийца, но наделяют ту же самую анатомию чувственностью. Лукас Кранах, саксонский мастер XVI в., изобразил Венеру и Амура на вертикальной доске на глухом черном фоне, не похожем на голубое небо Италии («Венера и Амур», 1530, Картинная галерея, Берлин). Тип женской фигуры тот же, нагая дама своими готическими пропорциями, изысканно скользящими линями тела напоминает Венеру Боттичелли. Но германский живописец создает лукавую женщину и прельстительную наготу, Кранах показывает, что не в форме дело – такая же изысканно-готическая дама может предстать отнюдь не бесстрастной. Кстати будь сказано, Кранах был в той же степени приближен к Лютеру, как Боттичелли к Фичино и затем к Савонароле. Если требуется показать наглядно отличие неоплатонизма от лютеранства (и то и другое как бы реформирует канон), достаточно предъявить образы, созданные двумя художниками, работавшими под влиянием двух разных проповедей.

Линии Боттичелли, обтекающие женскую фигуру, нежны, но не трепетны, плоть за контуром не чувствуется. Боттичелли ведет линию по контуру бедра, словно не чувствуя тепла тела, лишь любуясь изгибом формы; он следит за геометрией гармонии. В линии проявляется специфически флорентийское качество: два великих флорентийца, Данте и Микеланджело, демонстрируют такой же рассудочный экстаз. Эту бесстрастную и в то же время внимательную линию перенял у Боттичелли испанец Пикассо, эту линию можно наблюдать в цикле его офортов к Овидию, точных, жестких, контурных. Сам же Боттичелли демонстрирует эту линию, помимо прорисовки лиц и спиралей ткани в живописи, также в рисунках – прежде всего в иллюстрациях к «Комедии» Данте. Сухие контурные рисунки, без светотени, без игры красок (лишь несколько листов расцвечены), без нагнетания кошмаров (иллюстрируя триптих, легко прибегнуть к аффектированному жесту – в поэме описаны муки) точно соответствуют рассудочно-напряженному дантовскому слогу.

Великие флорентийцы не кричат, говорят с ровной силой: свойство унаследовано, пожалуй, от стилистики диалогов Платона, бесстрастных пьес. Смягченная риторикой Флорентийской академии, размеренная речь Платона чувствуется и в рисовании. Флорентийские сухие линии происходят от логики, от утверждения Сократа, что истину невозможно опровергнуть. По преданию, над входом в ту, первую, Платоновскую академию было написано: «Не геометр да не войдет». Потребность анализировать присуща флорентийской школе; в конце концов, Платоновская академия во Флоренции переняла основные правила первой академии. Сухость флорентийского рисования связана в первую очередь с первенством идеального построения над воплощением. Идеальные построения в основе флорентийского письма (и литературы, и живописи): в замысле потолка капеллы, в замысле структуры мира, в гармоничной организации пространства картины. Для флорентийца Боттичелли, наследника эстетики Данте (он постоянно это доказывает и показывает), идеальное построение всего долгого дискурса картин определяется выбранными героями.

Герои картин Боттичелли должны восприниматься как компонент идеальной конструкции мира, созданной воображением художника. От прочих живописцев кватроченто флорентиец Боттичелли отличен тем, что создал идеальных героев, воплощающих идею неоплатонического гуманизма.

Женский персонаж Боттичелли зовется то Венерой, то Мадонной, то Весной, то Истиной; но это всегда одна и та же женщина, всегда узнаваемая. Мужчина именуется то Марсом, то святым Себастьяном, то Парисом; но это всегда тот же самый тип человека, портретно определенный. Наряду с этими идеальными героями Боттичелли изображает также и портреты реальных людей, иногда включает живые лица в картины. Портретная живопись в ту пору уже крайне популярна и в Италии, и на Севере Европы. Но главными героями картин Сандро Боттичелли является сочиненная им, придуманная им пара людей – идеальные мужчина и женщина, символические персонажи, которых художник воспроизводит от картины к картине.

В качестве прототипа женского образа указывают на Симонетту Веспуччи, умершую до того, как были написаны картины; судя по тому, что портрет Симонетты кисти Боттичелли действительно похож на героиню большинства холстов, это действительно она. Мужчина, присутствующий на многих картинах мастера, схож обликом с Джулиано Медичи, младшим братом Лоренцо Великолепного, чей портрет Боттичелли также писал.

Джулиано и Симонетта, как гласит предание, были любовниками. Замужняя Симонетта не могла стать женой Джулиано; но в любом случае их любовная связь была недолгой. Оба прожили весьма короткую жизнь: юный Джулиано Медичи был убит во время заговора Пацци, юная Симонетта Веспуччи умерла от чумы. Эта любовная пара, как рассказывают хронисты, была чтима флорентийцами, их связь стала легендарной – в данном случае важно то, что Боттичелли сделал из двух образов.

Совершенно в классической флорентийской традиции Боттичелли создал идеальную пару возлюбленных, через любовную связь которых можно говорить об идеальной любви (поскольку ничем плотским эта связь уже точно не будет опорочена). Эта идеальная пара в точности воспроизводит бесплотный союз Данте – Беатриче и союз Петрарка – Лаура – образцы идеальных любовных пар, известных всякому флорентийцу. Нет даже и малейших сомнений в том, что Боттичелли сознательно создал, наподобие того, как это сделали великие поэты, идеальную пару гуманистов, связанную чувством, которое можно толковать лишь как платоническое. Не сохранилось свидетельств того, что этот (исключительно концептуальный, очень флорентийский и небывалый для живописи) ход мысли был художнику подсказан. Этого не придумал никто: ни Полициано, ни Пико, ни Фичино – Боттичелли, подчиняясь собственной фантазии, создал третью любовную пару, после Данте – Беатриче, Петрарки – Лауры. И путешествиями этой любовной пары Джулиано – Симонетта определяется общая структура творчества Боттичелли.

От Данте и Петрарки художника отличает в данном случае то, что сам автор в паре любовников не представлен; это не он сам любит Симонетту, он лишь описывает любовь к ней другого человека, идеального персонажа. Сторонняя позиция исключительно важна для художника; писать автопортрет трудно и поэту (Петрарка не всегда это делает убедительно в «Триумфах»), а художник неизбежно столкнулся бы с неразрешимым парадоксом чувственного творчества: невозможно самого себя представить бесплотным. Но, наблюдая идеальную пару со стороны, Боттичелли продолжил систему рассуждений Данте и Петрарки, лишь вывел существование неоплатонической, гуманистической, очищенной от плотской страсти из субъективного поэтического переживания в объективное явление.

Этот сюжет выводит Сандро Боттичелли в ряд первых флорентийцев; вместе с Данте и Петраркой он описывает феномен такой личной любви, которая становится любовью к миру; движения такой души, которая становится Мировой душой.

5

По свидетельству Вазари, Боттичелли хорошо знал поэму Данте; то, что художник, подобно другому продолжателю Данте, Петрарке, почувствовал в себе силы если не взять на себя миссию, то использовать тот же метод рассуждения, не должно вызывать удивление. В конце концов, именно этот метод рассуждения свойственен неоплатонизму: восхождение от Любви Земной к Любви идеальной, Небесной. Отныне именно так и только так следует рассматривать картины Боттичелли: как связанное единым сюжетом повествование об идеальной любви гуманистов; как историю любви идеальных просвещенных людей, которая воплощает общую концепцию мироздания. Согласно Боттичелли, это и есть идея гуманизма. Боттичелли незаметно – и так естественно, что лишь немногие из окружающих это оценили, – перешел с позиций портретиста и хрониста семьи Медичи на роль философа-неоплатоника. Причем его значение не уступает Фичино: никакое генеральное утверждение Данте не было бы столь звучно, если бы поэт не скрепил теоретическое заклинание своей жизнью и биографией; общие фразы Фичино вне пережитого на картинах Боттичелли катарсиса останутся общими фразами. Осознание того, что портреты членов благородного семейства суть изображение концепции, поставило Боттичелли в первый ряд мыслителей. В дальнейшем ему пришлось соответствовать этому статусу.

Портрет Джулиано Медичи Боттичелли выполнил трижды, повторяя небывалые по надменности черты юноши и его надменную манеру откидывать голову назад. (Один из портретов в Берлине, другой в Бергамо, третий в Вашингтоне.) Такой горделивой осанки не встретишь в истории живописи, разве что портрет д’Эсте кисти Рогира ван дер Вейдена или пизанелловский Лионелло д’Эсте.

Боттичелли писал натурные портреты еще до группового портрета семейства Медичи «Поклонение волхвов» (1475, галерея Уффици), и закономерно было от портретов перейти к большой композиции. Картина еще далека от того общего замысла творчества, который Боттичелли осознал, вероятно, в 80-е гг., уже после смерти Козимо, после заговора Пацци, после воцарения Лоренцо. «Поклонение волхвов» – вещь, знаменательная тем, что торжество клана банкиров подано как событие богоугодное, сопоставимое с рождением Спасителя. Семья Медичи занимает место подле Марии по праву. Сюжет поклонения волхвов для Флоренции представляется особенным и связан с Флорентийским собором. Флорентийский собор начинался как Базельский и Феррарский, а в 1439 г., уже в то время как городом управлял клан Медичи, собор переместился во Флоренцию. То был амбициозный собор, ставивший целью положить конец внутренним расколам и ересям, но Флорентийская уния, как известно, оказалась недолговечной. Роль Флоренции в этом соборе выглядела крайне почетной, и Медичи принимали гостей всего христианского мира. Длинная процессия участников собора и гостей города напоминала нескончаемое шествие волхвов, и в память об этом Медичи организовали при монастыре Святого Марка «Братство Трех Волхвов» и начиная с 1446 г. регулярно проводили костюмированные праздники: председателем был сперва Козимо, затем его сын Пьетро и затем Лоренцо. Праздновали фактически то, что светская роль Флоренции возвысилась в связи с церковным событием (ожидаемых плодов, впрочем, не давшем).

С памятью об этом светском торжестве и связано большое панно Беноццо Гоццоли в капелле, сооруженной специально для мемориала собора; долгая вереница всадников, изображенная Гоццоли, – это, разумеется, не волхвы (их, пожалуй, многовато для волхвов), но гости флорентийского собора 1439 г. Фреска Гоццоли в палаццо Риккарди, охватывающая три стены, выполнена за шестнадцать лет до Боттичелли, в 1459 г. С тех пор сцены поклонения волхвов – как бы в память о таком необычайном явлении, когда семейство Медичи созвало в гости весь мир, – заказывали художникам постоянно. В спальне Лоренцо висело тондо Доменико Венециано «Поклонение волхвов».

Вот и Сандро Боттичелли заказали картину, славящую двор в его вселенском размахе.

«Поклонение волхвов» Боттичелли вторит фреске Гоццоли, но идет дальше: в картине показаны не просто портреты придворных и гостей, но характерная сцена из жизни просвещенного двора – диспут. И тот, кто знает предысторию сюжета, может догадаться, что речь идет о диспуте в академии на вилле Фичино и одновременно о Флорентийском соборе. Интеллектуалы собрались у хлева с новорожденным не для того, чтобы поклониться младенцу (практически никто и не кланяется), но чтобы нечто обсудить. И – сообразно сюжету – естественно предположить, что двор Медичи и его гости обсуждают божественное происхождение младенца; зрители точно присутствуют про обсуждении феномена филиокве. То был формальный повод несогласия на соборе, фактически, разумеется, речь шла о первенстве в христианской церкви – кому оно принадлежит: папе римскому или византийскому патриарху. Целью долгого, более десяти лет тянувшегося собора была попытка сплотить весь христианский мир, включая и Россию, и организовать гигантский крестовый поход против турок. Следствием этого, в политическом отношении провального, собора оказался раскол церквей на восточную и западную – и падение Константинополя в 1453 г. И если Ангерран Куартон пишет в Авиньоне трагическую «Пьету» в 1455 г., то Беноццо Гоццоли в 1459 г. концентрирует внимание на радостном аспекте события, на пышности приема, который устроили гостям собора во Флоренции. Было бы бестактно по отношению к Флорентийскому собору назвать его провальным с идейной точки зрения; напротив, это один из наиболее важных соборов. То было торжество теософской мысли, и провозглашенная уния остается достижением религиозной, философской, христианской мысли. Пусть политики не осуществили решений собора, а церковные иерархи их не подтвердили, но идея унии пребудет в веках.

Боттичелли, великолепно осведомленный о значении сюжета «Поклонения волхвов» для флорентийского двора, изображает нечто особенное: и собственно евангельскую сцену, и прения Флорентийского собора, и участие в прениях новой философской школы. Художник изображает новую идеологию, рождающуюся поверх и на руинах расколотой Церкви. Зритель словно присутствует при обсуждении доктрин новой идеологии – гуманизма. Таким образом, написан не тот диспут, решения которого не воплотят (буквальный Флорентийский собор), но тот диспут, решения которого определят будущее. Впрочем – и в этом особенность полотна Боттичелли – изображены не только философы. На полотне представлены салонные гуманисты и просвещенные вельможи; характерно, что облик интеллектуала (Полициано, или Пико, или Фичино) не контрастирует с обликом вельможи и даже воина. В чертах героев доминирует воля, причем последняя явлена как упорство в осуществлении желаемого. Насколько «воля» и «желаемое» рознятся у гуманиста и у кондотьера, из данной картины не ясно. Свобода проявления эмоции, гордость, увлечение своей ролью – этот набор свойств, далеко не платонических, объединяет собравшихся. Сегодня мы знаем, что подле Марии с младенцем изображены гуманисты, но из ранней вещи Боттичелли этого не следует. Некоторые персонажи действительно погружены в задумчивость, но это такая горделивая увлеченность ходом своей мысли, что они ничего вокруг себя не замечают; возможно, не видят и Марию. Интеллектуальная миссия порождает надменность, пусть не вельможную, но это также превосходство над окружающим, над буднями. В «Поклонении волхвов» художник поместил свой собственный портрет: молодой, весьма самоуверенный человек бросает на зрителя взгляд, скорее презрительный. Художник стоит с показательно прямой спиной (хотя принимает участие в церемонии преклонения колен и поклонов). Осанка стоящего неподалеку Джулиано Медичи поразительно надменна. Уж если перед лицом Богоматери они не склоняют головы, легко вообразить, каково их отношение к смирению вообще. Боттичелли стоит справа от Святого семейства, вместе с гуманистом Джованни Аргиропуло, а в другой группе предстоящих собран философский цветник медичийского двора: сам Лоренцо, Пико делла Мирандола, Анджело Полициано. Поразительна куртуазная игривость, не вполне соответствующая торжественной церемонии: Полициано обнимает за плечи Лоренцо жестом скорее любовным, нежели дружеским, Пико же, стоя рядом, участвует эмоционально в этом проявлении чувств. Если добавить к этому предположение, что между Пико и Полициано, помимо дружеской, существует и совсем не платоническая связь, эта группа приобретает дополнительное прочтение. Нелишним будет упомянуть, что, согласно замечанию Гвиччардини, такого рода связи настолько распространены в светском флорентийском обществе, что из трех флорентийцев двое рано или поздно были в этом замечены. Насколько это гротескное утверждение справедливо, оправдано ли привлечение самого Боттичелли к следствию по этому вопросу в 1502 г., не столь и существенно; важно скорее то, что такого рода чувственные отношения были, несомненно, приняты. И картина Боттичелли, светская, чувственная картина, не стремится казаться излишне целомудренной.

Философы медичийского двора ведут диспут, Пико излагает свои взгляды. Можно представить, что именно говорит Пико, ставший в ту пору оппонентом церкви. Суд инквизиции над ним не состоялся (папа Иннокентий VIII объявил 900 тезисов Пико ересью и поручил инквизиции осудить философа, но Лоренцо помешал процессу), так что у Пико не было случая публично произнести речь, написанную в свое оправдание. То знаменитая «Речь о достоинстве человека». Возможно, ее положения излагает Пико своим друзьям в присутствии Мадонны. Пико утверждает, что человек – свободный творец собственной природы, что именно человек должен оценить величие мироздания – божественного творения – в известной мере, человеческое сознание выступает судьей Творца, а не наоборот. Это (еретическое с точки зрения церкви – фактически вариант пелагианства, осужденного еще в IV в.) утверждение Пико обосновывает собственной волей Бога, который не желал создать раба. «Но, закончив творение, пожелал мастер, чтобы был кто-то, кто оценил бы смысл такой большой работы, любил бы ее красоту, восхищался ее размахом». Интерпретируя Завет, Пико пишет: «Не даем мы тебе, о Адам, ни определенного места, ни собственного образа, ни особой обязанности, чтобы и место, и лицо, и обязанности ты имел по собственному желанию, согласно твоей воле и твоему решению. Образ прочих творений определен в пределах установленных нами законов. Ты же, не стесненный никакими пределами, определишь свой образ по своему решению, во власть которого я тебя предоставляю. Я ставлю тебя в центре мира, чтобы оттуда тебе было удобнее обозревать все, что есть в мире». Пелагианство поставил в вину придворным Медичи спустя двадцать лет Савонарола. Желание особенной судьбы, выбранной согласно собственной воле, – скорее всего, на эту тему рассуждает Пико перед лицом Марии и Иисуса, и это рассуждение соответствует взглядам собрания. Перед нами избранные люди страны, цвет общества, и они знают про себя, что достойны особой участи. К этому времени страта гуманистов осознает себя в Италии именно как особую, выделенную страту, предназначенную для лучшей по сравнению с прочими жизни. Это привилегированная группа, и она делит стиль жизни с правителями.

Знаменуя именно это самосознание, возникают групповые портреты избранной касты – порой вплетенные в религиозный сюжет, это, прежде всего, изображения избранного общества. Собрания людей с лицами значительными и прекрасными пишут Доменико Гирландайо («Явление ангела Захарии», Санта Мария Новелла), Андреа Мантенья (семья и двор Гонзага в Камере дельи Спози), Беноццо Гоццоли (семья и двор Медичи в палаццо Риккарди), Доменико Венециано («Поклонение волхвов»), Филиппо Липпи («Богослужение над останками святого Стефано», собор Прато), Мелоццо да Форли («Учреждение Ватиканской библиотеки»), Филиппино Липпи (капелла Бранкаччи), Франческо дель Косса («Герцог Борсо д’Эсте, награждающий шута Гонеллу») и многие, многие иные. Это репрезентативные портреты правящего класса, то есть портреты первых людей государства, но одновременно это портреты интеллектуалов. Или (так сказать даже точнее) это прежде всего портреты гуманистов, которые – так уж случилось – одновременно представляют правящий класс. Безусловно, это совпадение редкое, Платоном предвиденное, но не вполне точно, как мы теперь знаем, им описанное. Чего Платон предвидеть никак не мог, образовалась особая привилегированная правящая страта – в этой страте сословное происхождение имеет значение, но не происхождение дает права на привилегии и даже не особые знания; класс осознает себя таковым по особому стилю жизни, в котором знания дают право на привилегии, а привилегии подразумевают обладание знаниями. Почему происхождение само собой подразумевает обладание знанием, становится понятным, когда погружаешься в атмосферу флорентийского двора или двора Изабеллы Гонзага; обладание библиотекой, обладание картинами, обладание древностями, гигантские коллекции, привлечение (и оплата) переводчиков с древних языков, обладание кругом приближенных гуманистов – все это силой вещей как бы превращает правителя в поэта и философа. Он (Неоплатоник! Мистик! Духовный лидер!) становится таковым через обладание. Все гармонично соединилось, во всяком случае, кажется, что гармонично. Поэтому художники пишут не просто значительные лица, но интеллектуальные лица; не просто интеллектуальные, но властные лица; лица, на которых лежит печать удовлетворения своей миссией. Это прекрасные лица – и человечество любуется этими ликами избранных итальянских придворных уже пять столетий. Однако есть нечто, что отличает прекрасные интеллектуальные лица привилегированной касты итальянских дворов от лиц святых и схоластов (например, от лица Бернардино Сиенского или Иеронима), от лиц книгочеев Севера, от лиц художников Грюневальда или Бальдунга Грина. Это трудноопределимое, но явно выраженное свойство лица можно попытаться передать словами – самоуверенный покой. Эта правящая страта действительно уверена, что олицетворяет и власть, и духовность одновременно.

Этот феномен врастания интеллектуалов во власть и осознания ими исторической правоты повторяется от века к веку. Любопытно, что в XXI в. в постсоветской капиталистической России образовалось как бы противостояние (оборот «как бы» здесь уместен) так называемых патриотов и так называемых либералов. Здесь не место анализировать взгляды партий, но любопытно, что издевательской кличкой, которой «патриоты» наградили «либералов», являлось выражение «люди с прекрасными лицами». Разумеется, прозвище подразумевало то, что благостные черты лица не являются гарантией прекрасных помыслов. Любопытно здесь то, что в некий, исторически обусловленный момент власть опирается на интеллектуалов и впускает в свой круг – причем вполне искренне – образованных людей. Эти люди по праву знаний (не обременительных: Пико был весьма образованным человеком, но сознательно сделал свои знания диффузными, не университетски концентрированными) привлекаются в качестве советников, спичрайтеров, наперсников и слушателей тех сочинений и воззрений, которые рано или поздно начинает производить правитель. Анджело Полициано, ближайший друг и наперсник Лоренцо Великолепного, с годами делается преданным слушателем сочинений самого Лоренцо; а, помимо Лоренцо, тот же Полициано является секретарем и наперсником просвещенного Альфонса Арагонского. С течением времени образуется своеобразный класс, нисколько не схожий с гуманитарным университетским кругом и даже оппонирующий ему, хотя порой возможны взаимопроникновения. Это класс «гуманистов» – но, в отличие от самого термина «гуманизм», слово «гуманисты» обозначает в данное конкретное время специальное социальное образование.

Сандро Боттичелли становится тем художником, который описывает этот необычайный класс. На картине «Поклонение волхвов» изображены не буквальные портреты гуманистов Анджело Полициано и Джованни Пико делла Мирандолы; здесь портреты символические. В реальности Полициано обладал выразительным кривым носом и был крайне мал ростом, а высокий Пико поражал нежным, почти девичьим обликом, несмотря на воинственность в речах и поступках. Боттичелли пишет лица, напоминающие Пико и Полициано: он написал диспут идеальных гуманистов. Скажем, в групповом портрете кисти Гирландайо, реалиста скрупулезного, портреты этих же людей соответствуют реальному облику. (Помимо прочих свидетельств, Пико и Полициано были эксгумированы, и по останкам восстановили и параметры телосложения, и многое иное; в частности, выяснили, что оба были отравлены.) Равно Боттичелли не пишет подлинного облика Лоренцо Великолепного. Лоренцо был крайне уродлив внешне; не просто некрасив, а именно уродлив. Выдающаяся вперед нижняя челюсть, крупный нос уточкой, утолщающийся к концу (нос напоминает голову рыбы-меч), низкий лоб – черты скорее персонажа гротескных карикатур Леонардо, а вовсе не идеального гуманиста; Боттичелли изобразил облик Великолепного приблизительно. Красота досталась младшему брату Джулиано, но даже его художник идеализирует как на этом холсте, так – тем более! – в последующих аллегорических картинах. Поразительно, что в групповых портретах (впоследствии и в индивидуальных) портретные характеристики уступают первенство характеристикам идеологическим, более того – классовым.

Нежному колориту Боттичелли учился у Филиппо Липпи, но твердую линию и контур он заимствовал в скульптурах Вероккио; твердость линии почти скульптурная и контур жесткий. Не у кроткого Филиппо Липпи можно было научиться такой надменности. Откинутая назад голова, взгляд сверху вниз, павлинья осанка Медичи родственна осанке кондотьера Коллеони. Конную статую Вероккио выполнил пятью годами позже картины «Поклонение волхвов», но работы, предшествующие большой конной скульптуре, уже были в его флорентийской мастерской, которую Боттичелли хорошо знал и в которой учился. На картине Козимо Медичи, старший на тот момент в династии, и два его сына олицетворяют волхвов. Козимо преклонил колени перед Девой, дети (тоже волхвы) смотрят на Марию, но внуки, Джулиано и Лоренцо, уже не участвуют в церемонии. Юноша Джулиано думает о своем, Лоренцо гордо выпятил грудь и о поклонах не помышляет. Традиционное поклонение Святому семейству становится прославлением земного семейства Медичи и прежде всего их круга: если младенцу Иисусу отныне вверена земная юдоль, то за существенную часть таковой отвечают во Флоренции просвещенные люди. Главным в картине является утверждение, что свободный и уверенный в себе человек постоит за свое достоинство самостоятельно – и обладает правами и средствами это доказать. Та же павлиньи-гордая, пренебрежительная к окружающим осанка Джулиано повторена Боттичелли в образе святого Себастьяна (1747, Картинная галерея, Берлин). Святой Себастьян, чертами лица напоминающий Джулиано, не просто «не замечает» своих страданий (как, скажем, Иисус кисти Босха), но высокомерно вызывает стрелы на себя, провоцирует мучителей надменностью. Он выше своих врагов – и по социальному статусу и, главное, по самосознанию. Он – представитель иной страты, неподвластной осуждению – ни правому, ни неправому.

А. Ф. Лосев в своей знаменитой главе «Обратная сторона титанизма» вменяет в вину «возрожденцам» (термин Лосева) то, что наряду с принципами гуманности и образованием примат воли (антихристианское, по Лосеву, свойство) рождает, помимо выдающихся мыслителей, жестоких кондотьеров. Но процесс оправдания кондотьерства социологически и теоретически иной. Не существует никакой «обратной стороны» – образован единый конгломерат, особый социальный феномен.

6

В 1482 г. Боттичелли пишет знаменитую картину «Весна» – парная вещь к «Рождению Венеры», созданному в 1483–1485 гг. для той же виллы ди Кастелло. Спор в отношении этих произведений начался при жизни автора, возобновился в XIX в.

Действие «Весны» происходит в волшебном лесу. По траве, усыпанной цветами, движутся хрупкие женские фигуры, они бережно ступают, почти парят; это не только характеристика неземной природы – здесь деликатность в прикосновении ко всему сущему. В картине речь о любви – но о такой, которая не может поранить, не может бурной страстью навредить. Смятого цветка и потревоженной души эти дамы не допустят – и в связи с этим прочитать данное произведение как языческий текст, восхваляющий земную страсть, невозможно. Боттичелли писал чистыми локальными цветами, не употребляя лессировок сиенской школы и глубоких полутонов венецианцев; добивался чистого звука – и это также отсылает к иконописи. Но иконописи особой, уже искушенной живописью маслом.

Особенность «Весны» в том, что в композиции нет центра; точнее, имеется два центра, и внимание рассеивается. Первая фигура, что привлекает внимание, – это классическая героиня Боттичелли, та самая дама, которая появляется то в образе Венеры, то в образе Марии. Кто она в данной картине, сказать затруднительно. Отвлекает вторая героиня, женщина из правой группы, одетая в платье, усыпанное цветами. Взгляд перемещается с одной дамы на другую, невольно сравнивая. Иные заключают, что утверждается тождество, зеркальность.

Принято называть фигуру в платье из цветов Флорой, богиней природы. Суждение выглядит странным, если обратить внимание на то, что в картине «Рождение Венеры» изображена та же женская пара: к центральной фигуре (Венере, плывущей в раковине) обращается прекрасная женщина, в том же цветочном платье, что и дама с картины «Примавера», и схожая с ней чертами лица. Героинь в «Рождении Венеры» тоже две, но здесь никто не упоминает про Флору.

Что касается первой дамы картины «Примавера», то ее иногда именуют Венерой (хотя Венера присутствует на соседнем холсте), а иногда даже Марией. Однако здесь не каноническое изображение Богоматери. Мария, как она изображена в десятке холстов Боттичелли, схожа с этой женщиной чертами; но у Боттичелли все героини похожи чертами. Символика цвета у Марии иная. Вместо лазоревого цвета (для Богоматери принятого), неопознанная женщина из картины «Примавера» облачена в серебристую тунику и алое покрывало. Эта женщина не из пантеона языческих богинь, и она не христианская святая. Существует обаятельная трактовка Гомбриха, объясняющего диптих как неоплатоническое сопоставление Любви Земной («Рождение Венеры») и Любви Небесной («Весна»). Принять эту трактовку мешает образный строй картин: в «Рождении Венеры» богиня возникает перед нами из раковины святого Иакова Компостельского, то есть рождается наглядным образом христианская любовь, а вовсе не Любовь Земная. Тем самым трактовка Гомбриха не убеждает.

Нарисованы земные женщины, и одновременно это небесные создания. Такие дамы в культуре итальянского Ренессанса существуют. И, более того, Боттичелли рисовал одну из них. Изображения дантовской возлюбленной Беатриче, которые Боттичелли создал десятилетием спустя, иллюстрируя «Рай» Данте, воспроизводят данную фигуру буквально. Заказчик иллюстраций к «Комедии» тот же самый, что и заказчик «Весны» и «Рождения Венеры», а именно Лоренцо ди Пьерфранческо де Медичи. Косвенным образом это подтверждает связь иллюстраций к «Комедии» и диптиха с виллы ди Кастелло. Дама, изображенная на картине «Весна», – та же самая, что и в рисунках к «Комедии». В центре картины «Примавера» художник Сандро Боттичелли нарисовал возлюбленную Данте Алигьери, Беатриче, которая выходит встречать зрителя в Раю. Перед нами – не волшебный лес, а райский сад.

Непонятным остается, отчего картину именуют «Примавера» и кто вторая женщина в платье из цветов. Богиня Флора (если справа от Беатриче изображена она) не представляет весну. Картина связана со словом «Примавера» (весна) по иной причине. Имя Примавера носила возлюбленная Гвидо Кавальканти. Монна Джованна, которой посвящены канцоны Гвидо, именуется в куртуазной манере «Примавера», настолько она прекрасна. Это же имя повторяет и Данте в XXIV канцоне Vita Nuova. Данте описывает сцену встречи с двумя дамами так:

«И вскоре после этих слов, сказанных мне сердцем на языке Амора, я увидел, как направляется ко мне некая благородная дама, прославленная своею красотой. Она некогда имела большую власть над сердцем первого моего друга. Имя этой дамы было Джованна; и за ее красоту, как полагают люди, она получила имя Примавера; и так звали ее. Я видел, как вслед за нею приближается чудотворная Беатриче. Так прошли эти дамы одна за другой, и показалось мне, что Амор снова заговорил в моем сердце и произнес: “Первая зовется Примавера лишь благодаря сегодняшнему ее появлению; я вдохновил того, кто дал ей имя Примавера, так ее назвать, ибо она придет первой в день, когда Беатриче предстанет своему верному после его видения. И если ты хочешь проникнуть в смысл первого ее имени, оно обозначает равно: “Она придет первой”, так как происходит от имени того Джованни, который предшествовал свету истины, говоря: “Ego vox clamantis in deserto: parate viam Domini”» (Аз есмь глас вопиющего в пустыне: уготовьте путь Господу).

Данте воспринимает Джованну, возлюбленную Кавальканти, как ипостась Иоанна Крестителя, пролагающего путь Иисусу, коему поэт уподобил Беатриче. Слово «Примавера» в данном контексте обозначает того, кто идет первым, предваряя истинный свет. Данте использует игру слов (prima verra – идущий первым). И вот на полотне Боттичелли дама Примавера действительно выступает вперед, возвещает приход Истины. Примавера в этом понимании означает «Весть об Истине».

Диптих «Весна» и «Рождение Венеры» есть повествование, в котором главные роли отданы возлюбленным Данте Алигьери и Гвидо Кавальканти; используя семантику этих образов, Боттичелли говорит не о конкретных дамах (не о конкретных дамах говорит и Данте в Vita Nuova), но о явлении христианской истины через любовь. В Vita Nouva свой прозаический текст Данте завершает стихотворными строчками:

И монну Ванну вместе с монной Биче

Увидел я, – незримое другими

За чудом чудо шло. Как бы во сне

Амор сказал: «Постигни их обличье,

Ты знаешь, Примавера первой имя,

Второй – Амор, во всем подобный мне.

Присутствует в картине и Амор (это вовсе не Купидон маньеристических аллегорий, но тот Амор, что описан Данте), он парит над Беатриче – так, как описано в канцоне. Сочетание цветов в одежде Беатриче на картине Боттичелли соответствует замыслу Данте. Беатриче является поэту на восьмом году своей жизни в платье кроваво-красного цвета, затем, в восемнадцать лет, она облачена в белое – символ непорочности; в XXX песне Чистилища она снова в одеждах цвета пламени. Боттичелли одевает свою героиню в сочетание белых и алых цветов.

Сандро Боттичелли строит образы картины согласно эстетике «нового сладостного стиля», первым певцом которого был Кавальканти. Возлюбленная Кавальканти выступает в роли пролагающей дорогу, как сам Кавальканти проложил путь поэзии Данте. Эстетический код «нового сладостного стиля» – итальянского аналога куртуазной провансальской поэзии – Боттичелли передал в совершенстве: трепетная и одновременно бренная хрупкая красота. Мир в дремотном состоянии; кто-то скажет «сумерки перед рассветом, пробуждение христианства», но можно увидеть в этом смертную природу красоты.

Гвидо Кавальканти, который поехал паломником в Сантьяго-де-Компостела (не доехал, по язвительному свидетельству сиенского хрониста), инициировал эстетический код второй картины из диптиха, «Рождение Венеры». Для Кавальканти это паломничество было невероятно: поехал, чтобы испытать чувства, а веровал ли в Бога, неизвестно. Раковина святого Иакова Компостельского изображена Боттичелли в качестве мандорлы, из коей возникает Венера; символ очевиден: перед нами воплощение христианской любви. «Рождение Венеры» развивает метафору «Примаверы»: явление истины, которое обещано в первом холсте, состоялось.

Марсилио Фичино рекомендовал воспринимать античную Венеру как воплощение категории гуманности; трактовка Боттичелли родственна, но несколько отличается от неоплатонической. Перед нами не античная Венера, но и не Богоматерь: дама, рождающаяся из раковины, напоминает сразу обо всем (Кавальканти в канцонах рассуждает о сгустке понятий); красота, милосердие, гармония, любовь – все это слито в одной фигуре. Томас Манн в пьесе «Фьоренца» уподобил Флоренцию прекрасной женщине, так думали о республике и современники Боттичелли; отчего бы не уподобить прекрасную женщину флорентийскому гуманизму и шире – Истине? Пройдет не так много времени, и та же нагая фигура будет символизировать Истину в картине Боттичелли. Сочетание христианской и языческой гармонии – это утопия, возможно, такую утопию и пишет Боттичелли. Утопия недолговечна: в обеих картинах присутствует злой дух – причем зло не сослано в преисподнюю, как на христианских иконах, но заявляет о себе властно.

Гвидо Кавальканти, возлюбленный Примаверы, предрекал Флоренции не утопическое существование – и ту имперско-христианскую утопию, которую славил Данте, не считал благом. Вольно было Данте считать Примаверу предвестницей той, что ведет к новому «золотому веку»; Кавальканти считал иначе. Гвидо Кавальканти был известен агностицизмом. Данте (в 10-й песне Ада), Боккаччо (в 9-й новелле 6-го дня) и Филиппо Виллани описывают неверие Кавальканти подробно. Флорентийцы (по словам Боккаччо) считали, что «его размышления состояли лишь в искании, возможно ли открыть, что Бога нет».

Несмотря на приведенный отрывок из «Новой жизни» и параллель монны Ванны с монной Биче, – отношения Данте и Кавальканти были сложными, чтобы не сказать антагонистическими. Это также важно для понимания картины «Весна». Как легко заметить, в картине «Весна» не происходит слияния двух ипостасей истины – Примаверы и Беатриче; они соседствуют, но словно не замечают друг друга. Примавера не просто идет впереди – она проходит мимо Беатриче. Картина имеет два центра: Боттичелли описал конфликт Гвидо Кавальканти и Данте. Коль скоро Данте и Кавальканти персонифицировали себя в образах идеальных возлюбленных, не будет преувеличением сказать, что перед нами картина об отношении Данте и Кавальканти. Считается, что Кавальканти был первым, кто разрушил их союз. К Данте Гвидо обратился так:

Тебя не раз я в мыслях посещал,

И низость чувств я видел, удивленный.

Мне больно – где твой разум просвещенный?

Иль добродетели ты утерял?

Докучных лиц ты ранее встречал

Презреньем. Обо мне, к Амору склонный,

Сердечно говорил. Твой стих влюбленный

Не я ли, принимая, привечал.

Смотрю на жизнь твою – и вот не смею

Сказать, что речь твоя ласкает слух.

Мой взор тебя уже не потревожит.

Прочти сонет, и он тебе поможет,

И пусть расстанется докучный дух

С униженной тобой душой твоею.

Интеллектуальные разногласия достигли критической точки в политической интриге. Данте в качестве приора Флоренции был в числе тех, кто приговорил Гвидо Кавальканти к изгнанию в малярийный край Сарцану, что привело к смерти Кавальканти. Гвидо Кавальканти упомянут в «Комедии» косвенно – в 10-й песне Ада, в разговоре с его отцом, сам не появляется. Гвидо Кавальканти, судя по всем свидетельствам, был признан первым интеллектуалом Флоренции и старшим товарищем («первым другом», как он его сам называл) Данте. В письме к королю Неаполя Лоренцо Медичи упоминает Гвидо Кавальканти как «искуснейшего диалектика и философа» – и это спустя почти двести лет после смерти Гвидо.

Самое полное впечатление об образной системе Кавальканти (она же есть свод мировоззрения философского) можно получить из канцоны Donna me prega. Канцона «Донна меня просит» написана нарочито сложно: стремящийся к истине должен прилагать усилия в понимании. Существует несколько переводов; ни они, ни чтение оригинального текста не делают стихотворение ясным. Речь в канцоне идет о феномене любви (Амор), но понятом не в религиозном и не в неоплатоническом (фичиновском) смысле, как постоянное духовное восхождение, – Кавальканти трактует Амора как выражение экзистенции, силы бытия. Излагая положение Аристотеля свободно, Кавальканти пишет о том, что ум есть свойство души; Амор, приводя в движение душу эмоцией любви, высвобождает ум и дает уму благородное направление. По Аристотелю, существует ум потенциальный и ум активный – Кавальканти же пишет так:

Его (Амора. – М.К.) вмещает памяти обитель,

Там он основан, сформирован, меты,

Как бы от света…

– это практически дословный перевод. Здесь существенно то, что Амор носит приметы как бы (как бы, но это не так) света, но

…ясность, получает

От тьмы, сгущает кою Марс-воитель…

Роль Амора проясняется в присутствии Марса – бога войны; Марс соседствует, и образуется взаимозависимость. Следовательно, происхождение Амора (происхождение любви в сознании человека) имеет две отправные точки. Марс на картине присутствует: это Джулиано (он и Меркурий, и Парис, и Марс – согласно иконографии Боттичелли); Марс в боевой амуниции изображен столь же куртуазно, как Амур, в этой же ипостаси он появляется на картине Боттичелли «Марс и Венера». Неподалеку от Беатриче и Примаверы написана третья женщина, точнее, ее душа. Прозрачная дама бесплотна, и (если согласиться, что перед нами Примавера и Беатриче) в ней следует признать Симонетту Веспуччи – возлюбленную идеального героя Джулиано. Именно ее, Симонетту, и хватает на наших глазах Смерть. Торжество Любви уравновешено победой Смерти. Для последователя Аверроэса утверждение логично. Аверроэс считает, что душа состоит из двух частей – индивидуальной и божественной. Когда мы называем Кавальканти последователем Аверроэса (Данте последователем Аристотеля, Боттичелли последователем Фичино), не стоит думать, что поэт перелагал мысли философа; Кавальканти – самостоятельно мыслящий человек; но испытал влияние экзистенциализма Аверроэса.

Кавальканти пишет так:

Из формы, кою зренье облекает,

Втекает в часть, активным интеллектом,

…

Жилище (получает. – М.К.) там он,

Где владеть не может.

Это несколько неуклюжий перевод, но и сам фрагмент – темный, вызывает наибольшее количество толкований. Зрение помогает узнать форму и превращает потенциальный ум в активный – то есть помещает любовь туда, где она не может властвовать. Важно различать разум индивидуальной души – и разум Божественный. В душе – две части, бессмертная и смертная. В той части души, которая Божественна, обитает Разум, который лишен индивидуальности, это разум, объединяющий всех людей. Божественная душа бессмертна, но вот индивидуальная душа – смертна. Аверроэс, и за ним Кавальканти, считает, что индивидуальная душа умирает вместе с телом.

Гвидо Кавальканти не разделяет мысли неоплатоников о бессмертии любви; для Кавальканти – любовь соседствует со смертью, с небытием, поскольку должна быть осознана интеллектом, а он – смертен.

В канцоне Donna me prega высказано то, что не соответствует дантовскому представлению о сущности Любви. По Данте Любовь – это своего рода мотор, «что движет солнце и светила», то есть общий закон бессмертия. Для Кавальканти же любовь ведет к последнему испытанию:

Приходит человека ум в расстройство,

И не спокойства ищет он всечасно,

И не того, что в мудрости прекрасно.

Разрушительная субстанция любви уравновешена смертью («смерть часто мощи вслед идет Амора»), и между двух зол проявляется сущность человеческого. Амор, пробуждая интеллектуальную потенцию, никогда не может остановиться, «укоренен в законе материи» и продолжает экспансию естества (см. Ардиццоне, который пишет о двойной природе Амора Кавальканти: Ardizzone, Gvido Cavalcanti). Благородство смертного, согласно Кавальканти, есть единственно достойный, субъективный (сегодня мы бы сказали: экзистенциальный) выбор в условиях обреченности.

Канцона Кавальканти утверждает смертность интеллектуальной души и доблесть выбора смертного конца. Для таких людей, как оба эти поэта, сопрягавших интеллектуальную работу личности с социальным устройством, сопоставить проект бессмертия души в единении с миром и проект сопротивления миру – с политическими системами – вполне естественно. Говоря об Аморе, они одновременно обсуждали Флорентийскую республику. В эстетике Кавальканти можно видеть описание недолговечного бытия республики, обреченной к исчезновению; Данте нашел иное решение.

Нельзя и представить себе, что Боттичелли канцона незнакома: в кругу Лоренцо и в Академии Фичино данную канцону связывали с толкованием платоновского «Пира» – и критиковали как аверроистскую. Кавальканти пишет о мире, организованном одновременно языческим Амором и тенью Амора, Смертью, являющейся его логическим продолжением.

«Весна» и «Рождение Венеры» – это рассказ о бренности гуманного, рассуждение в духе Кавальканти. Вероятно, уместным будет добавить, что поэзия Гвидо Кавальканти пребывала в тени поэмы Данте шестьсот лет, пользуясь выражением Эзры Паунда.

7

Объяснить причину забвения Кавальканти – значит понять многое и в живописи Боттичелли, и в природе Ренессанса, и в позиции Лоренцо. Спор меж Данте и Кавальканти идет о сущности божества Амор. Этому богу любви посвящают канцоны и сонеты десятки тосканских и провансальских поэтов, пишут столь серьезно, что, читая обширный корпус текстов, удивляешься: как может быть, что сильные, наделенные политической властью и грубыми страстями мужчины взахлеб пишут о бесплотной ипостаси любви. Как правило, эти мужчины участвуют в войнах и заняты переделом власти, судами, штрафами, казнями. Данте прежде всего был политическим деятелем Флоренции, Гвидо – одним из вождей политической партии. В качестве действующих политиков, обсуждавших судьбу республики, они не могли переставать быть собою, переходя к разговорам о поэзии; напротив. Можно воспринимать культ Амора как дань куртуазной моде, как своего рода эвфемизм, как ханжество; но в рассуждениях об Аморе скрыто общественное, гражданственное утверждение. Поэтический троп (так часто в философии) несет целый шлейф значений, не связанных сугубо с поэзией. Приняв сторону Данте в разногласиях между двумя поэтами, потомки сделали не поэтический, но политический выбор.

– Где сын мой? Почему он не с тобой? – спрашивает у Данте отец Гвидо Кавальканти, которого поэт встречает в 10-м кругу Чистилища.

Существенно в этой встрече все. Во-первых, Данте помещает старика Кавальканти, гвельфа, в одну гробницу с гибеллином Фаринатой дельи Уберти. Полководец Фарината однажды спас Флоренцию гвельфов, когда победившие при Монтаперти гибеллины хотели город разрушить, – то есть гибеллин встал ради любви к родному городу над партийностью. А Кавальканти, знаменитый гвельф, принадлежит к той же партии, к какой принадлежал сам Данте. Однако в ту пору, когда создается «Комедия», Данте уже о распре гвельфов с гибеллинами мало печется; его представления о переустройстве общества изменились. Оба флорентийца – и тот, что спас город от своих же гибеллинов, и былой союзник-гвельф – в Аду; неясно за что. Видимо, Кавальканти-старший – за ересь (?), но в чем ересь – непонятно. Важно, что оба «грешника» ратовали за единство и спасение Флоренции – старик Кавальканти даже женил своего сына Гвидо на дочери Фаринаты, чтобы остановить рознь гвельфов и гибеллинов во имя цельности республики. Но Данте теперь ненавидит Флоренцию в целом; гвельфов так же, как гибеллинов, и само существование города ему неприятно. Что же касается былого друга, поэта Гвидо Кавальканти, то причину забвения дружбы Данте объясняет так:

Я не своею волей в царстве теней, —

Ответил я, – и здесь мой вождь стоит,

А Гвидо ваш не чтил его творений.

Поразительный ответ: Кавальканти не чтил творений Вергилия – и что с того?

Отец Кавальканти прежде всего поражен прошедшим родом глагола: «чтил».

«Как ты ответил? / Он их не чтил? Его уж нет средь вас? / Отрадный свет его очам не светел?»

Для Данте это вопрос неприятный: дело в том, что именно Данте, как приор города, приговорил Гвидо Кавальканти к изгнанию в малярийную Сарцану, где тот заболел и быстро умер. В том 1300 г., когда происходит действие «Комедии» (написан текст позже, но по указанному в поэме возрасту Данте рассчитать год легко), Гвидо уже мертв. Здесь, впрочем, тонкость: Данте так расставляет хронологию, что смерть Кавальканти оказывается датированной двумя-тремя месяцами позднее предполагаемого мгновения встречи с отцом поэта в Чистилище; и, мол, поэт о смерти не осведомлен. Это – классически сфабрикованное алиби в духе рассказов Агаты Кристи: ведь Данте пишет эту сцену спустя годы после смерти Гвидо и своей волей помещает встречу с отцом умершего чуть раньше даты смерти. Он, пишущий эти строки, о смерти «первого друга» знает великолепно.

Данте молчит – и отец-Кавальканти все понимает, падает в гробницу, более не появляется.

Один из примеров характерной жестокости Данте, этот – особенно разителен, поскольку с поэтом Гвидо Кавальканти автор «Комедии» много рассуждал о любви. И вот именно тогда, когда состоялось его паломничество к Любви Небесной, Гвидо Кавальканти им забыт.

Неужели из-за того, что Гвидо Кавальканти не преклонялся перед Вергилием, ему нет места рядом с Данте, не нашлось уголка в Чистилище и в Раю? Данте, как преданный читатель Аристотеля, свое представление об Аде основал на характерной сентенции Аристотеля: «Несправедливость – не часть порока, но порочность в целом». Аристотель здесь повторяет ту мысль Платона, что инициирует знаменитый диалог «Государство»; рассуждение об идеальной конструкции общества начинается с определения понятия справедливости: выяснив, что понятие «справедливость» всеобъемлющее, спорщики понимают, что требуется создать общество, в котором несправедливость невозможна в принципе. Сократ предлагает такую социальную конструкцию, которую потомки сочтут тоталитарной. Регламентированная и несколько тоталитарная конструкция мироздания, предложенная Данте, имеет прямой аналог с «Государством» Платона. «Комедия» (учитывая политическую деятельность Данте) сформирована структурой платоновского диалога. Данте принимает «несправедливость», широко понятую, как основания для наказаний. Именно чувство справедливости возмездия позволяет Данте говорить с грешниками безжалостно. Этьен Жильсон в своей работе о Данте пишет о том, что мерой определения наказаний для Данте служит лично присущее поэту «чувство справедливости».

В разговоре со стариком Кавальканти – где это чувство личной справедливости? Трудно понять, но понять необходимо. Данте за восемь сотен лет превратился в символическую, неприкасаемую фигуру, в мумию интеллектуального дерзания. Будет лишь данью уважения по отношению к его собственным правилам поведения смотреть на его роль, его строчки и образы, не впадая в языческое поклонение. Данте – всего лишь человек, не меньше – но и не больше.

Вергилий, выбранный Данте в провожатые и непререкаемые авторитеты – не самый значительный мудрец и совсем не христианский мыслитель: Данте, судя по всему, знаком с трудами псевдо-Дионисия Ареопагита и Альберта Великого. Однако славен Вергилий не мудростью и даже не столько поэтическим даром. Значение «Энеиды» в том, что Вергилием выстраивается генеалогия итальянского государства, понятого как единая империя, утверждается великая имперская идея, восходящая к античности. Эней, по замыслу Вергилия (поддержанному и инициированному императором), делегирован богами на то, чтобы основать новое государство – вся предыдущая история подверстана Вергилием к этой миссии. Точно так же, как это делает Данте в своей «Комедии», Вергилий пересказывает разнообразные сюжеты из греческой поэзии, сообщая Энею (и читателю), что все эти сюжетные линии соединятся в новом государстве. Вергилий – любимый поэт императора Августа; угодничество поэта по отношению к Августу, готовность исправлять свои произведения по указке власти, демонстративная преданность власти – все это могло бы шокировать иного флорентийца, но Данте почитает Вергилия как образец гражданственности.

Фундаментальная странность «Комедии» в том, что провожатым на пути поиска идеальной райской Любви у Данте выступает Вергилий. Данте двигается в направлении Беатриче, олицетворяющей Любовь в Небесной христианской ипостаси – и вожатым Данте на этом маршруте выступает латинский поэт, придворный поэт Августа, который сказал о любви крайне мало и вообще ничего не сказал о любви мужчины и женщины. Зачем в путешествие к Любви (тем более любви христианской) брать в провожатые мыслителя, коему Любовь несвойственна и он язычник, – непонятно. Данте отчасти обходит этот вопрос тем, что непосредственно в Рай Вергилий войти не может, хотя сам маршрут ему отлично известен, и в Чистилище римский имперский поэт чувствует себя превосходно. В Раю Вергилий перепоручает своего ученика Бернару Клервоскому и собственно Беатриче, воплощению Любви.

Выбрав Вергилия себе в вожатые, Данте сознательно выразил – и многократно подчеркнул этот факт – полное приятие идеалов и суждений учителя; в том числе понимания им дефиниции Любви; о любви между путешественниками не раз заходит речь; впрочем, это всегда любовь особенная, не та, о которой Данте некогда говорил с Гвидо Кавальканти.

Любовь в понимании Вергилия – это чувство восторга перед Отечеством, императором, нацией, долгом и, прежде всего, приверженность идее мировой империи, воплощенной в Риме, – и никакая иная страсть в произведениях Вергилия не воспета. Любовь к другому смертному существу, которая может изменить душу, заставить свернуть с пути долга, – Вергилию в принципе неведома. А что касается долга, то это долг государственный.

Учреждение мирового порядка – эта вергилиевская мысль (даже потребность) становится основной мыслью Данте. Именно в этом смысле, понимая «Комедию», «Монархию» и некоторые иные произведения и письма как произведения, трактующие мировой порядок, Данте является полноправным наследником Вергилия. Вергилий учит Данте основам этики Аристотеля; читатель может вычитать фрагменты «Никомаховой этики» в тех пояснениях, что даются римским поэтом; по Аристотелю, существует три вида греха: «несдержанность, зверство, порок». Вергилий же говорит так:

Ужели ты не помнишь изреченья

Из «Этики», что пагубней всего

Три ненавистных небесам влеченья:

Несдержность, злоба, буйное скотство.

Ад, 11-я песнь

Насколько Аристотель соответствует Писанию, это за рамками рассуждения, на основе этого положения Данте (принято так читать структуру Ада) осмысливает кодекс адских мук. Аристотель в «Никомаховой этике» всякий грех и всякую добродетель подразделяет на три ступени; свойственный ему прием разложения и упрощения дефиниций. Схоластика пользуется аристотелевским приемом: структурирует грех и добродетель. Скажем, Фома Аквинский различает: грех против Бога, грех против себя, грех против ближнего. Насколько это помогает понять природу греха, неизвестно. Грех против ближнего – является ли он грехом против Бога? А если не является, что же это за странный Бог? Война – это грех всех трех степеней, или же бывает война, угодная Богу? И что делать, если ересь против Бога не является злом по отношению к ближнему? У Фомы ответа на эти вопросы нет. Данте вслед за схоластами структурирует грехи, но выясняет, что имеются десятки неучтенных промежуточных дефиниций: за мельчайшие провинности следует наказание; Вергилий постоянно разъясняет Данте, в чем именно состояло в данном случае уклонение от генеральной линии. Фильтр, поставленный «Комедией» перед грешниками, гораздо более суров, нежели аристотелевский: тут замечают малейшую провинность. Недреманное око поэта выискивает таких грешников, которые от Аристотеля и Фомы могли бы ускользнуть. Так ли виновен Кавальканти-отец? Но дотошность, которой позавидовал бы иной вертухай, имеет благую цель. Данте постоянно помнит общую посылку: он послан (по мере продвижения вглубь структуры мироздания становится понятно, что это не путешествие, предпринятое из любопытства, но миссия), чтобы своим рассказом образумить живых и живые сумели бы выстроить государство, где несправедливость невозможна в принципе. Структура мироздания проецируется на земные порядки. Иными словами, изучая принципы наказаний и поощрений, поэт излагает живым социальные правила; поэтому он обличает не только конкретный порок, но и то, что способствует внедрению порока: колебания, неверие, сомнение – и, таким образом, круг наказуемых расширяется.

Вергилий – фактический наставник в определении грехов и, соответственно, в построении гипотетического государства: у него имеется римский опыт.

Поэтому Вергилий и взят в вожатые. Вместе с Данте они обдумывают, как обустроить жизнь живых, как должно выглядеть государство. Причем авторитет Вергилия обоснован для Данте двумя обстоятельствами (помимо поэтического гения): Вергилий – любимый поэт императора Октавиана, и Вергилий – символический представитель Аристотеля. До того как создать «Комедию», Данте написал трактат «Пир», в котором обосновал существование двух авторитетов: римского императора и Аристотеля, которого Данте именует Философ. Трактат «Пир» остался незаконченным, точнее, едва начатым – он попросту растворился в «Комедии»; художественно он гораздо слабее, а теоретически нужды в нем уже не было, но намерение Данте обозначил полновесно – «преподать урок, которого никто другой преподать не может». И вот именно в «Пире» сказано, что есть Философ и римский император, они и являются божественными учителями. Обе эти ипостаси как бы слились в Вергилии.

Учреждение общего миропорядка – в представлении Вергилия – выглядит столь же противоречивым и смутным, как и идея Данте о мировой монархии. Внутренние несоответствия политической конструкции Данте в своей родословной имеют туманные взгляды Вергилия; речь идет не об умолчании или незавершенности мысли, но именно о неувязках, принципиальных противоречиях. Вергилий вроде бы миролюбив, но радуется победам римского оружия и гордится военной мощью Рима; Вергилий с ненавистью относится к междоусобицам и славит идею миродержавности Рима, но будто бы против внешних экспансий. Как возможно сочетать эти противоречия, из текстов Вергилия неясно. Идея римского владычества в произведениях Вергилия конкретна, но подчас принимает черты утопии: поэт грезит о золотом веке, о времени, когда все народы миролюбиво сольются в единую империю (о коей речь заходит еще в «Буколиках»), но эта империя, разумеется, будет Римской, а не абстрактной. Путешествие Энея, в отличие от путешествия Одиссея, который едет к жене, имеет цель государственную, он ищет землю, где возникнет величайшая держава:

…Отыщите древнюю матерь!

Будут над всею страной там царить Энея потомки,

Дети детей, а за ними и те, кто от них народится.

Октавиан Август чтит своего поэта за прославление императорской власти, и на протяжении всего творчества Вергилий славит дух Рима. Если в поэме «Энеида» есть центральная идея, то она связана не с судьбой Энея (и, тем более, не с его личной любовью: таковой просто нет), но с бессмертием идеи Рима. Эпитет «Вечный» основан на божественном предначертании.

Данте вовсе не думает скрывать, что его ведет та же страсть, что и римского поэта, и героя поэмы, Энея, а именно: стремление к целостному миропорядку. Данте естественно отождествить с Энеем: сцены в Аду, куда Эней спускается за Анхизом, сомнений не оставляют. Анхиз, демонстрируя Энею души усопших, исполняет роль Вергилия по отношению к Данте, здесь заимствование прямое – но существует родство Энея и Данте в главном: в цели путешествия, поставленной путнику. Эней должен основать новое царство взамен разрушенного. И Данте тоже должен найти основание нового миропорядка взамен утерянного. Данте золотым веком считает мировую монархию, но не языческую, как Вергилий, а христианскую; в чем отличие христианской монархии от языческой, сказать, исходя из текстов Данте, невозможно. Нет ни единой строки, обещающей прощение или милосердие грешникам, но малейшая провинность по отношению к воле императора, который представляет райскую волю, неминуемо ведет к адским мукам. Сопрягая идею мировой империи (золотого века, олицетворенного империей) с христианской идеей, Данте создает столь же противоречивую политико-религиозную конструкцию, как и его духовный учитель. Еще со времен «Пира» (там этой теме посвящено два абзаца) Данте последовательно вносит причудливые предложения, на основании которых поэта в XX в. некоторые зачислили в коммунисты. Фраза «…чтобы между ними царил мир, которым наслаждались бы города, где любили бы друг друга соседи, в любви же этой каждый дом получал в меру своих потребностей, и чтобы, удовлетворив их, каждый человек жил счастливо, ибо он рожден для счастья» («Пир», IV, IV, 4) интерпретируется в марксистском духе. Такое прочтение, разумеется, далеко от дантовского понимания государства. Первое и базовое положение Данте – это установление на Земле единого всесильного единовластного Рима. «…для устранения междоусобных войн и их причин необходимо, чтобы вся земля и чтобы все, чем дано владеть человеческому роду, было Монархией, то есть единым государством, и имело одного государя, который, владея всем и не будучи в состоянии желать большего, удерживал бы отдельных государей в пределах их владений…»

Это, совершенно здравое в эпоху усобиц, желание вызывает, однако, некоторые опасения, когда узнаешь, что император своей властью, данной ему от Бога, контролирует все человеческие воли вообще. «Всякое искусство и всякое человеческое действие в известных пределах ограничены императором (…) Так что можно было бы сказать об императоре, если угодно образно представить себе его обязанности, что он – как бы всадник, объезжающий человеческую волю» (Пир IV, 9).

Верховный авторитет дарован императору непосредственно Богом, но как состоялся этот акт передачи верховных полномочий, Данте умалчивает; если из Библии нам известно о передаче Моисею заповедей на горе Синай или о рождении Сына Божьего, который пришел исполнить Закон отца, и эти события сугубо конкретные и задокументированные, то, в случае императорской власти, воплощение в ней Божественной воли недоказуемо. Но, однако, несомненно.

Данте помещает Гуго Капета в Чистилище, и родоначальник династии Капетингов в XX песни Чистилища объясняет, что является помехой для полноценного императорского управления: жадность отдельных князей. Волчица в бестиарии Данте, то есть жадность местных князей, должна быть уничтожена, и тогда утвердится гармония. Капет подтверждает:

Я был Гугон, Капетом нареченный,

…

… уже сжимала

Моя рука бразды державных сил,

И мне земель, да и друзей достало,

Пока мой род …

Не схоронил стыда, …

… он начал хитрости плести

И грабить;

…

Я вижу время, близок срок ему, —

И новый Карл …

… без войска, многих он поборет

Копьем Иуды; им он так разит,

Что брюхо у Флоренции распорет.

Планы касательно Флоренции были Гуго Капету неведомы, их вложил в уста Капету Данте. А что касается логики рассуждения короля, то уместно привести исторический анекдот, повествующий о диалоге Гуго Капета с графом Перигорским, Адальбертом. Желая прекратить усобицы и обуздать притязания, Капет задал Адальберту вопрос: «Кто тебя сделал графом?» На что граф ответствовал: «А кто тебя сделал королем?» И, хотя такая логика в обсуждении миссии императора неизбежна, Данте ее избегает.

Из текста поэмы понятно, что роль папы и Церкви становится условной. Для папы не остается сферы, в которой он мог бы применить свои таланты – все уже занято. Естественный разум, по Данте, подчинен Философу (и над ним не властен даже император), а воля человека формируется императором. В этом пункте у всех толкователей Данте (см. Жильсона, например) возникает вопрос: но коль скоро именно человеческая воля регулирует применение естественного разума, то до каких пределов распространяется власть императора? И этот вопрос тем более существенен, что Бог передает свои полномочия императору и в других посредниках не нуждается. Соответственно, вера как производное от воли и разума переходит в ведомство государства как бы сама собой.

Жильсон отметил важную особенность мышления Данте – его постоянную потребность в учреждении авторитета; причем выбор авторитета весьма зависим от иерархии. Так, при смене кругов Ада и Чистилища, при смене уровней Небес Данте постоянно нуждается в новом вожатом, ответственном за конкретное место. Новый местоблюститель (Вергилий, Беатриче, Бернар Клервоский) уравновешивается внутри определенных страт соответствующим распорядителем. Так, среди философов главенствует Аристотель, святой Фома отвечает за умозрительную теологию, а Бонавентура за теологию любви. Потребность в иерархии соответствует общей конструкции – все устроено именно так: по кругам, секторам, поясам и уровням – и в каждом сегменте мироздания имеется свой распорядитель. Такое членение мироздания, открывшееся поэту, опрокинуто в реальность – и должно быть отлито в форму государства, то есть Римской империи.

В этом пункте у того, кто наблюдает за строгим распределением обязанностей в этой казарменной гармонии, может возникнуть вопрос: а как же прекрасная Донна? Где же здесь место для той самой Беатриче, которой была посвящена первая книга – Vita Nuovo? Попутно читатель может узнать, что Данте порывает с dolce stil nuovo и утверждает иной стиль, который называет эпитетом «прекрасный» (lo bello stile). Оказывается, «прекрасный стиль», опровергающий «сладостный стиль», Данте заимствует у Вергилия, о чем прямо сообщает (Ад, 3). В чем состоит «прекрасное» и чем новый стиль отличен от того «сладостного» стиля, который Данте некогда утверждал вместе с Кавальканти, станет понятно очень быстро.

Вся конструкция, возведенная Данте (это подчеркивается стократно, едва ли не в каждой песне), пронизана тождествами и логическими параллелями:

Как в каждом небе дивное сродство

Большого с многим, с малым – небольшого,

Его связует с Разумом (…)

Фактически Данте строит мировой порядок столь же последовательно и строго, как Платон свою «Республику»; но вот проблема – Платон в казарменно и справедливо организованной республике не находит места для обычной человеческой любви, это чувство сводится в республике Платона к физиологическим отправлениям, которые регулируются социальными правилами. Но ведь Данте не может довольствоваться физиологией, невозможно такое представить! И действительно, для Данте Любовь значит нечто иное.

Для Данте – миропорядок включает в себя не только членение на Ад, Чистилище и Рай, но и господство императора над земными выгодами и страстями; все это вместе воплощается в Любви. Как именно Любовь господствует над мелкими страстями – это вопрос не только теологический, но и (в Земной ипостаси Любви) чувственный. Почему Любовь воплощает именно императорскую власть (а не, скажем, власть возлюбленной над любимым в традиции трубадуров), это также не ясно. Но для Данте таких вопросов на девятом уровне небес вовсе не существует. Любовь, по Данте, есть не что иное, как закон миропорядка, это такой же идеальный закон или идеальный образ, как золотой век у Вергилия. Но, как бы идеален этот образ ни был, его строительные функции налагают определенные обязательства на образ Беатриче. Та Любовь, что «движет солнце и светила» – это закон, а не личное чувство, и в этом законе нет неоплатонического единения личного и надличного. То, что неоплатоники приписали Данте спустя столетия и что описывается мистическим сочетанием Любви Небесной и Любви Земной, в поэме Данте отсутствует. И в этом – глубокое, фундаментальное непонимание неоплатониками Данте, которого они часто именуют своим кормчим. Именно Земной Любви, которая образовала бы с Небесной Любовью неслиянно-нераздельное единство, в образе Беатриче нет. Тот факт, что Беатриче никогда не была земной возлюбленной Данте в том смысле, какой вкладывает в эти слова провансальский трубадур или Гвидо Кавальканти, принципиален для текста «Комедии». Любовь Данте не связана с земным чувством вовсе, принципиально не связана; это вовсе не человеческое чувство, но надличное. Любовь в политико-религиозной конструкции Данте именно потому бессмертна, что она никогда в земных эмоциях и не существовала, ее закон можно лишь прозреть через земную ипостась. Но закон этот – надмирный.

Любовь для Вергилия (если только отношения Энея с Дидоной можно именовать этим словом) послужила поводом для строгих государственных сентенций, внушенных Энею божеством: следует покинуть женщину, отвлекающую от государственных свершений, и следовать путем славы. «Женщины раб, ты забыл о царстве и подвигах громких?» Перевод не вполне точен: в оригинале uxorius, «любящий муж» (образ «раба женщины» есть у Проперция, Тибулла и Овидия, не у Вергилия, хотя по сути «любящий муж» в данном контексте равен «рабу женщины» – так видят Энея со стороны). Как ни странно, буквальный перевод усугубляет проблему: «любящий муж» забывает о любви, когда Меркурий (ранее Юпитер) напоминает ему о долге перед потомками – но что есть долг перед потомками? Никаких потомков у Энея еще не существует, он именно бежит от женщины, с которой мог бы создать потомков, и с этой точки зрения призыв Меркурия нелеп. Речь идет о государстве, которое необходимо создать. И тем самым любовь противопоставлена государственному интересу.

Эней, разумеется, думает именно о царстве и, когда оправдывается перед Дидоной, мол, его упрекает тень отца, – то лукавит. «Тень отца» желает восстановления могущественного царства, это совпадает с призывом Юпитера и выражается в словах «сила и слава». Эней выглядит некрасиво, хотя Вергилий и прибегает к уловке: с Энея вина мягко снимается, Энею словно не хочется делать выбор (Italiam non sponte sequor, «я не по воле своей плыву в Италию»). Данте усвоил прием «снятия ответственности в силу непреодолимых обстоятельств» от Вергилия – так его дружба с Кавальканти ставится именно в положение любви Энея к Дидоне – и рад бы дружить, но коль скоро мой «первый друг» не верит в бога и не чтит Вергилия, то сами понимаете. Мимоходом стоит обратить внимание на феномен «выбора Энея» в «Сиде» и «Гамлете»: выбор, который осуществляет Сид в драме Корнеля – это личный выбор, не навязанный богами; что касается Гамлета, то он вовсе подвергает указание призрака сомнению и желает убедиться во всем самостоятельно. И Сид, и Гамлет – индивидуальности, любящие и ставящие любовь выше всего; следование долгу потому заставляет их идти против любви, что, не совершив рокового поступка, они стали бы недостойны любви. Эта неразрешимая экзистенциальная проблема лежит в основе выбора Гамлета и Сида; это, если угодно, взгляд на вещи, свойственный Кавальканти.

Но для Энея (и Данте) выбор стоит иной и осмысляется иначе. Энею попросту предложено оставить Дидону, и он подчиняется. Экзистенциального выбора здесь нет.

Важно и то, что Эней оправдан Вергилием и оправдан Данте – в то же самое время Данте помещает Одиссея в 8-й круг Ада. Одиссей, уехавший от Цирцеи, где был околдован, к собственной жене Пенелопе – и Эней, оставивший любящую его без всякого волшебства Дидону, чтобы выполнять поручение богов по строительству государства, – это абсолютно несопоставимые по моральным качествам герои. Однако Одиссей горит в Аду («пламень раздвояет жало»), и Данте с Вергилием указали причину, по которой Одиссей наказан. Как и в случае с хронологией смерти Гвидо Кавальканти, Данте прибегает к лукавой подтасовке: Одиссею вменяется в вину то, что он оставил жену, сына и отца, чтобы уплыть (уже после возвращения) к Геркулесовым столпам (открывая город, в дальнейшем названный Лиссабоном).

Ни нежность к сыну, ни перед отцом

Священный страх, ни долг любви спокойный

Близ Пенелопы с радостным челом

Не возмогли смирить мой голод знойный.

Ад, XXVI, 94

Эпизода с отъездом Одиссея из Итаки в «Одиссее» нет. С данной версией Данте мог ознакомиться единственно из поэмы своего учителя – Брунетто Латини. Казус подробно описал Франческо Галлори (Francesco Gallori): Латини упоминает о возможном путешествии Одиссея туда, «где заканчивается земля»; в классической литературе тех лет упоминаний об этой поездке Одиссея не было. Данте заимствует версию у Латини, заведомо зная, что к гомеровскому тексту отношения история не имеет. Трюк дает возможность славить строителя Италии, противопоставляя его греку, и автору «Энеиды» Вергилию разрешается высокомерно разговаривать с героем Гомера:

«Когда почтил вас много или мало, – так Вергилий говорит Одиссею и Диомеду, – слагая в мире мой высокий сказ, постойте!» Ад, XXVI, 82.

Склонясь перед «высоким сказом» Энеиды, герои «Илиады» и «Одиссеи» замирают. Что значит вина Энея перед Дидоной, когда имеется подлинно виновный – Одиссей! Такого рода трюк привычен для распределения наказаний в «Комедии»: сделано все, чтобы представить Энея правым. Важно и то, что Дидона – царица Карфагена, того самого города, который «должен быть разрушен», и был разрушен за сто лет до написания поэмы – к вящей славе римского государства. В дальнейшем на пепелище, засыпанном солью, город был отстроен заново и стал частью римской Африки. По крайней мере трижды, в 3-й и 4-й песнях «Энеиды», царица Дидона отождествляется с «высоким Карфагеном», а ее самоубийство сопровождается строками:

Кажется, весь Карфаген или старинный Тир под ударом

Вражеским рушится в прах и объемлет буйное пламя

Кровли богов и кровли людей, пожаром бушуя.

Если добавить к этому, что именно строки, описывающие отплытие Энея, безумство Дидоны и самоубийство царицы, и принято считать вершиной любовной поэзии Вергилия, то место любви среди прочих ценностей римского поэта делается очевидно.

Даже и на миг трудно представить, что строки «женщины раб, ты забыл о царстве и подвигах громких» могли бы найти понимание в очень ясном мировоззрении республиканца Кавальканти. Данте ставит былому собрату в вину, что тот не чтил Вергилия, но как же мог Кавальканти чтить то, что он не уважает в принципе?

Любовь для Данте и любовь для Кавальканти – субстанции несхожие; именно это и послужило причиной раздора двух поэтов; возможно, следует определить расхождение во взглядах Кавальканти и Данте еще более резко. Кавальканти полагал, и это можно понять из его строк, что Данте, манифестируя Любовь как надмирный закон, незаметно для себя (или же, как ясно теперь, обдуманно) превратил любовь в эквивалент государственной идеи, и конкретно – имперской идеи.

Для Данте Любовь – это государственная строительная воля, горящая страсть к власти, к государственному долгу, к воплощению повелительных дерзаний.

Кавальканти, ощущавший любовь как предельное напряжение существа, которое дается человеку для понимания его бренности, поскольку та часть души, что любит, смертна, полагал, что если любовь переживет смертную душу, то станет уже иной субстанцией, претерпевшей страдание.

Вы видите при каждой нашей встрече,

Как дух Амора трепет вызывает:

Приходит он, иначе не бывает

Лишь только в час кончины человечьей.

Для Кавальканти подлинность Амора именно в том и состоит, что Амор – вестник и любви, и смерти одновременно. Экзистенциальное понимание любви приводит Кавальканти к утверждению, что обреченная смертная любовь есть причина лучших человеческих качеств, розданных другим в момент (и благодаря) собственной обреченности.

Дух тонкий, проходя сквозь очи, ранит

И дух ума, дремавший, пробуждает,

Что дух любви к движенью принуждает,

А тот все духи к благородству тянет.

И далее:

Дух сладостный иной, который следом

Дух милосердья за собой приводит.

В пробуждении милосердия и благородства (не в абстрактных качествах государства, но в личном милосердии и благородстве), по Кавальканти, и состоит роль Земной Любви к Прекрасной Донне; в этом-то и состоит «жестокость» Амора и Донны, традиционно отмеченная провансальскими трубадурами. Провансальские поэты для Гвидо всегда пребудут единомышленниками (см. канцону «В Тулузе донну встретил я…»).

Для Данте Амор – еще со времен Vita Nuova – грозное воинствующее божество, зовущее на бессмертные подвиги; в дальнейшем мы понимаем, что это подвиги во имя мирового и государственного строительства. Мысль строительства империи главенствует над тем, что, как полагал Кавальканти, является чистым духом. И, развивая метафору Данте (собственно, эта метафора настолько прозрачна, что ее развить несложно): Любовь для Данте – это образ Империи.

Конечно, применять к поэзии социальные толкования не всегда корректно. Однако отношения Вергилия с императором Августом совершенно конкретны, а письмо Данте к императору Генриху вопиюще конкретно. Более политизированного поэта, нежели Данте, история просто не знает.

Данте называл императора Священной Римской империи Генриха VII преемником Августа, считал, что он создаст искомый золотой век (см. идеал Вергилия). Хроника того времени говорит сама за себя: император переходит Западные Альпы, захватывая города Италии. Данте обращается ко всем правителям междоусобной Италии, призывая покориться «солнцу мира и справедливости». Милан, Генуя, Пиза покорились, гвельфская лига сопротивляется. Данте в пору дружбы с Гвидо Кавальканти сам был гвельфом, но сейчас он уже гибеллин. Объясняют это тем, что Данте предпочитал (подобно Вергилию) единую власть над всем миром, нежели череду усобиц; собственно, сам поэт говорит об этом в «Монархии». Данте становится сознательным империалистом. Когда флорентийцы (былые соотечественники) заявили императору, что ни перед кем еще не склонялись, Данте пишет письмо «Злодеям флорентийцам» (датировано 1 марта 1311 г.). Гражданственный поэт грозит былым соотечественникам страшными казнями; одновременно поэт пишет письмо императору Генриху, убеждает его в том, что прежде всего надо уничтожить корень зол – Флоренцию. «Неужели ты не знаешь, о превосходнейший из государей, и не видишь с высоты своего величия, где нора, в которой живет, не боясь охотников, грязная лисица?» (то есть Флорентийская республика).

В Раю Беатриче показывает Данте трон, приготовленный императору Генриху:

Воссядет дух державного средь вас

Арриго, что, Италию спасая,

Придет на помощь слишком в ранний час.

Гвидо Кавальканти к тому моменту давно мертв, но не приходится гадать, как бы он отнесся к таким строкам – и, помимо прочего, к тому обстоятельству, что эти политические декларации касательно объединения вольных итальянских городов, о покорении Флоренции германским императором – произносит Прекрасная Донна, предмет поклонения возлюбленного, та, что представляет собой чистую эманацию Любви. Но в том-то и дело, что для Данте империя и борьба за имперскую власть и есть Любовь. И никакой иной Любви поэма Данте не воспевает.

С этим и связана нетерпимость поэта, его мстительность в отношении былых соратников – поэтов сладостного стиля: своего учителя Брунетто Латини он помещает в 7-й круг Ада – причем считается (из текста это явно не следует), будто бы за однополую любовь, хотя и не вполне понятно, почему Вергилий за те же пристрастия (как в случае Латини, недоказанные) не поплатился. Внутри логики христианского сознания тот грех, что признан таковым после принятия христианства, не считается за такой для римлянина; но, руководствуясь логикой самого Данте, поставившего язычника судить ошибки, в том числе и христианские, такая логика не может быть признана релевантной.

Брунетто Латини – философ, первым создает поэму не на латыни (как раз Данте начал писать «Комедию» на латинском), но на французском языке. Латини, изгнанный гибеллинами после той битвы при Монтаперти, где полководцем был Фарината, нашел приют в Париже; он возвращается во Флоренцию после реставрации гвельфов. Будучи во Франции (по-французски!), пишет поэму об идеальном мироустройстве «Tesoretto» («Сокровище»); Данте заимствует кое-что непосредственно с самого начала поэмы: строфа «я очутился в сумрачном лесу» воспроизводит метафору Латини. Данте, вслед за Латини, пускается в путешествие, желая постичь общий закон мироздания; интересно, что советчиком Латини выступает поэт Овидий. В десятой главе «Тезоретто» имеется следующая сцена:

…

узрел Овидия в роскошном одеянье;

Обдумав все, что нам несет любовь,

Он описал в деталях все уловки,

Деяния и страсти.

Я его просил сказать,

В чем цель затей Амора:

Зло или добро на крыльях он несет,

Лук, стрелы, муки – для чего все это?

Овидий мне ответил на «волгаре»:

Любовь поймет лишь тот, кто испытает,

И, если ты желаешь знать любовь,

Прими все разом: радость, боль

И горе, ошибки и открытья.

Все это порождается любовью.

Я бросился бежать, и ночь и день

Бежал я прочь от злобного ребенка,

Чтоб он не мог поранить мое сердце.

И если я об этом умолчу,

Решите вы: я жертвой стал любви.

Однако потрудитесь разобраться:

Влюбленный слишком часто изменяет

Свои сужденья.

В смятении и я был, но недолго.

Не мог пошевелиться, увлечен

И побежден любовью,

Уже не мог идти; и ослабел.

Но мне помог Овидий: объяснил,

Как следует себя вести;

Я ожил, тогда и путь нашел,

И я сумел сбежать.

Я перешел чрез Альпы и дошел

До благодатной радостной равнины.

Во время путешествия – страдал.

Страх, скорбь, одышка;

В теле и в душе такая боль,

Что уж решил вернуться

И каяться смиренно во грехах

Священникам с монахами.

Даже в этой книжке пороков – бездна;

В каждом моем слове могу их отыскать,

Мне б их исправить,

Чтоб мой труд пришел с согласье с верой.

Я прошу, позвольте немного отдохнуть.

Собраться с мыслями.

Мне надо вникнуть, обменяться мненьем,

Как лучше каяться. Сыскать такого друга,

Которого сочту я настоящим,

Которому доверю свои мысли

И от которого приму советы[17].

В отличие от Латини не ведающий сомнений Данте выбирает себе в вожди не знатока природы любви Овидия (см. «Лекарство от любви»), но государственного поэта Вергилия, подчинившего чувства (в том числе и подобие любви) строительству социального порядка. Поэма Латини написана слегка насмешливым тоном; обращения к читателю (в переводе они опущены): «Позвольте мне, сударь, слегка отдохнуть и поразмыслить» исключают директивность в принципе. Латини не утрачивает ощущения собственной свободы: он не долгом влеком, но путешествует из любопытства. Данте же именно ведом Вергилием. Латини, как и Данте, описывает общий закон, управляющий природой; но согласно Латини это не закон, но Натура. В третьей главе «Сокровищ» Латини рисует тварный мир, населенный людьми и животными («лик был природы един по всей широте мирозданья», как говорит Овидий в «Метаморфозах»), и описывает волшебную фигуру, повелительницу сущего:

«…которая всеми управляла. Ее воплощение было то смутным, то явным. Порой казалось, что она касается неба и становится частью неба; но иногда она словно меняла небосвод, пуская его в круговорот. Порой она делалась огромной и заключала весь мир в объятья, и тогда казалось, что она улыбается; но порой уменьшалась в размерах и делалась грустной…»

«…Золотые нити волос свободно распущены.

Чистое чело, красивые глаза и длинные ресницы, алые губы, точеный нос, сверкающая улыбка и нежная шея.

Я не нахожу слов, не потому что испуган и ленив, но потому что не понимаю, чему она принадлежит: земле, небу или морю. Я лишь понял, что она способна творить и растворять в себе стихии.

Возникла из ниоткуда, а как – материально и духовно или тем способом, который не могу формулировать, это мне знать не дано.

И я увидел, что в ней каждое существо находит одновременно и свое начало, и свой конец»[18].

Описание этой фигуры, приводящей в движение все живое, имеет мало общего с возможным портретом Богоматери или явлением Спасителя и какой-либо еще эманацией христианского Духа; зато это описание в полной мере соответствует «Рождению Венеры» Боттичелли.

Продолжим текст Латини цитатой из четвертой главы «Сокровищницы»:

«Когда она увидела меня,

Повернулась ко мне, улыбнулась и добродушно сказала:

Я – Природа (Natura), и я создание Творца.

…

Он начал создавать меня, но таков принцип творения, что процесс создания не имеет ни начала ни конца.

Процесс моего созидания не заканчивается.

…

Творец присутствует во все времена, он вечно творит меня … и моя работа, которую он освещает, постоянна и никогда не завершена»[19].

Сколь разительно отличается это изображение «вечно длящегося творения» и этой не выносящей приговоров Природы («не духовной и не материальной, но всеобщей») от того императивного существа, что трансформировалось у Данте в образ Беатриче. И сколь схож описанный Латини процесс вечно осуществляющегося (и никогда не завершенного) творения с тем, что описан у Пальмиери! Поэму Пальмиери, написанную в полемике с Данте, следует рассмотреть в связи с Микеланджело – здесь же, говоря о Боттичелли, уместно вспомнить, что и Венера вечно рождается обновленной из вод морских. Влияние Латини на Данте огромно. Возможно, «Комедия» менялась по мере того, как взгляды автора уточнялись. Данте начинал поэму как ученик Латини, закончил как последователь Бернара Клервоского; начинал как республиканец, завершил как империалист. Данте, безусловно, симпатизировал Латини в ту пору, как тот, вернувшись из ссылки, получил высокие гражданские должности благодаря выборам в республике гвельфов. В ту пору, как Данте пишет «Чистилище», он уже осуждает сам институт выборов.

Италия, раба, скорбей очаг,

В великой буре судно без кормила,

Не госпожа народов, а кабак!

Чистилище, VI, 76–78

«Судно без кормила» – это определение страны без верховной власти, а «кабак» – метафора постоянной смены управления. Данте последовательно выступает против смены (ротации, как сказали бы сегодня) власти. Данте против партийной системы – и народ, избирающий нового управляющего, кажется ему преступным. Поэтому человек, уготовивший императору Генриху место в Раю, помещает императора Фридриха II в Ад. О наказании Фридриха II сообщает Фарината:

…

Здесь больше тысячи во рву;

И Федерик Второй лег в яму эту.

Вина Фридриха II в том, что противник папства, трижды отлученный от церкви, властный и талантливый император (Якоб Буркхард именует его «первым человеком Ренессанса») не сумел объединить Италию. И вот Данте находит рецепт: следует использовать христианскую любовь для скрепы империи. Трактовка любви как воли и государственного долга и вызвала известные строчки Кавальканти, обращенные к былому другу:

И пусть расстанется докучный дух

С униженной тобой душой твоею.

Принципиальное несовпадение идеалов Гвидо Кавальканти и Данте в отношении любви и государства – и непонимание этого расхождения потомками – привели к массе недоразумений; из эстетики Кавальканти рождались итальянские карбонарии и Гарибальди, Грамши и Негро; из эстетики Данте – Муссолини и д’Аннунцио. В том, что касается трактовки картины Боттичелли «Весна», и, разумеется, в анализе дебатов неоплатоников двора Лоренцо – это расхождение общественных идеалов также существенно.

8

Живопись на тему Амора, несущего смерть, экзистенциального Амора, как его понимал Гвидо Кавальканти, – это не только картина «Весна»; но комплементарный к ней цикл картин, посвященный Настаджо дельи Онести.

В том именно году (1482), когда Боттичелли работал над «Весной», Лоренцо заказал ему цикл картин на тему новеллы пятого дня из «Декамерона» Боккаччо – это рассказ о юноше Настаджо дельи Онести, который, будучи отвергнут возлюбленной, удалился из города и, гуляя в роще, стал свидетелем странной сцены.

Настаджо увидел обнаженную девушку, бегущую от собак и черного всадника. Настаджо попытался остановить всадника, и тот рассказал ему свою историю. Звали всадника Гвидо дельи Анастаджи, и он когда-то любил ту девушку, которую сегодня преследует. Донна его отвергла, и рыцарь Гвидо покончил с собой и попал в ад. В ад попала и гордячка-девушка в наказание за те муки, что причинила рыцарю Гвидо. Им обоим назначено наказание – одно на двоих. Гвидо должен каждый день преследовать девушку, убивать ее и вырывать у нее сердце. И на следующий день повторяется то же самое. И, рассказав все это, рыцарь Гвидо вырвал у девушки сердце, та упала, затем встала, ее разрезанная плоть восстановилась, девушка побежала дальше, а рыцарь Гвидо поскакал за ней.

Учитывая то, что Боккаччо посвятил две новеллы в «Декамероне» Гвидо Кавальканти, соблазнительно увидеть в этой новелле ироническое изложение эстетики dolce stil nuovo так, как понимал этот стиль Гвидо Кавальканти. Сердце влюбленного, которое Амор держит в руке, – метафора, привычная для поэтов «сладостного стиля». В Vita Nuova к этой метафоре прибегает и Данте. Любовь, которая себя выражает через смерть, – это один из привычных тропов Гвидо. Боккаччо в обычном для него насмешливом тоне опровергает Кавальканти, утверждая, что даже умереть возлюбленный толком не сможет, но будет находиться во власти миропорядка, умирая бесконечно и бесконечно же убивая возлюбленную.

Рыцарь, вечно скачущий за девушкой, чтобы вырвать у нее сердце, – это едкая издевка над поэзией нового сладостного стиля, и всадник – это сам Гвидо Кавальканти, умерший к тому времени от малярии. Он, последователь Аверроэса, считающий, что душа смертна и любовь убивает, теперь сам может убедиться в том, насколько по-другому все устроено.

Насмешка Боккаччо должна была импонировать Лоренцо – Великолепный и сам писал «Пьяниц», высмеивая приверженность Амору; добавлю, что один из персонажей «Пьяниц» носит имя Настаджо. В заказе на серию картин, сделанном Боттичелли, сказывается сарказм правителя. Лоренцо, который ревниво следит за творчеством Боттичелли и видит, что в «Весне» Боттичелли фактически следует философии канцоны Donna me prega Кавальканти, то есть экзистенциальному – отнюдь не неоплатоническому придворному стилю, – принуждает Боттичелли написать опровержение собственной «Весны». И Боттичелли подчинился. Четыре небольших деревянных панели сделаны как поэтапный пересказ новеллы Боккаччо, изображают ту же Примаверу, но уже бегущую от собак, и за ней гонится ее вечный губитель, тот самый темный рыцарь Гвидо (Кавальканти). Звучание имени Гвидо дельи Анастаджи (Гвидо Воскресший) указывает на Кавальканти прямо. Механистически выполненные, жесткие и безжизненные образы этих панелей Боттичелли должны славить бесконечность, опровергать экзистенциализм Гвидо Кавальканти.

Толкование цикла картин на тему Настаджо дельи Онести может показаться избыточно сложным, но стоит принять во внимание принцип сложной метафоры у любого образа Кавальканти и Данте.

Среди многочисленных толкований «Комедии» выделяется прочтение Россетти и еще более радикальное, следующее за Россетти, толкование эзотерика Рене Генона. Справедливо напомнив, что Данте сам усердно сообщает читателю, что текст «Комедии» нуждается в дешифровке, что есть несколько уровней понимания образов, Россетти и Генон утверждают, что «Комедия» иллюстрирует основные принципы розенкрейцерства. Сравнение семантики поэмы с семантикой «Романа о Розе» проводит и Элифас Леви, мистик XIX в.: «…важные манифестации оккультизма совпадают с эпохой падения тамплиеров, потому что Жан де Мен, или Клопинель, современник старости Данте, свои лучшие годы провел при дворе Филиппа Красивого. … это раскрытие тайн оккультизма … Роза Фламеля, роза Жана де Мена и роза Данте родились на одном и том же розовом кусте».

Символические числа и геометрические фигуры, структура Небес, воинство в белых одеждах (в нем Генон желает видеть тамплиеров), покровительство Вергилия (в коем эзотерическая традиция видит чародея) – это и впрямь можно трактовать как следование эзотерической традиции; нужно ли – иной вопрос. Подобные толкования мы всегда склонны оставлять в стороне. Однако желание поэта наблюдать механизм управления миром и быть причастным к управлению миром – важная черта «Комедии». Дантовская уверенность в том, что надо быть посвященным в сокровенные знания, чтобы разглядеть истину, оправдывает толкование Генона (и даже Леви) – наряду с другими, возможно и такое. Эзотерическое, мистическое, христианское или же сложносоставное начало управляет миром; очевидно желание выстроить модель управления.

О вы, разумные, взгляните сами,

И всякий наставленье да поймет,

Сокрытое под странными стихами!

Боттичелли, скорее всего, старался понять. То, что мы видим как иллюстрацию к неоплатоническому светскому дискурсу, имеет вполне конкретное, политическое значение.

Духовное родство Данте и Муссолини почувствовал Дмитрий Мережковский: в своем, несколько наивном, очерке о Данте он приводит эпизод встречи с диктатором, произошедшей сразу после конкордата с Римом.

Мережковский задал Муссолини три вопроса: «…первый о том, какая борьба с коммунизмом (а следовательно, и с русским большевизмом) возможна – национальная или только всемирная; второй – о возможной будущей всемирной войне или мире (что значит основанная им «Римская империя» – вечный мир или вечная война?); третий – о возможном соединении Государства с Церковью, «Орла» с «Крестом», Aquila и Croce, по Дантовой символике (что значит заключенный им «конкордат» с Ватиканом?)».

Муссолини обратил к Мережковскому свои «огромные, широко на все открытые, всепожирающие глаза – ясновидения знак» и сказал, что не может отвечать на «дантовские вопросы».

Русский писатель восхитился: Муссолини понял свое глубокое родство. В 1938 г. кабинет Муссолини по инициативе директора Бреры принял решение по построению так называемого Дантеума, колоссального музея-монумента, призванного увековечить дерзновенную мечту Данте и его роль как строителя империи. Мемориал должен был воспроизводить весь маршрут поэта. Любопытно, что Джузеппе Терраньи, архитектор, пришел к выводу, что общая конфигурация всего мироздания (ад – чистилище – рай) напоминает византийскую архитектуру церквей. Это соображение тем интереснее, что фигура императора, как ее представлял себе Данте, соответствует фигуре византийского базилевса.

В контексте этого рассуждения имеет смысл сослаться на книгу Доменико Вентурини (Domenico Venturini), изданную в 1932 г., «Муссолини и Данте», с разделами «Политическая система Данте и политическая система Великолепного Дуче новой Италии», «Всеобщий мир, продвигаемый Алигьери, формирует доминирующую мысль Дуче о новой Италии», «Пределы юрисдикции двух направляющих человечества – императора и понтифика», «Почему Данте искал в Германии освободителя Италии» и т. п. Это отнюдь не парадокс; когда мы выводим Гитлера из Ницше, мы допускаем преувеличение, но не столь большое. Книга Вентурини пропагандистская; но, как большинство пропагандистских книг, точная в определениях; приведу лишь одну цитату: «Данте считал вредным для преемственности власти не только борьбу между партиями, но и само существование их. Фашизм завершил операцию подавления партий, и не могло быть иначе, поскольку в системе фашизма не соревнование партий образует жизнь государства, но само Государство формирует правление на основе собственного сознания и через основные институты социальной политики. Само государство является мощным волевым политическим этическим организмом, но отнюдь не инертным механизмом, который может быть приведен в движение «внешними факторами», наподобие партий; то есть государство само по себе имеет политическую душу.

В таком корпоративном режиме государство по определению является тоталитарным, в том смысле, что никакая политическая сила не может существовать за его пределами. Таким образом, старая партийная функция становится несовместимой с новой идеей государства, которое не допускает множественности сознаний, адресов и целей. (Маравилья, «Основы режима».) Таким образом, в фашистском государстве в высшей степени достигнута доктрина, предложенная Данте, как основа благосостояния граждан любого государства и нации. Данте говорит о необходимости единства в том смысле, что если несколько сущностей направлены на одну цель, то только одна из этих сущностей должна управлять, а другие должны быть управляемы»[20]. Как бы ни было неприятно признать тождество вульгарной книги Вентурини с практически сакральным текстом дантовской «Комедии», несомненно, политические доктрины совпадают. Выражаясь в современных терминах, Данте выступил против многопартийной системы.

Если подступиться к «Комедии» великого флорентийца с теми требованиями поэтапного разбора смысла, какие сам Данте рекомендовал для анализа произведений, то прежде всего требуется простой экфрасис.

1. Экфрасис выполнен Боттичелли в его иллюстрациях к поэме и, хотя не подробен, передает сюжет точно. Поэт в возрасте тридцати пяти лет предпринял путешествие через Ад, Чистилище и Рай. Гость из реальности, где живут временно, получил возможность наблюдать жизнь вечную. Поэт осмотрел устройство трех отделений мироздания, существующих параллельно с земной юдолью. Поэт смог узнать финальную оценку всех деяний. Его вожатым в Аду и Чистилище выступал латинский поэт Вергилий, певец Римской империи Августа. В Раю вожатой поэта стала Беатриче, которую он провозгласил возлюбленной. Любовной связи меж Данте и Беатриче в реальности не было, но поэт объявил Беатриче возлюбленной в ином, не житейском смысле. Другим вожатым в Раю стал святой Бернар Клервоский, не столь давно умерший прелат, схоласт и инициатор Альбигойских войн. В последних песнях Рая Беатриче и Бернар открывают поэту принципы мироустройства.

2. Аллегорического смысла в поэме нет, поскольку сила текста (как и в Священном Писании) в отсутствии иносказаний: все вещи, даже те, которые неизвестны, названы, как если бы были реальны. В этом радикальное отличие от нового сладостного стиля, построенного на метафорах. Если Данте желает показать наказание папы Климента VII, то он изображает папу в Злых Щелях и конкретно показывает и причину наказания, и род наказания. Лишенная иносказаний, поэма, однако, содержит систему символов – на уровне гербовой эмблематики. Эмблематика обозначает связь вещей, которую надлежит постичь. Мистическая симметрия мироздания распространяется на все – от малых явлений до генеральных понятий. Поэма предъявляет цифровые и символические знаки бытия: орел и крест, например, или совпадения количества песен или строк с определенными числами. Сочетание орла и креста можно прочитать как воплощение христианства в империи (орел – знак Габсбургов, крест – знак христианства). Таких символов много, это внешние обозначения всеобщего закона.

3. Моральный урок поэмы состоит в подчинении каждого человека и при жизни, и после смерти единому закону. Закон держит все страсти и мысли под контролем. Индивидуальное счастье людей невозможно без общего счастья, а общее счастье выражается в единстве воль. Отклонения от этого единства в сторону личных стремлений будут неизбежно наказаны вечными муками. Поэт обозначает многочисленные пороки людей, вызванные индивидуализмом. Некоторые из пороков совпадают с теми, что были выявлены библейскими текстами. Однако поэт объясняет, что есть как бы «промежуточные» пороки, вызванные сомнением, нежеланием твердо придерживаться общего плана. Иногда поэт более суров, нежели церковь.

4. Метафизический смысл поэмы заключается в том, что поэт предвидит создание внутри жизни земной и временной той системы управления, какой управляется вечная жизнь. Данте утверждает, что цель – единство вечного и переменного. Так будет достигнута абсолютная гармония, исключающая несправедливость в принципе. Вероятно, в будущем отпадет необходимость в Аде, хотя, с другой стороны, те грешники, которые уже в Аду, должны продолжать мучиться. Предложенная система управления живыми называется империей и управляется в соответствии с правилами, переданными из вечной жизни. По типу управления такая империя напоминает фашистский рейх. Данте стал фашистом не вдруг и не случайно; он эволюционировал постепенно и обдумывал всякий шаг.

Эволюция Данте от гвельфа – к гибеллину, от республиканца – к имперцу, от империалиста – к фашисту – поразительна; здесь сказалась драма Ренессанса, опротестовавшего собственную свободу. Фигуру Данте принято воспринимать как символ интеллектуальной свободы и (хотя так прямо не говорится) символ Ренессанса, во всяком случае, Проторенессанса. И, однако, позиция Данте абсолютно и обдуманно направлена против свободы воли, и если понимать Ренессанс как утверждение свободной воли (см. Пико, Валла или позже Эразма), то Данте поэт антиренессансный и антиреспубликанский. В свете эволюции Данте от республиканца к империалисту изменение типа правления, которого придерживалось семейство Медичи, от республиканского к тираническому – закономерно. Существенно, впрочем, то, что Медичи, даже создав тираническую систему управления Флоренцией, даже превратив былую республику в герцогство Тосканское, оставляют некоторые элементы республиканского законопроизводства. Что же касается правления Лоренцо Медичи, то последний – учитывая эволюцию Данте, скорее всего, ему понятную – выстраивает диалог неоплатонического двора как оппозицию доктрине Данте.

В свете директивной конструкции Данте личность жовиального тирана Лоренцо приобретает черты даже, пожалуй, героические. Поэма Лоренцо «Пьяницы» – обдуманная пародия на директивный дискурс «Комедии»; уместно уподобить поэму Лоренцо пятой книге Рабле, путешествию к Оракулу Божественной Бутылки. Написанная терцинами и сюжетом подражающая Данте, поэма скабрезна на грани кощунства:

…Учил, что величайшая из пыток

Та, что терпел Спаситель на кресте,

Когда воскликнул: Как я пить хочу!

Когда бы этот тип был столь премудр,

Насколько толст и пьян, то он сошел бы

За Августина и святых отцов.

Пусть прочь идут

С божественной добродетелью.

Это фрагменты из третьей главы. Ниже фрагменты из главы пятой:

К вождю я повернулся, трепеща,

И вопрошал: вот вижу вход пред нами,

Но сможет ли войти в ворота смертный?

Вожатый молвил: Здешние жильцы

Огромны, но не стоит их бояться:

Они свой разум пропили давно.

…

Вот Аполлон, он не велик ни в чем,

За исключением размеров чаши[21].

Можно сказать, что эпикурейский тон Лоренцо пригодился флорентийской риторике: убрал присущую со времен Данте патетическую фальшь в описании малых сих. Описывая далекие толпы грешников, которые, очевидно, тоже как-то страдают, Данте не конкретизирует мучений (поскольку нет оснований для персональной мести), просто сообщает о том, что все они стонали или трепетали. Помимо прочего, шуточная поэма Лоренцо едва ли не впервые реалистически описывает быт крестьянства – быт пьяный и вульгарный, но живой. Традиция сентиментальной буколической литературы, начиная с Вергилия, задала на тысячелетие вперед мелодраматическое представление о деревне; в подробной поэме Данте, обличающей пороки городов, ничего не сказано про убожество народной жизни. Что касается «Буколик» Вергилия, написанных по конкретной государственной нужде – поднимать сельское хозяйство в разоренной гражданской войной стране, – то в заказной сельскохозяйственной поэме («Поднятой целине» I в. н. э.) о реальности сознательно не сказано вообще ничего. Вергилий – поэт официозный, программно неправдивый. Лоренцо пишет о крестьянстве так, как написал бы Броувер или Тенирс, Хальс или Остаде, то есть так, как не написал ни Данте, ни Боккаччо, ни Вергилий. Лоренцо, конечно же, развратный тиран, но вот парадокс: устами тирана глаголет истина. В поэзии Лоренцо слышится живой, умный, честный (вот странность – честный!) голос. И вот флорентийский тиран, ценитель скабрезной шутки, заказывает Боттичелли иллюстрации к Боккаччо, высмеивающие куртуазную литературу.

Параллельно с циклом иллюстраций к новелле о Настаджо, иллюстраций ехидных, Боттичелли заканчивает «Рождение Венеры» и «Весну» – печальный реквием республике.

Сразу же после написания этих вещей для виллы ди Кастелло Боттичелли отбывает в Рим, расписывать капеллу, получившую название Сикстинской, поскольку задумал ее Сикст IV. Папа Сикст IV был врагом Флоренции и участвовал в военных действиях против нее вместе с Неаполем; тем более странно, что певец флорентийской свободы Боттичелли отправляется в Рим.

Капелла, по замыслу папы, представляет теологическую трактовку истории. Амбиции Сикста в том, чтобы в эстетике капеллы воплотить то, что Флорентийский собор не смог воплотить в политике.

За несколько лет до Микеланджело Боттичелли пробует единой концепцией соединить то, что распадается у него на глазах.

9

Появлению во Флоренции Фра Савонарола обязан рекомендациям философа Пико делла Мирандола, известного своими противоречивыми взглядами. Пико был мастер по части поисков антитез к собственным тезисам – его 900 тезисов полны противоречий, им самим пестуемых; Пико был платоником, который изначальную, вечно изменяемую парадигму расширил произвольно, включил и доктрины иудаизма, и каббалу, и мистику; спустя век его бы сочли алхимиком. Его последователь, бесстрашный Бруно, договорил многое до конца – Пико предпочитал провоцировать. Пико привлек страстный обличитель светского гуманизма монах Савонарола, обличитель роскоши, к которой сам Пико испытывал простительную (как он считал) слабость. Проповедь приезжего аббата показалась светскому философу необходимым компонентом для его смеси: тигель гуманизма, сплавляющий все, считал Пико, выдержит эту смесь. Приезжий монах был диковинкой, таким очаровательным бунтарем, которого всякий салон приветствует – до того момента, разумеется, пока этот правдолюбец не разрушает устои салона. Но кто же мог этакое предполагать? Савонарола стал аббатом монастыря Святого Марка; толпы флорентийцев шли на проповеди нового аббата, обличавшие роскошь знати и преступления правителя Лоренцо, да и сам Лоренцо умилялся аббату. Правителя Флоренции коробило, что монах не испытывает благодарности за оказанные ему милости; но благородный Лоренцо Медичи был выше обид. Савонарола заговорил с яростью библейского пророка. Слова из проповеди Савонаролы «Господь позволил богатому впасть в грех, чтобы тот познал, что он животное» сравнимы по ярости со словами Иезекииля. Фра Савонарола формулирует обвинения в адрес Лоренцо Медичи: разграбление соседней Вольтерры (наняли кондотьера Федерико да Монтефельтро), растрата денег приюта девочек, обрекшая их на участь падших женщин, и – главное – уничтожение (сведение до номинального статуса) демократических институтов города.

Иллюзия длилась два десятка лет: казалось, наступил золотой век, будто бы и впрямь, согласно утопии Платона, во Флоренции правят благородные философы. Савонарола показал, чего стоит народу это правление: его урок состоял в том, что философия в союзе с властью (как это желал видеть Данте – см. сочетание власти философа и императора) становится тиранией. Клан Медичи, некогда поднявшийся из пополанов, объединявшийся в свое время (время молодого Козимо) даже и с цехами сукновалов-чомпи, со временем вырвал власть у более сильных олигархов и присвоил себе такие привилегии, коих предыдущая олигархия не знала. Медичи, коих сегодня часто именуют «крестными отцами Ренессанса», управляют и Советом семидесяти, и гонфалоньерами справедливости. Время власти клана Медичи заканчивалось объективно – прежде всего потому, что банкирскому дому, дававшему кредиты всему христианскому миру, не возвращали долгов. Так, астрономические суммы, данные взаймы английской короне, остались невозвращенными. Благосостояние было не просто шатким, оно было ложным. Савонарола появился в то время, когда власть олигархии должна была рухнуть. Спустя некоторое время Никколо Макиавелли в «Истории Флоренции» напишет так: «А если вы вникнете в поступки людей, вы увидите, что все, которые достигли больших богатств и большой власти, добились этого либо вероломством, либо насилием, и захваченное обманом или силою они, чтобы скрыть недостойные способы приобретения, лживо называют теперь заработанным. Те же, кто по малому разумению или по чрезмерной глупости избегают таких способов, все больше погружаются в порабощение и в нищету. Потому что верные рабы – всегда рабы, а хорошие люди – всегда бедны. От порабощения никогда не освобождается никто, кроме вероломных и дерзких, а от нищеты никто, кроме воров и мошенников». К моменту смерти Лоренцо Медичи в 1492 г. – яростные проповеди Савонаролы достигают крещендо – неправедное устройство золотого века осознали все. Великолепный умирал мучительно и мужественно; он призвал к себе монаха Савонаролу, которого чтил за непримиримость, чтобы тот отпустил ему грехи, – монах отпущения грехов не дал. Савонарола предсказал гибель Флоренции – ему не верили. Гуманисты двора любовались куртуазным спором Лоренцо и Савонаролы, хотя беда была уже рядом. Полагались на то свойство блага, которое отторгает внешнее зло. Порфирий в биографии Плотина описывает, как умышлявший на Плотина философ Олимпий испытывал неприятности всякий раз, как плел интригу: зло не может оказать вреда идеалу, возвращается к пославшему его. Двор Медичи по-прежнему был блестящ, и светский гуманизм объединял ученых и вельмож; впрочем, это был особый просвещенный гуманизм, лишенный пафоса. Страсть к справедливости и истине, как это всегда бывает во времена декаданса, стала чем-то неприличным. У Паскуале Виллари есть пассаж, описывающий флорентийские нравы: «На лицах, носивших печать проницательности, остроумия и тонкой понятливости, мелькала холодная улыбка превосходства и снисхождения всякии раз, как только они замечали в ком-нибудь увлечение благородными и возвышенными идеями». Фраза эта, легко применимая и к современному постинтеллигентному обществу, объясняет многое в экстатической привязанности Боттичелли к Савонароле. Боттичелли действительно алкал истины. Он был абсолютным придворным – но, несмотря на это, точнее, вопреки этому, он желал быть художником, который выполнит миссию Данте, Кавальканти, Сикста; различал ли Боттичелли противоречия и несовместимость доктрин этих философов? И в Савонароле он не увидел врага – напротив.

Савонарола имел свойство очищать речь от привычных неоплатонизму необязательных метафор, говорил по существу; его речь была лишена аллегорий неоплатонизма. Лоренцо всегда хотел казаться искренним: он отдавал себя общению с друзьями и праздникам. Автор карнавальных песен и одновременно куртуазный любезник был «неутомим в пороках», если воспользоваться оборотом Макиавелли, но любил искусства. Вопрос, который поставил Савонарола, звучал просто: если в искусстве существует истина, то как искусство мирится с социальной несправедливостью? И что же должен автор «Весны» на такой вопрос ответить?

Колебания Боттичелли между двором Лоренцо и монастырем Святого Марка происходят от осознания того факта, что ремесло художника не может быть искренним, а искусство требует искренности. Это фундаментальное противоречие искусства. Изощренность требует знания приема, искусственности, неискренности, но изощренное искусство состоятельно лишь тогда, когда оно сущностно искренне. Эстетика постоянно тщится примирить это противоречие. Великий соблазн всякого флорентийца в том, чтобы принять непомерное честолюбие и жестокость Данте за гражданственную искренность – этому соблазну поддались столь многие, что собственно флорентийцами ограничиться не удастся. Тяга к сильной руке и смиряющей все и всех единой воле остается в Европе навсегда; но Боттичелли миновал этот соблазн, возможно, не осознанно, но интуитивно.

Интуитивно даже неискушенный зритель чувствует (тем более столь опытный мастер, как Боттичелли), где художник говорит от сердца и где им руководит воля к власти, где он фальшивит. Мы готовы идти за яростным призывом, если нам чудится в нем порыв к свободе. Мы готовы полюбить примитив, несмотря на вульгарное рисование профана, именно за первичность чувств. Но подлинно глубокими могут быть лишь сложные чувства и милосердные чувства. Пафос, идущий от тщеславия, равно как искренность, происходящая от невежества и незнания, недорого стоит. И если вера – а христианский гуманизм пытается объединить духом веры и святой истины знания ученого – скрепит знания, то такое искусство, вероятно, станет тем искомым продуктом, которого добивается Ренессанс.

Проповедник Савонарола показал, однако, как неоплатоники сделали «прекрасное» предметом обладания и тем самым превратили главную категорию Платона в «суету». Во Флоренции чтили слова «красота» и «свобода»; Савонарола показал относительность этих понятий. Тем самым идеология светского неоплатонизма была разрушена.

В 1494 г. клан Медичи изгнали из Флоренции. Пьетро, сын Лоренцо и большой неудачник, передал французам ряд крепостей – это стало последней каплей. Город восстал. Горожане восстали против банкиров, купцов, ростовщиков, желая вернуть демократические привилегии, восстали против иностранных влияний; восстали против альянса с папой Иннокентием, сменившим Сикста, – причин было сразу много. Как всегда во время революций, когда целей много – не удается осуществить ни единой. На месте разрушенной утопии Лоренцо Великолепного возникает демократическая коммуна – так называемая Республика Иисуса Христа, главой которой выбирают Джироламо Савонаролу. Первым декретом Савонарола изгнал из города ростовщиков – кстати будь сказано, это был и первый декрет Парижской коммуны.

Этот величественный монах – в одиночку противостоящий и олигархии Тосканы, и французскому королю, и Риму – на короткое мгновение стал воплощением Ренессанса. В него поверили многие: в том числе и Пико делла Мирандола, и Сандро Боттичелли. Проповедь Савонаролы, направленная на переустройство Флоренции (из цикла проповедей на книгу пророка Аггея), звучала в присутствии Боттичелли в ноябре 1494 г., сразу после смерти Пико делла Мирандола, которого перед тем Фра Савонарола успел постричь в доминиканцы. В проповеди Савонарола старается обосновать справедливую форму правления.

Если вычленить идею Ренессанса – то, как эта идея предстает из совокупности работ философов, схоластов, гуманистов и художников, – это идея городской коммуны, республики, сочетающей в себе римское представление о праве и христианские императивы. Этот утопический Ренессанс несколько раз обещал воплотиться. И всегда нечто мешало осуществить утопию. В 1494 г. такая возможность была тоже – но ни величия Медичи, ни демократической справедливости достичь не удалось.

В 1495 г. Боттичелли пишет картину «Клевета» (Уффици, Флоренция). Создана вещь непосредственно после изгнания рода Медичи, оккупации Флоренции войсками Карла VIII, политического торжества Савонаролы (как известно, крайне недолгого). Картина создана, руководствуясь экфрасисом Лукиана, описавшего картину Апеллеса, не сохранившуюся; Боттичелли воспроизвел описание: царь Мидас, перед ним Клевета, влачащая за волосы невинного, подле них – персонифицированные Зависть, Злоба, Невежество и т. п. «Клевета» – единственная трагическая картина Боттичелли. Точнее сказать, очевидно трагическая картина Боттичелли, поскольку трагизм «Весны» неочевиден, хотя мы ощущаем меланхолию этого произведения. Чтобы увидеть в бережной поступи Примаверы дорогу к небытию, требуется сделать интеллектуальное усилие – в картине «Клевета» беда и несправедливость явлены сразу и резко.

Тема наказания, расплаты, суда – мотив, не часто встречающийся в эстетике неоплатонизма; сравнивая язык итальянской живописи той поры с бургундской (см. «Суд Камбиза» или «Мучения Эразма» Боутса), поражаешься отсутствию показной жестокости. Лишь у Данте примеры крайней жестокости встречаются постоянно; Данте доставляет удовольствие описывать мучения: «копна кишок между колен свисала, виднелось сердце с мерзостной мошной, где съеденное переходит в кало» (Ад, XXVIII, 25). Так Данте описывает Магомета, вера которого заслужила чудовищную пытку, по мнению христианина, но вот почему язычник Вергилий принимает на себя заботу водить вечного мученика по Аду из круга в круг («мне … назначено судьбою вести его сквозь Ад из круга в круг» (Ад, XXVIII, 49), это не вполне понятно. Почему именно такого исключительно жестокого субъекта (а как именовать языческого поэта, который водит по чертогам Ада Магомета с вырванными внутренностями?) надо избрать себе в провожатые в поисках вечной любви – это вопрос неприятный, но необходимый. Нежный Боттичелли ничего подобного не изображал и вряд ли бы мог нарисовать фекалии, стекающие по выдранному сердцу (изощренная жестокость Данте редко находила буквальное воплощение у художников, но импонировала нордическому характеру Уильяма Блейка, который спустя века воплотил некоторые пытки в зрительные образы). Однако, сколь бы ни был Боттичелли по нраву миролюбив, он пишет сцену расплаты. Непонятно за что.

Якоб Буркхард задал риторический вопрос: «Почему итальянцы эпохи Возрождения не произвели ничего значительного в области трагедии?» Буркхардт противопоставил итальянскому искусству – Шекспира, писателя глубоко пессимистического. И действительно, Италия, как кажется, подобной трагедии не представила: несмотря на пламенную страсть поэмы Данте, сочинение неслучайно названо «Комедией»: общий пафос, безусловно, не трагедийный, но утверждающий гармонию. Однако трагедия в искусстве Ренессанса – присутствует; суть трагедии в крушении республиканской идеи личного самоосуществления, основанного на христианских заповедях, понятых как гражданский закон республики – реальность опровергла утопию. На глазах великих поэтов и ученых, всесторонне обсудивших гражданские законы, отстаивающие права личности рефлектирующей, автономной, идеал индивидуальной правды рассыпался в прах. Именно миг крушения утопии нарисовал Боттичелли. Было бы спекуляцией трактовать «Клевету» как иллюстрацию заката правления Медичи (помимо прочего, нам известно – возвращение династии Медичи не за горами), неточным будет и утверждение того, что изображен конец золотого века Флоренции и приход к власти злокозненного Савонаролы. Доминиканец не лгал в своих инвективах, его недолгое правление не есть торжество клеветы. В картине речь о другом. Важно в картине то, что все героини картины – и Клевета, и Зависть, и нагая Истина, воздевшая руку к небесам, – это классические персонажи Боттичелли, женщины, имеющие одно и то же лицо. Боттичелли успел нарисовать их в разных ипостасях. Боттичелли не умел (не хотел) рисовать другие черты лица, его Мадонна похожа на Венеру, Венера похожа на Примаверу, Примавера – на Истину, а Истина – на Клевету. Можно постараться и разглядеть в картине социальную сатиру: мол, Мидас – это Лоренцо, которого обманули, и т. п. Но куда убедительнее – просто довериться изображению и увидеть, что нагая Истина, вотще взывающая к справедливости, похожа чертами не только на Примаверу и Венеру, но и (как странно это произнести!) на своих оппонентов – Клевету и Зависть. Флоренция в плену многих истин, которые не истинны, и одураченный царь Мидас, в ослиные уши которого вливают ложь со всех сторон, никогда не поймет, что именно правда, – у зрителя нет оснований предполагать, что хоть что-либо является правдой. «Клевета» Боттичелли – свидетельство отчаяния человека, которому предъявили сразу несколько сценариев правды, и каждый фальшив.

Картина «Покинутая» продолжает эту же тему. Сюжет необычен для Боттичелли: одинокая женщина сидит на ступенях портика перед запертыми воротами и плачет. Это не евангельский сюжет, и, если даже и аллегория (ну, скажем, покинутая Дидона), то не вполне очевидная. Утраченная вера, расставание с любимым, осознание недолговечности бытия – толкования могут быть разнообразные. Трактовать картину как реквием по изгнанным Медичи (то есть изображение разлуки души Флоренции с душой Лоренцо), вряд ли можно в контексте неоплатонизма. Связь душ не может быть прервана; для платоника утверждение «покинутая душа» звучало бы нелепостью: все связаны со всеми навсегда.

В истории Флоренции то был год тяжелый, но исключительно страстный, по-своему долгожданный и вместе с тем ужасный. Наряду с тем, что из города изгнали ростовщиков и передали излишки в приюты и госпитали, наряду с этим горожане жгли манускрипты и картины, объявленные «суетой». Вовсе не Фра Савонарола выдумал «костры суеты». Проповедник Микеле Каркано де Милано на городской площади Феррары сжигал предметы роскоши в 1475 г. Свидетелем этого костра был тогда еще юный Савонарола. Добрейший Бернардино Сиенский за сто лет до того также устраивает костры суеты. И если Савонарола прибег к этому испытанному способу, то лишь разделяя пафос своих предшественников. И – как ни печально это признавать – основания для такой меры во Флоренции имелись. И сам Боттичелли (впрочем, свидетельства на этот счет рознятся) будто бы сжег некоторые произведения. Гуманизм, пестуемый неоплатониками в соответствии с богословием и не противоречащий, как казалось, вере, не отстоял себя перед лицом фанатичной веры. И если так случилось и страта гуманистов, слившаяся с олигархией, не сумела отстоять свою культуру, то виноватых вовне искать трудно. На ступенях колоннады плачет покинутая женщина: это и Беатриче, и Примавера, и Флоренция – в одном лице. Иначе говоря, изображена покинутая культура гуманизма.

10

Джироламо Савонароле оставалось жить недолго. Во Флоренцию вошли войска Карла VIII, и хотя Савонарола сумел убедить французов уити, но с интригами Ватикана и блокадой Флоренции он не справился: не был дипломатом. Император Максимилиан осадил Ливорно, папа отлучил монаха от церкви, а изгнанные Медичи возбудили нобилей и пополанов. Тем временем в городе начался голод, народ уже требовал реставрации; от Савонаролы отвернулись. Те самые, что когда-то избрали монаха царем Флоренции, закидали камнями его дом. Республику Иисуса Христа упразднили, а монаха Джироламо Савонаролу судили и сожгли на площади Синьории. Костер этот наблюдал молодой мыслитель Макиавелли и делал выводы. Сгорел не один Савонарола, великий моралист; сгорела культура христианского гуманизма, последним проповедником которой (ведь он пытался воплотить веру в республике!) стал Савонарола наряду с Фичино, несмотря на их полемику.

Савонарола сделал искренность условием существования эстетической мысли – поворот рассуждения, небывалый для тех лет. Человек закона и долга, он был уверен, что убеждение сильнее смерти: перед казнью занимался толкованием текстов святого Фомы вместе с другим осужденным, Фра Доменико.

Савонарола писал так: «В чем состоит красота? В красках? Нет. В линиях? Нет… Вы видите солнце и звезды; красота их в том, что они имеют свет. Вы видите блаженных духом, красота их – свет. Вы видите Бога, который есть свет. Он – сама красота. Такова же красота мужчины и женщины: чем она ближе к красоте изначальной, тем она больше и совершеннее».

Все ухищрения живописца (Боттичелли – искушенный мастер) направлены на создание света в картине. В «Мадонне с восемью ангелами» из Берлинской картинной галереи Боттичелли доводит заботу о светоносности картины до буквализма – пронизывает изображение сотней золотых нитей, лучей сияния. Это прием механический, искреннего порыва в нем нет, есть лишь умение и расчет. Однако искренняя страсть к свету превращает прием в откровение. Картина источает ровный свет, тихий, не слепящий – сияющий.

В «Мистическом Рождестве» (созданная в 1500 г., уже после гибели Савонаролы, единственная подписанная картина – мы вправе заключить, что подпись означает самоидентификацию с утвержденным в картине) вихревая композиция устроена ярусами. Есть буквальное «восхождение» к небесному метафизическому; это восхождение явлено нам во всех своих ярусах одномоментно, так и Данте видит весь ландшафт разом, хотя тот и расположен концентрическими, восходящими кругами. Обычная боттичеллиевская взвихренность и типичное дантовское восхождение по спирали вверх. Так возникают ярусы, сопоставимые с кругами Рая; здесь на картине представлено три яруса. Первый ярус – серафимы, поднятые небесными потоками. Второй ярус – Мария с младенцем и волхвы. Третий ярус – ангелы, выполняющие охранительную функцию: они обнимают сцену Рождества, при этом обнимаются сами, крепость их объятий как бы охраняет младенца и Богоматерь. Перед нами три пары ангелов, вообще все в картине подчинено троичному принципу.

Помимо прочего, на первом плане – перед яслями с младенцем и магами, у ног ангелов – в траве прячутся черти; мастер рисовал таких в листах к дантовскому «Аду». Но здесь черти не торжествуют, не ужасают, как пугает, например, дьявол Фра Анджелико или сатана Луки Синьорелли; эти же злокозненные существа побеждены и простерты во прахе. Поразительно, что черти замечены художником в Вифлееме, непосредственно перед яслями с младенцем; невиданный для кватроченто сарказм. То, что Боттичелли впустил в райскии сад чертей, роднит его с Босхом, писавшим свой «Сад наслаждений» одновременно, в том же 1500 г. У Босха чудища возникают непосредственно у ног святых, но встретить монстров у прекраснодушного Боттичелли – странно.

В верхней части картины Боттичелли пишет текст – небывалое дело для него. Текст следующий: «Она была написана в конце 1500 г. во время беспорядков в Италии, мною, Александром, в половине того периода, в начале которого исполнилась глава XI святого Иоанна и второе откровение Апокалипсиса, когда Сатана царствовал на земле три с половиной года. По миновании этого срока дьявол снова будет закован, и мы увидим его низвергнутым, как на этой картине».

«Три с половиной года после событий» – вряд ли Боттичелли отсчитывал срок со смерти Лоренцо; вероятнее, начинал он счет с 1496 г. – с отказа Савонаролы принять кардинальскую шапку в обмен на умеренность критики Рима. Тогда Савонарола сказал так: «Мое чело может увенчать только шапка красной крови» – и не ошибся: в 1497 г. его отлучают, затем арестовывают, пытают, в 1498 г. вешают и сжигают труп, и вот в 1500 г. его ученик Боттичелли пишет «Мистическое Рождество».

Художник помнит проповедь, сказанную в отчаянный момент, проповедь о структуре идеального справедливого правления – мысль Савонаролы такова:

«Мы видим, что вначале истина Христа, когда он родился в яслях, была маленькой; затем, по мере того, как он возрастал, увеличивалась… О, сколь велико достоинство человека, если подумать, как Бог заботится о нем! Если ты, Флоренция, установишь у себя правление, похожее на небесное, блаженна будешь. На небе есть три иерархии: первая предстоит перед лицом Божьим, предстоит Троице и Богу; в Божественной сущности она видит все, что нужно делать в этом мире. Вторая иерархия видит, будучи просвещенней первой; третья иерархия видит события и вещи в их частных проявлениях, в силу просвещения высшими иерархиями. Каждая иерархия имеет три чина – в первой – Серафимы, Херувимы и Престолы. Они отвечают за то, чтобы возжечь любовь, и воспламеняют других служением добродетели. Вторая иерархия также имеет три чина: первыми следуют Владычества… они свободны от какого бы то ни было рабства. Силы, подавляющие бесов и прочую нечисть, воздвигающую препятствия добру… далее следуют Власти, которые располагают добрые дела так, чтобы достичь желанной цели. За частностями следит третья иерархия, также имеющая три чина. Это Начала – то есть правители и капитаны над провинциями; следуют за ними Архангелы и Ангелы». Такая структура Града Божьего (по Савонароле) может быть полностью скопирована и нашей, земной жизнью. Данная структура, которую Боттичелли, конечно же, узнал от Фра Савонаролы, описана псевдо-Дионисием, в те годы настольным чтением богословов – в том числе и доминиканского монаха. В своей финальной работе Боттичелли, сам того не ведая, создает текст, параллельный с псевдо-Дионисием.

В картине Боттичелли верхний ряд действительно образуют херувимы и серафимы, исполняющие мистическии танец в небесах; ниже, во втором ярусе, собственно сцена Рождества, усложненная сценой поклонения волхвов. Боттичелли так себе и представляет Властителей, Силы и Власть – как вавилонских магов и младенца, коего принимают за Царя Иудеиского. Наконец, третий, нижний ярус – это ангелы и архангелы – причем в трактовке Боттичелли этот защитный пояс (ангелы являют грозную силу) буквально оплетает сцену в яслях. Ангелы же и ниспровергают мелких чертей. Перед нами структура теократии, которая себя осознает как мировая власть, тем самым корреспондируя с дантовской идеей «мировой монархии».

История Флоренции словно развивается по заранее написанному сценарию: умирает Лоренцо Великолепный, и немедленно умирают члены его кружка; причем Пико делла Мирандола умирает молодым, в тридцать два года, и перед смертью умоляет Савонаролу похоронить его тело в монашеском облачении. Анджело Полициано умирает, освистанный толпой, – баловень общества, он обвинен в отвратительных пороках. Это ведь не просто подробности социальной истории: это физическая смерть «красоты», той самой Красоты, что была гуманистической религией, казалась бессмертной. Отчего Боттичелли не оставил картины «на смерть» Красоты – как оставил он картину о торжестве Клеветы, например? Художник, персонифицировавший прекрасное в Джулиано Медичи и Симонетте Веспуччи, желавший писать продолжение, парафраз любви Данте и Беатриче – отчего он не написал реквиема по красоте?

Впрочем, им изображена сама Смерть. Он нарисовал Смерть в «Весне», ибо черная фигура, хватающая женщину справа, – что же это, как не явление смерти, вторгающейся в райский сад «Примаверы»? И, зная хорошо, как заканчиваются проекты, Боттичелли написал «Мистическое Рождество» – это завещание: утопия республиканского христианского правления, которую он сформулировал перед смертью.

Глава 13. Леонардо Да Винчи

1

Сущностное противоречие в творчестве Леонардо да Винчи распространяется на все искусство в принципе и тем самым определяет особое положение Леонардо в истории. Леонардо да Винчи показал – причем осознанно – несовместимость двух радикальных посылов, определяющих труд художника.

Органичное сочетание совершенства в исполнении с незавершенностью работы есть формула, которой объясняется философия живописи в принципе. Это противоречие, но одновременно и метод размышления; Леонардо предложил потомкам закон живописи в виде парадоксального уравнения с пропущенным доказательством.

Нечто подобное сделал Платон, оставив регламентированный свод законов, необходимых для общества, ориентированного на Благо – и в то же время использовавшего инструмент сомнения, чтобы не впасть в формальное служение закону.

Основной вопрос, обсуждаемый в сократических диалогах Платона, формулируется так: можно ли научить добродетели? Вокруг обсуждения этого вопроса в разных его модификациях строится драматургия Платона. Вопрос возник у Сократа (учителя Платона и главного героя его сочинений) в ходе полемики с софистами, продававшими уроки мудрости за плату. Софисты учили добродетели, и Сократ (за ним и Платон) пытается разобраться: существует ли такое знание. Живи Сократ на пятнадцать веков позже, он вступил бы в спор со схоластами: можно ли научить вере? Софисты, схоласты V в. до н. э., полагали, что знание о добродетели передается так же, как знание о ремесле.

Можно обучить мужеству, благочестию, ремеслам, честности; собранные воедино, уроки дадут искомый результат или существует общее понятие блага?

Применительно к живописи это звучит так: можно ли разделить «прекрасное» на ряд умений – рисование, знание анатомии, колорит? То «прекрасное», что воспитывает человечество, воплощается в философии, в политике, в искусстве, но согласно Платону – это всегда то же самое «благо». Поддается ли эта сущность познанию опытным путем, то есть по частям?

Сравнение Леонардо с Платоном приходило в голову многим: простейшим доказательством этого является то, что Рафаэль в «Афинской школе» изобразил Леонардо в обличье Платона. Если бы удалось доказать, что индуктивный метод познания Леонардо (то есть идущий от опыта) связан с платоновским, сугубо идеалистическим мировоззрением, сравнение было бы легче оправдать.

Для Платона, считавшего, что Благо суть формообразующее начало, представлялось очевидным, что все частные опыты и знания подчинены целому и происходят от целого. Познание идет не от частного опыта к общему знанию, но от понимания общей сущности к частному опыту. Платон придумал такую структуру общества, которая бы обеспечивала распределение общего Блага согласно стратам, исключив случайности. Это строго определенная общественная теория, своего рода социальная гармония. Применительно к живописи это платоновское построение можно воспринимать как живописный канон. Сомнительно, чтобы главный герой Платона, его учитель Сократ, принял эту жесткую схему: такая схема исключает сомнения. Тот Сократ, что действует в диалогах Платона, сам предлагает регламентированную конструкцию республики как наилучшую, но его собственные постоянные сомнения в софистике противоречат этому принципу. Живой Сократ не считал возможным учить тому, чего не понимал сам.

В той мере, в какой последователи Платона принимают раз и навсегда заданную стратификацию, они оказываются среди тех, кто осудил Сократа; между тем суть учения в том, чтобы избавить размышление от идолов и идеологии. И Платон, стараясь избавить человеческое сознание от власти идолов (продолжая философию Сократа!), прибегает к регламенту. Каким образом закон разумной стратификации не станет идеологической догмой – неизвестно; всякий раз путь сомнения предстоит проделывать заново.

Как сочетать абсолютную независимость от канона (в том числе и от идейной установки, которая влечет за собой формальное исполнение картины) и совершенную форму – никто не знает. Рецепта нет. Результат, явленный Леонардо, очевиден, но доказать уравнение Леонардо непросто.

Те доказательства, что приходят на ум в первую очередь, неверны.

Понятно, что художник-авангардист XX в. мог оставить холст незаконченным: даже та часть картины, которую авангардист считал «законченной», выполнена им крайне небрежно. Понятно, что Сутин писал столь размашисто, что его труд может быть прерван в любой момент и «законченность» вещи от этого пострадает мало: порыв Сутина подчас важнее результата.

Но речь об ином. Леонардо демонстрирует столь тщательную отделку формы на любой стадии работы, что мысль о «незавершенности» его произведения отпадает. Мы знаем (и, анализируя отличие его образов от канонических, понимаем), что образы Леонардо родились как результат его сомнений в вере и в искусстве, выражающем веру. Вместе с тем его результаты несомненны. Значит ли это, что Леонардо провозглашает новую веру?

Будь так, он бы не бросал начатое на полдороге.

Сутин или Кирхнер «промахиваются» кистью, позволяют себе неуклюжее движение потому, что не до конца продумали (не было надобности или не было возможности) все подробности того пространства, что покрывают краской в момент нанесения мазка. Им неясно (или неинтересно), что происходит на всем протяжении того яростного мазка, который выражает их неистовую страсть. Страсть в этот миг заменяет им разум. В дальнейшем, и особенно в настоящее время, подмена страстью разумного начала стала повсеместной в искусстве. Впрочем, их спонтанная страсть находится внутри дискурса, принадлежащего не им самим. Они работают внутри некоего канона, сформулированного не ими и до них, – они выражают этот канон «свободного» волеизъявления, и это «свободное выражение» строго соответствует представлениям о свободе индивида в управляемом обществе.

В отличие от них Леонардо продумывает всякий миллиметр своей картины; нет ни единого штриха или мазка, который Леонардо сделал, руководствуясь разрешенным культурой «допуском». Леонардо не может допустить того, чтобы его линия, его цвет, его мазок не соответствовали в точности именно его мысли и именно его знаниям. В случае Леонардо тот вопрос, который выдумал Пикассо: «что правильно: рисовать то, что видишь, или рисовать то, что знаешь?», не имеет смысла – Леонардо знает то, что видит, и видит то, что знает. Именно это знание он и рисует, постоянно уточняя свое эго, а вместе с ним уточняя и способность видеть.

В XX в. некоторые художники, в желании преодолеть ограниченность зрения (или преодолеть предопределенность действительности), выдумывали манифесты, как бы увеличивающие оптические возможности. Иными словами, их умозрительная концепция (а таковая находилась в связи с запросами общества и их времени) была своего рода полем, на котором возможны «свободные эксперименты». Так, например, Павел Филонов утверждал, что в поверхности предмета надо видеть некие атомы, из которых сделан этот предмет, а Пауль Клее декларировал, что в своих абстракциях он движется к корневой основе вещей. Вне зависимости от того, насколько значительно искусство Филонова и Клее, очевидно, что манифестация, которой они следуют, условна; это выдумка – и даже не вполне их выдумка. Это, если позволено так выразиться, выдумка эпохи. Никаких атомов в поверхности предмета Филонов не видел, но лишь предлагал своим последователям ввести себя в транс и, разлагая единую плоскость на конфетти, считать, что прозреваешь атомы в пространстве. Равно как и Клее ничего не знал о корневой системе мироустройства (если таковая и существует, то она ему была неведома), но лишь описывал свою потребность уйти от изображения природной формы к знаку; знак виделся ему изначальным («корневым») элементом бытия. И Филонов, и Клее рассуждали приблизительно. И эту приблизительность рассуждения выдавали (не по злому умыслу, но во власти веры) за исследование мира. В этом не было сознательного лукавства – это лишь следствие той конструкции мысли, которой они следуют.

Принципиально не так работал Леонардо.

Леонардо ничего не делал приблизительно – и ничего не делал по разрешению общей, не ему принадлежащей концепции.

Человеческие возможности он считал (небезосновательно) приблизительными – по отношению к природе и к замыслу природы. В том числе способность видеть (зрение) он считал несовершенной, не реализованной до конца. Леонардо полагал, что зрение есть инструмент, которым он обязан управлять, но не насилуя этот инструмент, не нарушая возможностей инструмента, не навязывая инструменту тех качеств, которые проистекают от идеологической установки. Скажем, художник-экспрессионист форсирует движение руки и «приказывает» своему зрению видеть так, чтобы оправдать форсированное движение руки.

Леонардо так делать не может и не делает.

Рисунок, считает Леонардо, не может быть совершенным по определению – как производное от несовершенного метода видения. Так Платон не может считать дефиницию «знание» состоятельной, если не доказано, что именно человек считает знанием. Работы по изучению анатомии, биологии, фортификации, астрономии производятся для того, чтобы увеличить возможности зрения; это своего рода очки, бинокль, дополнительное средство, чтобы яснее смотреть. Рисовать человеческое тело можно, лишь зная, как оно устроено; если рисуешь руку, то рисуешь не кожу руки, но сущность руки; рисовать небо можно, лишь зная планеты; изображать растение можно, лишь зная его структуру. Совершенство отделки формы, присущее всем картинам Леонардо, исключает небрежность и стремительный спонтанный мазок не потому, что Леонардо не чувствовал ярко и страстно, но потому, что его страстное чувство выражалось в потребности все понять, не упустить ничего. Это понимание находится вне любой идеологии и даже вне веры.

И вот, одновременно с тем, что мастер был столь кропотлив и усидчив в отделке форм, зная их изнутри и переживая их внутренние связи; притом что совершенство формы и законченность формы выражались для него в том, что он понимал все про данную форму, – при этом Леонардо имел привычку оставлять работы незаконченными.

Это даже не привычка; от привычки можно было избавиться – ведь его столько раз за нее корили. И это, конечно, не случайность, поскольку происходило из раза в раз и поскольку в жизни Леонардо случайностей быть не могло. Это, безусловно, потребность. Это составная часть работы – оставить работу незавершенной.

Потребность оставлять работу незаконченной в сочетании с погоней за совершенством; желание все знать и желание оттолкнуть знание и есть уравнение Леонардо.

Так, возвращаясь к Платону, мы знаем, что предложенная философом конструкция бытия константна и стратифицирована. Эта конструкция филигранна в деталях. Регламент есть основа этой мыслительной конструкции. Платон отделывает каждую деталь, чтобы обеспечить возможность восприятия Блага и чтобы распределение Блага осуществлялось на тех основаниях, что обеспечивают справедливую жизнь. В основе понятия «справедливость», одного из основополагающих для мироздания в понимании Платона, лежит равенство каждого в способности понять и воспринять общее Благо – вне понимания нет справедливости; и при этом равенство постоянно нарушается регламентом. Граждане, принадлежащие к разным стратам в республике, все равно принимают общую конструкцию – и она тем самым справедлива для всех. Но каждой из страт дается та участь, которая не равна участи другой страты. По сути, равенство в способности воспринять Благо постоянно оборачивается неравенством в возможности Благом обладать. Восприятие должно быть (и порой кажется, что так и есть) своего рода обладанием, но это совсем не так. Сократ (в платоновских диалогах) постоянно замечает эти несовпадения в речи своих оппонентов. Тоталитарные режимы весьма часто ссылаются на регламент платоновской республики (как последовательно показывает Поппер), но нет ничего более противного сознанию вечно сомневающегося Сократа, нежели тирания.

Мы постоянно оказываемся свидетелями несоответствия понимания и обладания, примиряет эти несовпадения только смерть Сократа.

Поскольку Сократ решает умереть для того, чтобы подчеркнуть неопровержимость закона, который он же подверг сомнению, он оставляет уравнение неопровержимое (с точки зрения Платона, описавшего этот прецедент), но сложное к пониманию. Сократ умирает, защищая власть Закона как идеи, но не закон как таковой, в его конкретном бытовании.

Применительно к произведениям Леонардо это выглядит так: всякая вещь есть совершенна как воплощение процесса усвоения и обретения идеи, но не может быть закончена – поскольку речь идет об общей идее, а не о конкретном ее выражении, в котором можно и следует бесконечно сомневаться.

Леонардо в большей, нежели Платон, степени декларирует независимость от воплощения идеи. Вещь, по Леонардо, пребывает незаконченной всегда. Конкретное в его системе ценностей – весьма и весьма относительная категория. Именно с этим связана особенность идеального героя в произведениях Леонардо – и отсутствие героя конкретного, укорененного в быту, современного автору.

Сочинения Платона, при всей их безжалостности (а Платон редко испытывает сантименты, доказывая то, что ему кажется истинным), тем не менее согреты живым и реалистически выписанным образом Сократа, учителя Платона. В конце концов, драматургия Платона есть, помимо прочего (может быть, прежде всего), памятник бесспорному учителю, скромному и не понятому при жизни философу Сократу. Сократ – пример для Платона во всем. Кстати сказать, именно очевидное внешнее уродство Сократа помогает Платону сформулировать определение прекрасного как блага, лишить его внешне определимых черт. Личность Сократа написана Платоном столь убедительно, что подчас убеждения живого, реального Сократа оспаривают взгляды самого Платона, автора сочинения. И этот диалог между автором и его живым героем есть самое драгоценное в диалогах Платона, это то необычное для философии измерение, которое превращает и без того великое построение – в непревзойденное.

В системе ценностей Леонардо такого живого теплого характера не существует. Помимо прочего, творчество Леонардо не знает отдельного узнаваемого персонажа, наблюденного в реальности, которого искусство возвеличивает до уровня героя. В отличие от Боттичелли, Мантеньи, Беллини, которые превращали своих родственников, друзей и жен в героев божественных мистерий, и оттого их картины носят столь персональный характер, Леонардо да Винчи чужд эмоций касательно непосредственного окружения. Даже вечный соперник его, Микеланджело, художник, думающий в абстрактных категориях, как и сам Леонардо, имеет своего героя – идеального, но вместе с тем сугубо конкретного, укорененного в реальность Флоренции. Давид Микеланджело – это, конечно же, идеальный юноша, но вместе с тем сила образа в его предельной персональности. Пророки и святые Микеланджело наделены характерами уникальными – яростными, яркими, не похожими на идеал.

Леонардо относит эмоции к феномену физиологическому – не душевному. Для него исследование внешней формы искаженного яростью лица представляется столь же важным, как исследование внутренних сокращений мышц того же лица.

Леонардо рассматривает эмоциональность как физиологию (см. «Битва при Ангиари» и искаженные яростью лица). Душа устроена иначе: когда Леонардо рисует своего идеального человека, он неподвластен эмоциям.

Холод формы мешает разглядеть то, что его картины сделаны на основе противоречия идеала, нерешенной задачи. Герой Леонардо в своем облике никогда этой проблемы не обнаружит, но внутри прекрасного человека, сколь бы спокоен он ни был, – буря. Леонардо – художник стоический; там, где герой Микеланджело кричит, герой Леонардо улыбнется. Однако естество спокойного и даже слащавого Иоанна Крестителя вопиет. Этот спрятанный крик – именно то, что нас останавливает в картинах мастера: линии Леонардо настолько наполнены содержанием (в отличие, скажем, от механических линий Босха), что художник умеет заставить трепетать всякий миллиметр линии. Но лицо героя хранит каменную стать.

2

К тому времени, как Леонардо взялся за работу, искусство живописи, понятое как ремесло и профессия, как набор приемов, обслуживающих веру, достигло уже той степени изощренности, что превзойти эту изощренность представляется невозможным. Невозможно написать изысканнее, чем ван Эйк, и более скрупулезно, нежели Козимо Тура; нежность сиенской школы, щедрость венецианской палитры, флорентийская стать – эти качества выражены в превосходной степени.

Леонардо да Винчи сделал следующий шаг – он придал живописи характер связующего вещества между иными понятиями и дисциплинами.

Все мастера, писавшие картины, являются пусть неосознанными, но платониками – они выражают Идею (христианскую доктрину, платоновское Благо) посредством ремесла. В этом смысле живопись есть отражение идеи, прояснение идеи; посредством живописи художники утверждают идеал. Живопись становится проповедью или, если сказать грубее, идеологией. Живопись приняла на себя сакральное сияние от религии; живописцев на этом основании именуют «божественными»: божественный Микеланджело, например. Пройдет время, и самого Леонардо станут звать «divine».

Сколь кощунственно отодвинуть представление о прекрасном (и о Благе, соответственно, и о Боге) в иную сферу обсуждения и заявить, что живопись – не более чем связующий элемент среди прочих дисциплин. Шаг в сторону от общественного моделирования и идеологии был сделан ради обобщения. Леонардо хотел большего.

Собственно, Леонардо выполнил то, о чем возвестил Джованни Пико делла Мирандола и что несколько позже отстаивал Джордано Бруно.

Утверждение вот какое: христианская вера, чтобы сохранить значение морального императива, должна принять в себя (или раствориться в бесконечности прочих) учения всей истории, стремящейся постичь мироздание; мы не одиноки во вселенной, и наши доктрины должны утратить локальное значение.

Если принять эту мысль, то тогда и живопись – евангелическое искусство, выражающее христианскую веру, – должна раствориться в других дисциплинах. Это и есть буквально то, что своей работой воплотил Леонардо. Если человеческая деятельность отражает веру, то пусть вера станет универсальной – дабы деятельность была универсальной.

Леонардо – по сумме работ это можно утверждать – проектировал общество; амбиции мастера на меньшее не соглашались. Реконструировать социальную модель, предложенную Леонардо, возможно. Сам Леонардо подает пример изучения вопроса с многих сторон: занимается и науками, и несколькими ремеслами одновременно, выполняя работу многих. Леонардо перестает следовать Платону в тот момент, когда дробит единое знание на множество опытных путей.

Будучи эмпириком, Леонардо считает, что надо двигаться сразу по десятку путей, чтобы освоить целое; желает пройти по каждому из них, хочет все успеть сам. Из того, что успел освоить (или обозначить) Леонардо, складывается картина общества, но особенная: разнонаправленной деятельностью Леонардо вырабатывает основания для переменных критериев эстетической оценки; и делает это сознательно. Эстетический критерий, считает Леонардо, должен быть доказан опытом, а до того – отвергнут вовсе. Переменный критерий эффективнее для процесса познания, нежели константный, – это Леонардо постоянно демонстрирует, переменный эстетический критерий необходим для того, чтобы разрушить монополию Прекрасного.

Это звучит необычно, чтобы не сказать дико, – что такое «переменный эстетический критерий»? Однако работы Леонардо объясняют это вполне ясно. Мастер вопиющим образом показывает, что боевые колесницы столь же совершенные творения, как облик Иоанна Крестителя, и все (а их множества) спекуляции по поводу «многопрофильности» деятельности мастера не работают. Эстетика оперирует понятием прекрасного, которое есть эквивалент блага и истины; если оставаться в пределах этой платоновской системы, то боевые колесницы, танки, многоствольные мортиры и винтовые мины – это безобразно. Но если прекрасно и то и другое, значит, Леонардо выработал особый эстетический критерий. И с этим приходится считаться.

Леонардо исследует облик человека хладнокровно, чтобы не сказать равнодушно, – аномалии фиксирует, но обнаруженное им уродство не есть моральное уродство (как вытекает из манеры Босха, чьи рисунки Леонардо знал); градации уродства, замеченные Леонардо, имеют отношение к переменным величинам в измерении материи.

Согласно Леонардо, устройство человека отражает устройство мира; оно переменчиво и подвижно. Мысль эта не принадлежит Леонардо да Винчи, но он упорно мысль эту исследует и проверяет на подлинность. Леонардо демонстрирует данное утверждение буквально, нарисовав Человека как центр метафизического пространства, причем пропорции этого человека являются отправной точкой для всех внешних построений. Так называемый витрувианский человек будто бы выполнен Леонардо как иллюстрация для книги, посвященной трудам римского архитектора (1490, Академия Венеция); впрочем, есть версия, что Леонардо рисовал «для себя» и не желал рисунок обнародовать. Как бы там ни было, помимо демонстрации пропорциональных соотношений человеческой фигуры и окружающего пространства, данный рисунок есть совершенное зримое воплощение мысли Протагора: «Человек есть мера всех вещей: существующих – что они существуют, и не существующих – что они не существуют». Именно это Леонардо и нарисовал; его «витрувианский человек» иллюстрирует мысль Протагора буквально. Настоящий рисунок с течением времени, в веках, стал символом концепции антропоцентризма, и у подавляющего большинства зрителей сформировалось впечатление, что, таким образом, Леонардо вслед за Витрувием и Протагором утверждает, что человек – центр вселенной. «Человек как Микрокосм» – именуют рисунок именно так, считается, что этот рисунок есть символ Ренессанса, его антропоморфной философии. Это представление совершенно не соответствует действительности. Ни Витрувий, ни Протагор, ни Леонардо так не считали.

Витрувий, разумеется, не ставил (и не мог) человека в центр вселенной. Сочинения Витрувия были подготовлены к итальянскому изданию гуманистом Поджо Браччолини (изданы через тридцать лет после смерти Поджо) и интересны для Поджо были тем, что Витрувий видел в человеческих пропорциях созвучие (аналог, соответствие) с пропроциями, явленными во вселенной, каковые архитектор измерить, понятное дело, не в состоянии. Тем самым пафос архитектурных чертежей Витрувия в том, чтобы постройки отражали божественный чертеж Вселенной; человек же выбран как существо, в коем интенции проекта вселенной присутствуют. Так сегодняшние ученые обращаются к физиологии приматов или мышей в поисках решения задач человечества. Но из этого вовсе не следует, что мышей ученые ставят выше людей.

Еще интереснее все обстоит с мыслью Протагора. Для Протагора, который отнюдь не помещал человека в центр мироздания, утверждение «Человек есть мера всех вещей; существующих – что они существуют, а не существующих – что они не существуют» обозначало относительность суждения: вещь пребывает в связи в сознании, а сознание меняется. Поскольку в существовании Богов (императивной оценки сущего) Протагор сомневается – «о богах я не могу знать ни того, что они существуют, ни того, что их нет, ни того, каковы они по виду. Ибо многое препятствует знать: и невоспринимаемость, и краткость человеческой жизни», – то единственным критерием оказывается человеческое знание, а оно зависит от переменной точки зрения. Всякий предмет, согласно Протагору, может быть оценен двояко – суждение меняется от перспективных искажений сознания. Сущность вещи ускользает от нас, потому что суждение формирует изменчивый человек. Стало быть, наши сведения о мире ограниченны.

Возможно иное толкование. Человек есть мера всех вещей, поскольку значение вещи возникает в связи с суждением человека. Сама по себе вещь не является ни хорошей, ни дурной. Молотком можно строить дом, им же можно убить. Демократия может вести к справедливому решению вопроса, но демократия может стать причиной несправедливости.

Это не означает, что объективно не существует зла и добра, лжи и правды. Это безусловный релятивизм, зыбкость морального постулата, но релятивизм не отрицает наличие объективной истины. Протагор лишь утверждает, что знание истины опосредовано опытом, который противоречив. Можно сказать, что это утверждение равносильно глобальному релятивизму, но это не так: релятивизм способствует удовольствиям, а взгляд Протагора – это крайне трагический взгляд на миропорядок. Он считает, что гармония недостижима, только и всего.

Исходные нормы бытия существуют – это, согласно Платону, подтвердил Протагор Сократу в описанном диалоге. Однако лишь меняющиеся аргументы в пользу как принятых, так и альтернативных норм для Протагора есть доказательство существования нормативов. (Отметим в скобках, что лучшего обоснования службы у Чезаре Борджиа для Леонардо и придумать трудно.) Опыт (в случае Протагора это само существование человека, в случае Леонардо это упражнения в разных сферах деятельности) должен доказать основательность норматива.

Тезис агностика можно толковать как опровержение этико-политических норм, но это не означает, что в центр мироздания помещен человек. Человеком измеряют пространство, но сам человек не в центре пространства. Протагор (так явствует из его диалога с Сократом, зафиксированного Платоном) считает, что высшей инстанцией является общество, его правила. Просто таковые не зависят от божественной морали, нормы возникают как правила игры. Это никак не совпадает с платоновским (и сократовским) взглядом на вещи, согласно которому республика должна быть устроена так, чтобы наилучшим образом соответствовать закону универсального Блага.

Рассуждение о Протагоре и Платоне кажется излишне долгим – зачем оно, если речь идет о живописи Леонардо? Но Леонардо был философом; и помыслить невозможно, что своего «витрувианского человека» он рисовал без отсылки к Протагору, что свои опыты он проводил, не думая о том, что критерий истины (то есть прекрасного) узнается опытным путем. Леонардо поворачивает мысль Протагора таким образом, что делает изменчивую величину «человек» константной мерой изменчивого бытия.

Так возникает идеальный герой Леонардо – причем это скорее героиня; по причинам, о которых надо говорить несколько позже, идеал человека, согласно Леонардо, воплощен в женщине. Она прекрасна и очень хороша; затруднительно применить к облику Моны Лизы, Изабеллы д'Эсте, Чечилии прилагательные «добрая», «милосердная», «отзывчивая», словом, все те эпитеты, коими мы награждаем героинь Рембрандта или Беллини. Герой (героиня) Леонардо совершенен; но это совершенство пребывает вне моральных оценок; возможно, совершенство их подразумевает.

Моральный герой (наподобие Давида Микеланджело) как результат опытов появиться не может – но возникает условный, идеальный леонардовский человек, используемый для выяснения разных вещей, в том числе и выяснения того, что есть мораль. Мораль леонардовскому человеку («мере всех вещей») не свойственна; но не потому, что этот человек аморален.

Герой Леонардо как бы до-морален; он находится в процессе понимания того, что есть мораль. Добродетель дается человеку как результат познания; вероятно, это может оспорить тот, кто воспитан в рамках нравственного закона и не может его нарушить по определению. Но Протагор и Леонардо утверждают любое знание, в том числе знание морали, работой. Мораль, согласно Протагору, не дается априорно.

Общественный идеал Леонардо основан, как это ни поразительно прозвучит, на скептицизме. Леонардо – великий скептик, предшественник Джордано Бруно, Себастьяна Кастеллио, Франсуа Рабле и Мишеля Монтеня. В искусстве живописи и вообще в пластическом искусстве как таковом отыскать единомышленника Леонардо – или хотя бы рассуждающего в унисон его рассуждениям – невозможно по той простой причине, что для Леонардо отнюдь не живопись была целью занятий. Он выделял живопись из прочих искусств на том основании, что живопись стала предельным выражением свободной воли Ренессанса и – в пределе развития – являла индивидуальное толкование Завета. Иными словами, живопись превратилась в инструмент исследования веры. Каждый из великих живописцев, писавший на тему Нового Завета, есть интерпретатор Писания и тем самым евангелист. Леонардо ни в коем случае не желал принять роль евангелиста буквально (ср., например, Джотто или Анжелико); он не просто устранился от привычных для живописи тем (ни проповедь, ни несение креста, ни бичевание, ни распятие, ни воскресение им не написаны), но выбрал из Писания те сюжеты – встречу Иоанна Крестителя с Иисусом во младенчестве и Тайную вечерю, – которые дают ему возможность интерпретировать божественность Иисуса на свой лад. Понятие «божественного» трактуется как экспериментально заданная величина.

«Тайная вечеря» выполнена (1498 г., трапезная монастыря Санта-Мария делле Грацие, Милан) совершенно в духе Протагора: и свидетельство веры, и свидетельство неверия. Три пустых окна за спиной Иисуса – это канонические пространства для Троицы, которыми не воспользовались: место пустует, Троицы не существует, и на том месте, где могла быть Троица, гуляет ветер. Собственно, сам Иисус должен быть одной из Трех ипостасей, но Иисус на картине совсем небожественен: уронил руки на стол и развел их в обескураженном жесте. Вопрос, исходящий от фрески, звучит печально: и где же теперь вера? Пустые светлые окна за Иисусом говорят об отсутствующей Троице, и при этом другие окна, наглухо закрытые, темные, обрамляют интерьер, в коем проходит трапеза с апостолами. Последний ужин проходит в атмосфере безвыходной – но для Леонардо таких мелодраматических определений не существует. Есть условия задачи и ее решения.

Параллельно фреске в Санта-Мария делле Грацие (эскизы датируются начиная с 1489 г.), Леонардо вычерчивает военные машины – метание камней, подъем тяжестей; и еще более жестокие, уничтожающие живую силу противника. «Тайную вечерю» и чертежи делает один и тот же человек. Совместить моральное с аморальным куда труднее, нежели найти предателя среди апостолов. Скорее всего, облик идеального человека (или Бога в его человеческой ипостаси) живописью передать можно – при условии, что человек есть мера вещей; но ведь самих вещей вне опыта мы не знаем.

Живопись, по Леонардо, есть субстанция, которой можно связать явления. Договаривая до конца: связать явления следует гуманизмом. Можно сопоставить выбор живописи (то есть внимание мыслителя к субстанции, выражающей свободную волю наглядно) с выбором Марксом пролетариата, класса, в котором ученый видел связующее звено исторических и общественных процессов. Сколь неверно и наивно толковать мировоззрение Маркса как утверждение необходимости гегемонии пролетариата в исторических процессах (разумеется, это ни в какой степени не соответствовало исторической цели автора «Капитала», для которого идеалом является бесклассовое общество, в котором ни государства, ни класса пролетариев вовсе нет), столь наивно было бы трактовать живописные работы Леонардо как самодостаточные произведения. Мы не ошибемся, если увидим в живописи Леонардо да Винчи великую философию скептицизма, призывающую толковать Прекрасное и евангельскую истину, понятую как выражение Блага, как связующее звено планетарных процессов. Именно относительность Прекрасного и относительность Блага становятся темой картин. Относительность прекрасного не есть отрицание прекрасного; Леонардо постоянно балансирует на грани удержания эстетического канона и его опровержения. Это толкование заставляет рассматривать феномен красоты евангельской истины как служебную величину, сколь бы кощунственно это ни звучало.

В этом отношении концепция Леонардо совпадает с концепцией Бруно – и не совпадает.

Бруно вовсе не отвергает ни Христа, ни христианство (хотя и был осужден именно за то, что якобы отверг), он лишь отказывается видеть в христианской морали и особенно в христианской догме – венец миропорядка. Мораль для Бруно – понятие абсолютное, шире и больше христианства, принадлежит всему миропорядку. И эта мысль для конфессионального христианства – еретическая. Для Леонардо никакой великой идеи морали в принципе не существует; он холодный человек, эмпирик. Леонардо не отрицает и не утверждает христианских постулатов, его Иоанн Креститель лишь приглашает идти за собой в ту бесконечность, где потребуется доказать то, что иные ошибочно считают бесспорным. Бесспорного не существует. И, уклоняясь от опытов, ответов не получим – в том числе и моральных заповедей.

Евангельская истина не опровергнута и не отрицается, но никакая истина (по Леонардо, по Бруно также) не может претендовать на истинность, ускользая от сомнения; сомневаться следует в любой сущности.

Наиболее адекватно взгляд Леонардо на порядок вещей и на способ познания передает трактат Себастьяна Кастеллио «Об искусстве сомнения и веры, неведения и знания», написанный в разгар религиозных войн много позже смерти Леонардо, в 1563 г. Труд этот стал доступен для читателей лишь в XIX в., но полемика Себастьяна Кастеллио с Кальвином и Безом по поводу свободы совести в 1554 г. была хорошо известна и до того. Свобода совести, ставшая причиной тяжелого испытания для христианства в XVI в., была предметом исследования – именно научного исследования – Леонардо на закате XV в. и особенно в первом двадцатилетии XVI в. Применительно к своеобразной вере Леонардо, уместно вспомнить веру Франсуа Рабле и тот свод правил, который, по представлению автора «Гаргантюа и Пантагрюэля», мог выстроить отношения индивида с универсумом.

Леонардо, шедший против любой догмы и вопреки любому канону, изменил бы себе (чего по определению его личности произойти никак не могло), если бы сосредоточился на одной лишь живописи, то есть на том связующем веществе, роль которого – в освобождении воли, но никак не в закрепощении воли. Вернуть живописи ее изначальное предназначение, рефлексию, способность мыслить об универсальных категориях вне канона, но самостоятельно – эта потребность вела к необходимости отказаться от главенства живописи. В этом состоял один из парадоксов Леонардо: он совершенно недвусмысленно провозгласил живопись главным из искусств, и он же отодвинул ее в сторону, достигнув вершин мастерства. Этот поступок не следует ни в коем случае равнять с гротескным «отказом от живописи» Малевича, который в живописи не понимал ровным счетом ничего и отказаться от нее был не в силах; в случае великого живописца Леонардо отказ не был отказом; то было необходимое уточнение значения занятий живописью.

Живопись потому важнее прочих искусств, что призвана скреплять их и тем самым раствориться; пролетариат потому важен, что должен совершить шаг к бесклассовому обществу, ликвидировать борьбу классов в принципе – и раствориться.

Леонардо не мог принять то положение, при котором живопись инициирует закрепощение сознания. Общество, превращенное в послушный механизм (Леонардо разбирался в механике, воспринимая ее как сугубо служебную дисциплину) посредством идеологии, не просто вызывает неприязнь; личной антипатии мало. Требуется найти тот рычаг, который изменит действие идеологического механизма – а таковым является искусство и категория Прекрасного. Критичным в данном случае является то, что мы не знаем, на что Леонардо собирался менять современную ему идеологию. Он заменит один механизм на другой – или устранит механику в принципе?

3

Последние годы Леонардо были посвящены проектированию дворца в Ромарантине, во Франции. Проект Ромарантина в контексте всего творчества Леонардо рассмотреть непросто, хотя бы потому, что замысел остался в набросках, а те стены, что были построены и дожили до XVIII в., разрушены во время Великой французской революции. Карло Педретти в труде, изданном в Гарварде в 1972 г., воссоздает значимость проекта; важно то, что этот масштабный замысел был последним в жизни художника. Рисункам и чертежам этого проекта посвящены листы кодекса Атлантикус (общий план замка, планы спиральных лестниц, чертежи восьмиугольных башен, рисунки окон и декоративных элементов), но уже начиная с 1507 г. Леонардо делает рисунки так называемого идеального замка на горе – это фантазия, в рисунках нет и намека на конкретный план Ромарантина, очевидно, однако, что мечта о месте, удаленном от суеты и социальной истории, могла обрести воплощение. Ромарантин давал возможность воплотить фантазию.

Оценить искренность союза Леонардо с Франциском помогают сочинения старшей сестры короля, Маргариты Наваррской Валуа, известной как покровительница гуманистов в Нераке и Лионе и автор «Гептамерона». Двор Маргариты Наваррской приютил и Клемана Маро, и Дюперье – впрочем, сестра короля не спорила с братом, когда тому случалось жечь иных гуманистов; расхождение в обращении с книгочеями вписывалось в семейный уклад. Гуманистический «круг Маргариты Наваррской» расцвел уже после смерти Леонардо; но и во время пребывания Леонардо во Франции, и до появления мастера при французском монархе Маргарита была посвящена в культурную политику брата. Именно как иллюстрацию культурной политики Франциска следует читать «Гептамерон». Тем читателям, кто осведомлен о намерении Франциска перенести славу и силу итальянского Ренессанса во Францию, интересно читать новеллы его сестры, посвященные Лоренцо Медичи и Альфонсо Арагонскому, королю Неаполя, создавшим, бесспорно, великие центры гуманизма в Европе. Маргарита Наваррская изображает и Лоренцо, и Альфонса как мелких, развратных, коварных людей, потворствующих низменным страстям и удовольствиям. Амбиции ее брата Франциска были столь велики (и сестра, как показало ее собственное развитие, страсть к славе в веках разделяла), что примеры Лоренцо Великолепного и Альфонса Арагонского в сиянии деяний французской короны должны были поблекнуть. Вот к этому королю и поехал Леонардо строить город утопии.

Маргарита Наваррская, автор «Гептамерона», стремилась создать у себя в Лионе круг гуманистов (у нее искали и приюта, и понимания, а порой и убежища), который можно было бы сопоставить и с Телемской обителью, если бы, время от времени, беглецов не удаляли из спасительной гавани. Леонардо да Винчи постоянно искал приложения своих сил, причем в разных ипостасях. Как инженер он сотрудничал с Флоренцией, в качестве скульптора выступал в Милане у Сфорца, попал по протекции Макиавелли к Чезаре Борджиа в качестве военного инженера. Чезаре Борджиа, граф Валентинуа, был известен коварством и жестокостью, и попал к нему Леонардо в особенный момент, когда Чезаре боролся с заговором – и заговор был подавлен кроваво. Порой кажется, что мастер был неизбирателен в контактах; скорее всего, ему было безразлично, где найдется место для масштабного проекта. Вряд ли его останавливали качества личности Чезаре Борджиа – ведь и Платон желал сотрудничества с сиракузским Дионисием, а тот не был филантропом. Системно мыслящий человек, Леонардо хладнокровно относился к тому, с какого именно фрагмента придется строить общую модель, которую ясно представлял; пусть хоть с фортификационных работ. Леонардо был уверен, что, начав с любой точки, отсчитывая от фортификации или от декорирования зала, возможно выйти на социальное обобщение. То, в чем он остро нуждался, – это размах; жаждал получить в свое распоряжение масштабный проект. И не находил по росту.

К Чезаре Борджиа мастера привез Макиавелли; едва закончив «Тайную вечерю», в которой усомнился в стабильности веры, мастер отправляется работать военным инженером и картографом. Мы можем отнести эти страннейшие изменения деятельности за счет хаотичности (не избирателен, делает все подряд), за счет бедности (нужда в заказах) или за счет той общей стратегии, которая разрешает и то, и другое (да и третье) одновременно. В характерах Леонардо да Винчи и Никколо Макиавелли много общего: оба флорентийца жили в одно время, были свидетелями той же социальной катастрофы отечества, оба искали точку опоры, чтобы строить стабильное общество. Представление о борьбе за абсолютную власть любой ценой (так трактуют «Государя») не соответствует тому, о чем реально писал Макиавелли. Сложные отношения с убежденным конфедератом Гвиччардини (противником абсолютной власти в Италии) и «Первая декада правления Тита Ливия» ставят под сомнение пристрастие к абсолютизму. Макиавелли не славил Чезаре Борджиа (принято считать, что «Государь» есть оправдание коварного Борджиа), но описывал закономерность этого типа власти в условиях современной ему Италии. Костер Савонаролы (Макиавелли наблюдал всю эволюцию: олигархия – синьория – Республика Иисуса Христа – оккупация Карла VIII) заставил искать конструкцию, которая была бы практична. Труды Макиавелли было бы правильно принимать во всей противоречивости; как и утверждение Протагора; как и деятельность Леонардо.

В те годы гуманистов беспокоила мысль государственная: как сделать, чтобы взятая за образец античная республика не обернулась тиранией? Имелось два примера: Спарта, сохранявшая казарменную демократию с выбранными царями в течение восьмисот лет; и Афины, где периоды свобод и законов демократии чередовались с тиранией и олигархией. При этом (так всегда бывает в истории) сама реальность подсказывала повороты сюжета и решения. Те, кто хотел предаваться высокому досугу, находились в прямой зависимости от олигархии, оправдывая служилое положение тем, что олигархи и сами поклонники высокого досуга поддаются влиянию прекрасного и думают с гуманистами в унисон.

Во все века приближенным к безнравственному богачу кажется, что жестокий и жадный человек перестраивает свое мышление, чтобы стать чувствительным к красоте; как это обычно и бывает, полагая, будто они обучают олигархов гуманизму, сами гуманисты воспринимали от своих патронов цинизм и убогое соревновательное мировоззрение. Встать над соревнованием (понятия «рынок» тогда не было, но соревнование Микеланджело – Леонардо – Рафаэль существовало в самом болезненном выражении) и обособить гуманистические знания от олигархического произвола было необходимостью, если иметь в виду республиканские и платоновские идеалы; решение должно было явиться на уровне социокультурного, философского конструкта. Макиавелли сложил хвалебные тексты жестокому Ромулу (Ромулу, а не Борджиа) на том основании, что Ромул избегал произвольных толкований государственности. Флоренция (родина Леонардо и Макиавелли) изменяла свой строй постоянно: Боттичелли сравнил свою родину с вечно преображающейся Венерой, Леонардо же написал «Даму с горностаем» (Музей Чарторыйских, Краков), картину, на которой Мадонна вместо Спасителя нянчит хищника.

Что изображено на портрете Чечилии Галлерани: пародия на материнство? Тоска по государственной славе? Конструкция социума? Изображено, как обычно у Леонардо, все сразу: и то, и другое, и третье, и оставлено малоприятное пророчество. Передать государственность через изображение горностая столь же естественно, как предложить батискаф для водолазных работ. Но здесь симбиоз животного, олицетворяющего власть, и человека. Для Леонардо эта мысль о симбиозе двух разных генов – важна и навязчива. Через пять-семь лет после работы над «Тайной вечерей» и затем службы у Борджиа в качестве изобретателя смертоносных орудий он начинает писать «Леду с лебедем». Представить такие скачки в тематике у обычного, даже зависимого от заказов художника – нереально; но для Леонардо это разговор об одном и том же с разных сторон. В «Леде и лебеде» он пишет тот же симбиоз человека и природы, мифа и истории, как в «Даме с горностаем» – симбиоз материнства и власти. Леонардо да Винчи настойчиво внушает нам мысль: конструкция мироздания рациональна; элементы ее взаимосвязаны, общество есть продукт многосоставной генетики. Рисунком можно высказать государственную мысль так же просто, как чертежом объясниться в любви. Инженерные чертежи и наброски фигур сплетаются у Леонардо в единый рисунок. Чертежи машин, выполненные Леонардо, и его рисунки человеческих органов, сердца, выполнены тем же самым движением: Леонардо не видит разницы между инженерной конструкцией и человеческим внутренним или внешним устройством – это все единый мир явлений. Фактически он думает о симбиозе человека и машины, в котором машина есть органический проект, выдуманный человеком точь-в-точь так же, как сам человек некогда сотворен Богом. Человек – это развернутый в будущее проект. Творение творцов способно к творчеству; способностью к проектированию наделяется и сам проект; живопись оказывается квинтэссенцией проектирования – своего рода семантикой проектного творчества. В живописной технике Леонардо потому нет светотени, что нет обособленного предмета, который можно обойти со всех сторон – в проектном мышлении не существует привычного нам объекта и пространства, связи строятся иначе. Бесконечность проектирования наглядно передает картина, на которой святая Анна держит на коленях Деву Марию, а та, в свою очередь, держит на коленях младенца Иисуса (огромный рисунок к этой композиции хранится в Лондонской Национальной галерее; картина в Лувре). В данной композиции воспроизведен принцип «матрешки» – одно появляется из другого. Леонардо изобразил буквальное движение поколений; но что неизмеримо важнее – это разомкнутый в будущее проект, бесконечное творение, всегда обновляющееся создание проекта. Между этой, столь трепетной, картиной и проектом, допустим, машины для поднятия тяжестей, нарисованным в тот же год, – связь прямая: они описывают одно и то же общество, которое требуется создать.

Мыслитель, который озабочен и частным, и общим, и божественным, и телесным, и механическим, и духовным, и природным, и построенным – такой мыслитель, разумеется, ставит перед собой задачи государственные. Невозможно, внимательно анализируя темы, сменяющие одна другую в работах Леонардо, не прийти к этому выводу.

То, что Леонардо чередует занятия живописью с проектами и чертежами инженерными/архитектурными/военными/анатомическими (важно разнообразие задач) – свидетельство того, что мастер занят организацией общества. Картина – украшение; а его интересует конкретика, технический принцип функционирования того организма, для которого пишется картина. Борджиа, Моро, Сфорца, Медичи, Франциск – заказчики чередуются, но проблема пребывает та же: как совместить механистические потребности социума (в частности, алчность и агрессию – это ведь не что иное, как механика) с духовной жизнью. Духовное зависит от физиологии общества; последнюю следует изучить. Физиолог Леонардо не может, не имеет права не проецировать физиологию человека на физиологию общества. Собственно, это старая греческая притча – общество трактуется как тело.

Так, встраивая живописные произведения в технические занятия, Леонардо создает социальную утопию: находит равновесие между интеллектуальными и физиологическими потребностями социума. Всякая (или почти всякая) картина Леонардо не закончена именно потому, что находится внутри процесса проектирования. И в целом его творчество есть один большой незавершенный набросок – но это потому так, что его общее представление о замысле строго регламентировано. Будто бы нарочно, для того, чтобы потомкам было легче анализировать его метод, Леонардо оставляет незавершенной огромную доску «Поклонения волхвов» (сейчас в галерее Уффици, Флоренция). На картине мы буквально видим, как сложный архитектурный чертеж врастает в клубящийся рисунок человеческих фигур, а рисунок, в свою очередь, обрастает плотью живописи. Это все – единая субстанция – чертеж – рисунок – живопись, в этих элементах мироздания нет противоречия, они свободно перетекают один в другой.

Кстати сказать, наша уверенность в том, что эта работа не закончена, основана на мнении монахов Сан-Донато, но отнюдь не исключено, что революционный во многих аспектах живописи Леонардо придерживался иного мнения. Сочетание чертежа, рисунка и живописи – то есть зримо явленный нам проект – что может быть лучшим воплощением идеи Спасителя, явившегося в мир, которому пришли поклониться Каспар, Бальтазар и Мельхиор? Изображен движущийся проект, растущее дерево («Бог – растущий Баобаб» – как точно определила Цветаева в «Новогоднем», посвященном Рильке). И что же, если не задуманный проект, обозначает знаменитая полуулыбка Джоконды, беременной Богоматери, вынашивающей Иисуса, – уж она-то знает, чему улыбается. Растущий сам из себя проект – вот основная тема Леонардо. Человек есть микрокосм, подобный в своих сочленениях и органике мирозданию; механика есть органическая дисциплина, коренящаяся в природе, а не противоречащая ей; конструируя, человек усложняет природу и самого себя, постоянно совершенствуя свой собственный проект.

Леонардо прежде всего занимался проектированием. Это подтверждается обилием кодексов, сводов рисунков, планов, чертежей, записей; листов около семи тысяч. Чертежей проектов создано в сотни раз больше, нежели картин масляными красками. Происходи это сегодня, нашелся бы бойкий куратор, который объявил бы эти листы автономным искусством, наподобие небрежных набросков Кристо. Но это не автономное искусство; перед нами именно проекты – и не условной нелепой затеи (кому и зачем нужно завернуть Рейхстаг в материю?), но самого важного на земле – построения справедливого общества. Назвать эти чертежи рисунками – значит оскорбить замысел Леонардо: он ведь старался построить общество, в котором нашлось бы место подлинному искусству; искусство в его глазах – это нечто особенное. Жанр листов, испещренных рисунками и записями, непросто определить – это и натурные зарисовки, и чертежи будущих машин, и наброски лиц, и анатомические штудии, и записи соображений по поводу науки или искусства, и указания технического свойства. Все вместе это не что иное, как проектирование. Если мысленно суммировать эти семь гигантских кодексов (Атлантический, Мадридский, Виндзорский, Лестерский, Тривульцио, Форстер, Арундела), то перед нами предстанет огромнейшее сочинение, связанное сюжетом – созданием проекта идеального общества.

Видимо, на этом этапе рассуждения пришла пора сказать, что Леонардо видел решение общественного вопроса в симбиозе человека и машины. Именно так: Леонардо предвидел – или хотел представить себе – гибрид человека и машины как основание для организации справедливого общества. Леонардо да Винчи полагал, что, передоверив машине многочисленные функции (низменные с точки зрения интеллекта и духа) – войны, такелажные и дренажные работы, транспорт, распределение продукта и т. п., – он высвободит силы человека для высокого досуга. Создание свободного от произвола потребностей общества и есть совокупный итог деятельности Леонардо да Винчи и всех проявлений его таланта. Леонардо принято попрекать тем, что, создавая нежные образы мадонн, он одновременно сочинял конструкцию фортификационных машин или косы для колесниц. Дело обстоит прямо наоборот: свои чертежи он выполнял страстно, а картины писал хладнокровно. Холодное спокойствие, с которым Леонардо подходил к работе живописца, объясняется тем, что это тоже часть большой инженерной работы. Ждать от картины Леонардо страстного, экстатического, неряшливого мазка – так же нелепо, как ожидать, что Данте собьется в тройной рифме. Его картины излучают напряжение, но это не экстаз верующего, не страсть романтика. Картина – часть большого проекта. Замысел его формулируется так: симбиоз человека и машины сделает возможным такое государство, в котором низменные функции будут доверены технике, а человек отдаст все силы единению с природой – искусству.

Как и Карл Маркс, видевший воплощение коммунистических идеалов лишь в таком обществе, в котором производительные функции пролетариата будут заменены машинным трудом и, соответственно, образуется новый тип человека, свободного от физической и классовой зависимости, так и Леонардо видел решение проблем гуманистического общества через механизацию государства. Государство должно стать совершенной машиной, и произвол будет невозможен.

Вооружившись хладнокровием Макиавелли и скептицизмом Протагора, он жизнь посвятил созданию модели социума, которую можно назвать утопической, если бы мелкие технические задачи не были решены автором. Это осуществимая утопия.

4

Леонардо казалось, что он продумал все: начиная от типа человека, населяющего общество, вплоть до сферы его обитания, повседневного образа жизни, инструментов, облегчающих труд; орудий, коими ведутся войны; обязанностей, веры, досуга. Военные изобретения Леонардо (автоматические орудия – пулемет, вертолет, подводная лодка, мина и т. п.) делают войны имперсональными и в перспективе бессмысленными. Так, Владимир Соловьев считал, что изобретение пулемета аннулирует войну как невозможное бессмысленное занятие. Гибрид общества и машины должен положить конец смертоубийствам.

Подобно Платону, Леонардо ждал, кому передоверить этот проект во всей его сложности. Подобно профессору Персикову из сочинения Булгакова «Роковые яйца», великий прожектер передавал свои знания не туда, куда следовало, и не тем, кому следует; но это обычная беда изобретателей утопий. Из яиц, которые должны были нести благо человечеству, вылуплялись крокодилы и змеи – и пожирали как авторов проекта, так и идеалистов, поверивших в проект. Весь Ренессанс, по сути, представляет собой величественный эксперимент, доверенный неблаговидным персонажам.

И – когда представилась возможность строить идеальный замок/город в Ромарантине – он воодушевился.

В возрасте шестидесяти пяти лет Леонардо оставил Италию, вместе с Италией он фактически оставил и живопись. Предание гласит, что, отправляясь во Францию к Франциску, мастер был уже болен; впрочем, это плохо доказуемо – так как (одна из многочисленных странностей, связанных с Леонардо) среди его обширных естественно-научных и анатомических атласов нет ни единого, описывающего собственную болезнь. Воображение отказывается понять, как мыслитель, исследующий все доступные обозрению свойства природы, мог пропустить такой потрясающий феномен, как собственная смерть. Скорее всего – об этом пишут многие – определенные кодексы Леонардо утрачены. Можно предположить, что пропажа не случайна; во всяком случае, частичный паралич, настигший Леонардо незадолго до смерти, и стремительное угасание удивительны для крепкой человеческой особи. Леонардо был гигантом, в том числе в отношении здоровья.

Как бы то ни было, последние годы мастер провел у Франциска Первого, живописью во Франции он почти не занимался. Пару картин взял с собой. Леонардо писал неторопливо, вплавлял цвет в цвет, достигая плотной структуры; во Францию привез «Мону Лизу» (1503–1519, Лувр), дорабатывал вещь вплоть до последнего года жизни. Также во Франции завершена картина «Иоанн Креститель» (1514–1516, Лувр). Обе картины примечательны тем, что их герои улыбаются.

Улыбка – редчайшее явление в портретном искусстве; да и в жизни. Улыбка – свидетельство тайной жизни, не допускающей до себя. Персонажей, улыбающихся с картин зрителям, можно пересчитать по пальцам – во всей истории европейской живописи не наберется и десяти. Речь идет не о кабацком хохоте героев Хальса и Броувера, но о тонкой улыбке, скрывающей секрет, интеллектуальную тайну. Речь идет о той улыбке, какая тронула губы шута Пьетро Гонеллы на портрете кисти Фуке (Венский историко-художественный музей) или юноши в «Портрете молодого человека» кисти Антонелло (Метрополитен). Улыбка в живописи – не просто свидетельство добродушного нрава; Иоанн и Джоконда улыбаются своему тайному знанию и знанию автора картины.

Как выразился Сабба де Кастильоне, рыцарь, госпитальер и ученый в одном лице: «Без сомнения, Леонардо надо было бы провозгласить новым Апеллесом. Но он посвятил себя целиком геометрии, архитектуре и анатомии». Скорее всего, сам Леонардо так не формулировал – чрезвычайно амбициозный человек, он считал, что превзошел Апеллеса именно в том, что поставил изощренную живопись на службу более важному делу.

Скорее всего, во Франции он вскоре почувствовал себя неуютно; амбиции Франциска не могли в одночасье сделать города Франции привлекательными; но, главное, амбиции короля не совпадали с планами Леонардо. Франциск I, став королем в 1515 г., пожелал возвести дворец для своей матери, который стал бы воплощением его идеального (в потенции) правления. Целью Леонардо было строительство утопического государства. Это не одно и то же.

Леонардо быстро понял, что искомого масштаба здесь не найдет. Крупными городами были Рим и Милан, Флоренция и Брюгге, Брюссель и Лондон – никак не Париж и, тем более, не Роморантин и Амбуаз. Это была глухая провинция. Леонардо был привлечен именно для инженерных работ, которые начал основательно – с канализации. Он любил проектировать, но никогда не строил. Внешние стены этого несостоявшегося дворца (после смерти Леонардо король переключился на проект дворца в Шамборе, который и был возведен) сохранились вплоть до Великой французской революции – в боях за равенство были уничтожены.

У Леонардо есть притча о красивом камне, лежащем на возвышенности: «Сверху камню хорошо была видна пробегавшая внизу мощеная дорога, по обочине которой были свалены в кучу голыши и булыжники. (…) Однажды ему сделалось так грустно, что он не выдержал и воскликнул:

– Не век же мне вековать одному! Что проку от трав и цветов? Куда разумнее жить бок о бок с моими собратьями на проезжей дороге, где жизнь бьет ключом. – Сказав это, он сдвинулся с насиженного места и стремглав покатился вниз, пока не очутился на дороге среди таких же, как он, камней. (…) Камень оказался в дорожной толчее, где его грубо отшвыривали в сторону, топтали, крошили, обдавали потоками грязи, а порою он бывал выпачкан по уши коровьим пометом. Куда девалась его былая красота! Теперь он с грустью посматривал вверх, на пригорок, где когда-то мирно лежал среди благоухающих цветов и разнотравья. Ему ничего более не оставалось, как тщетно мечтать о возврате утраченного спокойствия. (…) Так и люди порой бездумно покидают глухие сельские уголки, устремляясь в шумные многолюдные города, где тотчас оказываются во власти суеты, неутолимой жажды и нескончаемых трудностей и треволнений».

Басня написана себе в утешение: Сикстинской капеллы предложено не было, станцев в Ватикане не случилось; даже и росписи палаццо Скифанойя не заказали. Не листы же из кодексов, не анатомические же наброски предъявить вечности. Хотел воображать себя камнем на вершине, высоко над суетой; хотел убедить себя, будто большие города не нужны. «Спаситель Мира», картина, которую недавно стали приписывать Леонардо, вне зависимости от того, насколько достоверно принадлежит его кисти – безусловно передает его самоощущение и его жажду признания. Требовалась власть для воплощения проекта – но власти не было.

Нечто столь же властное сказалось спустя столетия в Казимире Малевиче, написавшем поздний автопортрет в стиле а-ля Ренессанс в позе пантократора. Разумеется, «богоборчество» Малевича (если использовать именно это слово для определения хаотических воззрений авангардиста) и пантеизм Леонардо – убеждения совершенно разных порядков. Леонардо был крупнейший философ своего времени, пошедший дальше тех, кто предложил утопии на словах: он мог утопию построить. Но не построил.

5

Любопытно, было ли в сознании/жизни/убеждениях Леонардо что-либо константное: хоть одно «не проективное» понятие, а безусловно утвердительное. Для некоторых людей это постоянное – семья, дети и дом, для многих – родина.

Семьи не было, нет портрета возлюбленной. Одиночество (и малопонятное расследование времен юности) дало повод для подозрений в гомосексуальных пристрастиях. Как бы то ни было, времени на плотские утехи Леонардо не имел. Кочевой образ жизни делал семейный очаг невозможным; так и Данте должен был оставить Джемму и сыновей, отправляясь в изгнание; не имели семьи и Гоген, и ван Гог. Образ жизни странствующего рыцаря не способствует семейному укладу. Важнее то, как в проектной деятельности Леонардо, обдумывавшего организацию общества, трактуется проблема пола. Всякий утопический мыслитель вслед за Платоном, Кампанеллой, Мором, Сирано де Бержераком сталкивается с вопросом семьи, интимных отношений, разрушающих единство общества. Частные страсти мешают общему благу, мало того – мельчат душу, так считают практически все, кто создает универсальный проект справедливого общества. Леонардо занимается этой проблемой постоянно, рисуя женоподобных мужчин и мужеподобных женщин, как бы сливая два пола в один. Существуют спекуляции касательно трансгендерного характера изображений (так, в Джоконде видят автопортрет, а в автопортрете – женское изображение и т. п.). Дело, однако, в ином. Утопическое мышление Ренессанса постоянно выходило к проекту андрогина. Вспомним, что Гаргантюа на своей шляпе (см. первую книгу Рабле, глава VIII) носит изображение андрогина. Платон в «Пире» устами Эриксимаха рассуждает об истинной сущности любви, которую воплощает «третий пол» – андрогины, мужчино-женщины, существовавшие до того, как Зевс разделил человеческое существо на два противоположных. Вот именно это воплощение любви и пишет Леонардо постоянно; можно утверждать, что обитателями своей утопии Леонардо видит андрогинов, лишенных мелких страстей. В этом смысле важен леонардовский образ Иоанна Крестителя, женоподобного красавца, заманивающего зрителя в проект новой веры – вестник христианства воплощает всемирную любовь уже в том, что он андрогин. Не понимая платоническую трактовку христианского святого, можно усмотреть в Иоанне скабрезную провокацию: женоподобную природу леонардовского Иоанна Крестителя довел до гротеска ученик Леонардо (Джан Капротти, прозванный Салаи), написавший после смерти мастера ту же самую модель, но уже с откровенно женской грудью; при этом кажется, что женщина мужеподобна – образ пугает, как пугает дьяволица Орландина. Леонардо, разумеется, ничего подобного в виду не имел, хотя и сознавал, что балансирует на грани кощунства. Лукавое лицо искусителя Иоанна заставляет усомниться в избранном человечеством пути – и, тем не менее, уклониться не получится; но разве не так именно поступает с человеком любовь? Леонардо изображает христианство как соблазн и, что так же существенно, изображает Крестителя как символ проекта и символ синтеза, в том числе и проекта андрогинного. Иными словами, Леонардо рисует Иоанна как воплощение любви – которая больше любви даже и христианской. Если длить проективную мысль Леонардо – а сам мастер имеет привычку длить мысль бесконечно – то можно прийти к выводу, что точно так же, как пол должен раствориться в общей концепции человеческого существа, так и конфессия должна раствориться в более обширном замысле бытия.

И определенной родины, родины как Отечества, у гуманистов XV в. не было. Переезжали из государства в государство постоянно; не один Леонардо, но практически всякий – Эразм, Бруно, Гольбейн, Микеланджело меняли место жительства многократно. Редко кому везло как Тура или Босху (трудно определить: везенье то было или сложившиеся обстоятельства). Художники Прованса XIV–XV вв. скитались от одного королевского двора к другому со скоростью комет. В случае Леонардо его шестидесятилетняя жизнь так наполнена переездами, что выбрать отечество невозможно: Венеция, Флоренция, Милан, Рим – разные государства во всем; Франция – совсем иная страна; и как испытывать родственные чувства к тому времени, что тебя окружает, если идеал в Древней Греции. Неизвестно, почему этот человек, выстраивавший биографию сообразно большому проекту, выбрал Францию как место упокоения (слово «упокоение» не вполне годится для Леонардо, конечно) и насколько случайна его смерть.

Даже определенной смерти у него не было. Анатомические исследования связаны с обозначением пределов жизни и того, что будет после нее; тем не менее мастер не сделал попытки нарисовать ад и рай. Скорее всего, то, чего нельзя исследовать опытным путем, для Леонардо как бы не существовало. Тем страннее, что он не фиксировал свои последние переживания; тем страннее то, что записи, если таковые были, утрачены. Среди прочих разомкнутых проектов Леонардо – его собственная биологическая жизнь.

В конце концов, и родина, и семья, и жизнь – это все проекты. Леонардо весьма серьезно отнесся к феномену семьи (неоднократно писал святую Анну, Марию и Иисуса именно как три поколения), но представлял понятие «семья» в его метафизическом аспекте.

Чтобы передать бесконечный переход проекта в проект, создать континуальное проектирование, Леонардо изобрел технику сфумато.

Сфумато является квинтэссенцией леонардовского проектизма. Вазари сообщает, что «Джорджоне довелось увидеть несколько произведений руки Леонардо, в манере сфумато и… манера эта настолько ему понравилась, что в течение всей своей жизни следовал ей и в особенности подражал ей в колорите масляной живописи», – впрочем, зная картины Джорджоне, мы можем констатировать, что, при всей их несомненной прелести, к методу Леонардо они отношения не имеют. Виртуозный живописец Джорджоне, как и его друг-учитель Тициан, поразительно владели техникой валёрной живописи – и эта валёрная, рефлектирующая живопись, меняющая тональность цвета в пространстве, – чем-то напоминает цветовую перспективу сфумато. Но это не сфумато. Леонардо, сказав очень много по поводу своего метода, сам метод как таковой не описал.

Техника сфумато – мягкая манера письма, со спрятанными противоречиями и контрастами, словно обволакивающая форму, словно плетущая паутину цвета, а не строящая цветовые планы. Технического секрета сфумато Леонардо потомкам не оставил – скорее всего, метод состоял в том, чтобы втирать краски в поверхность; вероятно, это было возможно за счет низкого содержания масла в пигменте. Леонардо сам готовил краски и (косвенно об этом свидетельствуют неудачные опыты с настенной живописью) изменил – по отношению к бургундскому рецепту – пропорцию связующих масел и пигмента. На стене краски не закрепились (как случилось с «Битвой при Ангиари» во Флоренции), но на шероховатой доске даже низкого содержания связующего должно было хватить. Масло с годами темнеет – так произошло с большинством бургундских картин, так случилось абсолютно со всеми голландскими картинами последующих веков; так случалось и с картинами итальянцев, которые копировали бургундскую технику. Картины Леонардо не изменили своих тонов – это может означать лишь одно: при составлении краски он добавлял масло весьма умеренно, а связующим во время письма выступало вообще не льняное масло. Рассказывают, что в «Битве при Ангиари» мастер пользовался мастикой (мастичным лаком), и мастика привела к еще более разрушительным последствиям, чем льняное масло: картина потекла. Вполне возможно, что в станковых масляных картинах он для смешения красок пользовался и не льняным маслом, и не мастичным лаком, и не кедровой смолой (как рекомендовали бургундцы – в частности, про это пишет Карель ван Мандер), но каким-либо сиккативом, который использовал в других опытах. Сиккативом (то есть отвердителем масляной краски) может выступать соль кобальта, свинца или марганца; эти соли в то время применяли алхимики в качестве индикаторов вещества. Леонардо вполне мог использовать соль свинца, например, добавляя ее в масляную краску.

Ван Мандер в своих описаниях работ нидерландцев рекомендовал в кедровую смолу и особенно в грунт доски вливать глицерин и мед в качестве пластификаторов; то был своего рода субститут сиккатива, устранявший текучесть лака. Но результат был неубедителен. Впрочем, большинство тех художников, коих описывал ван Мандер, начинали свои вещи яичной темперой и лишь заканчивали маслом поверх темперного слоя. Масло в таком случае призвано не только скрепить краску, но пробить нижний слой, проникнуть до основы. Как правило, эти вещи темнели (чтобы не сказать чернели) от времени. Так иные медики, назначая лекарство, которое лечит один орган, но вредит другому органу, купируют вредное действие еще одним лекарством, которое в свою очередь тоже наносит вред, – и так пока пациент не умрет. Но что, если, смешивая лекарства, фиксировать состояние пациента, утверждать стадию его здоровья? Леонардо смешивал краски до бесконечности. В его трактате «О смешивании красок» есть глава, которая так и называется – «О смешивании красок друг с другом, которое простирается в бесконечность» – совершенно в духе идеи бесконечного проектирования. А этого можно добиться, чтобы не произвести в смеси грязь, лишь в том случае, когда каждое очередное смешение фиксируется в качестве небывалого автономного цвета. То есть необходимо во всякой смеси фиксировать промежуточный результат. Возникает своего рода менделеевская таблица цветов. Иными словами, палитра цветов Леонардо существенно богаче известного нам спектра. Мастер любил цитировать Анаксагора (трижды упоминает его в записках): «все вещи происходят из одних и тех же вещей»; применительно к живописи это положение наглядно доказуемо: все предметы на картине написаны одним и тем же материалом – краской; но для техники сфумато это еще более разительно – все цвета как бы перетекают один в другой, образуя единый цветовой поток, цвета буквально зримо вытекают один из другого.

Глядя на «лунные ландшафты» Леонардо – те гряды скал и кратеров, что расположены за Джокондой, обрамляют Святое семейство («Мадонна в гроте»), весьма трудно определить единый цвет, которым данный предмет обозначен – перед нами сплав цветов.

Кстати сказать, Леонардо придумал своеобразную форму палитры, которая – это предположение, но основанное на знании практического использования палитры – позволяет располагать краски в два уровня. Скорее всего, первичные краски лежали внешним полукругом, а внутренний полукруг образовывали смеси. Существенно и то, что эти полученные в результате опытов смеси являлись сбалансированными самостоятельными цветами, а не случайным продуктом случайного сочетания цветов на палитре. Иными словами, полученная от смешения краска (возьмем условный коричневый оттенок, полученный, например, от смеси красного и зеленого) для Леонардо является не промежуточной находкой, нужной в конкретном случае, а равноправным цветом, нужным для дальнейших поисков. Это не случайный цвет, но один из элементов большой таблицы. Случайностей Леонардо вообще не признавал. Важно подчеркнуть, что смешивание цветов на палитре – процесс столь же объективный, как изучение сочленения костей.

Большинство живописцев этого не понимают, полагая, что палитра есть полигон страстей; так страстно писали хорошие, темпераментные живописцы – от Виварини и Рубенса до Сутина и Ротко; для Леонардо такое утверждение было нелепостью. Сфумато – научная дисциплина, не наукообразная, но сугубо научная. В общем проективном мышлении Леонардо сфумато играет особую роль, это принцип связи явлений реальности и чертежей в единое нерасторжимое целое. Где кончается проект и начинается реальность, не всегда понятно в случае Леонардо, и сфумато – основание для мягкого перетекания проекта в воплощение.

То, что другие (современники) именовали живописью, Леонардо не поощрял: ему казалось, что такое отношение к цветам (раскрашивание объектов) суть профанация работы. Он склонен был относиться к своим коллегам презрительно (за что его, несомненно, недолюбливали), считал, что те тратят время на ерунду или вовсе бездельничают. Боттичелли он считал лентяем, а Боттичелли – это еще крайне положительный пример художника.

Однажды Пьетро Перуджино поинтересовался у Леонардо, отчего у того белки глаз такие красные; объяснение было простым – Леонардо всю ночь рисовал в анатомическом театре, глаза устали от напряжения. Когда вглядываешься в мелкие детали, глаза устают значительно больше, нежели от рассеянного взгляда, присущего, вообще говоря, живописцам. В течение столетий живописцев обучали «видеть в целом», смотреть, «обобщая», видеть всю форму целиком – это отношение идет от греческой пластики, разумеется; в академическом рисовании XVIII в. этот общий взгляд стал правилом. Леонардо был категорически против обобщений. Никаких высказываний общего порядка мастер не делал и таковые не жаловал. Леонардо рисовал внутренности человека столь кропотливо оттого, что искал в переплетениях сухожилий, в сочленениях костей аналогии с другими структурами природы. Как правило, он рисовал параллельно: завихрение воды в течении реки – сплетение стеблей растения – ритмы разломов почвы при землетрясении – пучки сухожилий и мышц. У Леонардо нет не зарифмованных меж собой рисунков. Напряжение вглядывания связано с тем, что художник постоянно сравнивает явления. Надо определить меру соответствий, зафиксировать совпадения и пропорции.

Пропорция (именно пропорции посвятили свои труды и Леонардо, и Дюрер; см. также Лука Пачоли, «О Божественной пропорции», издание 1497 г.) есть не что иное, как критерий сравнения. Пропорция – это принцип логического рассуждения, необходимый для дискуссии; в случае проектизма Леонардо пропорция есть один из основных предикатов. Пропорции пигмента, добавляемого в краску, или пропорции фигуры имеют самое прямое отношение к замыслу. Нельзя утверждать нечто, не владея инструментальным доказательством, это просто невозможно. Локальный красивый цвет – еще не высказывание, только работа с пропорциями, с изменениями и вариациями – делает живопись состоявшейся. «Я говорю это для тех живописцев, которые так влюблены в красоту красок, что не без большого сожаления придают им самые слабые и почти неощутимые тени (…) В этой ошибке они подобны тому, кто красивыми словами ничего не говорит» (Леонардо, «Обучение живописца»). Данте называл «ангельским хлебом» (см. «Пир») знания, дающие логику и пропорциональность беседе; для художника ангельским хлебом является изучение пропорции, то есть того модуля, который строит зримый мир. Сравнивая – познаешь, как любил повторять Николай Кузанский.

Объяснить живописцу Перуджино смысл своих занятий (Перуджино счел бы штудии анатомии занятиями отвлеченными) Леонардо не мог; да и вообще, он считал, что «…живописец или рисовальщик должен быть отшельником… И если ты будешь один, ты весь будешь принадлежать себе. И если ты будешь в обществе одного-единственного товарища, то ты будешь принадлежать себе наполовину…», да и Перуджино он не особенно уважал. Леонардо говорил так: «Устрица во время полнолуния вся раскрывается, и когда краб ее видит, то бросает внутрь ее какой-нибудь камешек или стебель. И она не может закрыться и становится добычею краба. Так же и человек, не умеющий хранить тайну…» Тайна состояла в том, что, занимаясь анатомией, Леонардо учился живописи: учась сравнивать, учишься смешивать краски.

Смешение красок – это поиск цвета, которого буквально нет среди природных пигментов; небывалый цвет, вероятно, нужен, чтобы передать необычную эмоцию. Однако философ должен спросить себя, насколько разумно позволять себе испытывать необъяснимые эмоции. Насколько то, что невозможно выразить разумным обоснованием, является гармоничным чувством? Можно ли впускать импровизацию в свои чувства? Или чувства, как учит нас философия, обязаны быть гармоничными и согласованными, дабы человек не мог причинить зла другим. Если так, то перемешивание красок на палитре – процесс ответственный. Смесь надо готовить заранее и придерживаться логики. Трактаты того времени («возьми три части сухих белил, одну часть сиенской земли» и т. п.) показывают буквально, как поиск точного чувства соответствовал упражнению живописца с палитрой.

Живопись (для Леонардо – венец познания мира) есть торжество мышления, оперирующего пропорцией в суждениях: смешение красок есть не что иное, как размышление о пропорциях. Масляная живопись отшлифовала этот стиль мышления до совершенства. В трактате «О живописи» Леонардо пишет так: «Ум живописца должен быть подобен зеркалу, которое всегда превращается в цвет того предмета, который оно имеет в качестве объекта, и наполняется столькими образами, сколько существует предметов, ему противопоставленных. Итак, зная, что ты не можешь быть хорошим живописцем, если ты не являешься универсальным мастером в подражании своим искусством всем качествам форм, производимых природой, и что ты не сумеешь их сделать, если ты их не видел и не зарисовал в душе, ты, бродя по полям, поступай так, чтобы твое суждение обращалось на различные объекты, и последовательно рассматривай сначала один предмет, потом другой, составляя сборник из различных вещей, отборных и выбранных из менее хороших».

Уверенность в том, что Леонардо перенял технику масляной живописи из Бургундии (то есть через Антонелло от ван Эйков?..), имеет зыбкие основания. Его масляная живопись на живопись бургундцев не похожа. Скорее всего, Леонардо изобрел технику масляной живописи самостоятельно, параллельно с Губертом и Яном ван Эйками. Следует добавить, что масляная живопись на холсте полновластно воцарилась лишь после 1530 г., а до того повсеместно использовалась темперная живопись на досках, причем в темперу (о том есть несколько свидетельств) осторожно и произвольно начинали добавлять масло, чтобы сделать технику более гибкой и пластичной; клеевая основа с масляной субстанцией смешивалась дурно, но смешивалась; это именовали «масляной живописью». Зачем вообще масляная живопись? Ради чего художники приняли это новшество? Всех профессионалов соблазнила гибкая линия цвета, которую можно вести, оперируя мазком как карандашом. Кроющий эффект краски заменили прозрачными слоями – голубое небо Беллини, по которому несутся легкие прозрачные облака, невозможно написать темперой. Мантенья, который втирал темперу столь прозрачными, паутинными слоями (см. портрет Мадонны в Берлине), не мог не приветствовать масло, которое облегчило работу в сложных «Триумфах». Леонардо, очевидно, шел иным путем.

Сегодняшние реставраторы выступают против масел и лаков в принципе, уверяя, что сиккатив выполнит их функции, но не будет темнеть со временем. Можно предположить, что, пользуясь сиккативом, Леонардо добился высокой концентрации пигмента в краске и смог работать почти сухой кистью (то есть не вести мокрую линию, не заливать поверхность текучей краской), но сохранить вариабельность, буквально втирать пигмент в пигмент. Поглядите на скол мрамора или гранита пристально – вы увидите мириады кристаллов, каждая из крупиц сохраняет свой цвет, хотя вместе они образуют единую по тону и оттенку поверхность. Такого же эффекта добивался в красочной поверхности Леонардо. Сфумато давало его цветам каменную твердость, но исключало неизбежные при мокром масляном методе столкновения тонов внутри одного цвета. Проблема «соприкосновения» оттенков, «слияния» теневой стороны изображаемого предмета и его светлой стороны исключительно важна для живописца. Как встретятся темный цвет и цвет светлый внутри одного и того же предмета? Как будет выглядеть граница? Скажем, щека персонажа в тени, а его лоб на свету – цвет лица меняет свою природу в тени или нет? Сиенцы решали этот вопрос просто – они писали свет теплой краской, а тень холодной, иногда даже зеленой, противопоставляя зелень розовому оттенку кожи (см., например, характерную технику сиенского мастера Липпо Мемми); венецианцы – прежде всего Паоло Веронезе (а вслед за ним его последователь Делакруа и, в свою очередь, последователи Делакруа) – считали, что тень контрастна по отношению к предмету. Так, Делакруа пишет в дневнике, что желтая карета отбрасывает лиловую тень. Рембрандт, малые голландцы и особенно караваджисты делают тень из того же цвета, что и освещенная часть предмета, но берут цвет тоном ниже, то есть темнее, то есть в коричневый цвет добавляют темно-коричневый. Это иногда кажется примитивно простым решением, тем не менее в лапидарности – логика караваджизма.

Техника сфумато вообще избегает теней, в картинах Леонардо теней нет. Сфумато – это абсолютный свет. И, сказав так, мы только подчеркнем смысл сфумато – как выражение бесконечной континуальности бытия. Это прямая противоположность жесткой технике тенеброзо, резко делящей предмет на свет и тень. Караваджо или Ла Тур, приверженцы светотени (оставим в стороне Рембрандта, как автора более сложного высказывания), театрально выводят на свет самое значимое в картине и погружают в темноту незначимое; обозначают тенью дурное и светом добродетельное. Для техники сфумато такое наивное деление мира на положительное и отрицательное невозможно – сфумато принимает весь мир целиком, как принимает мир только Бог. Мы очень хорошо знаем, что именно считает интересным и значимым Ла Тур; но не знаем, что именно выделяет Леонардо. Он ценит все явленное в мире. Можно вообразить философическое суждение в стиле сфумато, которое не содержит «да» или «нет», но являет то, что в немецком языке передается словом jain – и да и нет одновременно. Происходит такое «да-нет» вовсе не от релятивизма, как можно было бы вообразить, но оттого лишь, что поверхностное противопоставление субъективных предикатов для мудрости несущественно. Идет дождь или нет, жмет ботинок или свободен – ответы на эти вопросы по отношению к проблеме конечности бытия несущественны; и Леонардо пренебрегает контрастом света и тени.

Эти сфумато-суждения распространяются во все сферы, стирают грань между основными дефинициями: Иоанн Креститель – мужчина или женщина? Власть республиканская или монархическая? Он намеренно усложняет суждение, избегает одномерности, подобно Протагору. Он втирал цвет в цвет, чтобы получить небывалый оттенок, – для Леонардо это равнозначно многомерности суждения. Спустя пятьсот лет Сезанн будет делать практически то же самое, последовательно накладывая один на другой крохотные мазки плоской кисточкой. Чуть рознясь цветовой насыщенностью (синий, сине-зеленый, зелено-голубой и т. п.), эти вплавленные друг в друга мазки создают у Сезанна небывалый оттенок и видимость каменной поверхности. Леонардо добивался того же эффекта на уровне пигментов. По всей вероятности, Леонардо считал, что он помогает обнаружить неизвестный доселе цвет – перетирая камни в ступе, он связывал с теми камнями, которые толок в пигмент, разные свойства человеческой природы. Цвет, полученный в результате опыта, был спрятан в природе, а Леонардо его нашел. Таким образом, сфумато является результатом алхимической науки – их общий продукт, это своего рода философский камень.

Употребляя слово «алхимия» в отношении Леонардо, надо сделать оговорку, дабы не впасть в мистицизм. Леонардо отвергал мистику, он презирал все искусственное: искусственный талант, искусственное искусство, искусственное золото. «И если бы все же бессмысленная скупость привела тебя к подобному заблуждению, почему не пойдешь ты в горные рудники, где такое золото производит природа, и там не сделаешься ее учеником?» Леонардо верил, что разум проявляет себя в союзе с природой, опыт осмыслен лишь тогда, когда помогает раскрыться органичным силам природы и человека.

Алхимия для Леонардо – это не стремление к сверхъестественному – напротив, к самому что ни на есть естественному, но доселе не выявленному. Воздействие камней и минералов на человеческую психику – органично, мистики тут нет; выявить закономерности – задача живописца. Естественно учитывать силу стихии, естественно разуму направлять стихии. Сфумато прячет все подготовительные штудии и даже эмоции художника. В XIX в. в среде живописцев укоренилось выражение «пот в картине должен быть спрятан» – имеется в виду то, что зрителю не обязательно видеть усилия художника, зрителю показывают глянцевую поверхность работы – а штудий и усилий не показывают. XX в., напротив, выставил усилия напоказ: ван Гог делал это не нарочно, но сотни эпигонов ван Гога демонстрировали усилие (часто искусственно произведенное, не обязательное для работы) очень сознательно – поглядите, как мучительно я веду мазок, как нагромождаю краску, это происходит от напряжения мысли и от накала страстей. Весьма часто данная демонстрация – лжива, никакого умственного и морального усилия для резких жестов и нагромождения краски не требуется. Более того, ничего, помимо демонстрации усилия, такое произведение и не сообщает; однако в сознании зрителя XX в. данная демонстрация усилия связана уже с титаническим трудом мыслителя-художника, зритель наивно полагает, что приложенные усилия соответствуют масштабу высказывания. Разумеется, это – нонсенс. Картины Леонардо выглядят так, словно их изготовили легко, отнюдь не в экстатическом напряжении, а с удовольствием; причем как это сделано, непонятно. Леонардо (полагаю, нарочно бравируя и вводя зрителя в заблуждение) писал, что труд живописца приятен тем, что ему можно предаваться в праздничной одежде, под звуки лютни и т. п. Это, разумеется, не соответствует реальности: труд живописца – тяжелый ручной труд, труд грязный. Но Леонардо дразнил, хотел явить чудо: словно фокусник, он вынимает цветок из цилиндра, и зрители недоумевают – как он положил туда цветок? Сделано виртуозно, волшебно – но как? Это «как» имеет лишь одно объяснение – сделано так, чтобы быть встроено в бо́льший проект, в устройство идеального бытия.

6

Леонардо был гордец наподобие Данте – скитания их определены нетерпимым характером. Абсолютная свобода была для Леонардо первейшим условием договора с заказчиком; малейшее давление, которое могло поставить его личную волю в зависимость от воли заказчика, приводило к разрыву. Пустынные «лунные» ландшафты, разрушенные скалы, пришедшие в запустение земли, которыми окружены его герои, можно истолковать как предельное одиночество мастера. Мария и Иисус появляются в такой среде, в которой нет буквально ничего – не только Ветхий Завет пришел в негодность (можно прочитать именно так), но нет никаких оснований для диалога и веры. Леонардо осмелился быть гордецом и одиночкой в то время, когда ни то ни другое уже не поощрялось; Лоренцо Великолепный умер – пришла вовсе иная эпоха. После смерти Лоренцо Медичи диалог гуманитариев с властью разладился, участники диалога разделились на заказчиков и исполнителей; логика рынка завоевала мир Европы. Время рыцарской этики миновало. Императора Карла V возводили на престол деньги Якоба Фуггера, интригу подкупа никто не скрывал; Людовик XI платил английскому Эдуарду IV отступные и ежегодную ренту за нейтралитет в конфликте с Бургундией (Людовик присвоил себе бургундские земли в результате); наступила эра коммерциализации политики и эра рыночных отношений в искусстве. Большинство художников во время жизни Леонардо прибилось к определенному двору, не ища перемен, – они предпочитали гарантированную зарплату. Во время Леонардо оживает торговый средиземноморский мир, и, если верить Фернану Броделю, этот мир образует своего рода «общий рынок»; арагонская морская торговая экспансия делает Южное Средиземноморье неким (повторим за французским историком) «миром экономики». Одновременно с арагонским (впоследствии и кастильским) миром экономики на севере Европы возникает мощный Ганзейский союз, объединяющий пятьдесят городов. Это, без преувеличения, альтернативная имперской новая концепция Европы, торговой, капиталистической, купеческой Европы. Сила банкирских домов Медичи, Строцци или Фуггеров – велика; и далеко не всякий банкир снисходит до того, чтобы, подобно Лоренцо, признать первенство гуманистов над собой. Власть рынка делается очевидной; впрочем, на первых порах это мягкая власть – мы не знали бы «Алтаря Портинари», заказанного Гуго ван дер Гусу банкиром Томмазо Портинари (кстати говоря, представителем того же банка Медичи в Брюсселе); мы не знали бы десятка картин Дюрера, если бы не Якоб Фуггер. Рынок обволакивает, купцы покупают полотна у Боттичелли наряду с Лоренцо; купец может выступить донатором картины в храме – а художник ван Клеве-младший в буквальном смысле слова сходит с ума (остался в истории как «безумный Клеве»), не получив места придворного живописца испанской короны. Художник освобожден, но свободный художник начинает искать дружбы вельможи. Микеланджело мог сказать папе Юлию II, что сбросит его с лесов, если тот помешает работе; но Козимо Тура такой вольности с д’Эсте себе не позволит. Пройдет сто лет, и голландский живописец XVII в. будет робеть перед своим заказчиком, не сможет сказать бюргеру, заказавшему натюрморт, что не станет рисовать завитую кожуру лимона, поскольку это пошло. Единицы шли поперек: отказаться от места в гильдии и искать индивидуальной судьбы – значило рисковать в буквальном смысле слова жизнью, можно было остаться без средств к существованию. Отдельные великие мастера, бывшие людьми с характером, отказывались работать в рыночном конвейере гильдии. В еще меньшей степени свободен авангардист XX в. – раб моды и рынка.

Леонардо да Винчи сумел поставить себя вне рынка, вне церковных и королевских заказов. То немногое, что ему заказывали, демонстративно не доводил до конца – делалось скучно.

Он существует вне рынка, помимо рынка, параллельно рынку. Леонардо являет исключительную степень свободы; он не мог примириться ни с какой формой детерминизма – ничто не могло равняться масштабом с его собственным замыслом. «Человек стоит столько, во сколько сам себя ценит», – писал Франсуа Рабле, и Леонардо – живой пример этому правилу: он не поддается оценке. Он позволяет себя почитать, но купить не разрешает. Он не завершил работу над «Поклонением волхвов», но никому бы и в голову не пришло требовать деньги назад: время Леонардо и его талант – бесценны; плата – символическая, он не ради денег работает. Каковы бы ни были условия соглашения Леонардо с заказчиком, он работал не на заказчика. Сколько стоит «Ночной дозор», мы отлично знаем, мы знаем даже историю рембрандтовского заказа, но если мы узнаем цену, заплаченную за «Джоконду» Франциском I, это не сделает работу Леонардо феноменом рыночного труда. Подобно ван Гогу или Сезанну, которые совершили это спустя пятьсот лет, Леонардо вышел из-под власти рынка и отстоял свое представление о должном. Вопиющие случаи – как, например, с бронзовой конной статуей в Милане или с большой картиной «Поклонение волхвов», заказанной монастырем Сан-Донато во Флоренции, – провоцировали недобрую славу. Леонардо легко оставил в монастыре Сан-Донато незавершенный шедевр, огромную доску, квадрат в два с половиной метра по стороне. Приготовить под живопись доску такого размера – само по себе гигантский труд; оставалось немного, чтобы довести картину до завершения; неожиданно Леонардо уехал в Милан, повез сконструированную им модель лиры, на которой один он умел играть. Договор на картину формально был составлен на два с половиной года (1481–1483), Леонардо мог бы и вернуться к работе – но вернулся он во Флоренцию через восемнадцать лет. И сделал он так по той (понятной ему) причине, что главное в картине «Поклонение волхвов» уже было сказано, и сказано абсолютно отчетливо. Леонардо являет исключительную степень свободы; он не мог примириться ни с какой формой детерминизма – ничто не могло равняться масштабом с его собственным замыслом. Принимал поклонение, жил несколько лет при дворе – и уходил. Считал себя первым художником мира.

Универсальность знаний Леонардо не исключительна: помимо многопрофильной деятельности Микеланджело, имеется множество примеров. Скажем, великий художник Маттиас Грюневальд тоже был инженером-гидравликом (лишившись места из-за сочувствия протестантам в крестьянской войне, художник уехал в саксонский городок Халле, где до конца недолгой жизни работал инженером). Но не универсальность знаний выделяла Леонардо. Внебрачный сын нотариуса добился уважения королей; от самого его облика исходило величие, его миссия – это ощущали все – была грандиозна. Неуступчивый характер был следствием того, что любая помеха раздражала: Леонардо пытался еще при жизни осуществить общий генеральный проект – выстроить основания для идеального общества не на словах, а буквально. Единомышленников Леонардо не имел и не мог иметь. Данте Алигьери, предшественник Леонардо в одиночестве, в 17-й песне «Рая» так сформулировал свой социальный статус в устах своего предка Каччагвиды: «ты стал сам себе партией». (Данте был белым гвельфом формально, но, в конце концов, и эта партийность его не устроила: «идут и гвельфы гиблою дорогой»). Те ученики Леонардо, что сопровождали его в последние годы (Франческо Мельци и Салаи), не могли воспринять весь объем замысла. Быть учеником Леонардо, как и быть учеником Данте, значит не зависеть от места, не зависеть от кружка и школы, не зависеть от рынка и заказчиков, вести свою собственную линию жизни сообразно убеждениям – но кто мог бы позволить себе эту роскошь? И что главное – кто из современников мог сформулировать общий замысел такого размаха?

Можно возразить: одно дело замысел, и совсем иное – результат. В финале пьесы Ростана «Сирано де Бержерак» главный герой Сирано умирает и произносит сам себе горестную эпитафию: «Был он всем и не был он ничем».

Здесь похоронен поэт, бретер, философ,

Не разрешивший жизненных вопросов;

Воздухоплаватель и физик, музыкант,

Непризнанный талант,

Всю жизнь судьбой гонимый злобной;

Любовник неудачный и бедняк —

Ну, словом, Сирано де Бержерак.

Этот горестный монолог гения, не осуществившего своего предназначения, вполне, как кажется, применим и к Леонардо. Сирано и был, до известной степени, реинкарнацией Леонардо да Винчи. И впрямь, как и Сирано, Леонардо (так может показаться) не осуществил своих намерений. Он мог стать величайшим архитектором – и не стал, мог стать величайшим инженером – и не стал, мог стать величайшим скульптором – и не стал, мог стать величайшим живописцем – но и в последнем его потомки не уверены. И, однако, среди его «незавершенных» проектов – и, возможно, как следствие незавершенности – возникают вершины человеческой мысли.

Горький монолог Сирано несправедлив и по отношению к великому мыслителю-утописту Бержераку; в отношении Леонардо сомнения следует вовсе отбросить. Леонардо да Винчи не знал неудач.

Его приглашали в Милан как архитектора, и он спроектировал купол Миланского собора. Лодовико Моро заказывал ему гигантскую бронзовую статую, и, хотя статуя не получилась так, как он первоначально замышлял, и рисунок Полайоло (который, судя по всему, вдохновил на первоначальные эскизы) не перешел в бронзу, но символ власти, как бешеного коня, стал величайшим образом средневековой Европы. Флорентийцы заказали огромную роспись «Битва при Ангигари», которая не сохранилась, но ни Рубенс, ни Делакруа не возникли бы, если бы не было этой «борьбы за знамя». В церкви Санта-Мария делла Грацие в Милане он выполнил фреску «Тайная вечеря», грунт которой потек (правда, от другой напасти фреска была избавлена – уцелела под английскими бомбами Второй мировой), но более сложного высказывания об относительности и силе веры живопись не знает. Архитектурный проект дворца в Роморантине не завершен, впрочем, двойная спираль лестницы замка Франциска I в Шамборе может считаться первой иллюстрацией ДНК и небывалой конструкцией лестницы в принципе. Леонардо наметил написать сто двадцать книг, не написал их, но оставил рукописи и великие по обобщениям фрагменты. Был анатомом, принимал участие во вскрытиях, описывал внутренние органы, но врачом не стал. Однако первым описал феномен сужающихся от старости сосудов, что приводит к замедлению кровотока в сердце; называл известняковый слой, откладывающийся на стенках сосудов (атеросклеротические бляшки, говоря современным языком), «порошком старения». Он собирался построить летательный аппарат, изучал птиц. Но аппарат построили (похожий на его чертежи) только через пятьсот лет; причем и Татлин, и американские инженеры прошли его путем, повторяя его схемы. Его работам свойственна недосказанность, бросал заказ легко – но Провидению было угодно, чтобы главное случилось и замысел получил именно то воплощение, которое следует.

Утверждение, будто проект является законченным произведением уже на стадии чертежа, нас сегодня не шокирует – нас убеждают в этом картины Сезанна; бытование так называемого современного искусства (часто не великого) приучило к мысли, что суждение может быть высказано уже и в первых строках, в первых мазках. Но для совершенного мастера Леонардо – это положение было в еще большей степени очевидно – нет ни единого намерения, которое бы не имело результата.

Для нас уже не является откровением то, что Сезанн соединил две дисциплины в одну: живопись и рисунок стали для Сезанна единым процессом (для XVIII в. такое соединение двух начал в одно – невозможное кощунство); нам понятна фраза Сезанна «по мере того, как пишешь, рисуешь», которую представитель болонской школы понять бы не смог. Сезанн имел в виду то, что сам процесс нанесения цвета на изображаемый предмет может стать не раскрашиванием формы, но ее созданием, то есть рисованием. Теперь вообразите, что точно так же, как Сезанн соединил в одно целое процесс живописи и рисования, Леонардо объединил в одну дисциплину живопись, скульптуру, занятия анатомией, инженерное дело и архитектуру. Перефразируя Сезанна, в отношении метода Леонардо следует сказать: пока занимаешься инженерными работами – рисуешь, пока строишь здание – рисуешь, пока изучаешь анатомию – рисуешь, пока льешь бронзу, пока чертишь чертежи, пока пишешь трактаты, пока читаешь проповеди – ты рисуешь красками; ты постигаешь мир с разных сторон. Это все суммируется в рисование красками, это все вместе и есть живопись. Это рассуждение тем ценнее сегодня, что в нашу эпоху, отменяя живопись, заменяя ее инсталляцией или видеоартом, мы не учитываем того, что изначально живопись – вовсе не узкая специализация, но, напротив, конгломерат умений, это дисциплина, включающая в себя несколько разных, в том числе и инсталляцию, разумеется. Инженерные знания, музыка, проза и архитектура, философия и медицина – суть эманации единого Логоса, цельного эйдоса, который нам явлен в виде совершенной картины. Картина «Джоконда» не противоречит фортификационным сооружениям и водолазным костюмам, но как бы источает знания, пользуясь которыми производят фортификационные сооружения и водолазные костюмы.

В мире, спроектированном Леонардо да Винчи, в мире, не знающем теней и пронизанном вечным светом, нет неравенства, нет служебных дисциплин, нет соперничества, нет тяжести быта; прекрасным объявлено то, что соединяет меж собой основы жизнедеятельности, это соединительное звено – живопись. Живопись сплавляет все воедино, бытие сливается в ровно сияющий цвет. Живопись Леонардо да Винчи стала предельным выражением проекта свободного мира, в котором состоявшиеся как независимые личности люди организуют свое бытие на основе равенства и созидания. Это мир, свободный от алчности и рынка, от соревнования и пустых страстей. Картины Леонардо дают нам урок того великого спокойствия идеала, которое ограждает от суеты. Это величественное спокойствие – есть мера всех вещей, не относительная мера, как меняющийся человек Протагора, но константная мера истины. Рядом с этим спокойствием мелкие выгоды и заботы меркнут. И если мы понимаем существо живописи, мы понимаем необходимость такого взгляда на мир. Живопись сфумато – это и религия, поскольку создает феномен бесконечного вещества. В проекте живописи, как ее понимает Леонардо, нет смерти – есть переход в иное, не менее значительное состояние природной жизни.

Глава 14. Микеланджело Буонарроти

1

Самый значительный художник в истории Запада, Микеланджело Буонарроти, сделал то, что декларировали многие, осуществил сказанное он один. Время, которое мы называем Возрождением, не просто вспомнило про античность, не только сделало древние тексты и древнюю пластику модными, но провозгласило синтез языческой культуры и христианства. Вживление в тело культуры средневековой Европы наследия Рима и Греции – своеобразная «культурная генетика» – самое удивительное, что произошло с европейской культурой со времен ее самоидентификации.

Это утверждение, разумеется, легко оспорить. Справедливо сказать, что европейская культура, в принципе, есть синтез и межкультурная гибридизация присуща европейской истории. Вживление в европейскую культуру и Египта, и Персии, и культуры Ветхого Завета произошло задолго до эпохи кватроченто. Собственно, Микеланджело и его современники, обращаясь к античности, изучали уже многосоставный, поликультурный продукт, полученный за две тысячи лет до их времени. Справедливо указать на эпоху эллинизма, на культ Гермеса Трисмегиста, мудреца и мистика, ведущего родословную от египетского Тота; надо вспомнить, что Христа отождествляли и с Осирисом, и с Тотом; и уж если говорить о том, что кто-то один пожелал воплотить синтез культур, то разумно вспоминать Пифагора и Александра Македонского; вовсе не Микеланджело первый в списке.

Роль Микеланджело особая; огрубляя, ее можно обозначить как техническую, исполнительную – во всяком случае, художник осознавал, что ему выпало наделить определенную концепцию плотью, сделать идею зримой и овеществленной.

Будучи художником, Микеланджело оперировал знаниями человечества, как цветами на палитре, – и, по необходимости, ограничивал свою палитру. Если художник ограничивает набор красок на палитре, он поступает так не потому, что те цвета, от которых он отказался, менее привлекательны, нежели те, которые использует. Он так поступает потому, что избыток цветов может разрушить цельность, а ограничение, напротив, поможет сконцентрироваться. Инстинктивно художник уверен, что, даже не используя зеленый или красный, средствами общей гармонии можно пробудить те эмоции, какие вызывает зеленый или красный. Так, например, Мантенья пишет гризайли, используя три краски, – произведение не цветное, но картина мира тем не менее полная.

Микеланджело не делает предметом исследования ни солярную религию III в. (что также могло бы его вести к античности, но в ином ключе), ни египетскую древность времен фараона Псамметиха. Сведения об этих периодах истории существовали и, пожелай Микеланджело искать в текстах Апулея истоки александрийского неоплатонизма, пожелай он в традициях римского герметизма видеть в Гермесе-Меркурии воплощение Логоса, пожелай он воспринять полифонию Пико или Фичино, он не создал бы цельной картины – слишком многосоставным вышло бы общее полотно. Неоплатонический мистицизм вообще, как это ни странно, не коснулся Микеланджело. И это флорентиец, родом из тех мест, где витиеватые аллегории были в обиходе. По сравнению с изощренным Боттичелли и в особенности по сравнению с неоплатониками Флоренции он кажется прямолинейным, упрощающим. Показательная влюбленность в Данте связана с тем, что и Данте, создав схему (детализированную, но схему), также придерживается схемы, не отвлекаясь. Не приходится сомневаться в том, что Микеланджело был знаком с дискурсом неоплатонизма – но его собственная манера разговора (сохранились записи бесед, есть и стихотворения) кажется примитивной в сравнении с многосоставными рассуждениями. Произведения Микеланджело отличаются от прочего искусства, произведенного в его время в Италии, безыскусностью и, одновременно, масштабом. Микеланджело не дает себе труда говорить о второстепенном.

Рядом с картинами флорентийцев, представляющими сложный костюмированный театр, где судьбы вельмож вплетены в евангельские и мифологические сюжеты, не теряя при этом очарования светской хроники, произведения Микеланджело выглядят бедно. Он не оставил портретов покровителей, меценатов, знатных господ; в его искусстве искать сведения о дворе Медичи или о Папской курии напрасно. И утонченность придворной жизни, и сложность рассуждений неоплатоников – отсутствуют. Прелести придворной поэтической риторики (то, что владело сознанием Боттичелли) его внимания не привлекали, амбиции королей (которые Мантенья тешил, а Босх высмеивал) его настолько не интересовали, что он и критиковать этого не мог. Но и сложный, требующий витиеватых рассуждений неоплатонизм его тоже не заинтересовал. В произведениях Микеланджело нельзя отыскать образов, связанных с Любовью Небесной/Любовью Земной, излюбленных Флорентийской академией предметов обсуждения. Ничего, связанного с культом Прекрасной Дамы, перетекающим в поклонение Мадонне; никаких мифологических аллюзий; ничего, связанного с астрономией, наконец. Величайший художник своего времени словно выпал из общего дискурса: все вокруг говорили на одном и том же языке аллегорий/метафор/иносказаний. А он на этом языке не говорил. Будто бы все изъяснялись стихами, а он – грубой прозой. Его концепция по необходимости не включала в себя многого: усложнениями следовало пожертвовать ради цельности. Впрочем, концепция Микеланджело настолько грандиозна, что легко примет в себя любую добавленную деталь.

2

Микеланджело представил всю историю человечества как единый процесс; идея истории, согласно Микеланджело, сформулирована в Ветхом Завете, и узловые точки явлены через историю еврейского народа. Собственно говоря, Микеланджело Буонарроти – единственный художник, так внимательно продумавший судьбу еврейского племени и создавший произведение, посвященное еврейскому народу и его судьбе. Мало этого; выполнил Микеланджело данную работу в центре христианской Европы, в том храме Ватикана, где избирают папу римского, – и это во время гонений на евреев. Отождествить феномен истории с евреями странно: не только в то время, но и в просвещенном XIX в. Шопенгауэр выступал против истории, находящейся в ведении мелкого народа евреев. Тем не менее Микеланджело поступил именно так.

Микеланджело – из тех редких людей, которые спрашивают себя: зачем я это делаю? Еще реже задают вопрос: как соотносятся в том продукте, что я делаю, сущностная польза и внешняя красота?

Есть несколько причин, по которым люди занимаются искусством; как правило, ни одна из причин не ведет к подобному вопросу. Художники производят картины потому что: а) верят в Бога и рисованием божественных образов доказывают веру; б) потому, что имеется желание сделать красивую вещь; в) потому, что хотят прославиться; г) потому, что таким образом участвуют в светской жизни; д) потому, что желают заработать своим ремеслом; и, наконец, е) по инерции – раз начав, не могут выйти из социальной роли. Редкие художники – Сезанн, ван Гог, Брейгель, Босх или Микеланджело – занимаются искусством для того, чтобы создать автономный мир. Упомянутые люди относились к занятию рисованием как к наглядной, строительной философии. «Строительная философия» – странное сочетание слов. Господь Бог, когда создавал мир, философствовал; но Бог одновременно и строил. Бог не умеет абстрактно рассуждать, Бог не признает абстракций. Он прежде всего Делатель мира, его потому именуют Создатель и Творец. Особенность Бога в том, что Он создает постоянно, всегда, каждый миг: созидание – есть форма бытия Бога. «Созидание» не есть одноразовый акт, имевший место в прошлом: мол, Он однажды создал мир, потому и называется Создатель. Созидание есть форма бытия Бога – производя вещи, Он попутно наделяет их смыслом, Он постоянно творит и одновременно философствует. Из этого вытекает существенное для творчества положение: Бог не разделяет ремесло и искусство – для Него это единое действие. Сегодняшняя цивилизация разделяет ремесло и искусство, а для бытования fine art в современном обществе характерно категорическое размежевание понятий «ремесло» и «искусство». У греков понятие «технэ» объединяло ремесло и искусство, и, как кажется, эти понятия не различаются. Однако Платон разделяет «сноровку» и «философию» (см. «Горгий»). Платон на примере искусства красноречия показывает, что есть деятельность, относящаяся к «удовольствиям», к удовлетворению поверхностных потребностей, а есть сущностные занятия, оздоравливающие душу. Искусство «убеждать», «внушать» не имеет ничего общего с «пониманием», с исследованием истины; философия учит понимать, а красноречие учит убеждать в чем угодно – тем самым эти виды человеческой деятельности относятся один к другому как поверхностный и сущностный. Так, несмотря на то, что в греческой эстетике понятие «технэ» будто бы и соединяет «ремесло» и «искусство», Платон разводит эти понятия снова, но уже на ином уровне.

Однако для Бога Ветхого Завета не существует разницы в декорировании мира и в создании полезного мира, Он сливает воедино внешнюю и внутреннюю красоту. Бог поднаторел как в искусстве, так и в сноровке (если пользоваться терминологией платоновского диалога) – эти понятия слиты в Его деятельности воедино, Ему не требуется производить впечатление и убеждать никого не надо. Поэтому заранее надо отказаться от мысли, что Бог в своей деятельности выступал декоратором или красноречивым оратором. Бог порой делает выговоры своему избранному народу, внушает людям правила, но внушение не носит характера пропаганды. Скорее, надо определить Его манеру речи так: Бог ставит в известность. Слова Бога Саваофа потому столь безжалостны, что в них не содержится нравоучения, но лишь констатация: Бог оставил человека творить и создавать самого себя, а человек не сумел создать себя, и вот за это будет наказан. Деятельность Бога не пропедевтическая – Ему некогда обучать: он занят строительством. Что же строит Бог, коль скоро земной мир уже построен? Бог занят строительством самого себя – Он вечно самовозводящийся организм, и вот этим как раз и являет пример человеку.

Великие художники, такие, которые способны анализировать свою деятельность, подобно Брейгелю, Рогиру ван дер Вейдену, Микеланджело, были именно строителями на манер Бога. Работали как ремесленники (они же и декораторы – это происходит одновременно), выстраивая мир заново, а еще точнее – возводя самих себя. Сообразно пониманию разумности, красоты и справедливости, каковое понимание их ремесло постоянно уточняет, художники выстраивают зримый мир, который отражает их мысли и душу: фактически выстраивают самих себя. Зримый мир однажды был создан Богом, но они уточняют, а порой оспаривают сделанное Богом. Николай Кузанский считал, что Бог передоверяет свою миссию художникам – делатель нуждается в со-делателях. «Бог – это процесс видения», – говорит Николай Кузанский. «Видеть для тебя – значит быть, – так обращается Кузанец к Богу, – видеть – для тебя значит создавать, видеть – для тебя значит призывать» («De visione Dei»). Художник, сообразно этому пониманию Бога, принимает на себя миссию Творца: его способность видеть и воплощать увиденное подобна занятиям Бога.

Но можно построить рассуждение иначе, оспорив Кузанца. Бог – самостроящийся организм, и художник, вторя ему, делается, в свою очередь, самостроящимся организмом, своим ремеслом достраивая пространство и время вокруг себя.

Что значит – быть самостроящимся организмом, в чем состоит занятие Бога? Ответ прост: в самопознании. Бог (мировой дух, если угодно) познает себя, выясняет сам с собой отношения, постоянно достраивает свое сознание. Бог столь же несовершенен, сколь несовершенен его продукт – человек. Человек должен состояться как человек, но и Бог должен состояться как Бог. Бог, отпустив человека заниматься самопознанием, фактически поставил напротив самого себя – зеркало. Гегель в «Философии истории» описывает историю как путь самопознания Мирового духа. И вот, в своем шествии Мировой дух нуждается в инструменте самопознания, в посохе для опоры; Мировой дух оперирует этим инструментом, как художник кистью, а скульптор резцом; инструментом своего собственного самопознания Бог избрал человека.

Именно потому Бог и сотворил человека по своему образу и подобию, что человек есть зеркало Бога. Изучая развитие и самопостижение человека, его усилия становления, Бог изучает сам себя. Именно поэтому Бог и гневается на человека, что гневается сам на себя. Он вечно раздражен своим собственным несовершенством, он вечно недоволен сам собой, в Боге нет самодовольства, он вечно сомневается сам в себе (как настоящий художник) – именно поэтому гневается на свое зеркало, на человека. Так художник, недовольный своей картиной, соскабливает ее, переписывает, выбрасывает. Так и Бог насылает мор и потоп на свое произведение, то есть сам на себя. Человек – есть зеркало Бога, и Бог – есть зеркало человека; они всматриваются друг в друга, и вот именно этот момент написал Микеланджело на потолке Сикстинской капеллы. В потолке Сикстинской капеллы взаимозависимость Бога и Человека выражена предельно отчетливо.

Бог создал свое подобие, столь же несовершенное, как несовершенен он сам. Богу еще предстоит стать Богом в полной мере, точно так же, как человеку предстоит стать человеком в полной мере. Если бы было иначе, если бы Бог Саваоф был бы уже состоявшимся, самодовольным существом, незыблемым повелителем времени и пространства, разве заслуживал бы он того, чтобы отличаться от языческих богов, олицетворяющих стихии? Разве заслуживал бы такой бог – веры духовной? Разве имело бы смысл Моисею призывать свой народ отказаться от язычества? Моисей призывает к сомнению в самодовольстве – но, в том числе, в самодовольстве Бога Саваофа. Отличие монотеистической религии от языческой, обожествляющей силы природы, которые пребывают в своем неизменном (хоть и непредсказуемом) убеждении, что Единый Бог – есть Бог вечного становления. Именно поэтому иудейская религия не знает (и не может знать!) изображения Бога – потому, что Он растет и меняется, как же можно написать меняющийся лик. Именно поэтому иудеи не произносят имени Бога, ибо даже Его имя меняется вместе с Его эволюцией. Именно поэтому не только иудейское, но и христианское искусство не знает значимых изображений Бога Саваофа. Микеланджело фактически был первым, кто написал Саваофа как действующего страстного героя (художники Возрождения, не говоря о мастерах Средневековья, изображали благостного старичка), но написал он Его так только потому, что увидел облик Бога отраженным в образе человека и осмелился это тождество Бога человеку утвердить. В самом деле, это ведь простейшее умозаключение: если человек – есть подобие Бога, то и Бог – суть отражение человека. Но кто же осмелится это произнести?

Отметим в скобках, что почти за сто лет до Микеланджело к этой мысли подошел ван Эйк в картине, которую традиционно называют «Чета Арнольфини» и которая изображает сватовство Филиппа Доброго к Изабелле Португальской – а аллегорически, разумеется, представляет архангела Гавриила и Марию в сцене Благовещения; в круглом зеркале, изображенном на заднем плане, явлен лик Бога. Мария отражается в глазах Бога, и Бог отражается в глазах Марии. Это сложная система – глаза смотрящего на сцену обручения и одновременно на зеркало за спинами пары. В глаза Бога вмещается вся картина и все времена – прошлое, настоящее и будущее. Так, на изображениях Рождества и поклонения волхвов часто присутствует Распятие. Картины не линейны, они совмещают несколько временных пластов, это – система зеркал. Впрочем, этот прием с Богом, отраженным в зеркале, – примененный в Бургундии обдуманно и неоднократно, – Микеланджело, если и знал, то переосмыслил и довел до концентрированного откровенного выражения. Адам и Бог Саваоф обмениваются эманациями, посылают друг другу разряды энергии; не только Бог пробуждает человека, но и человек пробуждает Бога.

Бог – это открытый, вечно длящийся, протяженный процесс строительства. И вот художник, вступая в диалог со своим произведением, переживает ровно то же самое, что и Бог, вступающий в диалог с человеком, который есть его картина, его произведение. И точно так же, как человек, отпущенный Богом для автономного существования, так и произведение художника есть отражение самого автора, в некий момент начинающее жить автономно.

Художник-строитель остается со своим произведением один на один, и если он творец в том, божественном смысле, – то не примет ничьей консультации извне, пусть даже исходящей от Бога, который ведь и сам часто ошибается. Это не богоборчество, напротив; это – тождество. Сам Бог в той же степени недостроенный проект – в какой недостроенным проектом является художник, в той же степени, в какой недописана картина. Художник может состояться путем реализации себя в картине, но и Бог может состояться как Творец, лишь реализуя себя в человеке. От человеческой способности самореализации зависит самореализация Бога, это взаимная зависимость. Художник реализует себя через картину в той же мере, в какой Бог реализует себя через человека. И важно при этом то, что стать в полной мере человеком – по образу и подобию Бога – можно, лишь будучи свободным и нравственным, независимым в суждениях.

Порой таких творцов называют пророками, говорящими от имени Бога, наделенными достаточной независимостью. Слово «пророк» употребляют, желая обозначить способность художника изрекать истину вопреки общественным заблуждениям; подразумевают, что истина исходит от Бога, а художник высшее знание транслирует. И даже, подобно пророку Ионе или Аггею, художник, мол, обладает большой свободой в трансляции истины: может упрекать Бога в немилосердии к слабым, например. Также эпитет «пророк» объясняет особые возможности зрения: скажем, Даниил видит так ясно, что бывает утомлен собственным прозрением. Увидев четырех чудовищных зверей, истолковав их значение, пророк слег больным: дух истощился в созерцании. Это наиболее легкое толкование из возможных. Но художник масштаба Микеланджело – не подмастерье у Бога и не транслирует Божественное слово; он говорит от себя.

Мало этого, художник (в отличие от пророка, обращающегося с посланием к народу) прежде всего говорит сам с собой – он занят строительством самого себя; точно так же, как и Бог Саваоф, художник занят прояснением самосознания. В момент самосозидания художник становится таким же Создателем, как Бог: строит себя через свое произведение, как Бог достраивает себя через человека, в частности, через художника. Взаимная зависимость (зеркальность) Бога и человека на примере художника делается особенно очевидна.

Именно поэтому Микеланджело прежде всего скульптор: он умеет буквально создавать человека из глины и мрамора – ремесло, присущее Творцу. Вероятно, художник способен и оживлять свои фигуры.

Микеланджело отдавал предпочтение скульптуре перед живописью, чтобы не зависеть от анонимного пространства между объектами, не писать промежуток между предметами. В живописи, сколь бы конкретной она ни была, всегда существует неясность: что находится между предметами на картине? Там, меж предметами, находится воздух – но что есть этот воздух? Что находится в промежутке между телами святых, между мифологическими героями? Пространство, перспектива, горизонты – Микеланджело осознавал такого рода рассказ как посторонний основному смыслу сделанного. То, чем упиваются живописцы Бургундии – изображение полей и далей, – вызывало у него брезгливость. Отношение Микеланджело к перспективе двояко. Изображение прямой перспективы, в его представлении, было данью общему представлению об устройстве свободы, пространства и времени. Потолок Сикстинской капеллы написан вне того понимания перспективы, что успело распространиться в кватроченто. Пространство потолка сконструировано обдуманно – строил это пространство художник, искушенный в построении перспективы. В Сикстинской капелле Микеланджело выстраивает особую перспективу, не обратную, но и не прямую. В композиции фресок капеллы – центростремительная перспектива. Изображенные фигуры и сцены расположены концентрическими кругами вокруг точки схода, направляя глаз наблюдателя внутрь, к этой точке. Возникает своего рода воронка, еще точнее – жерло вулкана, поскольку, хотя зрение и втягивается внутрь, но одновременно понимаешь, что именно из этой точки выплескивается лава, исходит созидательная сила. Точка схода «Страшного суда» – в зрительном центре, на фигуре Иисуса. Точка схода перспективы потолка Сикстинской капеллы находится прямо у зрителя над головой, в зените. Микеланджело так нарисовал архитектурное пространство на потолке – создал иллюзию кессонов и выстроил подпирающие фальшивые кессоны паруса – чтобы все плоскости стремились к центру и чтобы все сюжеты композиций, размещенных на кессонах и парусах, обрамляли главное событие. Точкой схода росписи потолка является фреска с сотворением Человека, диалог меж Адамом и Саваофом. Все, что происходит вокруг этого диалога, и есть пространство и время, созданные данным событием, то есть продукт деятельности человека. Ибо именно человек и создал время и пространство своим трудом, вне человека ни пространства, ни времени не существует.

3

Понимание мира возникает у человека в его собственной, внятной системе координат как результат формулировки понятий «время» и «пространство». Для того, чтобы утвердить бытие человека, требуется снабдить человека историей. История – это и есть осознание пространства и времени. Именно так переходит череда фактов, записанных хронистом, в историю – когда хроника осмыслена внутри оригинальных координат пространства и времени. Иными словами, темой фрески потолка Сикстинской капеллы является история общества.

Микеланджело еще мальчишкой выполнил рельеф «Битва кентавров» (1492, Флоренция, Музей Буонарроти) в стиле барельефов на римских саркофагах, этот рельеф (будто бы исполненный по подсказке Полициано) должен изображать битву варварства и цивилизации. Характерно, что юношу захватило движение битвы; кто победит, для зрителя неясно. В этой юношеской вещи можно уже разглядеть и «Битву при Кашине» и сцену потопа с потолка капеллы; в этой сцене боя кипит история.

Во Флоренции тех лет пишут множество «хроник», фиксируя цепь событий. И то сказать, потребность в летописи несчастий огромна. Надо связать воедино череду переворотов: власть сменяет власть, толпа идет на толпу; но, фиксируя перемены, – что именно формулируют хронисты как цель? Пространство и время, связывающие фигуры на холсте, и события, изображенные в композиции, являются ли они общей идеей истории? Данте написал свой вариант истории человека, попутно описывая хронику событий Флоренции и Италии; можно читать «Комедию» как хронику, в которой приведена череда фактов; можно читать «Комедию» как историю, в перспективе которой точкой схода является Любовь Небесная.

Число хронистов огромно: Аламанно Ринуччини, Маттео Пальмиери, Бенедетто Деи, Донато Джаннотти, Джованни Виллани, Франческо Гвиччардини, Никколо Макиавелли и т. д., и т. д. Перечисляя имена авторов, следует оговориться, что хроники написаны с разных позиций: иные авторы убежденные республиканцы, другие приветствуют тиранию Медичи. Некоторые сочинители называют свои хроники историей, претендуя на обобщение фактов. Каким образом сведения о конкретных поступках конкретных людей, фиксированные хронистом, компонуются в единое целое и чем целое скреплено, ради чего портреты и характеры написаны? Хронист скажет, что летопись составлена ради памяти об ошибках и подвигах; тот, кто превращает хронику в историю, должен сказать, что осуществляет процесс самопознания: через него общество понимает самое себя. Политические убеждения хрониста делают его пристрастным, но в некий момент хронист поднимается до обобщений, хроника становится историей, а значит, автор выдвигает политическую идею общего характера. Микеланджело был художником «ангажированным», используя термин Сартра, то есть считал, что искусство служит не украшению, но исправлению мира, – соответственно, к истории своего отечества относился пристрастно. Он вырос в среде, где полярные точки зрения на общество (республиканца Пальмиери и монархиста Макиавелли) не просто спорили, но исключали одна другую. Тем не менее существовали эти взгляды параллельно – и обсуждались. Причем сама терминология флорентийского спора была уже в ту пору столь сложна, что споры о том, «демократ» Макиавелли или же «монархист», длятся до сих пор. Концепции порой противоречат сами себе, стараясь учитывать интересы всех страт общества; уже при жизни Микеланджело написано столько «историй» и «хроник», что, если прочесть их подряд, общей картины не сложится – столь рознятся приоритеты авторов. Драма Флоренции в том, что городская коммуна стремится к республиканскому типу управления, но республика постоянно оборачивается властью олигархата и, как следствие, тиранией. Недоказуемая потребность в республике становится предметом споров политических мыслителей и муниципальных чиновников. За время жизни Микеланджело его город трижды становится республикой и трижды отказывается от республиканского типа управления ради торжества богатых и знатных. Институты республики (советы, магистраты, приоры и гонфалоньер справедливости – тот, кто возглавлял гражданское ополчение, но стал председателем коллегии приоров), по видимости, сохраняются, но при Медичи роль институтов коммунального самоуправления становится номинальной. Медичи отменяют выборы и т. д. Впрочем, была ли Флорентийская республика до власти Медичи когда-либо чем-то еще, кроме власти богатых и знатных, – резкая риторика «республиканцев» порой вводит в заблуждение. Круг привилегированных граждан, принимающих решения, то сужается, то расширяется, меняется его состав в связи с изгнаниями (гвельфов, например), но так называемые popolo, которые борются с властью знати и называют себя республиканцами, не имеют ничего общего с так называемым народом, беднотой. Сами Медичи происходят из popolo, и, конечно, Флоренция никогда не была столь олигархической, как Венеция, но все же понятие «равенство» в спорах тех лет крайне условно. Концепция социального равенства, выборных должностей и ответственности перед общиной (то, что является условием существования общества для Пальмиери или Ринуччини) не обсуждается в окружении Великолепного. Золотой век флорентийского искусства – то есть куртуазный двор Медичи в годы расцвета – вовсе не связан с идеями гражданского гуманизма. И это тем более поразительно, что Козимо Медичи, чьим духовным наследником Лоренцо себя объявил, был прозван «отцом нации» именно за свои республиканские убеждения. Лоренцо показательно утверждает преемственность, следуя за великим дедом в пристрастиях к неоплатонизму (например, длит дружбу с Фичино, которую инициировал Козимо), но при этом Козимо Медичи был некогда гонфалоньером справедливости, а Лоренцо сделал так, что эта должность стала номинальной. Во времена Козимо государственным секретарем Флоренции был Леонардо Бруни, идеолог республиканского строя, а вот для окружения Лоренцо Великолепного эти манифесты совсем не актуальны. Лоренцо не борец за права, он гедонист и любитель застолий, поклонник ученых и остроумных бесед, он отказался от республиканской риторики легко и вдруг, так легко, словно прекрасный дискурс неоплатонизма перевел гражданские проблемы в совершенно несущественный статус. Но если его окружение – Полициано или Боттичелли – не озабочено судьбой гражданских институтов, это не значит, что Микеланджело не обратил внимания на то, что происходит. В сущности, все творчество Микеланджело – это анализ общества.

Микеланджело, подобно иным своим соотечественникам, написал историю – причем историю не только Флоренции, но и Италии, и человеческого рода. Это амбициозный замысел, но у мастера перед глазами был пример Данте. Впрочем, не один лишь Данте мог дать такой импульс; Флоренция ощущает себя первым городом, отвечающим за историческую истину. Одновременно с началом работ в капелле заканчивает свой многотомный труд Маркантонио Коччо Сабеллико, его «Исторические рапсодии» содержат всеобщую историю – от сотворения мира до 1503 г. И это отнюдь не единичный случай: Пальмиери, скажем, также пишет всемирную историю. Такого рода масштаб для Микеланджело, соизмеряющего свою работу с античностью, нормален. К тому же, упомянув имя Данте, следует оговориться: представление о том, будто Микеланджело во всем следовал Данте, не соответствует истине; мало того, такого рода «ученичество» не соответствует природе искусства и дару Микеланджело. Микеланджело был знатоком «Комедии» и пример структурирования мироздания, явленный поэмой, усвоил; из этого не вытекает, что мастер считал концепцию Данте единственно верной.

Художник не в меньшей степени хронист и историк, нежели сочинитель; если, разбирая произведения Микеланджело, приходится ссылаться на политиков и писателей, это не значит, что Микеланджело шел по чьим-то стопам; читать произведения пластических искусств надлежит столь же внимательно, как книги, – и, если бы книг не было, художник сумел бы высказать соображения об истории линиями и формами. И Сабеллико, и Данте, и Пальмиери, и Микеланджело создали оригинальные истории человечества. И, если Сандро Боттичелли такой задачи перед собой не ставил, то лишь потому, что за него историю писал Макиавелли, а Боттичелли молчаливо сей факт принял. То, что форма и линия Микеланджело отличны от принятой пластики флорентийского двора, очевидно. Осталось сказать, зачем эта оригинальная линия понадобилась, почему Микеланджело нужно было написать собственную историю.

В потолке Сикстинской капеллы мастер излагает хронику возникновения человеческого рода. Хроника сугубо предметна. Даже если история оперирует фактами хроники, то предметна ли идея истории, коль скоро история имеет цель и замысел? Для платоника такое умозаключение нелепо: идея, эйдос для Платона и для александрийских неоплатоников находится вне событийного мира. Однако Ветхий Завет делает и саму идею истории предметной. Идеей истории, по Ветхому Завету, является самопознание Бога, которое отражается в самопознании человека, в обретении человеком осознанно-нравственной свободы и физической независимости от плена. Полнее всего это предметное понимание идеи истории выражено в судьбе еврейского народа. Еврейский народ являет своим существованием овеществленную историю, это скульптура, воздвигнутая вопреки неодухотворенному идеей времени.

Так именно понял Ветхий Завет Микеланджело. История, по Микеланджело, это выяснение взаимоотношений человека с Богом и процесс самопознания – как одного, так и другого. Описывая отношения Бога и человека, Микеланджело нарисовал то, как самоосуществление проекта формует структуру общества. Важно понять, какого рода политическое устройство рекомендовано Богом – или какое политическое устройство вытекает из концепции самоосуществления.

4

Сказанное выше исключает слепую веру, фанатичную веру; собственно говоря, сказанное выше формулирует веру так, как веру формулировал – в отличие от Средневековья – Ренессанс. Rinascimento лишь в том отношении ставит человека в центр мироздания, что он зеркало Бога, в то время как Бог – зеркало человека. Это звучит кощунственно по отношению к трудам Отцов Церкви, но для Пико (или позднее для Бруно) в таком утверждении нет отрицания веры. Обоюдные усилия самосовершенствования и самопознания – как человека, так и Бога, уточняющего свой замысел, – составляют смысл гуманистической ренессансной науки. Чтобы увидеть, как Микеланджело объясняет и трактует исторический процесс, надо рассмотреть фрески Сикстинской капеллы в соответствии с предложенными святым Фомой правилами. Помимо экфрасиса, существуют символический, дидактический и метафизический уровни прочтения работы.

Начнем с экфрасиса, с буквального описания потолка капеллы.

На плафоне Сикстинской капеллы Микеланджело еще до того, как стал компоновать фигуры, нарисовал сложносочиненную структуру кессонного потолка, то есть создал иллюзию архитектурного пространства.

В нарисованной архитектуре кессоны разделены ложными консолями и подперты парусами (распалубками), переводящими купольную конструкцию в кессонную.

Потолок разделен на части так же расчетливо, как делится, например, поэма Данте: сначала на части, внутри частей – на песни, внутри песен – на терцины.

Так, на плафоне имеется центральная часть, состоящая из девяти прямоугольных кессонов, на которых изложены обстоятельства сотворения мира и человека, нарисована деятельность Бога Саваофа, а также изображены первые наказания людям и испытания: изгнание из Рая, потоп и т. д.

Вместе все девять картин образуют единое повествование – рассказ о генезисе рода. Этот рассказ по периметру замкнут ложными карнизами, цоколями, пилястрами.

Вокруг истории Пятикнижия на плафоне изображены ветхозаветные пророки и сивиллы – отнюдь не христианские апостолы и мученики. Их ровным счетом двенадцать, как апостолов. Это само по себе вопиющий факт. Сикстинская капелла находится в Ватикане, и естественно было бы изобразить на плафоне апостолов. Собственно, так и было задумано папой Юлием II.

«Как только я начал работу, мне сразу показалось, что все получится слишком заурядным. Я сказал папе, что, если я изображу одних апостолов, впечатление будет бедным. Когда папа спросил: почему? – я ему ответил, что апостолы и сами были людьми небогатыми. Тогда папа позволил мне действовать по моему усмотрению», – рассказывает Микеланджело.

Художник лукавит: уж если апостолы одеты небогато, то как одет пророк Даниил, брошенный в ров со львами, или пророк Иона во чреве китовом, и т. д. Микеланджело нашел причину изменить важный иконописный канон, нарушил одну из непререкаемых храмовых композиций, написав двенадцать еврейских пророков и сивилл вместо двенадцати апостолов, – и сделал это намеренно.

Существует мнение, будто Микеланджело не смог бы сам разработать иконографию росписей; называют имена теологов начала XVI в. – Виджерио и да Витербо.

Известно, что Виджерио влиял на Рафаэля (последний даже поместил портрет кардинала из рода делла Ровере в своей фреске), но вряд ли он мог влиять на Микеланджело: ничто из известных сочинений Виджерио не указывает на такую возможность. Кандидатура Эгидио да Витербо выглядит достоверно: кардинал, генерал ордена августинцев, гебраист, он собирал еврейские рукописи, изучал Талмуд, полагая найти в его текстах параллели с христианскими (сопрягая Талмуд со Священным Писанием, он солидарен с Пико делла Мирандола), перевел «Зоар», известен сочувственным отношением к евреям (пытался помешать папской булле, инициирующей инквизиционные суды против марранов). Такой человек мог стать собеседником Микеланджело – но согласиться с тем, что Микеланджело работал, ведомой Эгидио да Витербо, трудно. Мешает то обстоятельство, что современный Микеланджело неоплатонизм (Эгидио да Витербо – очевидный неоплатоник, как Пико и Фичино) рассматривает Бога как совершенную надличную сущность, как основу и причину всего – для Микеланджело же Бог, безусловно, конкретен. Не только итальянский неоплатонизм XV в. рассматривал Бога как имперсональную, надличную субстанцию, но и Плотин (III в.), и Прокл (V в.) трактовку Микеланджело не поддержали бы. «Единое есть все и ничто, ибо начало всего не есть все, но все – его…» (то есть «все» принадлежит «единому». – М.К.), – пишет Плотин, и Прокл ему вторит: «выше всех мыслительных субстанций – единое» («Первоосновы бытия») и считает, что «единое и благо – тождественны» (там же). Эти суждения вовсе не соответствуют изображенному на фресках Микеланджело. «Все» изображенное ни в коем случае не принадлежит «единому» (если это «единое» воплощено в Боге Саваофе), но, напротив того, буквально ускользает из-под власти Бога, да и сам Бог Саваоф не является во фресках надличным, имперсональным и находящимся вне мыслительных субстанций. К удивлению смотрящего, Бог Отец кисти Микеланджело изображен сугубо деятельным, даже суетливым субъектом, причем Его деяния часто спорны. Заключить из фресок Микеланджело, что Бог творит исключительно «благо», затруднительно: никакого блага фрески не изображают. Изгнание из Рая, опьянение Ноя, Всемирный потоп – здесь нарисованы препятствия становления человека, а намерения Бога выглядят если не тщетными, то провокационными, не ведущими к победе.

Чтобы окончательно устранить ощущение благости, которая должна бы эманировать от фресок, следует привести стихотворение мастера, написанное во время работы над потолком капеллы.

Я получил за труд лишь зоб, хворобу,

Так пучит кошек мутная вода

(В Ломбардии – нередких мест беда!),

Да подбородком вклинился в утробу;

Грудь – как у гарпий; череп, мне на злобу,

Полез к горбу; и дыбом – борода;

А с кисти на лицо течет бурда,

Рядя меня в парчу, подобно гробу;

Сместились бедра начисто в живот,

А зад, в противовес, раздулся в бочку;

Ступни с землею сходятся не вдруг;

Свисает кожа коробом вперед,

А сзади складкой выточена в строчку,

И весь я выгнут, как сирийский лук.

Средь этих-то докук

Рассудок мой пришел к сужденьям странным

(Плоха стрельба с разбитым сарбаканом!):

Так! Живопись – с изъяном!

Но ты, Джованни, будь в защите смел:

Ведь я – пришлец, и кисть – не мой удел![22]

Для неоплатоника (ср. стихи Полициано, Лоренцо Медичи) этот стих вопиюще неблагостен и попросту груб.

Удивительным образом этот сонет напоминает автопортреты Франсуа Вийона:

Меня ж трепали, как кудель,

Зад превратили мне в котлету… – и т. д.

(«Большое завещание»)

То, что скабрезный и гротескный облик Вийона сложился под влиянием общения с непотребными девицами, а своим уродством Микеланджело обязан труду над святыми образами, наводит на сопоставления отнюдь не неоплатонического характера.

Мастер изображал вовсе не благость. Он изображал труд, который уродует тело; труд раздувает мышцы и натягивает жилы, труд превращает человека в тяжелую боевую машину, сколь бы ни прекрасен был его лик. Трудовой человек не способен на нежные забавы героев Боттичелли – достаточно вообразить подле пророков с пропорциями грузчиков и сивилл с руками молотобойца точеных юношей флорентийского двора, и мысль о неоплатонизме уходит сама собой. Неоплатоник и гебраист кардинал да Витербо, возможно, был собеседником мастера, но Микеланджело прочел Библию таким образом, каким ни единый теолог прочесть Писание не мог. Мастер сам продумал роспись в мелочах – а что Виттербо мог помочь советом, не исключено.

Вместо апостолов изображены ветхозаветные пророки, и сакральное число двенадцать сохранено. Странно и то, что вместо греческих мудрецов изображены сивиллы – и это в то время, когда стараниями неоплатоников греческие мудрецы уже фактически включены в пантеон святых, едва ли не возведены в ранг Отцов Церкви. Во всяком случае, Рафаэль пишет «Афинскую школу» одновременно с тем, как Микеланджело расписывает потолок капеллы (кстати будь сказано, по заказу того же Юлия II – и это косвенным образом подтверждает самостоятельность замысла Микеланджело), и Рафаэль пишет Платона, Аристотеля, сонм философов и современных художникам гуманистов. Ничего подобного Микеланджело в голову не приходит. Он не пишет ни греческих философов, ни апостолов, ни мучеников. Пишет ветхозаветную историю еврейского народа.

Изображены сивиллы: Дельфийская (Артемия), Эритрейская (Герофила), Персидская (Самбефа), Египетская (Агриппа), Кумская – ей приписаны Сивиллины книги. Пророки: Даниил, Иоиль, Исайя, Иеремия, Иона, Иезекииль, Захария.

Среди пророков нет Моисея – возможно, потому, что Моисею уже посвящены фрески Сандро Боттичелли, написанные в верхнем ярусе стенной росписи в этой же капелле. Возможно, потому, что роль Моисея слишком велика, чтобы находиться в общем ряду. Возможно, выбраны те, в пророчествах которых находят свидетельства о будущем явлении Христа. Возможно, наконец, что пророки вавилонского пленения (Иеремия или Даниил) кажутся Микеланджело современными.

Что касается сивилл, то традиция их изображений существует, хотя не обильная.

Так, Ганс Мемлинг написал сивиллу Самбефу в 1480 г., а Андреа дель Кастаньо изобразил Кумскую сивиллу. В Сиенском соборе, создававшемся с XIV в., декор которого Микеланджело хорошо знал, на полу (так называемый Пол Сивилл) Гвидоччо Коццарелли и Нероччо де Ланди выложили изображения десяти сивилл. Изображение выполнено тонкими черными линиями (темный камень), инкрустированными в белый мрамор, оттого кажется, что это колоссальная «гравюра на мраморе», как выразился Муратов; рисунок действительно напоминает рисунки флорентийцев, прежде всего Боттичелли. Вероятно, уместно упомянуть Леонардо да Пистойя, привезшего во Флоренцию Медичи четырнадцать герметических книг, которые Фичино перевел и сделал модными при дворе. Следует упомянуть также Вергилия: Кумская сивилла произносит в VI песне «Энеиды» пространный монолог; также можно найти образ сивиллы и в «Буколиках»; образ сивиллы трактовался Вергилием и вслед за ним Данте, как провожатой в Ад. Предшествующие микеланджеловским сивиллам образы влияли на мастера исключительно информативно. Микеланджело создал сивилл и пророков сообразно представлению о том, что человеку понадобится для работы над собой: пророки дают веру, сивиллы – знания.

В угловых парусах (распалубках) изображены эпизоды ветхозаветной хроники, в которых решалась судьба еврейского народа, сцены трудных побед. Сюжеты: «Давид отсекает голову Голиафу», «Юдифь с головой Олоферна», «Распятый Амман» и «Медный змий».

На восьми люнетах, расположенных под монументальными образами пророков и сивилл, сцены ветхозаветной истории – эпизоды из Книги Царств и Судей.

В целом, суммируя экфрасис плафона, можно заключить, что Микеланджело дает хронику генезиса: потоп, жертвоприношения, пленения, пророчества, страсти и бедствия, судьба колен Иудина и Вениаминова. Изображен гнев, труд, усилия, размышление, сражения. Единственное чувство, которое не изображено, это Любовь. Не только в неоплатоническом смысле, не только в христианском и даже в житейском смысле – феномен Любви не изображен вовсе. Микеланджело миновал неоплатонизм с его культом Эроса и свойственную «новому сладостному стилю» веру в Амор.

Иудейские пророки и египетские сивиллы предъявлены не затем, чтобы рассказать о любви. Микеланджело художник нерадостный, ему приподнятые настроения чужды.

Впрочем, суровость фрески смягчена присутствием юных натурщиков, словно сошедших с флорентийских декоративных картин. Без упоминания этих легких, рассеянных повсюду фигур экфрасис был бы неполным. Каждая картина, замкнутая в собственное архитектурное обрамление, как бы охраняется персонажами, не имеющими отношения к сюжету. Так называемые ignude (обнаженные) вписаны в люнеты, они словно живая часть архитектурного орнамента: обнаженные, как для занятий гимнастикой, то ли кариатиды, то ли рабы. Стилистика их изображения контрастирует с библейской хроникой – в их облике Микеланджело вторит той флорентийской поэтике (Боттичелли, Вероккио, Кастаньо), которой в фигурах пророков не отыскать. Ignude фактически являются первыми зрителями ветхозаветной хроники. Микеланджело изобразил тех, кто наблюдает за событиями вместе с нами, или, точнее, является первой ступенью от нашего восприятия к ветхозаветному сюжету. Так флорентийская мягкая эстетика стоит между нами и суровым языком Ветхого Завета.

Символический уровень фресок потолка:

Микеланджело написал историю евреев – для того, чтобы через хронику Ветхого Завета рассказать историю бедствий Италии.

Судьба еврейского народа развивалась драматически, в том числе во время Микеланджело: бытовое унижение евреев и папские буллы, провоцировавшие инквизиционные суды, – все это происходило на его глазах. Библию Микеланджело читал постоянно – современники утверждают, что Микеланджело знал Писание и Данте, как мало кто. Структурирование, предложенное Данте в композиции «Комедии» (членение Ада и Чистилища на круги, а Рая на уровни небес), и структуру изложения Завета, описывающего становление сознания народа поэтапно, Микеланджело совместил в многочастном рассуждении потолка капеллы.

То, что трагедия государства Израилева, распавшегося после смерти Соломона на два государства (десять колен отошли к Северному Израильскому царству и два колена, Иуды и Вениамина, – к Царству Иудейскому), напоминает о Флоренции и шире, о судьбе всей раздробленной на мелкие части Италии – это несомненно. Крик Данте («твой крик пройдет как ветер по высотам»), призывающий к объединению и забвению амбиций, не слышен. Причина распада семейств и гибели Флоренции описана многими: в жажде роскоши, в прелестях многоженства, в упоении властью утонули провозглашенные гуманистические обеты. Но именно эти грехи, явленные столь отчетливо в современниках Микеланджело, и обличали пророки в Израиле; именно поэтому разрушено царство Соломона. Вот и Италия вечно воюет сама с собой, подобно тому как воевали Израиль с Иудеей. Гордость и жадность заставляют родственников (а все правители итальянских синьорий и маркизатов находятся в кровном родстве) поднимать оружие друг на друга, в результате распрь и интриг они становятся добычей внешних врагов. Приходит Карл VIII французский, расправляется с итальянскими землями; не так ли тянулись распри меж коленами Израилевыми до тех пор, пока Израиль не попал в ассирийское пленение, а Иудея – в вавилонское пленение?.. И сколь болезненно напоминает история разоренной Флоренции, вечно воюющей сама с собой (гвельфы и гибеллины), распри между коленами Израилевыми. Разделенный народ Израилев, окруженный со всех сторон – Моавитское царство, Идумейское царство, Аммон, филистимляне, – издерганный собственными распрями, в конце концов делается добычей Ассирии и Вавилона на долгие столетия; не так ли случилось и с городами Италии? История христианской веры, постоянно преданной папами, – сколь напоминает это драму народа, избранного на служение Богу единому, но забывшего свое предназначение. Пророки, говорящие со своим плененным народом, выбраны Микеланджело потому, что так они обращаются к Италии. Иеремия, учащий иудеев, как хранить достоинство перед лицом рабства и как жить в позоре; Иезекииль, предсказавший приход Гога и Магога и также предсказавший воскресение из мертвых; Даниил, предсказывающий смену царств; Исайя, потребовавший прекратить усобицы и перековать мечи на орала, – это имеет прямое отношение к истории Италии и непосредственно к Флоренции.

Фактически Микеланджело объединил обличение Данте с плачем Иеремии – слил оба яростных крика воедино. «Горе мне, мать моя, что ты родила меня человеком, который спорит и ссорится со всею землею!» – говорит Иеремия, не пожелавший идти в вавилонский плен, но, оставаясь в разоренной стране своей, не склонивший головы перед новой властью. Иеремия на фреске закрывает себе рот рукой: пророк постоянно сетовал, что не обладает достаточно внятной речью, и Бог однажды вложил ему язык, научил говорить. Иеремия (во многом прообраз Христа – он бросает упрек своему народу и собственной вере) выполняет противоречивую миссию: и ограждает иудейский народ от влияний, и укоряет народ в гордыне, отказывает в исключительности. Исключительность надо заслужить смиренной жертвой. Скорее всего, в Иеремии Микеланджело написал самого себя, вечной мукой художника было то, что он не говорит ясно; это автопортрет во всех отношениях.

В том, что он примерил на себя роль пророка, Микеланджело вторил интеллектуальному подвигу Савонаролы, истинного учителя. Даже не Данте и не Гирландайо (он учился у Гирландайо один год (1488–1489) и, разумеется, не Лоренцо Медичи (ему было пятнадцать лет, когда он вошел в сады Медичи, и семнадцать, когда Лоренцо умер), но Савонарола может именоваться вдохновителем Микеланджело. Ветхозаветную страсть мастер перенял от доминиканца: в проповедях по пророку Аггею – фактически предсмертных проповедях – Савонарола сопоставил историю иудеев с судьбой флорентийцев, забывших христианство. Сопоставить грехи флорентийцев с хрестоматийными, давно изобличенными грехами – что может быть привычнее для уха прихожанина. Микеланджело увидел в этом не прием риторики, но структурное историческое размышление. Микеланджело находился под влиянием Савонаролы в юности, с годами влияние окрепло. Уехав из Флоренции после смерти Великолепного, Микеланджело вернулся во время недолгого торжества Республики Савонаролы. Мы не имеем прямых свидетельств их встреч (косвенные – о присутствии художника на проповедях), но вот строки Гвиччардини, человека трезвого: «То, что сделал фра Савонарола для сохранения добрых нравов в городе, были дела святые и удивительные, и никогда во Флоренции благонравие и благочестие не были столь высоки, как в его время, а после его смерти все пришло в такой упадок, что стало очевидно: все хорошее возникло и существовало только благодаря ему. Перестали играть публично в азартные игры, и даже дома играли со страхом; стояли закрытыми таверны, служившие прибежищем развратной молодежи и всех пороков, содомия была подавлена и сильно обуздана, большинство женщин перестали носить бесстыдную одежду, подростки порвали с порочным образом жизни и стали жить честно»… Гвиччардини (и не он один) описывает далее, как это укрощение буйных нравов вело к ханжеству и казарменному преследованию вольнодумцев, ситуация слишком известная по всем революциям, направленным против разврата знати и ведущим к пуританскому насилию. Важно в данном случае то, что Микеланджело был свидетелем этих социальных перемен, равно как и разгрома Республики Иисуса Христа. Наперсница художника, властная Виттория Колонна, по преданиям, была сторонницей Савонаролы, участницей кружка «Итальянские реформаторы»; это, возможно, сыграло свою роль; впрочем, Микеланджело в этот кружок, как и ни в какой иной, не входил. Даже не будь этих подробностей биографии, не будь деталей в произведениях (в сцене Страшного суда изображен монах, воскресающий из мертвых, чертами схожий с Савонаролой), достаточно сказано самим потолком капеллы. Никакие ссылки на источники не могут заменить текста: надо лишь текст прочитать. Структурное членение потолка Сикстинской капеллы имеет столь же веское обоснование, как структурное членение книг Ветхого Завета и «Комедии» Данте.

Членение пространства, предложенное Микеланджело, обусловлено не только устройством нашего сознания, ставящего главное событие впереди второстепенных. Также важна, если не важнее, структура истории Израиля, претерпевшего раздел на два государства, затем два типа пленения, а затем рассеяние. Именно так и рассыпается на составные плоскости кессонная композиция плафона. Испытания, выпавшие на долю народа Израилева, также систематизированы: выделены те, что связаны с проблемой генезиса, становления рода, – и те, что посланы как кара за грехи человеческой природы, а также выделены существенные пункты хроники, когда беда и искус преодолены усилием.

Сравнение усобиц итальянских городов-государств (описанных Данте) с распрями Израилевых колен (описанных пророками) есть логическое продолжение проповедей Джироламо Савонаролы, выведенное на уровень мирового обобщения.

Пророк, не услышанный народом, – сюжет банальный; Микеланджело говорит не об этом. Он описывает, как люди продвигаются к осуществлению своей миссии: из обещания быть человеком – становятся людьми. Задача, стоявшая перед еврейским народом – так, как сформулировал для евреев задачу Господь, – тяжела. Народу, избранному Богом в качестве собственного зеркала, надлежало стать людьми по образу и подобию Божьему – свободными от грехов. В затрудненном самоосознании – образ бедствий Италии, но более того – это образ всей истории человечества.

Дидактический уровень фресок потолка:

История избранного народа должна содержать практический урок.

Целью истории является создание свободного, равного Богу человека и одновременное совершенствование Бога – этот взаимосвязанный (в отношениях Человека и Бога) процесс Микеланджело описывает.

Это история целенаправленная, суммирующая время. Александру, желавшему присоединить Восток к Западу и стать своего рода западным персидским царем, западным Ксерксом, требовалось для осуществления глобальной исторической концепции суммировать гигантские пространства; он мнил себя олицетворением великого объединенного пространства, «гегемоном». Но замысел истории, как его трактует Микеланджело, делает «гегемоном» всякого человека. Существующая и сегодня, и всегда история, понятая как процесс самоосуществления, процесс растущий и развивающийся, – формует человека свободного, не царя – и не раба.

Человек обязан пробудиться, восстать ото сна. Сопротивление небытию есть не что иное, как восстание, и требует пробуждения всех сил. Принято говорить, что Микеланджело пишет мощные античные тела, но античная пластика не знает столь мощных фигур – даже Фидий таких не создал; мощь собрана в усилии сопротивления. Такой мощью мастер наделяет пророков, коих привычно представлять уязвимо хрупкими. Фреска потолка призывает к восстанию из небытия – для того чтобы принять участие в таком восстании, надо стать особенным.

Присовокупив Ветхий Завет к античности (пластически он совершил именно это), создав единую общую историю, Микеланджело населил неожиданно распахнувшееся пространство особыми людьми – создал тип человека, чего до него никто не делал, помимо Господа Бога; если Бог начал работу, завершил Его труд Микеланджело. Как ни странно, идеальный человек, созданный воображением Микеланджело, не похож ни на кого из современных художнику общественных деятелей – ни на политиков, ни на кондотьеров, ни на гуманистов. В то время было принято использовать черты реальных персонажей, перенося их в облики героев и святых; Джулиано Медичи, увековеченный Боттичелли как Себастьян и Марс, – характерный пример. Было принято переживать светскую хронику как планетарное событие: групповые портреты семей олигархов украшают капеллы храмов. В эпоху кватроченто наивная лесть сочеталась с декларацией независимости автора. Герой, выпестованный Ренессансом, с виду независим и горд, но на картине в виде мифологического персонажа изображен придворный, знающий правила двора слишком хорошо. И тонкий привкус угодничества присутствует практически в любом произведении Высокого Возрождения. Понятно, что во времена барокко и абсолютизма угодничество стало принципом, а во время Ренессанса это попутный эффект; и все же, читая письма художников, изучая трактовки образов, диву даешься, как мастера, служащие Любви Небесной, могли покорно следовать прихоти Любви Земной.

Современное представление о независимости художника во время Ренессанса появилось благодаря одной-единственной строптивой фигуре – благодаря Микеланджело Буонарроти. Непреклонный, как ван Гог, и свободный в страсти, как Гойя, Микеланджело явил в эпоху кватроченто ту степень личной независимости, о которой говорили решительно все, но которой не демонстрировал никто. Неспособный к мелкости, Микеланджело не унизился до льстивых портретов. Его не интересовало, как выглядят просвещенные Гонзага, величественные Сфорца, гордые д’Эсте, обаятельные Медичи – он прошел мимо, не заметив значительных лиц. Человек, созданный Микеланджело, – это независимый субъект, вовсе не имеющий прототипа.

Если бы «человек Микеланджело» не появился, усилия культурной гибридизации остались бы без конкретного адреса, некому было бы этим богатством пользоваться. Гедонистическое многобожие присовокупить к монотеистической проповеди любви – умозрительно возможно; египетскую мистику можно привить к ветхозаветным императивам; мудрость Каббалы можно сочетать с астрологией Азии. Этим, собственно, занимался и Пико делла Мирандола, и Марсилио Фичино; почувствовать через мистику Востока христианскую истину хотели александрийские неоплатоники. Однако того субъекта, для которого эта сплавленная воедино мудрость тысячелетий возникла, не существовало. Пико лишь обещал человеческому роду, что тот однажды отыщет для себя достойное воплощение, – но не указал ни конкретный срок, ни (что еще важнее) того, каким будет возникший из предварительного наброска человек. Человек – лишь обещание; Бог наметил возможность становления – теперь человек обязан состояться, выстроив свою перспективу и свое время. Пико надеется, что новое качество бытия человека появится, как только мир будет осознан как единое бесконечное целое, – вот в этот момент возникнет нравственный и волевой субъект. Но это гипотеза и набросок.

Фома Аквинский, комментирующий Аристотеля с позиций христианской морали, говорит о конкретном устройстве социума, в том числе об организации ежедневного хозяйства; и все же за пределами рассуждений остается ежедневный процесс самоидентификации человека, который должен совместить несколько знаний в единую веру и жить сообразно такого рода вере каждый день. Понятно, что в Зевса верят иначе, нежели в Христа, но мысль Аристотеля и Платона вошла как формообразующая в субстанцию культуры – отныне рассуждают о Боге в логике Аристотеля, это должно изменить и субъекта, который верует осмысленно, не слепо. Иные умозаключения Аристотеля не противоречат христовым заповедям, и мифология вошла в культурный словарь светского христианина; но как примирить знание того, что Зевс съел своего отца Крона и с тех пор времени как такового уже нет, с тем, что время христианина измеряется отрезком до Судного дня? Несочетаемое должно слиться в единый образ веры и воплотиться в образ верующего. Аллегории, которые пестует флорентийский неоплатонизм, это своего рода театр, игра с переодеваниями: придворные христиане драпируются то в Марса, то в Диониса, не забывая при этом, что сделаны по образу и подобию отнюдь не Зевса, но Саваофа. Боккаччо совершает под конец жизни усилие, которое можно назвать героическим: в сочинении «Генеалогия языческих богов» он стремится упорядочить хаос древней мифологии и найти обоснования христианства в античности; Боккаччо идет вслед за Цицероном («О природе богов») и Аристотелем (который в «Метафизике» пишет о том, что первые поэты – теологи). Таким рассуждением Боккаччо создает основу для появления субъекта Возрождения (назовем его условно «гуманист»), который по праву будет сочетать обе ипостаси – античную и христианскую – в едином образе. Но сам этот образ по-прежнему не явлен. В своем юношеском «Декамероне» Боккаччо написал аж три своих автопортрета, но ни один не является ответом на проблему.

Фреска Микеланджело соединяет античное и христианское начало в едином образе человека, восставшего в едином усилии – в усилии восстания. Восстание можно трактовать и как поступок Прометея, и как бунт титанов, и как сопротивление пророка плену, и как гордость неукротимой сивиллы, и как борьбу угнетенного народа, и как проповедь Иисуса. Усилие восстания оправдывает сочетание мощи и разума – такое, какое являет человек Микеланджело.

Метафизический уровень анализа фрески потолка капеллы – приводит к противоречивому заключению: с одной стороны, хронология в истории, изложенной в капелле, вообще отсутствует, так как все явлено одномоментно; с другой стороны, восхождение (порой понимаемое как «восстание») в процессе реализации человеческих потенций являет иную хронологию. Движение, несомненно, существует, причем оно направлено к определенной организации общества.

Все существует одновременно, и все явлено сразу – синтез касается не только культур, но и времени. Однако представленные сразу нашему глазу в синтезе Ветхий Завет и античность входят в новое качество, образуют общий продукт, не утрачивая своих первоначальных характеристик. И вот этот совокупный продукт, наделенный свойствами обоих родителей, не теряя при этом в своем культурном генофонде, находится в постоянном развитии. По Микеланджело, самоосуществление вот этого совокупного продукта, его развитие и есть история. Судя по всему, мыслью автора является то, что данный синтетический продукт, вечно развивающийся и познающий сам себя, и есть христианство.

История предстала цельным явлением – существующим как самопознание Бога.

И, сообразно этому, мы должны заключить, что христианство, согласно Микеланджело, есть процесс вечного самоусовершенствования Бога, через который Бог познает сам себя. Христианство есть совокупный продукт человеческой истории, соединивший знания и усилия всего рода. Христианство есть перманентное восстание из небытия, осуществимое ценой напряжения сил – ради небывалой организации общежития. Принимая вывод мастера: христианство как синтез Ветхого Завета и античности становится воплощением истории – следует принять и то, что образ Иисуса является искомым образом идеального человека, который освоит пространство новой индивидуальной истории. Иисуса Микеланджело написал спустя двадцать пять лет (потолок капеллы выполнен в 1508–1512 гг.) – в той же капелле, во фреске «Страшный суд».

5

Микеланджело моложе Босха на двадцать пять лет, он начал писать свой «Страшный суд» в 1537 г., в возрасте шестидесяти одного года, когда ни Босха, ни Леонардо, ни Рафаэля, ни Боттичелли в живых уже не было, соперников не осталось. Леонардо умер в 1519 г. Теперь он уже никому не мог в ярости крикнуть: «Расскажи флорентийцам, почему ты не смог закончить миланскую статую». Рафаэль умер в 1520 г. Теперь не было нужды интриговать против связей модного живописца с Ватиканом. Не было и нужды в сотрудничестве с Себастьяно дель Пьомбо (в некий момент, глядя на эффектную живопись молодого конкурента, Микеланджело почудилось, будто и ему требуется расцветить свое искусство теми живописными приемами, каких он не освоил), все это в одночасье осталось в прошлом. Отныне он соревновался только с Богом. Было время, его беспокоила мода на фламандцев (как именовали тогда мастеров Бургундии). Но Великое герцогство Бургундское с его эстетикой и его живописцами тоже перестало существовать. Ни Рогира, ни Мемлинга, ни даже последнего из бургундцев, Босха, уже не было в живых.

Когда Микеланджело взялся писать свой «Страшный суд», все великие «Страшные суды» северной школы были уже созданы. В Средние века тема Апокалипсиса была освоена многократно; в Бургундии и Германии к сюжету Страшного суда обращались охотно; в итальянском кватроченто, упоенном сегодняшним днем, сюжет был менее популярен.

Фреска Джотто в капелле Скровеньи в Падуе; фреска Синьорелли в капелле Бренцио в Орвието – эти вещи он знал хорошо. Он презирал готику, но, возможно, знал «Страшный суд» Лохнера. Вполглаза следил за бургундскими мастерами; знал ли Микеланджело «Страшный суд» Рогира или Мемлинга, неясно, но мистика Мартина Шонгауэра в молодости копировал.

Но к 1536 г. следить за соперниками уже не стало нужды.

Микеланджело не любил готику и готические соборы, но с той поры, как Реформация заявила о себе, эстетика западной христианской Европы подверглась куда более радикальной критике, нежели его собственные язвительные замечания. В 1536 г. готические соборы критиковал уже не Микеланджело, но Лютер – и о влиянии вертикалей и пропорций готики можно было не беспокоиться.

Блаженное состояние beata solitudo, которое появляется в отсутствие соперников у гения, имеет свои отрицательные стороны: вся ответственность достается одному.

Во всем христианском мире не было никого, с кем Микеланджело мог бы потягаться замыслом. Во Фландрии, правда, жил Питер Брейгель, единственный в истории человечества, кого мыслимо поставить рядом с Микеланджело; но Брейгель был еще молод. К тому же камерная эстетика Фландрии исключала размах.

Все вышесказанное важно вот по какой причине – Микеланджело принял заказ на создание фрески «Страшного суда» в ту пору, когда тема расплаты (чтобы прозвучало еще болезненней – оплаты по счетам) сделалась самоочевидной. Одно дело писать «Страшный суд» в то время, когда все цветет. Иное дело – писать «Страшный суд» на пепелище. Ни прежней Флоренции нет, ни тех мастеров, с кем он мог бы обсудить свой триумф. Ренессанс завершался, и значит, горделивая прямая перспектива умирала у него на глазах. Именно это в первую очередь и изобразил Микеланджело.

Уже в потолке Сикстинской капеллы Микеланджело отказался от прямой перспективы: создал эффект центростремительной перспективы – все композиции стремятся к центру, к сюжету сотворения человека. В XVI в. ничего, помимо прямой перспективы, в итальянской живописи не существовало, прямую перспективу в плафонах принято было еще и усиливать, рисуя фигуры в убегающем ввысь ракурсе (см. купол Камеры дельи Спози кисти Мантеньи), но в потолке Сикстинской капеллы все ракурсы фигур выполнены в связи с центростремительной перспективой. Микеланджело выполняет это построение необычного пространства, стремящегося внутрь самого себя, используя эффекты перспективы обратной. Поскольку фигуры потолка, особенно пророки и сивиллы, – гигантские, а все те фигуры, что были выполнены Сандро Боттичелли и Лукой Синьорелли еще до работы Микеланджело и расположены на нижних фризах, то есть ближе к зрителю, значительно меньше, и при этом сам зритель еще более мал, нежели фигуры, выполненные даже Боттичелли, то в помещении капеллы возникает совершенная обратная перспектива. Если бы перспектива была прямой – то пророки Микеланджело должны были бы уменьшаться, но они довлеют над всем, что изображено в капелле; чем ближе к нам, тем предметы мельче – и так все уменьшается до тех пор, пока не доходит до скромного человеческого размера. И, помимо такого очевидного опровержения прямой ренессансной перспективы, Микеланджело пишет на плафоне центростремительное движение.

Сикстинская капелла Микеланджело создается параллельно с романом «Гаргантюа и Пантагрюэль» – и наблюдение обратной перспективы в Сикстинской капелле дает нам основание увидеть обратную перспективу в пятикнижии Рабле. Книга Карла Кантора «Двойная спираль истории» проводит необходимое для понимания Ренессанса сопоставление замысла Микеланджело с замыслом Рабле; вне этого понимания и сопоставления объяснить концепцию Ренессанса затруднительно. И Рабле, и Микеланджело рассматривают одну и ту же проблему: такую организацию общества на основе моральных императивов, которая позволит всякому состояться как гиганту.

Зритель Сикстинской капеллы оказался среди великанов, подобно Алкофрибасу, «извлекателю квинтэссенции», попавшему в компанию Пантагрюэля, подобно Гулливеру, попавшему в страну Бробдингнег. Первые впечатления от фресок на стенах капеллы Сикста, выполненных предшественниками Микеланджело, привычные – вот так мы, стараниями мастеров Возрождения, и представляем святых. Росписи соответствуют ожиданиям. Но вдруг сверху, с потолка капеллы, зрителю вещают про жизнь великанов, ему недоступную, – и приглашают принять в ней участие. Это вроде бы рассказ про человеческий род, про Книгу Бытия. И, тем не менее, это иное бытие, и наше воображение возбуждено, дабы представить масштаб сил, необходимых для самоосуществления Бога. Из пространства капеллы изъята прямая перспектива, в которой зритель привык чувствовать себя комфортно; из среды, где его взгляд и воля что-то значили, зритель переносится в мир, где ему требуется строить себя заново. Архитектор Микеланджело предвидел такой эффект.

В своем «Страшном суде» мастер использует то же построение пространства.

Устраняется субъективность суждения, присущая прямой перспективе, – та субъективность, что делает трактовки «Страшного суда» Мемлинга или Босха суждениями относительными и потому удобоприемлемыми. Частных восприятий «Страшного суда», выполненных в прямой перспективе, может существовать несколько. В то время, как обратная центростремительная перспектива «Страшного суда» Микеланджело утверждает объективность события: будет так и никак иначе.

Фрески Микеланджело отнюдь не гимн самодостаточному человеку (иногда принято говорить так). «Страшные суды» Возрождения, выполненные в прямой перспективе, есть свидетельство именно такой независимости; Микеланджело пишет о другом. Главным достижением того Ренессанса, который привычно обсуждать, Ренессанса светского гуманизма, был именно персональный взгляд на Страшный суд. И мы, сегодняшние зрители, ожидаем от Микеланджело именно торжества взгляда ab homine. Но если история есть персональный проект самопостижения Мирового духа, то понятия «свобода» и «независимость» (связанные в концепциях Валлы с гедонизмом или свободной волей) должны быть переосмыслены. Воля – важнейший рабочий инструмент для Микеланджело, но та воля, что напрягает силы для строительства общего, а вовсе не для индивидуального состояния. Микеланджело упорно изображает, как устроен человеческий род, – в отличие от Леонардо, который постоянно настаивает на индивидуальности. Как и Леонардо, Микеланджело штудировал анатомию на трупах – ему разрешили это делать в юности, во Флоренции; в отличие от Леонардо, он пришел к выводам тождества и подобий: он наделил всех своих персонажей схожими телами гигантов. У Микеланджело нет ущербных, кривобоких, уродливых – все фигуры богоподобны. Человек в своем строительстве отвечает за Бога своим самоосуществлением: Человек помогает состояться Богу и поэтому наделен его статью. И Бог, в свою очередь, проектирует такое человечество, где всякий отвечает за другого, эта обязанность многажды подчеркнута в Завете. Нет спасения поодиночке, это твердит всякий пророк. И вот, когда настает Судный день и Сын Человеческий судит проект Своего отца, – этот именно момент изображает мастер – Иисус судит каждого по отдельности, но он судит всякого за его ответственность перед родом.

Самое поразительное в ансамбле Сикстинской капеллы то, что судить генезис, изображенный на плафоне, приходит Иисус, то есть продукт того синтеза, что изображен на фресках потолка. Мы ведь были свидетелями того, как этот продукт зарождался, как Бог протянул руку Адаму, а Адам – Богу, как между ними установилась зеркальная связь взаимообязательств. И вот теперь явлен синтез этих усилий.

Объединив Ветхий Завет и античность, получили Историю – то есть христианство, ибо христианство превращает хронику в пространство с ясными координатами: Судный день и Спасение рода. Но, создав Историю, получили исторического человека, управляющего особым временем и своим пространством, возник тип нового Человека – Бого-Человек Иисус. И зритель капеллы видит, что создал Бог Саваоф своим первоначальным усилием. В зените, над головой зрителя, расположена фреска «Сотворение человека», и два существа, зеркально отражающиеся друг в друге, рассматривают себя – что же они сделают с проектами себя, состоятся ли вполне. Это разомкнутые, открытые к работе проекты.

В «Страшном суде» мы видим этот совокупный продукт проективной деятельности: возник потомок Адама и Саваофа – воплощенный в Адама Бог, или, точнее сказать, приобретший божественную стать Адам. Это тот самый Адам, которого Бог Саваоф демонстрирует в момент пробуждения того от небытия, – теперь человек вырос и расправил плечи, раскрылись его потенции. Он и впрямь развился по образу и подобию Бога. Так вот, значит, кого сотворил Бог Саваоф, вот чего он ждет от каждого из нас. Сделанный по Его образу и подобию обязан стать Иисусом. Иисус, изображенный Микеланджело в «Страшном суде», не просто напоминает Адама и Бога Саваофа телосложением – он перенял характер и ментальность Бога, он в точности воспроизводит жестикуляцию Бога. Знаменитый грозный жест Иисуса, коим он отделяет грешников от праведников и низвергает грешников во Ад – этот жест в точности воспроизводит жестикуляцию Бога Саваофа в тот момент, когда Бог творит планеты и отделяет свет от тьмы. В сущности, именно этим (на другом этапе вселенской истории) и занят Иисус: отделяет свет от тьмы. Теперь мы знаем, что человек способен сделать это.

6

Микеланджело заявил о себе как о живописце в 1504 г., еще до росписи потолка капеллы, в многофигурной композиции «Битва при Кашине», которая известна нам в подробных копиях.

Уже тогда мастер предъявил миру магистральную тему своих рассуждений: феномен пробуждения.

Сюжет представляет тот момент, когда флорентийская армия, расположившаяся на отдых, застигнута тревогой и воины бросились к оружию. Экфрасис произведения «Битва при Кашине» описывает обнаженных солдат: крепкие мужчины разоблачились для купания в реке – и вот второпях готовятся к сражению, кинулись к мечам. Нападение пизанцев застигло врасплох. Солдаты вооружаются, натягивают доспехи, группа перепутанных клубящихся тел показывает не смятение, но вихрь пробуждения. Военный лагерь всполошился при звуках трубы. На символическом уровне перед нами, разумеется, пробудившееся для самоосознания общество. Речь не только об армии, но о Флоренции. На дидактическом уровне – это призыв к восстанию. Быть всегда готовым к битве – долг солдата, но долг гражданина – заботиться о справедливом обществе, долг человека – заботиться о нравственном совершенстве. Солдаты восстали от расслабленного отдыха, когда пришла пора сражаться за родину; но и гражданину надлежит восстать, чтобы защитить права и свободы своей страны. На уровне метафизического рассуждения надлежит думать об исполнении предназначения человека. В сущности, человеческие способности – суждения, деятельность, познания – находятся в дремотном состоянии. Наши души пребывают в пассивном отдыхе. Требуется проснуться и вспомнить, что тождество человека с Богом обязывает ко многому – спать нельзя.

«Битва при Кашине» была первым изображением той бродящей закваски истории, которую Микеланджело показал в потолке капеллы. Восстание к свершениям, пробуждение к деятельности – так формулируется основная тема творчества мастера. Восстающий раб, пробуждающийся «День», воскресающий Лазарь, проснувшийся от небытия Адам, Савл с фрески «Обращение Савла» (парной к распятию Петра) трактуют пробуждение ото сна как прозрение. Как и разбуженные воины «Битвы при Кашине», они выражают одну мысль: восстание.

Помимо прочего, можно считать клубящуюся композицию «Битвы при Кашине» своего рода репетицией «Страшного суда»; кто знает, может быть, люди на картине всполошились при звуке трубы архангела.

Принято считать Микеланджело величайшим скульптором, который в зрелые годы (и даже в пожилые: «Распятие Петра» закончил в семьдесят пять лет) решил взяться за кисть. Живопись для Микеланджело – будто бы причуда. «Страшный суд» в Сикстинской капелле принято считать своего рода побочным продуктом; мол, делал человек скульптуру – а это записки на полях. Поразительно то, что это отчасти правда; хотя, разумеется, это полная неправда.

Фрески потолка капеллы именовали раскрашенными скульптурами и метод работы – методом скульптора. Действительно, Микеланджело в живописи идет от формы, цвет дается как бы в подарок. Подобный художник был и в Новое время, его звали Пикассо. Важно то, что и для Пикассо, и для Микеланджело объект обретает форму лишь тогда, когда замысел сформулирован. В то время, как живописец полагает, что разработка валёров сама по себе нечто расскажет, Микеланджело и Пикассо продумывают обоснование формы, которая, состоявшись, подскажет цвет. Однажды Пикассо заметил: «Я не ищу, я нахожу». Как только Микеланджело продумал структуру потолка, историю еврейского народа, сопоставление истории Иудеи с Флоренцией, как только он внимательно прочел Писание и понял, что Бог сотворил Адама как проект Христа (столь очевидная мысль приходит в голову немногим), а следовательно, Иисусом может и обязан стать каждый, как только мастер это структуру осознал вполне – в этот момент форма, а вслед за ней и живопись сложились.

Когда Микеланджело писал фрески потолка капеллы, он сознательно разделил пространство на множество сюжетов; это структурировало рассказ, одновременно облегчило работу над отдельными, сравнительно небольшими, фресками. «Страшный суд» выполнен человеком, более опытным во фресковой работе. «Страшный суд» не поделен на главы и части, но представлен единой гигантской сценой, завернутой в центростремительные спирали. Композиционно и колористически «Страшный суд» Микеланджело предвосхищает гойевское «Чудо святого Исидора», сезанновских «Купальщиц» и «Снятие пятой печати» Эль Греко. Характерно, что Эль Греко в молодости неуважительно высказался о Микеланджело («вероятно, он был хорошим человеком, но был скверным живописцем»), хотя строй его собственных картин именно микеланджеловский; последние холсты Эль Греко полны заимствований из «Страшного суда». Эльгрековский «Лаокоон» – очевидная рифма к микеланджеловским фигурам, «Снятие пятой печати» в ракурсах фигур с воздетыми руками воспроизводит пластику «Обращения Савла». В «Страшном суде» Микеланджело добился такой плотной цветовой среды ультрамаринового космоса, какая возникает только на холстах живописцев, например у Шагала. Фреска глубокого цветового пространства, как правило, создать технически не может – фреска утверждает плоскость; в известном смысле Микеланджело разрушал плоскость стены цветовым движущимся космосом.

У Микеланджело-живописца нет прямых учителей. Мантенья учился у Скварчоне, что-то взял у Рогира; Джованни Беллини учился у Мантеньи и у своего отца Якопо; Леонардо учился у Вероккио; Рогир ван дер Вейден учился у Робера Кампена и ван Эйка, и так далее. Всегда легко найти, какие именно приемы заимствованы, какой именно образец использовал мастер. Но в живописи Микеланджело учителя не видны. Хочется сказать, что он учился у Гойи, настолько используемые образы – слипшиеся в комок экстатические лица толпы, клубки тел, рвущийся из глоток крик – напоминают фрагменты фресок Дома Глухого, pinturas negras; но все обстоит прямо наоборот: это Гойя учился у флорентийца. Скульптурно вылепленные напряженные тела, которые распирает страсть, словно взламывающая форму, – гротескные эмоции фресок не соответствуют гармоничному итальянскому Ренессансу. Говоря о скульптуре, пафос Микеланджело можно отыскать у Донателло или Фидия, но живопись подобных страстей не демонстрирует. Впрочем, существует один художник, которого необходимо упомянуть как предтечу Микеланджело.

Мастер из Кортоны, умбрийский живописец Лука Синьорелли рисовал именно такие искаженные усилиями тела, которые можно счесть прообразом микеланджеловских. Как и Микеланджело, Синьорелли в своей живописи идет от формы, цвет играет вспомогательную роль. Скрупулезность рисунка Синьорелли оправдана тем, что Синьорелли определяет свою роль как наблюдателя (выступает, словно свидетель на суде, в данном случае на Страшном суде), стремится донести как можно больше подробностей. Фрески, выполненные Синьорелли в капелле Нуово, в соборе Орвьето, по размаху работ сопоставимы с фресками Микеланджело в Сикстинской капелле. Сложное архитектурное пространство капеллы художник усложнил еще более, включив в композиции фресок прямую перспективу изображенных строений, портиков, украшенных барельефами. Работа заняла пять лет, с 1499 по 1504 г., фресками покрыты своды потолка и стены. Сюжеты гротескные: «Деяния Антихриста», «Гибель мира», «Проклятые», нетипичные варианты классического «Страшного суда». Изображено побоище: крылатые демоны глумятся над жертвами, душат людей, впиваются когтями в плоть. Тела замученных, точно штудии из анатомического театра, равнодушно выписаны. Зрелище бедствий уравновешивают сцены «Коронации избранных» и «Воскрешения из мертвых», впрочем, последняя сцена написана с тем же хладнокровием: из-под земли выкарабкиваются люди, скелеты скалятся в ожидании того, что им вернут плоть. Алтарная фреска делится на две части – справа грешников влекут в кратеры вулканов; слева ангелы лютневой музыкой сопровождают шествие немногих уцелевших в Рай. Напыщенные бесы и важные архангелы вызывают в памяти не Гойю (как в случае Микеланджело), но Уильяма Блейка – и действительно, английские романтики вдохновлялись капеллой в Орвьето, а для мистически-напыщенного Блейка, разумеется, риторика Синьорелли ближе, нежели Микеланджело.

Не соотнести росписи капеллы в Орвьето с росписями Сикстинской капеллы было бы неверно. Лука Синьорелли при жизни Лоренцо был послом Кортоны во Флоренции; был в числе любимцев Великолепного; на Микеланджело влиял, вероятно, своим намеренно безжалостным рисунком, по контрасту с флорентийской дворцовой пластикой выглядевшим бескомпромиссно. Микеланджело (это можно прочесть в любой биографии) восхищался Лукой Синьорелли, скульптурным рисованием, въедливой проработкой человеческого каркаса.

Свое персональное переживание Страшного суда Синьорелли подчеркнул тем, что нарисовал на первом плане самого себя вместе со своим товарищем, живописцем Беато Анжелико. Одетые в черное, прославленные живописцы стоят на авансцене, сохраняя показательное хладнокровие, они рядом со зрителем, почти в партере, у самой, так сказать, рампы, тогда как основная сцена картины занята побоищем. Художник изобразил себя разглядывающим проделки чертей, и, надо сказать, черты лица живописца не изменились от потрясения. Как уверяет Вазари, помимо автопортрета Синьорелли поместил в сцену Апокалипсиса еще множество изображений своих друзей (следуя в этом завету Данте, свел счеты с живущими); бытует мнение, что во фресках из Орвьето нашла место и рефлексия на судьбу Флоренции. Так, намекают (нет документальных подтверждений), будто в Антихристе художник изобразил Савонаролу, искусителя Флоренции, разрушителя утопического правления Медичи и, как считали некоторые, лжепророка. Скажем, Марсилио Фичино писал о том, что в Савонароле флорентийцам явлен Антихрист. (Впрочем, писал это неоплатоник во время суда над доминиканцем. Пока Савонарола был в моде, Фичино его чтил.) Доминиканец действительно пророчил Лоренцо скорый конец света; вот и на фреске изображен Антихрист, нашептывающий нечто на ухо земному правителю. Представить флорентийскую утопию как рай земной (тот же Фичино, в традиции светского неоплатонизма тех лет, именовал правителя «Сын Солнца»), павший жертвой Антихриста, – замысел неглубокий, но в контексте времени естественный.

Написал ли Синьорелли в самом деле Савонаролу или нет, вопрос спорный: доминиканец обладал характерными чертами – орлиным носом, толстыми губами, огромными глазами с тяжелыми веками; нарисованный на фреске Антихрист такими чертами не обладает. Впрочем, неизвестно, как вообще трактовал Синьорелли портреты – всякий художник по-своему интерпретирует вопрос сходства; большинство персонажей современному зрителю неизвестны, а конкретность их сомнений не вызывает. Интересно в данном случае то, что художник наблюдает за мучениями знакомых с безразличием ученого. Возможно, долгое пребывание при дворе семейства воинственных кондотьеров Вителли (Синьорелли прожил в Читта ди Кастелло пять лет, с 1493 по 1498 г.) приучило художника принимать жестокость равнодушно. Сцену Страшного суда с фрески в Орвьето косвенным образом описал Эрнест Хемингуэй в романе «Острова в океане»: бармен Бобби уговаривает художника Томаса Хадсона написать Страшный суд «в натуральную величину» и комментирует замысел: «Из люка уже пышет удушливым жаром, а некоторые черти пообломали о священников свои вилы, и теперь им приходится тащить туда людей вручную. А в самом центре картины стоим мы с вами и спокойно смотрим на все, что творится кругом. Вы чего-то записываете в блокноте, а я то и дело прикладываюсь к бутылке, чтобы освежиться, и вам тоже даю. Порой какой-нибудь черт, весь взмокший от натуги, тащит чуть не прямо на нас жирного священника, а тот упирается, цепляясь пальцами за песок и истошным голосом призывая Иегову, и черт говорит нам: “Пардон, мистер Том. Пардон, мистер Бобби. Совсем запарился сегодня”. А на обратном пути, когда он бежит за следующим священником, утирая с морды пот и грязь, я ему предлагаю выпить, но он отвечает: “Нет, мистер Бобби, спасибо. На работе не употребляю”. Ох, и картина же получится, Том, если мы сумеем придать ей нужный размах и движение». Томас Хадсон, выслушав предложение бармена, отказался. И понятно почему. Хемингуэй, как и главный герой романа, не может принять позиции хладнокровного наблюдателя, Лука Синьорелли таковую позицию утверждает. На каком основании художник решил, что его самого Страшный суд не коснется, а знакомые как раз поплатятся, сказать затруднительно; мастер словно пишет парадный групповой портрет в духе Беноццо Гоццоли (впрочем, Синьорелли и работал бок о бок с Гоццоли в капелле Брецио).

Если Синьорелли можно упрекнуть в своего рода злорадстве, то пространство Сикстинской капеллы выстроено так, что зритель не разглядывает чужое горе, но сам участвует в действии. Отсутствие архангела Михаила на «Страшном суде» Микеланджело закономерно: никто, кроме Сына Человеческого, правом решения не обладает. Иисус являет собой реализованный проект человека и на этом основании может решать за человечество. И, сравнивая его фигуру с фигурой Адама, невозможно не подумать: возможность была дана каждому из нас, и, значит, мы сами отвечаем за свою судьбу.

Как это заметил еще Вазари, нет нужды указывать на заимствования, сделанные Микеланджело у Синьорелли. Проработка объемов, сухая манера письма, манера показывать мучение через трудный ракурс: торс перекручен, рука вывернута. Однако, заимствуя детали, Микеланджело говорит об ином. Для Микеланджело Страшный суд не наблюденная мистерия, но борьба, в которой он принял участие. И зритель вступает в борьбу также. Мы волнуемся оттого, что смертны и, упустив свой шанс состояться, обречены на небытие. Происходящее – ни в коем случае не урок зрителю: мол, смотри, что бывает. Это – приглашение в бой.

Ярость происходящего действия – Христос именно яростен – не получила внятного объяснения. Все прочие «Страшные суды» (даже гротескно-жестокий «Суд» Синьорелли, даже инфернальные сцены Босха, даже нравоучительное двойничество праведников/грешников Мемлинга) написаны, как театральные назидания.

Самое важное в Страшном суде, даже в наивно-театральном: понять, на каком основании тебя судят, и за что именно, и чем процесс закончится. В «Суде» Мемлинга судят праздную аристократию, не сумевшую создать просвещенную утопию, в «Суде» Босха судят развратных обжор и жестоких скупцов, в «Суде» Синьорелли грехи вынесены за рамки композиции, остается гадать (сам автор фрески, наблюдая побоище, этим и занят), кого потащат в пекло. Во всех случаях утешает то, что праведников ангелы забирают в Рай, где для них играет лютня; и в этом состоит катарсис произведений.

Но яростный Иисус Микеланджело втягивает в бой, вовсе не обещая победы. И внутри этого боя не наступает тот радостный момент, которым дарит зрителя искусство Ренессанса, тот миг, когда гармония достигнута, Любовь Земная наконец встретила свою Небесную ипостась. С точки зрения эстетики неоплатонического Ренессанса работы Микеланджело лишены очистительного катарсиса. Для эстетики Ренессанса, для Боттичелли, Мантеньи, Беллини, Рафаэля, Данте, Петрарки, Боккаччо, Поджо, Валла важнее всего то ощущение «запредельного первоначала», которое озаряет самую трагическую сцену, которое предчувствуешь, даже находясь в аду. Благостный момент просветления в работе Микеланджело не наступает вообще никогда.

Вся эпоха говорит на одном языке, один Микеланджело говорит на своем собственном наречии, и это не неоплатонизм. Это, конечно же, Возрождение, и, возможно, Микеланджело единственный, кто в полной мере таковое представляет, потому что в противном случае надо повторить вслед за Буркхардом, что Микеланджело не относится к культуре Возрождения, что «чудовищность» его образов выпадает из общей эстетики. Вся культура кватроченто говорит в унисон (споря, ссорясь, выясняя отношения, но об одном и том же), Микеланджело говорит о другом и говорит иным языком. Влияние Данте на Микеланджело преувеличено: мастер подчас вдохновлялся чужими мыслями, но ценил лишь свои собственные. Уже во фреске потолка Микеланджело отказался от дантовской концепции; никогда ее не разделял. Эрос, Амор – воплощенные в бога любви эманации Единого, переданные посредством любви, значили для Микеланджело ничтожно мало, если вообще значили что-нибудь. Неоплатоническая доктрина Любви Небесной, изложенная Данте или Петраркой как власть Амора, оборачивающаяся сопричастностью к светлому Иисусу, была ему знакома; он идею такого рода эманаций не разделял. Метафорический язык неоплатонизма являлся единым наречием для кватроченто в целом, но Микеланджело этот язык чужд. Dolche stil nuovo, некогда внедренный Гвидо Кавальканти способ переживания бренности, вошел во флорентийский неоплатонизм как стилеобразующий. Бренность героя «нового сладостного стиля» смягчена тем фактом, что его душа как бы врастает в мировую душу, обретая вместе с ней бессмертие. Данте, политической прямотой будто оппонировавший куртуазности, в идеальных сценах «Комедии» сохранил именно «сладостный стиль». И еще более разительно «новый сладостный стиль» выразил себя в современных (или чуть ранее выполненных) работах художников просвещенных дворов.

Светский гуманизм кватроченто сочетал христианскую веру и языческую философию, создавал очаровательные образы гуманистов, озабоченных проблемой мировой души, притом что идея республики (если таковая была воспринята от римской истории) уже похоронена, а сострадание к малым сим (если таковое было вычитано в Завете) давно забыто. Действительность синьорий и маркизатов иная, требует нового языка, однако «новый сладостный стиль», сложившийся в XIII в. и являющийся уже изрядно старым к XVI в., по-прежнему представляет художественный идеал. Проблема адекватного эпохе языка пребудет всегда: в XX в. Маяковский в сходной ситуации сказал «улица корчится безъязыкая, ей нечем кричать и разговаривать». Спустя сто пятьдесят лет после «Donna me prego» Гвидо Кавальканти и «Vita Nuova» Данте неаполитанец Якопо Саннадзаро пишет «Аркадию», поэму, написанную в манере «Новой жизни», отсылающую за расшифровками к «Новому сладостному стилю». Значение поэмы признано всеми, Саннадзаро создает новый язык, расширяющий достижения даже Данте; Саннадзаро ищет необходимый синтез латыни и вульгаро; при этом идеал Саннадзаро – тот эстетический катарсис, коим венчается поэма, – остается внутри эстетики сладостного стиля. Аркадия – таинственная область Греции, вот что примирит все противоречия, вот где измученная противоречиями душа найдет долгожданную гармонию. И Вергилий, и Овидий отдали дань Аркадии, и Боккаччо в «Амето» описал пастушеский рай, и Боттичелли расположил на отдыхе Марса и Венеру именно в «Аркадии», и за многие века церковь ни разу не прилагала усилий к тому, чтобы оспорить этот культ, никак не соприкасающийся с официальным католичеством.

Аркадия – идеал, и значение Саннадзаро в том, что он мягко сумел ответить на важнейший вопрос: а что будет потом? После Савонаролы, Карла VIII, Борджиа, Малатесты, междоусобиц. Неудивительно, что бесчисленные живописцы, наподобие Франческо Коста, пишут свои пасторали под влиянием Аркадии; этими закатными пасторалями утешает себя уходящий Ренессанс. Поразительно, что даже герой Дон Кихот подпадает под обаяние этого идеала.

Дон Кихот, описывая Санчо Пансе, что есть идеал, фактически цитирует поэму Саннадзаро. «Слушай, Санчо. Мне пришла в голову счастливая мысль. Сделаемся на время нашего искуса мирными пастухами и возродим здесь нравы древней Аркадии. Я куплю несколько овец и все необходимое для пастушеской жизни, назовусь пастухом Кихотисом, а ты пастухом Пансино; мы будем бродить по горам, лесам и лугам, распевая песни и вздыхая о наших возлюбленных».

Широко образованный Сервантес в этой скрытой цитате из Саннадзаро, как и Рабле в пасторальном идеале Телемской обители, обращаются к тому, о чем писал неаполитанец, смягчивший жестокое время фантазией. Сколь бы далеко от «нового сладостного стиля» события ни уводили, но благостный дискурс, обязанный Амору своей интонацией, определяет эстетику Возрождения.

И лишь Микеланджело благостного финала и светлого катарсиса не обещает.

Если спросить его, а что же будет после сегодняшних мучений, он ответит: ничего иного не будет, только новые мучения. А как же процесс становления и самопознания, когда этот процесс закончится, то что же наступит потом, знаменуя просветление? Он отвечает: процесс становления никогда не закончится. Значит, человек никогда в полной мере не станет человеком, а Бог в полной мере не станет Богом. Нет, не станет. И что же будет после Страшного суда? Он ответит на это: Страшный суд не закончится никогда, Страшный суд длится вечно.

По аналогии с «новым сладостным стилем» то, что провозгласил Микеланджело, следовало бы назвать terribile stil nuovo.

Микеланджело никогда не улыбается, умиротворенная улыбка не озаряет лиц его героев. Винкельман и Буркхард писали о том, что мастер выделяется из прочих художников Ренессанса пессимизмом и мрачностью. Terribile stil nuovo, как представляется, является вполне осознанно внедренным Микеланджело стилем.

Свою трактовку «гуманизма» Микеланджело высказал во фресках потолка капеллы. Согласно Микеланджело, Бог познает себя через человека – в этом состоит гуманизм Бога; а человек познает себя, осуществляя проект Бога, через труд – в этом строительстве божественность человека. Гуманизм Бога и божественность человека образуют то, что одному Микеланджело в риторике тех лет присуще определение того, что есть «гуманизм».

Никакой индульгенции (гарантии) на то, чтобы человек стал человеком, а Бог стал Богом, не существует. Не являются гарантией и прославленные занятия «гуманистическими штудиями». Никто из пророков и сивилл, изображенных Микеланджело, не «гуманист» в том понимании светского, секулярного гуманизма, который пестует двор Лоренцо. Ничего элитарного, что выделяет из толпы индивида, присовокупленное к его естеству знание не дает. Микеланджело и самого себя не воспринимает как представителя элиты, и светский гуманизм не принимает. Грубый, неряшливый человек, редко умывавшийся и спящий в сапогах, он постоянно отказывается от радостей светского общения, от этой столь пестуемой светскими гуманистами формы бытия гуманиста, от бесконечной приятной беседы. Микеланджело, как правило, отвечал на приглашения так: «за время обеда я потеряю часть себя, которую вы у меня похитите, не дав ничего взамен». Он знал цену тому светскому дискурсу, которым клубы и кружки превращают всех людей в однообразные подобия, пусть и в подобия интеллектуалов. В его окружении – и он, несомненно, отдает себе отчет в происходящем – существуют как минимум три (на деле и больше) трактовки понятия «гуманизм». Помимо секулярного придворного гуманизма Полициано и Лоренцо Валла (и Боттичелли, как певца этой придворной идеологии), существует гражданский гуманизм Маттео Палмиери и Ринуччини, возможно, берущий начало от Колюччо Салютати и Бруни, но полнее всего выраженный у Пальмиери. Мы обязаны разработке понятия «гражданского гуманизма» (civic humanism) той эпохи блестящей работе Ханса Барона «Кризис раннего итальянского Ренессанса» («Crisis of Early Italian Renaissance», Princeton, 1955), и гражданский гуманизм, отстаивающий интересы коммуны, противоречит элитарному гуманизму Валла во всем. Помимо гражданского гуманизма, следует выделить тот тип осознания человека и его потенций, который стоит ближе всего к микеланджеловскому пониманию гуманизма. Давид Клемм и Вильям Швайкер в «Religion and Human Future» (Blackwell Pub., 2008) говорят о теологическом гуманизме, и, вероятно, через этот термин удобнее всего определить позицию Пико делла Мирандола. Потенциал человека, сотворенного Богом, и независимый уже от непосредственной воли Бога, отмеренный краткостью земного существования, формирует собственную этику и мораль смертного, опосредованную, тем не менее, осознанием общей мистерии.

Микеланджело – гуманист, причем его позиция обдуманна, ее утверждению он посвятил жизнь; однако этот гуманизм не схож ни с одним из предложенных изводов.

Его пророки не просто труженики, но тираноборцы; не просто тираноборцы, но ученые. И в облике пророков, и в облике сивилл есть нечто такое, что салонному гуманисту и даже полемисту и гонфалоньеру справедливости Палмиери было бы несвойственно – они яростны. Когда приходит пора появиться Иисусу – Он приходит яростным. Ни до Микеланджело, ни после него такого яростного Иисуса не рисовали.

7

Dolce stil nuovo формально сложился в городах Тосканы и Романьи: во Флоренции, Пизе, Сиене, Болонье в конце XIII в. «Новый сладостный стиль» – не просто манера выражения и набор поэтических приемов, это стиль мышления, принятый в интеллектуальных кругах, – существует и определенный тип человека, пользующийся образами и аллегориями «нового сладостного стиля» для описания действительности. Это не что иное, как своего рода светская религия, философия городских коммун, сотканная из противоречий церковной риторики, рыцарского этикета, неоплатоновской философии и аверроизма. Причем ни одно из этих учений в «новом сладостном стиле» не доминирует, новый сладостный стиль – это синтетический продукт, это культурный мета-язык, осваивающий противоречия религиозной идеологии и городской среды. Вне этого метаязыка интеллектуал не смог бы выжить среди полярных идеологий. В качестве общеупотребимого мета-языка «новый сладостный стиль» пребудет определяющим, далеко выходя за временные и географические границы. На Гвидо Гвиницелли, Гвидо Кавальканти, Чино да Пистойя, Данте Алигьери и прочих поэтов «нового сладостного стиля» влияла провансальская лирика трубадуров и каталонская поэзия, они же, в свою очередь, влияли на весь ренессансный неоплатонический дискурс, причем и за пределами Италии. Особенность образного строя «нового сладостного стиля» в том, что лирическим героем выступает философ и даже религиозный схоласт, словно проверяющий свою христианскую веру явлением языческого бога Эроса, но этот Бог, совершенно в традиции Плотина, оборачивается эманацией Единого, мирового духа, который соотносится с христианством. Иными словами, просвещенный христианский поэт умудряется в одно и то же время быть и христианином, и как бы язычником, он одновременно служит конкретной земной Донне, но Донна становится воплощением Любви Небесной. Запутанная система аллегорий, повторы символов, соединение формул светской и религиозной риторики произвели такой синтетический продукт образной речи, который освоить трудно, но, освоив эту цветистую речь, уже трудно отказаться от преимуществ, которые витиеватая речь дает. Это и не религиозная поэзия, и в то же время не светский мадригал; это не куртуазная рыцарская поэзия, но и не проповедь – «новый сладостный стиль» стал языком, как нельзя лучше соответствующим социальной роли, которую сыграл неоплатонизм в Италии. Неоплатонизм в Италии к XV в. стал светской идеологией, и это из «нового сладостного стиля» вырастает «гуманизм». Так происходит потому, что «новый сладостный стиль» обеспечивает своего рода независимость от любой доктрины – этот стиль мышления находится словно в промежутке между непреложными доктринами, принимая их все и не следуя буквально ни одной. Свобода автора (причем автор – это богатый патриций торговых городов, а не служилый трубадур, не рыцарь, не священнослужитель и не бродячий миннезингер) постоянно подчеркивается. Автор – обеспеченный человек; «новый сладостный стиль» – это поэтика богатых республиканцев, которые не могут поступиться независимостью даже ради веры. Существенно, что поэты «нового сладостного стиля» не поклоняются, подобно простым верующим, христианским святым и мученикам; поэты «нового сладостного стиля» не следуют рыцарскому этикету трубадуров; поэты «нового сладостного стиля» воплощают в своем образном свободном языке республиканские идеалы городов Италии. Это поэзия свободы – и тем дорога ренессансному гуманизму.

Быть свободным рабом своей свободно избранной любви, которая одна лишь и властвует над поэтом, – это, разумеется, обязывает ко многому, как всякое служение. Но это очень приятное служение, просветляющее душу, а не угнетающее.

И сколь отрадно сознавать поэту круга Лоренцо Медичи или Альфонсо Арагонского, Федериго Гонзага или Рене Анжуйского, что он, хоть и придворный, но абсолютно свободный человек. «Новый сладостный стиль», таким образом, становится своего рода охранным листом интеллигенции, весьма удобным в употреблении стилем общения, который позволяет жить в условиях тирании, но воображать себя не участвующим ни в произволе, ни в лицемерии. И витиеватая аллегория позволяет длить иллюзию бесконечно.

В сущности, сформулированный еще Гвидо Гвиницелли тип риторики сохраняется вплоть до Якопо Саннадзаро, с некоторыми лишь модификациями, а в картинах Рафаэля и Франческо Коста или даже гротескных фривольных фресках Джулио Романо еще можно проследить родовые приметы «нового сладостного стиля». Витиеватая речь, особенно когда ей начинают вслед за поэтами пользоваться вельможи, рано или поздно приводит к двоемыслию. Если не оставаться в узкоочерченных рамках стиля, то можно увидеть, как манера рассуждения певцов Амора сохраняется вплоть до рокайльных фантазий XVIII в. Дворцовые поэты и живописцы обслуживали вельмож, но одновременно воображали, что воспевают богов и богинь.

Микеланджело, органически не умевший говорить витиевато, стремившийся спрямить речь, порывает с «новым сладостным стилем» сознательно.

Его наставником, вдохновителем на «terribile stil nuovo» был Джироламо Савонарола.

В своих ранних поэмах «Гибель мира» и «Гибель церкви» Савонарола идет дальше Данте, порывая с аллегорической манерой речи.

Приведу обширный отрывок из «Гибели мира» Савонаролы – текст соответствует поэтике Микеланджело:

«Добродетель сюда уже никогда не вернется: в этом мире ценят врагов Бога; а кто добродетелен, как Катон, всегда в опале. Власть в руках разбойников; Церковь в руинах; в этом мире столь много похоти и грабежей, что я не знаю, как небо это допустило.

Разве не видно, сколь испрочен этот гордый похотливый мальчик? (…) Посмотрите на эту проститутку и на сутенера, одетого в пурпур, как кардинал! Глядите на комедианта, за которым следуют люди, как любит его слепой мир! Вас разве не возмущает, что похотливая свинья наслаждается хвалой в свой адрес? Похвалу расточают льстецы и паразиты, в то время как праведников преследуют по всем городам.

Счастлив теперь, кто живет грабежом и питается чужой кровью, кто грабит вдов и сирот в пеленах, кто убивает бедных! Добродетельной признана та душа, которая всего добивается обманом или насилием, те, кто презирает небеса и Христа и всегда думает о том, чтобы угнетать; мир чтит тех, у кого есть книги и документы, полные украденных знаний, используемых, чтобы усвоить искусство правонарушений.

Мир настолько угнетен (…), что никогда не сможет освободиться от тяжести. Рим, глава мира, рухнет и уже не сможет выполнить великую миссию. Сколько боли вы, Брут и Фабриций, добродетельные люди, испытаете, если увидите эту гибель! Того, что сделали Катилина, Сулла, Марий, Цезарь и Нерон, видимо, было недостаточно, сегодня все, и мужчины, и женщины, стремятся причинить вред: время целомудрия прошло.

Несчастная добродетель, ты уже не воспрянешь (…) – без толку обращаться к слепым и злым; теперь похоть присвоила себе имя философии (…)»[23].

Важно не только обличение мира, но порицание философии релятивизма, привычной для интеллектуала. Пафос Савонаролы непонятен, если не противопоставить его дискурсу «нового сладостного стиля»; может вызвать недоумение, отчего доминиканец так много строк посвящает «похоти» и «разврату». Порой кажется, что ханжа завидует радостям плоти. Дело в ином: Савонарола спорит с культом Эрота, который стал божеством светского релятивизма.

Микеланджело и сам, в собственных стихотворениях писал о том же: Эрос в лирике Микеланджело всегда должен отступить перед лицом смерти, и Микеланджело приветствует эту иерархию смыслов, поскольку смерть наступает как следствие тяжкой работы. Важно и то, что Савонарола упоминает Брута и Фабриция в качестве примеров. Скорее всего, Савонарола имел в виду тираноборца Луция Юния Брута – коль скоро монах поминает современного Луцию Бруту Гая Фабриция Лусцина, противника Пирра. И Брут, и Фабриций республиканцы, борцы с тиранией и роскошью (будучи цензором, Фабриций борется за соблюдение законов о роскоши – сам живет показательно скромно). Символы республиканского сопротивления предъявлены: причем оба Брута (и Луций, и его наследник Марк Брут, убийца Цезаря) годятся для такого символа; пройдет время, и Микеланджело выполнит скульптурный портрет Марка Брута. Единственный герой античности, которого мастер изваял (и это скульптор, посвятивший жизнь тому, чтобы прирастить античную пластику к христианской драме!) – отнюдь не император и даже не философ, но тираноборец Брут. Скульптуру заказал мастеру Донато Джаннотти, убежденный республиканец, изгнанный из Флоренции после возвращения тирании Медичи. В 1530 г. этот историк, политический философ был заключен в тюрьму, и Брута он заказал, едва выйдя на свободу. Брут выполнен в 1539 г. Голова Брута гордо развернута, жилы на шее восставшего вздуты, мы ощущаем усилие мятежа. Это общее у всех героев Микеланджело, каждый воплощает усилие сопротивления – лицо сведено судорогой усилия.

После «Гибели мира» Савонарола пишет «De ruina ecclesiae» («Гибель церкви») – пишет, кстати будь сказано, в 1475 г., когда он рукоположен в священники. Сам автор подготовил примечания к стихотворению – стоит прочесть и то и другое:

«Автор обращается к девственной Церкви, в которой вера не была испорчена. (…) Мужество утрачено, и больше вернется. (…) свет, который поддерживал ранних христиан, (…) перестал освещать нас. (…)

Так я сказал своей древней матери, истинной Церкви (Примечание: то есть собранию истинных христиан, которые (…) скорбят о разрушениях), и Церковь с опущенными глазами и склоненным от стыда лицом взяла мою руку и привела к своему жалкому жилищу, и здесь она сказала мне: в Риме я видела, что церковные люди растят в себе чванство, (…) отдаются плотским удовольствиям, не верят, что Бог их накажет, а я влачу жизнь в одиночестве и тоске.

А потом она сказала, так трогательно, что камни зарыдали: смотри, сынок, я не вижу ни людей с истинной верой, ни чистых сердец. (…) Церковь потеряна (…) дьявол извратил слово, и саранча кружит над нами (…) Вы плачете, двадцать четыре автора писаний Апокалипсиса (Примечание автора: двенадцать апостолов и двенадцать патриархов), вы плачете, мученики и святые проповедники, и плачет апостол Павел, и плачут все ангелы небес. Пусть плачут планеты и звезды, даже до них дошло, что Церкви нет. И тогда я спросил: (…) какой негодяй разрушил тебя? И Церковь со вздохом ответила: Вавилон, проститутка надменная. И я: а разве не может быть разрушена духовная власть злых? И она: люди ничего не могут сделать словами, только оружием»[24].

Поскольку известно, чем закончил Савонарола, а именно – возглавил Республику Иисуса Христа, затем был осужден, пытан и сожжен (деяния недолгой республики окрашены в сегодняшнем представлении кострами суеты и истериками партии «плакс»), – невольно складывается впечатление, что доминиканец под торжеством добродетели понимал фанатичное и наивное представление о социальной организации. Республика и вера, Брут и Христос – образы слиты в его рассуждениях, кажется, что крах республики стал следствием элементарного невежества в управлении. Однако это не соответствует действительности. В советниках у Савонаролы числится один из умнейших флорентийцев, республиканец Бернардо Ручеллаи, тот самый, чьи «сады Ручеллаи» были местом собраний светской вольнодумствующей интеллигенции, этаким «салоном Рамбуйе» XVI в. Реформы Савонаролы не только не выдуманы самим монахом, но находятся в непосредственной связи со всем тем дискурсом республиканской гуманистической мысли, который окружал и Савонаролу, и Микеланджело. Речь не о прекраснодушном Бернардино Сиенском, который за семьдесят лет до Савонаролы фактически призывал к тому же; Бернардино был монахом, не ученым, не политиком – как раз его призывы были прекрасны и наивны. Речь об ученых мужах: о Леонардо Бруни и Маттео Пальмиери, о Поджо и Ручеллаи, которые были политиками искушенными. Общий курс изменений в обществе задан моральными императивами Савонаролы. Но эти моральные императивы не есть результат фанатизма и визионерства – это обдуманная республиканская политика, свойственная флорентийскому обществу не в меньшей мере, нежели светский придворный неоплатонизм круга Медичи. Мы крайне обедняем наше представление о Флоренции, непосредственно о Микеланджело и о итальянском Ренессансе в целом, если воспринимаем то, другое и третье в контексте мифа о «золотом веке Флоренции». Не существовало однородного процесса Ренессанса, и не существовало однородного неоплатонизма; более того, не существовало однородного «гуманизма» – не видеть сущностных противоречий в программах Пальмиери и Гвиччардини столь же странно, как не видеть оппозиции Поджо и Валла. И на уровне теоретическом (толковании неоплатонизма), и на уровне политической мысли постоянно происходит борьба; причем в политической реальности Флоренции эта борьба оборачивается тюрьмами и казнями. Мудрено было бы, если бы столь насыщенная спорами (живыми, страстными) жизнь интеллектуальной Флоренции не нашла выражения в искусстве. Видеть в конфликте Медичи – Савонарола историю фанатичной средневековой веры, восставшей против новаций Ренессанса (как сделал, скажем, Томас Манн в драме «Фьоренца»), – значит обеднить историю ренессансной мысли. Савонарола говорил громко и безоглядно, но он выразил противоречие республики и тирании, политическое (а вместе с тем и эстетическое) противоречие Ренессанса. Значит это только одно: не существовало общей «флорентийской школы», расцветшей при дворе Медичи, – точнее сказать, придворная живопись, безусловно, существовала (Сандро Боттичелли как раз придворный неоплатонизм и представляет), но Микеланджело не принадлежит к этому направлению ни в малейшей степени. То, что мы именуем сегодня «флорентийской школой», отражает эстетику придворного круга Медичи, и не более того. Время Ренессанса в Италии столь же противоречиво, и его идеи столь же не согласованы, как (употребим это, как кажется, далекое, но оттого проясняющее сравнение) явление «авангарда» XX в. Считать «авангард» XX в. единым движением было бы фатальной ошибкой: нет ничего более оппозиционного, нежели тоталитарная программа Родченко и Малевича – и демократический конструктивизм Татлина, фашистские убеждения Маринетти – и анархизм «Ротонды». Для последовательного республиканца Микеланджело опыт Республики Савонаролы был связан с Маттео Пальмиери и его «Градом жизни». Если забыть об этой республиканской теории общества, художественные образы Микеланджело останутся непонятыми.

Христос Вседержитель, Пантократор Страшного суда возникает в капелле непосредственно под фигурой Ионы. Поскольку автором образа Ионы является сам Микеланджело, трудно вообразить, что мастер совместил фигуры неосознанно. Сказано было фарисеям в ответ на требование знамения, указующего на Божественное происхождение Иисуса, что не будет иного знамения, кроме слов пророка Ионы (имеется в виду трехдневное пребывание во чреве китовом, которое соотносится с Воскресением на третий день). В этом отношении логика сопоставления Ионы и Иисуса очевидна.

Еще более значимо то, что Иона изображен под растением, которое Бог Саваоф послал Ионе, чтобы укрыть его от зноя, – растение выросло в течение дня, дав Ионе желанную тень, и затем внезапно увяло. Это растение и символизирует Церковь. Микеланджело изобразил – странно видеть это в храме Божьем, но, тем не менее, так и есть – тот момент, когда Иона в недоумении оглядывается на растение с вопросом или упреком в непостоянстве. В тот момент, когда Церковь уже не защищает, приходит Иисус – и приходит Он, как возмездие. Возмездие ли это Церкви или вере вообще, коль скоро вера смирилась с тем, что была так чудовищно искажена?

Савонарола, вслед за библейскими пророками, вслед за Ионой, Иовом и Аггеем, задает вопросы, на которые Церковь не может дать ответа; хуже то, что нет на них ответа и в Писании. За что Ты посылаешь беды праведным и слабым, за что ты насылаешь болезни на детей и немилосерден к нищим, почему ты не караешь жадных и жестоких, но даешь им власть? И до тех пор, пока несправедливость торжествует в этом мире, упрек, обращенный к Церкви, будет упреком Богу. И Бог – еще не состоявшийся Бог, но обещающий состояться – теряется в поисках ответа. Церковники уверяют, что боль и беда – это испытания, посланные в качестве воспитания, но, как сказал доктор Рие иезуиту, указывая на погибшего ребенка: «Уж этот-то, по крайней мере, ни в чем не виноват?» И на этот вопрос нет ответа ни у отца Панлю, ни у Бога Саваофа.

Иисус изображен в центре концентрических кругов, но это не ссылка на Данте. Центростремительная, обратная перспектива сцены Страшного суда создана затем, чтобы указать, как будет формироваться новая государственность. Микеланджело пишет «Страшный суд» после очередного крушения Флорентийской республики. Он, республиканец, покинул родную Флоренцию в очередной раз, и сейчас уже навсегда. Клан Медичи восторжествовал опять, будучи дважды изгнан из республики, воцарился вновь. Микеланджело пишет «Страшный суд» непосредственно после того, как очередная республика повержена – и тогда он создает ее в капелле. Вот оно, то восстание, которое подавили во Флоренции. Перед нами Республика Иисуса Христа, перед нами явлен новый Государь, тот, по которому тоскует Италия кватроченто – но это не жестокий государь Макиавелли и не благостный государь Понтано. Пришел Иисус-республиканец, чтобы судить жестоких и жадных. Все революционные художники последующих веков ориентировались именно на Микеланджело в изображении бунтарей и восставших. Главным бунтарем, главным героем мирового восстания Микеланджело сделал Иисуса – во фреске «Страшного суда». Он беспощаден к грешникам, он замахнулся рукой – нет сомнений, что занесенная рука сейчас опустится на виноватого. Жест Спасителя, освобождающего, но и карающего, использовали впоследствии Тициан и Рембрандт в «Изгнании торгующих из храма», его повторяли многие во времена барокко, и даже советский художник Редько, изображая Ленина, повторил в точности жест Христа из «Страшного суда» Микеланджело.

«Terribile stil nuovo», созданный Микеланджело в Сикстинской капелле, стал ответом на эстетику неоплатонизма и, подобно «dolce stil nuovo», распространился широко. Стиль этот возникал одновременно в разных точках, как рефлексия и кульминация ренессансного мышления – и произведения Микеланджело, Босха, Грюневальда являют принципиально новую эстетику. Эта новая эстетика «terribile stil nuovo» формировала и Гойю, и Домье, и Пикассо.

8

Когда французский художник Добиньи впервые попал в Сикстинскую капеллу, он, пораженный фресками Микеланджело, воскликнул: «Это – как Домье!» Оноре Домье был известен как карикатурист, рисовавший карикатуры в парижском журнале «Шаривари». Представьте, что зритель, глядя на Рублева, говорит: это как Кукрыниксы.

Домье сродни Микеланджело яростным движением – его линия так же неистово клубится, штрихи ложатся, как следы резца на мрамор. Если посмотреть на необработанную поверхность скульптуры Микеланджело, можно увидеть следы резца – это штриховка Домье. Микеланджело работал резцом, словно кистью, и, напротив, в капелле его широкая кисть оставляла борозды в штукатурке, как резец скульптора в мраморе, как литографский карандаш Домье на камне.

Добиньи имел в виду не только то, что в парижском карикатуристе скрыта мощь рисовальщика, равная Микеланджело; дело в том, что в мастере Ренессанса – злободневность сегодняшней карикатуры. Добиньи неожиданно понял, что гнев Микеланджело сродни сарказму Домье. Домье рисовал чиновников и буржуа пристрастно, карикатуры в «Шаривари» портретами не являлись – он проклинал устройство общества в целом. Домье ненавидел предавших революцию 1848 г.; а Микеланджело ненавидел современных ему предателей республики. Домье видел, как интеллектуалы-рантье присягают на верность новой власти, а Микеланджело видел, как гибкие гуманисты вступают в союз с новым князем, с Римом, с оккупантами. Домье писал восстание рабочих, идущую на баррикады толпу – а Микеланджело рисовал готовых к бою пророков. Поклонение идолам, вавилонский плен, битва с Голиафом – да это до сих пор так! Пялимся на биржевые сводки, как ветхозаветные евреи на золотого тельца.

Пророк Иоиль на фреске Сикстинской капеллы до неразличимости похож на главного героя холста Домье «Семья на баррикадах». Домье копировал: но тип интеллектуала-демократа, обеспокоенного будущим страны, узнаваем во все времена. Седые волосы растрепаны, высокий лоб открыт мысли, морщины упрямства пролегли у переносицы. Домье подсмотрел эти черты в восставших парижанах – рабочий с книгой, ремесленник, думающий о свободном труде. По потолку капеллы тянется галерея тех, кто мог стоять на баррикадах в Латинском квартале: прачки Домье похожи на сивилл, а кривляющиеся адвокаты похожи на грешников, набившихся в ладью Харона.

Когда зритель тщится выразить смысл росписей в Сикстинской капелле, он прибегает к превосходным эпитетам: показана мощь человека, притчи Ветхого Завета изложены в героической тональности. Но, если одним словом передать пафос фресок, этим словом станет «упорство». Эпитет характеризует все творчество Микеланджело. Перед нами проходит движение истории, постоянное преодоление преград, снова и снова люди ломают препятствия. Такое движение вопреки называют восстанием.

Восстание сотен людей захлестнуло Сикстинскую капеллу – все герои росписи заняты одним делом, одним общим делом – зритель, глядя на лавину фигур, проносящуюся по потолку, испытывает чувство вовлеченности в неудержимый бег. Посетителей капеллы движение увлекает прежде всего тем, что никто из действующих на фреске героев ни секунды не сомневается, что бежать вперед, тащить, терпеть, поднимать, сражаться, делать тяжелую работу – надо. «А если у которого нету рук – пришел чтоб и бился лбом бы!» – Микеланджело как раз такое состояние людей и описывает. Все вместе они творят историю, создают бренный мир и самих себя. Внеисторический генезис, бытие Ветхого Завета, трансформируется в бытие историческое, в нравственно осмысленное, и каждому предстоит совершить трансформацию в одиночку.

Часто манифест остается невыполненным. Люди совершают революции от невозможности вынести зло, но в большинстве случаев усилие обречено на гибель. Гладиатор не в силах противостоять Риму; Республика Иисуса Христа, созданная Савонаролой, – обречена. Как никому неведомый странник, родом из Вифлеема, может изменить Завет? Может примером, работой и смертью предъявить усилие к перемене; усилие и есть единственный урок. Микеланджело трактует восстание, как постепенное освобождение из камня. Делаться человеком надлежит с упорством раба, выкарабкивающегося из куска мрамора.

Восстание, которое Микеланджело изображал, следует понимать прежде всего буквально: преодоление рабского состояния души; никакой другой художник не изобразил столько рабов, пробуждающихся от сна и разрывающих цепи.

Гробница Юлия, которая, согласно замыслу, окружена не апостолами, но фигурами рабов (другое название фигур – «пленники»), символизирует именно освобождение из плена. Христианство – религия восстания, в слове «восстание» содержится ведь и смысл преображения, воскресения: в этом пафос христианства – «смертию смерть поправ». Пробуждающийся от сна раб – разве это не образ спящего в Гефсиманском саду апостола? Разве восставший раб – не Петр?

Возрождение в целом есть не что иное, как неудавшееся восстание, недолго простоявшая баррикада; вроде той, чье поражение нарисовал Домье в литографии «Улица Транснонен 15 апреля 1834 г.», изобразив расстрел восставших парижан. Ренессанс завершился имперской декорацией; настало время Россо Фьорентино, Пармиджанино, Приматиччо. Рим после Микеланджело украшали нарядные скульптуры Баччо Бандинелли, Пьерино да Винчи и, разумеется, Бенвенуто Челлини. Рим снова (как и в эпоху славы Августовского Рима) становился пышным; барочный город, колоннады Бернини – это ведь практически декоративная живопись, и разве dolche stil nuovo не победил? Одна из последних скульптур Микеланджело, «Победа», изображает бойкого юношу, который придавил коленом старика с чертами самого Микеланджело: мастер понимал, что проиграл. На площади Синьории, там, где установлен героический Давид, новый кумир Флоренции Бартоломео Амманнати ставит кокетливый фонтан Нептуна.

Надгробным словом Флоренции стала «Гробница Медичи». Гробница посвящена не убитому в заговоре Пацци Джулиано и не его брату Лоренцо (хотя подчас мы ассоциируем фигуры именно с ними), а другим представителям того же семейства; исполнение заказа откладывалось по той уважительной причине, что Медичи время от времени из Флоренции выгоняли, а они неуклонно возвращались. Скульптор создал символические образы правителей республики – в ту пору род Медичи еще не обрел герцогской короны, однако это несомненные властители, банкиры, считавшие себя гуманистами. В ту пору на них надеялись так, как надеялись в 1799 г. на революционного генерала Бонапарта. Статуи правителей окружены изображениями времени: фигурами «Утро», «День», «Вечер», «Ночь», причем все фигуры ignudi пребывают в забытьи. Несвойственный порывистому Микеланджело покой вызван отчаянием. Строки, написанные Микеланджело на статуе Ночи: «Отрадно спать, отрадней камнем быть – О, в этот век преступный и постыдный Не жить, не чувствовать – удел завидный» — невероятны для человека, который всю жизнь освобождал фигуры из камня, пробуждал людей ото сна.

Капелла Медичи выполнена как саркофаг Возрождения, как капсула, хранящая код свободной личности, строящей республику сообразно императивам христианства. Взгляд Джулиано (это не Джулиано, но так уж считается) устремлен на одиноко стоящую в капелле скульптуру Мадонны: Мария и символ веры, и символ республики одновременно.

9

Снятый с креста Иисус, умирающий раб, распинаемый Петр или скорбная Мария – герой Микеланджело всегда страдает. Исключение – Пантократор Страшного суда; помимо карающего Иисуса, Микеланджело создал уверенных пророков, и самого значительного изваял в мраморе. Скульптура Моисея, работа над которой заняла два года (1513–1515, в промежутке между фресками потолка капеллы и «Страшным судом»), должна была стать центральной в надгробии Юлия II. Надгробие оказалось значительно скромнее первоначального замысла, разместилось не в соборе Петра в Ватикане, а в церкви Сан-Пьетро-ин-Винколи. Фигура пророка величественна, не нуждается в сопутствующих фигурах; тем не менее проект включал, помимо грандиозной фигуры Моисея, несколько статуй рабов. План этот исключительно важен.

Гробница наместника святого Петра должна была находиться в главном храме Рима – и естественно спросить, почему в первом храме христианского мира в гробнице папы римского центральная роль отведена иудейскому пророку Моисею? Почему пророк Ветхого Завета должен символизировать христианство? Почему изображены рабы? В каких отношениях Моисей находится с рабами? Нельзя допустить мысли, что это рабы пророка Моисея, у Моисея не было рабов. Смысл деятельности Моисея в освобождении, а не в порабощении. Следовательно, имеются в виду те евреи, коих пророк вывел из плена египетского. И в самом деле, фигуры рвущихся из оков выказывают столь явный порыв к свободе, что вполне соответствуют пафосу Моисея. Значит, перед нами эпизод истории еврейского народа – Исход. Перед нами вождь освобождающихся рабов и те, кто внял его призывам. И это, безусловно, верное прочтение на символическом уровне; но иллюстрацию к Книге Исход странно наблюдать в христианской церкви. По всей видимости, Микеланджело говорит нечто помимо этого.

Отсутствие образа Моисея на потолке капеллы среди прочих пророков – странно, без Моисея представить историю евреев невозможно. Микеланджело выполнил фигуру Моисея в том же ключе, что и фигуры прочих пророков, но в общий ряд поместить не пожелал. На прямое стилистическое родство с прочими фигурами указывает все: и телесная мощь, и характерная поза – именно так сидят пророки Иоиль и Иезекииль, и даже скрижали, которые держит Моисей, напоминают те книги, что держат пророки и сивиллы в капелле. Моисей отличен от прочих радикально; перед нами фигура не предсказателя, не обвинителя и не провидца; Моисей не визионер – он законодатель. На уровне дидактическом, то есть в качестве морального урока, Микеланджело представил зрителям лидера свободного республиканского общества.

Анализируя пластику скульптуры, можно сказать, что спокойные мощные руки Моисея созданы для защиты, а не для агрессии. Перед нами добрая сила, как в могучих фигурах рабочих Домье или в акробатах Пикассо; скажем, Рубенс, усердно следовавший пластике Микеланджело – но никак не разделявший его социальных взглядов, – никогда не мог создать морального силача, в добродетель которого зритель верит. И это, безусловно, связано с тем, что друг вельмож и царедворец, двойной агент и тайный дипломат видел силу вовсе не в добродетели. Могучее тело Моисея принадлежит титану, но не олимпийскому богу; облик пророка, его поза и осанка – это образ человека волевого и твердого, но не царя. В фигуре есть мощь, но нет гордыни, есть решимость, но нет господства. Сравнивая фигуру Моисея с фигурой Цезаря с «Триумфов» Мантеньи или с римскими статуями императоров, поражаешься тому, что величественность и власть – не одно и то же. Эта, средствами пластики явленная, дефиниция характерна для фигур Микеланджело: пророки титанически сильны, обладают сокрушительной мощью и абсолютно свободны – однако не придет в голову, будто пророки используют силу, чтобы повелевать. Обобщая характеристики, можно резюмировать так: Микеланджело создал образ неколебимого морального закона.

Моисей для Микеланджело есть пример законодателя, который утверждает республиканские статуты, пусть в терминологии не буквально схожей с доктриной Маттео Пальмиери. Тем не менее в Пятикнижии Моисеевом обоснованы правила жизни, близкие к тем, которые отстаивает Пальмиери. В его работе «Гражданская жизнь», предвосхищающей Томаса Мора и Кампанеллу, высказаны вещи, кои и Савонарола не нашел нужным произнести. Пальмиери увидел (как впоследствии Томас Мор) корень социальных бед в частной собственности, провозгласил коллективное хозяйство республики единственным средством достижения вечного мира и морали. И если читать речи Моисея, обращенные против поклонения Тельцу, увидеть сходство легко. В дополнение к десяти основополагающим заповедям (см. Исход 20.1–24) Моисей произносит законодательные речи, вошедшие в Книгу Второзаконие. Выводя свой народ из рабства египетского, пророк строит общество с азов. Было бы позором выйти из рабства и поработить собственный народ – и вот Моисей формулирует основные требования равенства. «Не различайте лиц на суде, как малого, так и великого выслушивайте» (Второзаконие 1.1–4), Моисей фактически кладет предел усобицам («Повеление оставить Моавитян в покое», «Повеление оставить Аммонитян в покое», Второзаконие 2.21), Моисей запрещает сребролюбие и ростовщичество: «кумиры богов сожгите огнем. Не пожелай взять себе серебра или золота, которое на них»; останавливает унижение рабства – повелевает освобождать рабов на шестой год, и «когда же будешь отпускать его на свободу от себя, не отпусти его с пустыми руками» (Второзаконие 15.3–23); царя Моисей предлагает избирать «из среды братьев» (того, «которого изберет Бог, Господь ваш»), причем следует следить, чтобы царь «не умножал себе коней», «не умножал себе жен», «чтобы золота и серебра не умножал чрезмерно» (Второзаконие 17.17–18). Тот, кто вывел евреев из плена египетского и обосновал перед фараоном необходимость освободить народ Израилев, одновременно обосновал перед Богом и утвердил в соглашении с ним моральные императивы этой новой свободы. Моральные императивы Моисея включают в себя сопротивление тирании:

«Спустя много времени, когда Моисей вырос, случилось, что он вышел к братьям своим [сынам Израилевым] и увидел тяжкие работы их; и увидел, что Египтянин бьет одного Еврея из братьев его. Посмотрев туда и сюда и видя, что нет никого, он убил Египтянина и скрыл его в песке» (Исх. 2:11–12).

Так называемые десять казней египетских (ведь всякая победа веры иудеев на пути освобождения оборачивается горем для Египта) – это то самое тираноборство, что сопровождает настоящее восстание. Микеланджело приписывают фразу «Нет дела, более угодного Богу, чем убийство тирана». Говорил ли мастер так в самом деле или нет (был человеком резким, мог сказать), не столь важно: за него говорят произведения. Нет в истории искусств суждения более очевидного и вместе с тем непривычного: Микеланджело – художник сопротивления и восстания, Микеланджело последовательный художник революции, трактовавший христианство как революцию, Микеланджело – республиканец, не принимающий никакую форму тирании, в том числе тиранию эстетическую. Его отказ от эстетики неоплатонизма связан с тем, что он не принял олигархическую имитацию республики во Флоренции. Собственно, строй олигархической республики, которая становится мягкой формой тирании, не противоречил флорентийскому неоплатонизму никак, более того, был академией Фичино поддержан. Микеланджело этой концепции не разделяет. Вероятно, вслед за своим другом Донато Джаннотти (см. «Книга о республике венецианцев», 1525 г.), Микеланджело полагал наилучшей формой государственности Венецианскую республику, сочетающую черты монархии, аристократии и демократии – это античная традиция «смешанной конституции», восходящая к Полибию. Именно в «смешанной конституции» Полибий и Цицерон видели причину величия Рима. Кстати будь сказано, и Макиавелли (который Полибия не читал) в «Рассуждении о первой декаде Тита Ливия» говорит о том же во второй главе. Насколько идеализация венецианского примера была оправданна, вопрос иной; республика там была самой стабильной, но и аристократически-олигархический элемент был там сильнее, нежели где-либо; в конце концов, идеализация венецианской формы республики была своего рода идеализацией олигархии. И, скорее всего, Микеланджело все это продумал неоднократно. Его собственное отношение к деньгам известно: он их зарабатывал и жил, довольствуясь малым.

Микеланджело ищет форму республики, понимая всю хрупкость проекта; приходит к выводу, что христианство есть обоснование республиканского правления, не царского, тем паче не олигархического. Тирания нуждается в искусстве декоративном, олигархия нуждается в аллегориях, неравенство использует риторику неоплатонизма, но республике нужно искусство, которое выводит христианский императив не из мифологии, а из сурового законодательства Ветхого Завета и проповедей того, кто «не отрицать закон Отца моего пришел, но исполнить».

Суровый «Диалог о свободе» Ринуччини, который Микеланджело, несомненно, знал, помимо прочего содержит толкование флорентийской хроники, противоречащее принятому при дворе Лоренцо, весьма отличное от того, что разделяли Боттичелли или Леонардо. Ринуччини, говоря о заговоре Пацци, пишет так:

«Хотя и следовало бы избегать утраты самой жизни, я все же убежден, что почетную смерть следует предпочесть позорной жизни. Это, без сомнения, было слишком очевидно в высшей степени благородным и знатным мужам Якопо и Франческо Пацци и нескольким знатным лицам того же рода. Хотя они процветали благодаря богатству, родству с первыми лицами города, а также величайшей популярности и расположению всего народа, они считали, однако, что все это мало значит, если уничтожена свобода. Итак, они отважились на славный, достойный всяческой похвалы подвиг, чтобы себе и отчизне вернуть отнятую свободу. Хотя, как большей частью бывает, судьба помешала их предприятию, однако их планы и намерения всегда будут вызывать восхищение, и в глазах людей здравомыслящих достойными будут считаться те, кто может быть поставлен в одном ряду с Дионом Сиракузским, с афинянами Аристогитоном и Гармодием, римлянами Брутом и Кассием и с нашими современниками миланцами Джованни, Андреа и Джеронимо».

Легко увидеть, как сказанное Ринуччини, последователем Маттео Пальмиери, смыкается с проповедями Савонаролы. То, что мы привыкли оценивать как заговор против золотого века Флоренции, республиканцы переживали как неудавшуюся попытку тираноубийства. Микеланджело поддерживал республику во Флоренции и, соответственно, в очередном восстании, которое привело к очередному изгнанию Медичи из города, был на стороне восставших. После нового возвращения и нового воцарения Медичи в 1530 г. Микеланджело бежал из города, а его друг Донато Джаннотти оказался в тюрьме; впрочем, ему повезло – не казнили. Когда Джаннотти освободился и, вслед за Микеланджело, приехал в Рим, он заказал мастеру скульптуру Брута. Оба эти образа – Моисея и Брута – следует рассматривать вместе. Образ Брута – идеальный символ республиканца, это равно может быть и Марк Юний, и Луций, его предок. Существует мнение (его трудно не разделить), что Джаннотти заказал статую Брута, чтобы почтить подвиг Лоренцино Медичи, убившего своего кузена Алессандро Медичи, тирана Флоренции, первого из рода Медичи, что правил Флоренцией уже как «великий и вечный герцог». Сегодня, когда читатели проповедей Савонаролы выражают возмущение ханжеством монаха, полезно иметь в виду, что всего лишь через двадцать лет после казни Савонаролы тирания Медичи вернулась во Флоренцию и стала поистине чудовищной. Сторонников республики пытали и казнили, герцог вламывался в монастыри, делал наложницами монахинь и разрушал любой дом, если замужняя женщина приглянулась. Диктатура Алессандро неожиданно осветила по-новому правление куртуазного Лоренцо Великолепного, поскольку неприкрытая диктатура уже не нуждалась в сентенциях доминиканца. То был террор власти. Очарование рода Медичи осталось в прошлом. Лоренцино, его племянник, вовсе не был республиканцем, как порой хотят изобразить; принимал участие в оргиях, на одной из которых убил своего кузена, надеясь занять его место. Тем не менее был прозван «новым Брутом» (к тому же в молодости Лоренцино написал трагедию «Брут»); любопытно также и то, что в «Гептамероне» Маргариты Наваррской (день II, новелла 12) убийство герцога Медичи изображено в духе любовной драмы, дамы и кавалеры стараются вывести мораль – совсем в духе диалогов Боккаччо – считать ли убийцу республиканцем, ревнивцем или предателем, виноват ли безжалостный Эрот и т. п. Впрочем, подобным же образом рассуждает Фукидид о тираноубийцах Гармодии и Аристогитоне. Безусловно, скульптура Микеланджело может быть оценена как образ тираноубийцы. Но значение скульптуры в ином.

В Моисее, в Бруте, в Иисусе Пантократоре художник Микеланджело показал не просто героя, пророка и Бога; прозвучит кощунственно, тем не менее справедливо – изображен политик. В череде портретов социальных лидеров, предложенных итальянскими утопистами, следует числить тех, кого изобразил Микеланджело. Изображенные личности выделены из прочих именно как лидеры общества, которое надлежит строить. Сообразно их облику и воплощенной в произведении Микеланджело этической программе, можно сделать вывод: общество, которое эти политики инициируют, есть христианская республика. Этическая программа вытекает из пластики: Микеланджело рисует и лепит объем таким образом, чтобы стало ясно – сила общества направлена не вовне, сила не агрессивна; сила общества состоит в способности внутреннего роста. Силач Микеланджело не нападает и даже не властвует; он и не царит; сила общества в его морали. Закон и равноправие – вот мышцы республики. Некогда царь Агесилай сказал в ответ на вопрос о стенах города: «Наши юноши – это наши стены, острия копий – границы» (Плутарх). В противоположность спартанскому царю не-воинственный Микеланджело говорит, рисуя титанов: их мышцы – это моральные заповеди: они сильны потому, что нравственны. Созданное такими людьми общество есть общество взаимной любви.

В этом пункте рассуждения впору возмутиться: разве мыслимо оценивать великое искусство кватроченто с позиций социальных, тем паче революционных? Сказать, что Микеланджело своими произведениями утверждал республику на манер Маттео Пальмиери или Томаса Мора (а он именно это как раз и делал), не значит ли это оскорбить творчество вульгарной социологией? Неужели великий живописец и скульптор, размышлявший прежде всего о гармонии, унизил свое искусство до того, чтобы сделать его инструментом политики? Но суть и, более того, предназначение искусства именно в том, чтобы строить общество. Художник, то есть тот, кто занят постоянным построением и упорядочиванием формы, не может не понимать, что своей формой, своей перспективой он конструирует социум. Созвучия и рифмы, контрасты и подобия, которые художник утверждает как основание своего языка, являются не чем иным, как связями и контрастами не только художественными, но и социальными. Что есть гармония, как не организация? Микеланджело столь дотошно проектировал членение пространства и смысловую иерархию потолка Сикстинской капеллы, что это уже символизирует устройство общества. Структура произведения искусства есть проект социальной структуры. Именно проект – отнюдь не отражение; структура социума и все нюансы социальной организации возникают как рефлексия (подчас не осознанная политиком, но неотвратимая) на то, как философ и художник структурируют системы координат мира. Микеланджело пишет человеческую историю – то есть строит, в соответствии со своим пониманием, систему координат времени и пространства; эта система координат, если относиться к ней как проекту строительства, – затем выстраивает социум.

Платон полагает, что суммарный проект всего, общий синтез идей – эйдос – создает своими эманациями идеи конкретных вещей, которые затем уже воплощает художник, созерцая сущее. Эту систему распределения эманаций эйдоса можно представить себе, как перевернутую пирамиду – от общего эйдоса импульс идеи достигает и до малой точки, доходит до художника. И в отношении произведений обратной перспективы, в отношении иконописи, возможно, следует принять такую версию. Но принцип гуманизма Ренессанса, сделавший Бога зеркалом человека, а человека зеркалом Бога, обратную перспективу отрицает в принципе. Соответственно, распределение эманаций эйдоса идет совершенно иным путем. Эстетика гуманизма выстроила такое количество прямых перспектив, пересекающихся и отражающихся друг в друге, что общей пирамиды более не существует. Микеланджело, автор центростремительной перспективы, показывает, что в одну центральную точку устремляется все – и в то же самое время из этой центральной точки все возвращается и раздается по всем направлениям. Человек и Бог (эйдос и художник) – это два открытых друг другу проекта, это две разомкнутые системы, не подавляющие одна другую, но развивающиеся одна за счет другой. Становление человека и есть становление Бога, ведь если бы проект Бога не удался тотально, то разве состоялся бы сам Бог? Проект общества, выдуманный Микеланджело (или Мором, или Пальмиери, или Рабле, или Кантом), носит название «христианской республики» и тем самым как бы зависим в идеалах от Иисуса и даже от Бога Саваофа; но в то же самое время этот общественный проект есть не что иное, как моральный импульс, отданный Богу, эманация идеи, которую художник возвращает, помогая тем самым реализации самого Бога. Так происходит постоянно, и принцип этого взаимного конструирования изобразил Микеланджело в самом центре потолка капеллы.

Возвращаясь к моделированию общества посредством композиции и пластики, следует сказать так. Когда художник организует сбалансированную гармонию, он проектирует общество – а политики, финансисты и идеологи, те, что не участвуют в диалоге с Богом или участвуют не столь интенсивно, опосредованно, ищут для проекта материалы – и, как правило, находят дурные. Не у всякой Телемской обители находятся Гаргантюа и Грангузье, и в придуманную Аркадию не попадают ни Дон Кихот, ни Саннадзаро. Художник посылает свою эманацию Богу – отвечая на Его проектирование; в условиях многочисленных прямых перспектив импульс теряется по дороге; но разве в тех идеальных, Платоном и Плотином описанных условиях изначальная идея не терялась? Микеланджело хотел построить республику – и постоянно спрашивал Бога, правильно ли он понял Его мысль. А что отвечал ему Бог, мастер не всегда слышал внятно. Но, возможно, Бог отвечал не слишком четко.

В поздней фреске «Обращение Савла» Микеланджело буквально описал этот обмен мнениями между тем, кто будет строить Церковь, и Создателем всего сущего. Изображен Иисус, не Бог Саваоф, но изображен он так, что повторяет своим ракурсом в небесах Отца, он рассекает простор неба так, как летящий Бог Саваоф, он буквально рушится с небес, рассекая ангельские чины и небесную иерархию, он пикирует сверху, он низринул поток света (это ли не прямое изображение эманации идей) на Савла. А тот, ослепленный, вопрошающий, и прикрывает глаза рукой от слепящего света, но одновременно и тянет руку вверх, вопрошая: так ли я Тебя понял? И прочие, участвующие в этой сцене, заломив руки, воздетые к небу, участвуют в этом диалоге, который теперь будет всегда. И, если сопоставить эту сцену с той, что нарисована на потолке капеллы, с тем диалогом рук Бога и Адама, мы увидим, что связь, единожды установленная, пребудет всегда.

Выражена такая связь человека и Бога прямой перспективой – или же обратной? Наиболее точным определением пространственной связи, предложенной Микеланджело, будет термин «центростремительная перспектива», притом, что центр притяжения сил является одновременно и тем местом, откуда вовне поступает эманация духа. Секулярный, светский гуманизм располагает человека в центре Вселенной; но Микеланджело утверждает иное. Не собственно человек в центре вселенной, но его диалог с Богом, его самоосуществление. Уместно привести здесь цитату Пико делла Мирандола «…счастье человека, которому дано владеть тем, чем пожелает, и быть собой, как живым существом, исходя из одного центра как бы по ту сторону пространственно-временного мира» (курсив мой. – М.К.) – в том, чтобы сделать предметом познания все, в том числе и себя самого». Если добавить к этому и то, что ровно в этом же состоит и высшее счастье Бога, отраженного в человеке и также увлеченного самоосуществлением, то суть центростремительной перспективы станет очевидной. Это континуальный, вечно длящийся диалог. Такая центростремительная перспектива выражена как в живописи Микеланджело, так и в его скульптурах, всегда словно вырывающихся из центра камня, но, одновременно, и закручивающихся в спираль, которая вновь уходит внутрь общего объема. Такая центростремительная перспектива является лучшей характеристикой республиканского общества, строящего себя не на основах внешней экспансии, но на принципах внутреннего совершенствования отношений меж людьми. Иными словами, «гражданский гуманизм» Пальмиери и «теологический гуманизм» Пико делла Мирандолы встречаются в центростремительной перспективе Микеланджело. Концепция Микеланджело, сопрягавшего Ветхий Завет с античностью на уровне сюжетном и пластическом, на философском уровне стала сопряжением теологического гуманизма с гуманизмом гражданским.

Мы могли бы рассматривать этот феномен сопряжения концепций как явление единичное, как художественное открытие Микеланджело, событие внутри изобразительного искусства, и только. Но сопряжение гражданского гуманизма и теологического гуманизма, впервые обнаруженное Микеланджело в центростремительной перспективе, затем – причем вне художественных школ – было утверждено в работах Гойи и ван Гога и, возможно, полнее всего в философии Бруно, Рабле, Гете, Браунинга, Маяковского, в современной истории, у Маритена и Ойгена Розенштока (Eugin Rosenstock-Huessy), это стало программой в антифашистском кружке Крейзау Гельмута фон Мольтке. И если мы назовем эту трактовку гуманизма гуманизмом мировой республики, вероятно, мы будем близки к пониманию Микеланджело.

10

Обобщенного Ренессанса не существует по той же очевидной причине, по какой не существует некой «обобщенной» Реформации, но есть и Лютер, и Мюнцер, и Кальвин, и Эразм; по той же причине, по какой не существует «обобщенного» марксизма, но представлены культурно-исторические эксперименты в диапазоне от тиранических идеологов типа Ленина до прекраснодушного республиканца Грамши. Микеланджело, разумеется, работает с тем же пластическим языком (назовем его в данной коннотации «гуманистическим», исходящим от античных идеалов внешней красоты), что и Боттичелли, и Синьорелли. Но как отличен неоплатонизм Прокла от куртуазного неоплатонизма Полициано, как рознится программа Поджо и Валла, как рознятся светская, гражданская и христианская трактовки гуманизма, так и творчество Микеланджело отличается от творчества современников. Часто Микеланджело нуждался в прямых утверждениях; это вовсе не значит, что он думал прямолинейно. Микеланджело, напротив, приложил усилия, чтобы срастить несколько концепций. Но некоторые вещи для него были константны: тирания должна быть уничтожена, закон должен обуздать богатых, христианская религия должна стать доктриной, уравнивающей всех в правах и обязанностях.

Назвать его художником сопротивления и певцом республики – соблазнительно, но поспешно. Конечно же, помимо прочего, его роль и такова. Первый европейский художник сопротивления стал учителем Гойи, Домье и Пикассо, доказал, что пластика может воплощать сопротивление. Понимая христианство как основание республиканского строя, Микеланджело соответственно трактовал отношение религии к империи – и в этом был прямолинеен. Программу, изложенную Данте в «Монархии», принять, вероятно, не мог. Данте провозглашен своего рода камертоном итальянского Возрождения, и считается, что Микеланджело равнялся на Данте. (Подобное происходит в русской культуре с образом Пушкина, объявленного авторитетом во всех вопросах.) Тем не менее Данте не всегда может являться моральным авторитетом, и даже в политических взглядах его опыт не может быть принят как абсолютный образец. Преклонение Данте перед императорской властью потребовало от него поместить Брута в нижний круг Ада, в ледяной Коцит, в пасть Люциферу, тогда как Цезаря он вывел в Лимб. И впрямь, Марк Юний Брут был человеком не особенно симпатичным: тщеславным сребролюбцем, требовавшим с должников 48 % годовых против положенных 12 %, на что выхлопотал разрешение Сената. Марк Брут требовал чеканить свой профиль на монетах, обходил города, собирая дань. Был столь жесток, что, как рассказывает Плутарх, жители города Ксанф предпочли покончить массовым самоубийством, чем отдаться во власть алчного Брута. Подробности о процентных взысканиях, описанные в письмах Цицерона к Аттику, Данте знать не мог – и его антипатия к Бруту основывалась на факте предательства повелителя. Но Микеланджело все это мог знать: Петрарка письма Цицерона переписывал, и Микеланджело списки мог читать. И вот его отношение к Бруту как к отцу алчной республики и к Цезарю как главе империи любопытно.

Донато Джаннотти оставил так называемые «Диалоги о числе дней, проведенных Данте в поисках Ада и Чистилища», где эта проблема подробно обсуждается. Обаятельный текст, написанный по образцу платоновских диалогов (как большинство текстов того времени и того круга), начинается с анализа хронометража «Комедии», составленного Кристофоро Ландино. Микеланджело легко показывает по тексту, сколько дней Данте путешествовал и т. п. Помимо прочего, мастер обнаруживает основательные познания в астрономии. Но важнее та часть, что посвящена тирании и восстанию.

«Когда к художнику обратились с вопросом, почему Данте поместил Брута и Кассия в последнем кругу Ада, а Цезаря – выше, он разъяснил свое понимание: “Прочтите внимательно первые песни, и вы убедитесь, что Данте прекрасно понимал натуру тиранов и знал, какой кары они заслуживают от Бога и от людей. Он относит их к грешникам, совершившим “насилие над ближним”, которых наказывают в седьмом круге, погружая их в кипящую кровь (…)” Поскольку Данте на это так смотрит, едва ли можно допустить, чтобы он смотрел на Цезаря иначе, как на тирана своей родины, и не считал, что Брут и Кассий вправе были его не убить; ибо тот, кто умерщвляет тирана, убивает не человека, а зверя в человеческом образе». Все тираны лишены естественной для человека любви к ближнему, лишены человеческих наклонностей – это уже не люди, а звери. Что у них нет любви к ближнему – не подлежит сомнению, иначе они не стали бы захватывать того, что принадлежит другим, и, попирая других, не сделались бы тиранами… Отсюда ясно, что тот, кто убивает тирана, не совершает убийства, ибо он убивает не человека, а зверя в человеческом образе.

И это, казалось бы, сказано предельно ясно. Однако Микеланджело продолжает, не желая прямо опровергать Данте; лукавит мастер или нет, всякий может судить сам.

«Хотя затем спешит добавить, что от тиранов следует отличать наследственных королей и вообще законных властителей: “Я не говорю здесь о повелителях, чья власть освящена веками или покоится на воле народной, и которые управляют своим городом в полном единомыслии с народом…”»

Здесь Микеланджело цитирует Макиавелли, который советует тирану полагаться не на знать, которая изменит, но на народ, который верит. Микеланджело развивает речь так:

«Микеланджело: но учитывая то, что произошло после смерти Цезаря, тот факт, что он стал тираном, был бы меньшим злом. Возможно, со временем Цезарь устал бы властвовать и сделал бы то, что сделал Сулла, вернул бы свободу родине и восстановил бы республику. Я думаю, что убийство могущественного властителя, независимо от того, справедлив ли он или нет, это проявление огромного самомнения, и неизвестно, чего можно ожидать после смерти тирана»[25].

В устах Микеланджело (если слова переданы верно) упрек в самомнении звучит странно. Самомнение у самого мастера высокое; иное дело, что Микеланджело не совершал насильственных действий. Важно в этом отрывке то, что Микеланджело (он уже стар) убежден в предопределенном крахе республики, а уповать на то, что республика возникнет сама собой, да еще по воле тирана, он вряд ли может. Но считает нужным выразить надежду на эволюционный характер перемен. Остается предположить, что идеальную республику он видит иначе, нежели предъявленные варианты.

«Я не согласен с теми, кто думает, что добро следует внедрять злыми методами, то есть убийством; не согласен с теми, кто не учитывает, что времена меняются (…), что люди устают, и иногда добро, которого ждешь, приходит неожиданно и без надобности опасных действий. Во времена Суллы многие хотели свободы Рима и желали, чтобы Сулла был убит, но, когда увидели, что Сулла добровольно отрекся от диктатуры и вернул свободу, не думаете ли вы, что они обрадовались миру, восстановленному в республике без кровопролития? И тогда осудили они свое желание убить Суллу. Если бы Цезарь остался в живых и сделал то же, что Сулла, и тогда тот, кто замыслил убийство, поступил бы дурно. Данте был, вероятно, убежден, что Цезарь будет делать то же самое, что и Сулла, и думал, что Брут и Кассий допустили ошибку и поэтому заслуживают наказания, которое он им назначил»[26].

В этой реплике по меньшей мере три допущения: Цезарь вряд ли отрекся бы от власти (Цезарю принадлежит фраза «Сулла, вероятно, не знал азбуки, когда писал свое отречение»), Данте не приветствовал бы отречение Цезаря (ведь Данте желал торжества единой власти в императоре), и отречение Суллы, сколь бы ни было прекрасным, не вернуло жизни тех, кого он убил, будучи тираном. Микеланджело обманывает сам себя, как всегда обманывают себя те, кто полагает, будто тиран добровольно, словно пресытившийся властью Сулла, откажется от власти. В поздние годы советской власти ходила легенда, будто Сталин устраивал «чистки» лишь затем, чтобы, совершенно очистив страну от зловредных партийцев и чекистов, отречься от верховной власти и удалиться в скит по примеру Александра Первого. Впрочем, сомнительно, чтобы Микеланджело (а в этом диалоге он демонстрирует знание истории, а не только текста Данте) надеялся на добровольное отречение тиранов Флоренции. Сказано это скорее ради смягчения противоречий с Данте. Грехи и слабости республики были столь же очевидны для Микеланджело, как и грехи тирании, но это не повод принять империю. Собственно говоря, всякий раз, когда Флорентийская республика оказывалась вновь под властью Медичи, причиной была слабость и коррупция республики, а не только алчность тирании. Очевидно, что автор портрета идеального тираноборца видит республику иначе, нежели просто торжество восстания во Флоренции или Риме. Он думает о мировой республике – так, как Данте думал о мировой империи.

Существует великая поэма Пальмиери, своего рода ответ Данте – «Град жизни»; вершина ренессансной мысли, синтезирующая теократический гуманизм и концепцию Римской республики; Микеланджело ее, разумеется, не только знал, но вдохновлялся ей наряду с «Комедией» Данте. Во всяком случае, концепция статуса человеческого рода, написанная Пальмиери, изображена Микеланджело наглядно. Маттео Пальмиери едва ли не пятнадцать лет пишет поэму (закончил в 1464 г.) терцинами, огромную, тяжелую – в сто песен, повторяющую конструкцию «Комедии» Данте. В «Граде жизни» также три книги, по тридцать три песни в каждой, в третьей книге песен тридцать четыре. Кумская сивилла, провожатая автора поэмы (вот откуда появляется Кумская сивилла на потолке Сикстинской капеллы, и вот в чем ее роль и роль прочих сивилл!), объясняет автору природу людей: люди (человеческий род) есть не что иное, как ангелы. Сивилла рассказывает: треть популяции ангелов предала Бога и стала бесами, вторая треть осталась Богу верна, а последняя треть пребывает в сомнениях и хочет понять самих себя и Бога – вот эта третья часть племени ангелов и есть люди.

В девятой песне первой книги Пальмиери пишет:

Tu mostri che di ciel creata e netta si parte l’alma per venire in terra

ad fare homo in carne da lei electa; et di che quando fu la prima guerra

tra li creati spirti, el creatore

in quella parte dove più non si erra.

Angeli furon che celar l’amore

verso di Dio e verso l’altra parte chiuso tenendo el lor voler del core.

«(…) душа, созданная и во всем определенная, нисходит с небес на землю, чтобы превратиться в человека с плотью и кровью. Когда состоялась первая война между ангелами (созданными духами), и Творец остался с той частью их, которая не ведает сомнений. Иные же ангелы скрывали любовь к Богу и к противоположной стороне, так что воля их сердец пребывает тайной»[27].

Это обстоятельство подчеркивает в своих комментариях и епископ Леонардо Дати: «Angels qui medij steterunt, ne (que) Deum spicientes, ne (que) saequentes Luciferum». (Ангелы, которые не стояли за Богом и не следовали Люциферу[28]).

Ангельские души, согласно Пальмиери, обретают плоть следующим способом:

Пальмиери, ведомый сивиллой, приближается к Земле через планетарные порядки и видит, как сферы планет передают душе «отпечатки» собственных свойств. Бестелесная душа начинает ощущать «естественные склонности», которые идут от самых разных природных сфер, и так душа постепенно покрывается материальной оболочкой.

L’ordin governa gli altri e questo cielo creò gli spirit e dette lo potere

ad pigliar la ’mpression dove han più zelo:

l’oggecto in che s’initia lor piacere a poco a poco corporando piglia

la ’mpression vien da quel che glia in volere.

Порядок, правящий этим небом и другими, создал души (духов, ангелов) и дал им возможность

Получать отпечатки (следы свойств планет) в той части неба,

где они оказались способны к восприятию

Характеристики (иных планет), к коим они чувствительны,

постепенно делает души телесными

и «отпечатки» (следы материи) приходят от тех планет,

которые они выбирают[29].

Вот теперь можно оценить иронию автопортрета Микеланджело в «Страшном суде». Мученик святой Варфоломей держит свою земную оболочку (кожу, которую содрали с него мучители) перекинутой через руку – и вот Микеланджело изобразил свое лицо на этой содранной коже. Земная ипостась может быть легко сброшена с души, она приобретена в ходе странствий в небесных сферах и в земной юдоли. Только теперь можно понять значение микеланджеловских ignudi – тех обнаженных юношей, что рассыпаны по потолку капеллы – кто-то из юношей входит в люнеты и распалубки, кто-то остается вовне, подобно юному Атланту, кто-то стоит за плечами сивилл и пророков. Прежде, в начале этого текста, говорилось, что ignudi, подобно нам, зрителям, созерцают ветхозаветную хронику, они находятся между ними и нами, как ступень истории. Эта догадка лишь отчасти верна, ее следует додумать до конца. Ignudi – это образы душ ангелов, обретающих плоть среди небесных порядков, ангелов, становящихся постепенно людьми. В тех сценах, где Бог Саваоф отделяет свет от тьмы и создает планеты, эти ангелы-люди словно принимают участие в действиях Бога, реагируют на Его свершения, получают непосредственные импульсы от планет и светил.

Концепция Пальмиери также объясняет идеальную анатомию микеланджеловских людей и их судьбы. Человек, согласно Пальмиери, нисходит на Землю, как и Бог (Микеланджело ведь буквально это и рисует – человек, по Микеланджело, спускается с небес), и после своего земного века опять уходит в небо (с этим и связаны занятия Микеланджело астрономией, и так объясняются летящие ракурсы его фигур: люди – ангелы сомнения и созидания – после смерти возносятся). Кумская сивилла подробно описывает Пальмиери, каким путем происходит спуск с небес и возвращение (и проходит путь вместе с ним): созвездие Козерога служит своего рода порталом.

Эта космогония была впоследствии поддержана Джордано Бруно, говорившим о множественности миров, связанных общим законом, но этот закон, согласно Бруно, не обязательно тождествен Богу. Высшим благом Кумская сивилла (и сам автор, Пальмиери) считает справедливость, однажды утраченную на земле – но и нетвердо усвоенную на небе. Самая высокая цель, согласно поэме, та цель, что «сияет великим блеском» – это справедливость. Именно справедливость, а не «любовь, что движет солнце и светила», управляет космосом. Пальмиери объясняет, что справедливость, явившись на землю, стала главным смыслом («logos») в сознании людей «в первом веке, то есть в эпоху Сатурна». В ту эпоху (то есть в ту эпоху, когда существовало Время) людям доставляло счастье «жить по справедливости». «По справедливости» распределялись товары ремесленников, не приходилось воевать, земля сама давала плоды, не было алчности. Но сами небесные порядки однажды пришли в негодность, и эти перемены в небесах провоцировали потерю смысла на земле; животные отказались признавать в людях своих хранителей, а люди стали предателями по отношению друг к другу. Исчезло время – и воцарился хаос. Напуганная хаосом, справедливость убежала на небеса:

(la giustizia) fuggissi in ciel, né mai volle tornare,

sennon con pochi o forse quando Cristo

si degnò nella Vergine incarnare

Справедливость убежала на небеса,

не желая возвращаться никогда —

разве что с несколькими людьми или, возможно,

с Христом, когда тот явил свой дух через Богоматерь[30].

Ересь данной терцины очевидна.

В песне XXVI третьей части «Града жизни» утверждается, что мудрость мироздания содержится в книгах пророков Библии, а в песне XXVII говорится, что чудеса Христа уже были явлены пророками. Таким образом, ряд пророков и сивилл на потолке капеллы можно толковать сообразно «Граду жизни» Пальмиери.

В песне XXXIII обсуждаются души, «которые были почти божественными». Сивилла объясняет паломнику (то есть Пальмиери), что существует состояние, которое можно называть «трансчеловечным», которое «некоторым» позволяет участвовать в божественной жизни. Эти некоторые, причастные справедливости, связаны друг с другом также мудростью пророков – за пределами потребностей плоти. Это состояние, говорит Пальмиери, дано немногим душам, оно дороже золота. Среди подобных душ числятся Иоанн Креститель и Мария, мать Иисуса.

Маттео Пальмиери мастер в живых не застал, но его собственное творчество не знает лучшего собеседника в веках. Отметим в скобках, что предшествующий «Граду жизни» гражданский манифест Пальмиери «Гражданская жизнь» (тот, что предвосхищает «Утопию» и «Город солнца») был Микеланджело также известен. Гонфалоньер справедливости (избирался дважды) Маттео Пальмиери даже по должности имел право строить планы общежития – но сделал больше: предложил собственную космогонию, оспаривающую план мировой империи Данте. И, чтобы довершить это отступление, связанное с поэмой: на фронтисписе рукописи поэмы, хранящейся в библиотеке Лауренциана во Флоренции, изображено концентрическое небо с людьми-ангелами, словно входящими в небесную воронку (ср. представление Босха о Рае из триптиха «Сад земных наслаждений»). Автор этой вещи Франческо Боттичини (1446–1497) не удостоился и страницы от Вазари, более того, его работу «Алтарь Пальмиери» Вазари приписал Боттичелли. Заказанная самим Маттео Пальмиери картина предназначалась для его усыпальницы (ум. 1475) в Санта-Мария Маджоре и была выполнена сообразно конструкции его космогонии: сферический купол небес располагается тремя ярусами, и люди-ангелы, святые люди и апостолы расположены по концентрическим кругам. Вне всяких сомнений, этот небесный купол и концентрические круги святых людей есть прямая иллюстрация к последней, XXXIV песне третьей книги, в которой описывается общий небесный хор.

«Алтарь Пальмиери», разумеется, превосходит работы Боттичелли сложностью замысла и продуманностью мироустройства; приписать эту вещь Боттичелли, как сделал Вазари, сегодня кажется немыслимым. Здесь эта вещь упомянута с тем, чтобы утверждать: потолок капеллы написан Микеланджело с несомненным знанием космогонии Пальмиери и, более того, под впечатлением от иллюстрации Боттичини к «Граду жизни». Остается добавить, что поэма Пальмиери была осуждена еще при жизни автора, но после смерти, в XVI в., уже считалась ересью, и ходили слухи о ее уничтожении (этого не произошло, но книга до сих пор не напечатана никем и нигде. Все, что мы знаем: три существующих рукописи и отрывки из них, впрочем, достаточно информативные, и обширные комментарии Леонардо Дати). Пальмиери осмелился оспорить Блаженного Августина, его Град жизни не нуждается в Граде Божьем; скорее, соответствует эстетике Маяковского «Мы – каждый – держим в своей пятерне миров приводные ремни!».

Диалог же о Данте, записанный Джаннотти, заканчивается так:

«Джаннотти: Вы закончили проповедь? Она, безусловно, прекрасна и заслуживает того, чтобы ее написали золотыми буквами в книге, которую я собираюсь написать про наш сегодняшний диалог. Но теперь давайте закончим разговор и пойдем домой. Я провожу Мессера Микеланджело, который немолод и нуждается в провожатых.

Дель Риччио: Мы говорили о Данте весь день, и прошу Микеланджело прочесть сонет, посвященный Данте, который он написал несколько дней назад.

Микеланджело: Я с удовольствием прочту сонет, хоть и считаю его недостойным вашего внимания:

Он видел Рай и справедливый Ад,

Пройдя сквозь Небо, узнавал о Боге.

Спустился к нам, чтоб рассказать убогим

Про то, о чем внизу не говорят.

Чем отплатить за резкий свет Звезды?

В упор заставил посмотреть на суть,

Глаза отверз, чтоб больше не уснуть,

Он создал нас – и вправе осудить.

Народ неблагодарный, ты желал

Любому присягнуть, лишь был бы гнусен.

Ни честь, ни разум мы в дома не пустим.

Ты Данте и не понял, и не знал.

Когда изгнанье мне Господь пошлет,

Я буду рад, что мой пришел черед»[31].

Одиночество Микеланджело и впрямь сродни одиночеству Данте. Рафаэль язвительно говорил о сопернике: «Одинок, как палач». Сказано цинично, но точно: как и палачи, великие художники одиноки.

Если внимательно читать скульптуры и фрески, проект теологического гуманизма, общежития христианской республики, вполне ясен. Микеланджело утверждает особую, республиканскую иерархию: пророки и мудрецы являются учителями, апостолами становятся рабы, прорываясь из безвестности камня, – и освоенное строителями небо становится общей республикой. Странным при первом рассмотрении кажется тот факт, что Микеланджело, изобразив сотворение планет и светил, не повторяет их в других местах огромной фрески. Скажем, Леонардо рисовал кометы, и не только он один – а в данном случае, в изображении небесных событий, это было бы логично. Но, по Микеланджело, планеты и светила – это сами люди, имеющие небесную природу.

Микеланджело подвел зрителя к болезненной, но такой прекрасной истине: и человек, и Бог – оба стремятся к самоосуществлению, но кто сказал, что в их взаимных действиях нет противоречия? Когда усилия прикладываются обеими сторонами, противоречия неизбежны – их следует преодолеть. Христианский императив возник как результат обоюдных усилий – и Бога, и человека. Можно считать этот императив основой гуманного социума: пафос Ренессанса в городских христианских коммунах. Республиканский закон, вмененный на основе христианского императива, должен создать историческое самосознание: сделать гражданина соучастником всей человеческой истории. Гуманизм (основа республиканского закона) возможен лишь в условиях равенства с себе подобными, равенства, основанного на этических нормах. Но равенство межкультурное, межрелигиозное и межконфессиональное недостижимо. Микеланджело сделал почти невозможное, уравняв Ветхий Завет и античность – в Христе. Но если однажды христианская церковь не сможет поддержать идею общей межконфессиональной республики, если верующий должен будет выбирать меж конфессиями и социальными укладами (а так и случится весьма скоро), то придется оспорить не только конфессию, но и Церковь, но и саму религию. В некий момент человек, для того чтобы выполнить проект Бога, должен будет оспорить и Бога. Насколько именно христианский императив пригоден для создания всемирной республики? Сегодня в многонациональной Европе присутствие других культур и религий ставит перед гуманизмом новую задачу, сопоставимую с микеланджеловской. Требуется проект, объединяющий культуры Запада и Востока так, как это некогда сделал Микеланджело, объединив Ветхий Завет и римскую форму в единую историю. Следующий Ренессанс должен явить новый принцип объединения мира. И если ангельская природа сомневающихся людей преодолеет это последнее противоречие, то возникнет мировая республика, космическая по своему размаху.

Новому Возрождению потребуется соединить восточную науку и религию с греко-христианским синтезом, восточный принцип общежития с западным индивидуализмом – ради создания не всемирной империи, но всемирной республики.

В своем ремесле Микеланджело решал этот вопрос просто: он объединил скульптуру (античность) с живописью (христианством) столь естественно, что к старости сам уже перестал отличать одно от другого.

В конце жизни Микеланджело добился синтеза скульптуры и живописи. Фреска в капелле Паолине «Распятие святого Петра» почти скульптурна. Скульптуры к гробнице Юлия II, фигуры, выходящие из скал, – Бородатый раб, Атлант и Матфей – почти живопись. Фигуры на две трети остались в толще камня. Мастер любил повторять, что скульптура уже содержится в камне, надо ее вызволить из породы, освободить. Он порой оставлял камень главенствовать над собственно скульптурной формой. Необработанная масса мрамора, которая скрывает объем, является той средой, которую красками нагнетает живописец. Подобно тому, как герой Рембрандта выплывает к зрителю из густой янтарной мглы, так и герой Микеланджело появляется из необработанной, клубящейся глыбы, словно раздвигая материю духовным усилием. Микеланджело часто оставлял необработанной одну из сторон обнажившейся из камня формы – неотшлифованным остается плечо Иосифа Аримафейского в «Пьете». Продолжая аналогию с живописью, это передает эффект светотени – герой вышел из мрака, но его черты еще окутывает мгла.

Каменная порода – среда, но она же хроника наших дней. Преодолевая среду, герой словно выходит из необработанной рефлексией хроники. История, как ее понимает мастер, есть освобождение от общего пространства и времени и формирование индивидуальных координат.

По словам Бернини, предсмертными словами Микеланджело было сожаление, что он умирает тогда, когда только начал говорить по слогам в своей профессии. Сказать оставалось многое. Фактически Микеланджело писал третий Завет, новее Нового, и он еще не написан. Пользуясь метафорой Карла Кантора, «роспись пророка Микеланджело – еще одна, и пока единственная живописная глава Священного Писания». На закате Ренессанса Микеланджело предвидел и звал Ренессанс следующий – подлинное восстание.

Глава 15. Ганс Бальдунг

1

С зеленым цветом прозвище Бальдунга не связано: в средневековом немецком grienen – насмехаться, и в современном немецком grinsen – ухмыляться (ср. Ханс Насмешник и Питер Шутник, как звали Брейгеля-старшего) – Грин действительно вышучивал все, прежде всего религию. Альбрехт Дюрер (в его мастерской Бальдунг провел четыре года) именовал Бальдунга в своих книгах Grunhans – то есть «зеленый Ганс», что на жаргоне тех лет означает «дьявол».

Помимо прочего, прозвище Грин (Grun) – фамильное: такое же прозвище имел и старший брат Ганса – Каспар, который был юристом и адвокатом; стало быть, прозвище художника связано не с пристрастием к зеленому цвету (так порой говорят), но с определенным складом мыслей; скорее всего, с семейной традицией.

Бальдунг порой писал лики святых и алтарные образы, вместе с тем нет ни единого художника в мире, который нарисовал бы такое количество ведьм. Ни Франсиско Гойя, ни сюрреалист XX в. не написали столько нечистой силы и шабашей на Лысой горе. Ведьм он рисовал без осуждения, с такой же страстью, как апостолов. Учитель и товарищ Бальдунга, Дюрер, также иногда рисовал ведьм – и всегда как воплощенное зло. Бальдунг ведьмами восхищается. Если, анализируя картины итальянских неоплатоников, мы часто говорим об идентичности образов Венеры и Мадонны (Любви Небесной и Любви Земной), то в творчестве Бальдунга ведьма уподоблена Венере, а Венера схожа с Девой Марией – выстраивается поистине кощунственная параллель; разумеется, о неоплатонизме здесь речи вовсе нет. Итальянские влияния, заметные в Дюрере, в картинах Бальдунга не просто редуцированы, но осмеяны. В каждой картине, где ведьма выставлена Венерой и Амур подает прелестнице зеркало или помело, художник откровенно смеется над рассуждением неоплатоника. Это, однако, не карикатуры, но оригинальная философия, в которой ведьмам отведено важное место; это не безбожие, не атеизм, но чрезвычайно самостоятельная, не конфессиональная вера. Рассуждать о картинах Бальдунга в терминах Фичино (как это привычно в случае мастеров итальянского кватроченто, Боттичелли, скажем) невозможно: словарь понятий здесь иной. В лице Бальдунга Грина южногерманское искусство имеет оригинального философа XVI в.

2

Картина «Потоп» иллюстрирует Завет, но имеет непосредственное отношение к событиям тех лет в Германии, а в те годы церковь была в трудном положении.

На картине «Потоп» (1516, музей в Бамберге) ковчег Ноя изображен в виде большого сундука, окованного железом, ничем не напоминающего судно. Массивный дубовый сундук, наподобие тех, в которых скупцы хранят барыши, – это конструкция кубическая, без намека на корабельные обводы, тут нет ни носа, ни кормы, ни палубы, ни иллюминаторов – это гигантский ларь, набитый скарбом и золотом. Бальдунг, разумеется, понимал, что рисует классический ларь для хранения богатств, а никак не корабль. Бальдунг Грин придирчив к деталям, рисует въедливо и саркастически – он изобразил конструкцию, выполненную отнюдь не для плаванья, но приспособленную для скопидомства. Странная затея бросить такой сундук в воду. Более всего сооружение напоминает современные сейфы из банков по обилию замков и атрибутов внешней защиты. Железные скобы, коими обит сундук крест-накрест (держаться на воде железные скрепы не помогают, напротив), заперты снаружи огромным висячим замком. Замок от проникновения воды точно не защитит, но все же коробку заперли. Мало того, даже небольшое окно, снабженное ставней, с другой стороны сундука тоже обито железными скобами, и окно тоже заперто снаружи на замок. У зрителя возникает законный вопрос: кто же мог запереть снаружи этот огромный сундук, если Ной был последним человеком, взошедшим на корабль; да и зачем так прочно запирать снаружи корабль (если эта махина и впрямь предназначена быть кораблем). Вероятно, запереть огромный ларь снаружи мог лишь сам Господь, приговорив таким образом человечество идти на дно в тяжелой махине. Дышать в сундуке нечем. Оставлено лишь малое отверстие, не окно даже, но отдушина наверху, под крышкой сундука – оттуда выглядывают головки запертых птиц, в них отчаяние и мольба, а не радость избавления от напасти. Бесспорно, перед нами метафора алчности человеческого рода, приговоренного Богом к уничтожению за безмерное корыстолюбие. В буре (а вокруг бушует буря) гигантский сундук с барахлом не уцелеет и никогда никуда не доплывет – он и не может никак плыть: у сейфа-сундука нет ни весел, ни даже намека на парус, а про моторные плавсредства тогда не слыхивали. Грин изобразил гибель скаредного человечества, причем любопытно, что выживают скорее те, кто находится вне ковчега, нежели его обитатели, наглухо запертые и неспособные ни плыть в сундуке, ни выбраться из сундука. Вокруг, в волнах, тонут и цепляются за случайные предметы люди, не поместившиеся в ларь. Тонет колыбель с ребенком, борются с волнами сильные мужчины, несколько дам с роскошными формами (Бальдунг любил щедро одаренных природой женщин, сознавая при том бренность красоты) забрались на плот – одна из них ухитряется даже расчесывать волосы. Тонут лошади. Дикие лошади – это особая тема Бальдунга, для которого в лошадях воплощалось представление о свободе и отваге. Тонут монахи и даже, судя по облику, святые мужи; но они тонут, сопротивляясь стихии. Ковчег же – то средство, что обещано для спасения рода, – оказался саркофагом. Собственно говоря, Ханс Бальдунг Грин в образе ковчега-саркофага дал иллюстрацию к евангельской метафоре «гроб повапленный». В Евангелии от Матфея Иисус использует словосочетание «гробы повапленные» – то есть гробы украшенные, дабы производить иное впечатление, отвлекающее от их прямой функции, – для определения фарисеев. Гроб повапленный – это обозначение явления, кажущегося не тем, что оно есть; в данном случае Бальдунг трактует так напрасную веру, ложную надежду. Написанная одновременно с тем, как Лютер выдвинул девяносто пять тезисов против индульгенций, лживого обещания спасения, – картина «Потоп» фактически рассказывает о том же самом и, пожалуй, говорит более последовательно. Дело ведь не только в том, что индульгенции врут, а с конструкцией ковчега вышла промашка. В ковчег, который не плывет, заперли привилегированных (они-то думали, что им повезло!), и теперь эта махина, воплощающая тягу к наживе, обязательно утонет. Собственно говоря, нажива (а стратегия индульгенций и есть воплощение наживы) покарала себя сама. Изображен бесславный конец элиты: богачи заперты в тот самый ларь, который вскоре Брейгель нарисует как озлобленное существо, пожирающее себе подобных (см. брейгелевскую «Битву сундуков и копилок»), и ларь с сокровищами стал могилой стяжателей и фарисеев.

Есть соблазн увидеть в картине манифест протестантизма: утопающим можно рассчитывать лишь на свои силы и на личную веру. Картина выполнена не в привычной «католической» манере, храм такой картиной не украсишь. Это небольшая доска, в размер графического листа – а именно печатная графика станет искусством протестантизма и в некий момент переймет ту миссию свободолюбия и личной перспективы, которой славна живопись Ренессанса. Так случилось в Германии, и творчество Бальдунга в городе Страсбурге знаменует этот рубеж.

Страсбург (выбранный для жизни еще родителями художника) был просвещенным городом, свободный город в составе Священной Римской империи: Гутенберг провел в нем десять лет. В дальнейшем спор протестантизма и католицизма станет в Страсбурге привычным делом: эшевены (городские старейшины) проголосовали за Реформацию, император Карл V, сменивший Максимилиана, насаждал католический обряд. Данная картина написана еще до решительных поступков Лютера, Бальдунг здесь смеется не над католицизмом, но над любой догмой. Впоследствии художник стал протестантом; впрочем, протестантизм был скорее формой сопротивления общественной догме вообще, нежели следованием новой конфессии. Уместно сказать, что само лютеранство стремительно сделалось догмой, и художника Ханса Бехама, например, судили за ересь и отступничество, но уже не от католицизма, а от лютеранства.

Возвращаясь к картине «Потоп», можно лишь констатировать, что данная вещь – как «Красный конь» Петрова-Водкина или «Смерть Сарданапала» Делакруа – не фиксирует перемены, но их предсказывает. Разбужена стихия, что поглотит сундук с накопленным добром, причем стихия разбужена Господом – мы видим неистово-яркий свет, льющийся с небес. Стихию вольно трактовать по-разному; это крестьянская война, это Реформация, это конец правления Максимилиана, это религиозные войны.

Важно и то, что вещь эта, написанная в 1516 г., уже после Фрайбургского алтаря, подводит итог знаменитому рейхлиновскому спору.

3

Одновременно с тем, как Микеланджело писал еврейских пророков и историю народа Израилева в Сикстинской капелле, а затем вырубал статую еврейского пророка Моисея, как раз в те самые годы (1508–1519) в Северной Европе шел спор по поводу судьбы иудейских книг.

Этот спор, начавшийся в 1509 г., получил название рейхлиновского, поскольку участвовал в нем с одной стороны Иоганн Рейхлин, просветитель Германии, а с другой стороны писатель Пфефферкорн и стоящие за ним кельнские богословы, призывавшие к уничтожению еврейской литературы. Любопытно, что Пфефферкорн, инициировавший спор о сожжении еврейских книг, был крещеным евреем, а Рейхлин, выступивший в защиту иудаизма, был чистокровным немцем, представлял германский гуманизм.

Рейхлин в буквальном смысле слова является связующим звеном гуманистических тенденций Европы, соединяя тех людей, взгляды которых могли не вполне совпадать, и культуры не буквально близкие. Рейхлин – друг Фичино и Пико, Гуттена и Эразма, воспитатель Лютера и Меланхтона, знаток парижского богословия. Его вместе с Эразмом называли «двумя глазами гуманизма»; хотя смотрели на мир эти два глаза по-разному. В данном случае Рейхлин выступил против сожжения иудейских книг. Сторону Рейхлина приняли многие гуманисты; между тем император Максимилиан Габсбург первоначально поддержал инициативу по уничтожению еврейских книг – и еврейские книги стали жечь.

То была классическая антисемитская кампания в Европе, далеко не первая и не последняя; важно то, что, помимо бытового антисемитизма, была заявлена редакция вероучения. Собственно, вопрос о переводе Библии на национальные языки в отсутствие оригинала стоять не может. Пфефферкорн высказал в своей книге «Brantspiegell», опубликованной к случаю, предложение выселить всех европейских евреев на необитаемый остров, оставив лишь малолетних детей, которых можно попытаться вырастить в христианской вере (любопытная параллель с первоначальным проектом нацистов выселить евреев на Мадагаскар). Рейхлин оппонировал ему, доказывая, что без Ветхого Завета нет христианства. Происходило это ровно в то самое время, как Микеланджело писал пророка Исайю и Иону.

Спор Пфефферкорна с Рейхлином вырос до международного события – в нем приняли участие университеты, схоласты, богословы Майнца и Кельна, папа и епископы, сторону Рейхлина занял влиятельный архиепископ Майнцский. В сущности, рейхлиновский спор – контрапункт истории северного гуманизма. Если суд на Дрейфусом перерос локальный шпионский инцидент и стал символом заката европейских империй, то суд над Рейхлином стал контрапунктом самосознания европейского гуманизма. В этот самый момент университетский, школярский и, по сути, секулярный характер гуманизма должен возвыситься до гражданского гуманизма. Противостояние антисемитов и филосемитов фактически означало противостояние догматиков и реформаторов, республиканцев и имперцев, схоластов и просветителей.

Пока длилась тяжба, Рейхлин не только полемизировал с Пфефферкорном по поводу сожжения конкретных книг, но утверждал тезис: кто считает себя христианином, обязан уважать иудейские древности. Познакомившись в Италии, куда он попал в 1482 г., сопровождая князя Эберхарда Вюртембергского, с Пико делла Мирандола, который был полиглотом, сопрягавшим культуры, сочетал светскую философию и теологию, Рейхлин проникся его (то есть неоплатонической, флорентийского извода) любовью к еврейской каббалистике. Осуждая Рейхлина и его пристрастия, германские богословы, таким образом, судили и флорентийский неоплатонизм, и его влияние на Северную Европу.

Противники Рейхлина – это Якоб ван Хогстратен (1454–1527), главный инквизитор Кельна (он станет вскоре врагом и Лютера), а также Яков Шпренгер (1435–1495), доминиканский монах, декан Кельнского университета, и Генрих Крамер (Инститор) (1430–1505), доминиканский монах и инквизитор. Последние – соавторы известного «Молота ведьм» (1484), директивной книги, инструкции для пыток. В Германии сожжено более полутысячи «ведьм» согласно «Ведовской булле» папы Иннокентия VIII 1484 г. – и указанные лица принимали в казнях живое участие.

Между Рейхлином и Пфефферкорном идет «книжная полемика», оба публикуют обличительные трактаты, их копии множатся, становятся достоянием всего общества – но «книжная полемика» лишь на волос отделена от политических акций.

В памфлете «Ручное зеркало» (1511) Рейхлин обвинен в том, что подкуплен евреями. Против «старого грешника и поклонника этих лживых евреев» выступает, помимо Великого инквизитора Кельнского, магистр теологии Кельнского университета Ортуин Граций. Рейхлин ответил на обвинения книгой «Augenspiegel» (перевести можно словом «офтальмоскоп», хотя такого предмета не было еще изобретено); помимо ответов на конкретные обвинения, книга славит иудейскую премудрость – впрочем, Рейхлин пишет мягко, очень мягко. Рейхлин – не Лютер, не Мюнцер, он человек убеждений, но не конфликтный. Его вежливость принимают за слабость. Пфефферкорн пишет очередную книгу-донос «Горящее зеркало» («Brantspiegell»). Над Иоганном Рейхлином инициируют суд, его «Augenspiegel» приговорили к сожжению в 1515 г.

Важно здесь и то, что образ зеркала, постоянно используемый в споре, относится непосредственно к практике ведьмовства. Начиная еще с Апулея, которого на суде упрекали за то, что он часто смотрится в зеркало; с Вергилия, о зеркале которого рассуждали как о предмете чародейства, зеркало стало инструментом алхимии и ворожбы. Пфефферкорн своими книгами как бы разоблачает «зазеркалье», а Рейхлин рекомендует использовать зеркало как своего рода увеличительное стекло, чтобы увидеть суть вещей.

В этот момент оформляется то, что можно назвать интернационалом сопротивления гуманистов: подобно тому, как Золя выступает за еврея Дрейфуса, интеллектуалы Нидерландов, Франции, Германии выступают в защиту Рейхлина и тем самым в защиту иудаизма. И напротив, король Людовик XII рекомендует всем парижским богословам не поддаваться на провокации Рейхлина, а Франциск I объявляет, что находится на стороне кельнских схоластов. Все переплетено – и спор не о богословии. Спор – о вере и неангажированном знании, позиции европейского интеллектуала по отношению к имперской идеологии. И, как водится, еврейский вопрос все это взбудоражил.

Рейхлиновский спор вокруг иудаизма длится около десяти лет; сначала гуманисты пишут в защиту Рейхлина «Письма знаменитых людей» – это своего рода материалы Хельсинкской группы тех лет: известные интеллектуалы протестуют против церковного диктата. Затем собранные Ульрихом фон Гуттеном вольнодумцы издают так называемые «Письма темных людей», свод посланий к магистру Ортуину Грацию, псевдотеологический издевательский памфлет. Всякий – от короля до школяра – высказывается по этому вопросу; в сущности, это вечная проблема «империи и человека», в роли «человека», не вписывающегося в общий уклад, выступает то Евгений из «Медного всадника», то еретик, то еврейский народ. «Теперь весь мир разделился на две партии – одни за глупцов, другие за Рейхлина», – говорит Муциан Руф. Всеобщая дискуссия, начавшаяся в Кельне в 1509 г., продолжалась до Латеранского собора 1512–1514 гг. и решилась в пользу Рейхлина. Спор вокруг еврейских книг – это был спор о Европе.

Было бы странно, если бы позиция художника, встроенного в интеллектуальный дискурс, позволила держаться в стороне от проблем. Разумеется, у живописцев свои специфические заботы: гармония форм и цветов может казаться важнее иудаизма и споров вокруг него. Но если художник внимателен, то отдает отчет в том, что три четверти полотен написаны в связи с житием апостолов, которые не-арийцы. Художник живет теми же страстями, что и гуманист, связь «гуманист-художник-политик» освоена. В случае Бальдунга эта связь совсем прямая, вот характерный пример: Ульрих фон Гуттен, гуманист и рыцарь, один из самых обаятельных людей той эпохи, трижды обращается в магистрат Страсбурга в 1521 г. с политическими письмами (1. Hutten, Ulrich, von. Sendbrief an Kaiserliche Majestat // Deutsche Schriften: In 2 Bde. / Hrsgb. von H. Mettke. Leipzig: VEB Bibliogr. Inst., 1972. Bd. II. S. 146–148). Городским секретарем Страсбурга в то время является старший брат Бальдунга Грина.

В те годы Дюрер создает «Меланхолию» (1514), в это время (вплоть до 1516 г.) Грюневальд пишет безнадежно Изенхаймский алтарь, и в это самое время Альтдорфер пишет картину «Победа Карла Великого над аварами» (1518). И то, и другое, и третье произведение имеют непосредственное отношение к проблемам империи.

Итальянское кватроченто таких вопросов не ставит: для гуманиста тосканских коммун империя – это объект надежд, страха, ревности, но никак не внутренняя проблема; а для художника из имперского Аугсбурга битва европейского порядка с азиатским, защита европейского порядка – одна из любимых тем. Спустя десять лет Альтдорфер пишет «Битву Александра Македонского с Дарием» (1529) – эта вещь была любимым произведением Наполеона (в силу понятных ассоциаций, возникающих у последнего), и любопытно, что потребность демонстрировать победу Карла Великого над кочевым племенем появляется у мастера, живущего в эпицентре рейхлиновского спора. Авары – кочевники и язычники, а евреи – монотеисты и оседлый народ, но дело ведь не в этом, а в том, что европейская империя освобождается от азиатских варваров. Архангел с мечом реет над полем битвы, в небе сияет огненный крест, и пафос торжества империи явлен не менее наглядно, чем на полотнах Лактионова, посвященных битве под Новороссийском. Иудеи для империи всегда были больным вопросом, начиная с Вавилона; мы не знаем отношения Леонардо (он был человеком внимательным) к вопросу империи и иудаизма, хотя именно в это время он переезжает к Франциску I; ответ Микеланджело, напротив, известен.

В Священной Римской империи идет спор не просто о еврейских книгах; спор о том самом, чем занят Микеланджело в Сикстинской капелле, – о том, как осознать единство своего мира европейцу. Спор проходит на фоне интриги императора Максимилиана с Римом; в 1513 г., после смерти папы Юлия II попытки Максимилиана Габсбурга стать папой провалились; папой становится Лев X (сын Лоренцо Медичи). В Священной Римской империи идет очередной передел земель, Максимилиан проводит деление на округа: Баварию, Швабию, Франконию, Австрию, Бургундию, Саксонию, Рейн; Швейцария и Богемия отпали. Житель Священной Римской империи принадлежит и своей земле (обычаям и локальным порядкам), но и целому – вечная европейская проблема федерализма и единства (см. «Монархию» Данте, который никак не мог решить, республиканец он или имперец) занимает умы просвещенных граждан. Священная Римская империя, как и Италия, поделена: воля курфюрстов и князей подчас оспаривает императорскую. Максимилиан как-то заметил, что германский император (в отличие от испанского, французского или английского королей) управляет королями, которые поступают согласно своему желанию, а не в интересах целого. Италия во власти усобиц и жертва оккупаций, но империя также в постоянной войне, усугубленной крестьянскими бунтами и мятежами ущемленных в правах рыцарей.

Рейхлиновский спор возбудил интеллектуалов, но общество и без того взволновано; спор пришелся кстати. У спора закономерный финал – Лютер прибьет к двери церкви свои тезисы в 1517 г., император Максимилиан умрет в 1519 г., на имперском троне окажется Карл V, начнется новая фаза истории.

Но пока длится спор гуманистов со схоластами, еще остается несколько лет до взрыва. Лютер в то время не расставался с книгой Рейхлина Rudimenta Hebraica (1506), переводя Ветхий Завет на немецкий, сверялся с оригинальным текстом. Просветитель Филипп Меланхтон – ученик Рейхлина; Лютер считает Рейхлина «своим отцом», иудейские древности проповедник из Тюрингии чтит (что не помешает ему спустя непродолжительное время стать антисемитом). Декларативное деление интеллектуалов на два лагеря (белые и красные, мазаринисты и фрондеры, республиканцы и сторонники Медичи) никогда не показывает реального положения дел. Все, разумеется, сложнее; истинные взгляды не всегда соответствуют линии партии. Скажем, Себастиан Брант (автор «Корабля дураков») часто воспринимается как вольнодумец – на деле Брант за империю и против национальных движений. Брант также ученик Рейхлина, он автор политических трактатов, осуждающих иностранные влияния, а чуть позже принимает участие в откровенно антисемитской истории вместе со своим братом Якобом. Ульрих фон Гуттен, кристально чистый и отважный рыцарь, политический памфлетист и латинист, защищавший Рейхлина, принимает участие в подготовке рыцарского восстания против империи за старые феодальные привилегии и национальные приоритеты. Называть всех этих людей общим словом «гуманисты» так же ошибочно, как назвать одним словом «авангардисты» диаметрально противоположных по взглядам на революцию художников. Но что объединяет их всех – они соучастники диалога о судьбе Европы.

Риторика Ульриха фон Гуттена порой напоминает Савонаролу; ниже цитата из его диалога «Вадиск, или Римская троица»:

«…они [папы] губят само учение Христово, на котором основана христианская вера, на котором стоит Церковь, в котором корень и залог спасения рода человеческого, своими законами – смертоносным дыханием адских испарений – застят свет».

Это словно написано автором «Гибели церкви», доминиканским монахом, свергнувшим Медичи. Но вот как иронически, вовсе не в стиле Савонаролы, пишет Гуттен далее:

«…Три вещи могут вернуть Рим к его прежнему – самому лучшему – состоянию: решимость германских государей, иссякшее терпение христиан и турецкое войско у ворот города… Три вещи до сих пор мешают Германии мыслить здраво: бездействие государей, невежество в науках и суеверие народа. Тремя вещами подчиняет себе Рим все: насилием, хитростью, лицемерием. Три вещи изобретены, чтобы выжимать золото из других стран: торговля индульгенциями, несуществующая война с турками и власть папских легатов… О трех вещах нельзя говорить правду: о папе, об индульгенциях и о безбожии… Три рода князей управляют Римом: сводники, куртизаны и ростовщики… Три вещи в избытке в Риме: проститутки, священники и писцы… Три вещи римляне глубочайшим образом презирают: бедность, страх божий и справедливость. Трем вещам в Риме выучат как нигде: пьянствовать, не держать слово и предаваться всяческому непотребству».

Этот насмешливый, ехидный тон присущ всей германской полемической литературе тех лет (сохранится он и в риторике Энгельса, Брехта, Бёлля). Эта интонация вошла и в живопись.

Художник, который пишет алтарь в храме Божьем, не зная этих слов, и художник, который пишет алтарь после чтения этих слов, – это два разных человека. И если перед нами настоящий художник, то он не просто реагирует на внешние обстоятельства, но анализирует их и высказывается.

Творчество Ханса Бальдунга Грина первой декады XVI в. невозможно представить вне конфликта Кельнского богословия и архиепископа Майнца, вне спора вокруг иудейских книг, что самое существенное, вне проблемы империи.

Ханс Бальдунг – нетипичный художник; он, прежде всего, интеллектуал. Всякий крупный художник – интеллектуал: работает с евангельскими и мифологическими сюжетами, по роду занятий должен иметь знания. Но Бальдунг, в отличие от большинства, даже от своего учителя Дюрера, – потомственный интеллектуал, книгочей, выросший в семье правоведов. Его старший брат Каспар – городской секретарь Страсбурга, причем сменил на этом посту Себастиана Бранта; дядя Иеронимус Бальдунг – врач и секретарь императора Максимилиана, к тому же выпустивший книгу теософских афоризмов; другие дяди – юристы и врачи, профессора Фрайбургского, Страсбургского и Падуанского университетов. Один из родственников – канцлер Тироля с 1527 г.; это особая семья грамматиков, законоведов и врачей; Бальдунг с рождения окружен библиотекой.

Его естественное развитие, обусловленное фамильной традицией, вело к богословским и юридическими занятиям, возможно, к медицине. Так случилось, что человек, обладающий книжными знаниями по факту рождения в определенной семье, стал художником. Но, став художником (художникам знание ремесла часто заменяет образование), Бальдунг не перестает быть книгочеем: его гуманитарное образование составляет существенную сторону дарования. Бальдунг думает сложно и рисует сложно. Игнорировать его изощренный способ думания означало бы не понять картин художника. Более того, Бальдунг из семьи законников, участвующих в политической жизни и занимающих высокие должности.

Несомненно, Бальдунг реагирует на политические события – иначе быть не может.

Алтарь во Фрайбурге выполнен мастером в 1516 г., непосредственно после появления книги «Письма темных людей», составленной Ульрихом фон Гуттеном и ставшей общеизвестной.

Привычным утверждением является то, что язык живописи находится в прямой связи с богословием, со схоластикой. Распространено представление о том, что у Рафаэля или даже у Микеланджело были советчики-богословы во время их работы в Ватикане; что касается художников, писавших алтари для храмов или частных капелл, заказчики подробно формулировали заказы – как, скажем, Торнабуоне для Гирландайо, Гонзага для Мантеньи или каноник Монтаньяк для Куартона. Не в меньшей степени язык гуманистов-неоплатоников влияет на живопись; Полициано дает советы Боттичелли, Марсилио Фичино влияет решительно на всех. Все вышеуказанные советы провоцируют не только сюжет, но и стиль – возвышенный, серьезный, как помпезная проповедь.

Но стиль германской живописи складывался иначе. В германской живописи, и это видно по картинам Конрада Витца, Кербеке и особенно Ханса Бальдунга, появились ехидство и язвительность, присущие речи школяров, поэзии шванков. Ни бургундское, ни итальянское, ни провансальское, ни авиньонское искусство не знало этой сатиры, проявившейся впервые, возможно, в Босхе – художнике уже германском, но еще бургундском. Но сатира Босха – это сатира прямолинейная, это обличение и проклятие, это карикатура.

Речь о совсем иной интонации, появившейся в рейнской живописи, в южногерманской живописи, в эльзасской живописи. В формировании этой интонации принимает участие печатное слово, резная гравюра, университетские публичные дебаты и даже вынесенные на публику суды. Возникает непривычная для храмовой живописи интонация, коей кватроченто Италии или Великое герцогство Бургундское вовсе не знали. Это и не риторика Бургундии, и не мягкая улыбка кватроченто – в германскую живопись из речи школяров и ремесленников пришел насмешливый тон. Это особая форма язвительного изложения истории, какая хорошо видна в «Письмах темных людей», сборнике кривляющихся писем, инициированных Гуттеном. Чтобы оценить, как может использовать живописец тональность «Писем темных людей», надо анализировать полемический прием Ульриха фон Гуттена. Авторы «Писем темных людей» адресуют послания догматическому теологу Ортуину Грацию, как бы становясь на его сторону, преувеличенно активно борются за его идеалы и доводят аргументы защиты делла Грация до совершенного идиотизма – это фактически швейковский метод. Бравый солдат Швейк исполнял приказы начальства столь рьяно, что превращал службу в абсурд. Не увильнуть от призыва в армию, но, напротив, явиться на призывной пункт в инвалидной коляске с костылями и кричать «Вперед на Белград», показывая, что даже калеки должны принять участие в бойне, – это издевательство над армией, но издевательство, спрятанное под показным рвением. Это особый, не столько чешский (автор «Бравого солдата Швейка» Гашек – чех), сколько австро-венгерский, германский, имперский стиль шутки – как бы следовать высокому распоряжению, но превратить приказ в гротескную пародию. Эта манера родственна манере речи Фортуната, Уленшпигеля, миннезингеров, распевавших пародии на молитвы: «Пир вам и со духом свиным!» вместо: «Мир вам и со духом моим». Автор «Фортуната» (предположительно Буркхард Цинк) происходит практически из тех же мест, что и Бальдунг, книга напечатана в Аугсбурге одновременно с рейхлиновским спором и чуть раньше работы Бальдунга над алтарем. В те же годы в Страсбурге, где жил Бальдунг, появляется и первая печатная версия «Уленшпигеля». Можно упомянуть и то, что перевод «Прекрасной Магелоны» (французский рыцарский роман) выполнен Вейтом Варбеком, одним из образованнейших людей того времени, который родился в том же городе, Швебиш-Гмюнд, что и Бальдунг, и был его ровесником. Это все – одна среда, пути пересекаются бесконечно часто, и манера речи, возникшая среди этих людей, усвоена Бальдунгом. От высокого стиля к низкому, от рыцарского романа к плутовскому – так написан и «Фортунат», и «Уленшпигель»; так пишет и Бальдунг. Позже эту манеру речи воспроизведут и Ганс Сакс, и Гриммельсгаузен, автор Симплициссимуса. Эту форму насмешливой дидактики южногерманская и рейнская живопись вобрали в себя органично; Бальдунг Грин пользовался именно таким методом.

Иными словами, речь идет об особом стиле иронического мышления, которое следует называть «имперским сарказмом». Стиль едкой шутки в картине, доводящей до абсурда идеологическую посылку заказной вещи, родился в эстетике Священной Римской империи – в мастерских Бальдунга Грина, Луки Лейденского, Квентина Массейса, Лукаса Кранаха. Эта издевка присуща именно имперской эстетике и не может существовать ни в вольной Голландской республике (зачем же так язвить своих сограждан?), ни в итальянских коммунах (где серьезность отношения к гражданину – условие общежития), ни во Франции (Рабле и Вийон смеются во все горло, а не язвят), ни в Испании до империи Габсбургов (ехидный Ласарильо с Тормеса появился уже в имперской Испании). Повторюсь: речь об особом юморе, родившемся в империи; не о насмешке и не о разоблачении пороков, но о выворачивании идеологического смысла наизнанку, как присуще Вольтеру, Гашеку, Музилю, Брехту, Гоголю, Зиновьеву. Этот вид сатиры наследует Апулею и Лукиану, римской имперской сатире, которую эпоха кватроченто, конечно же, знала, но не пользовалась ей в полной мере. Комедии Аретино и Бабиенны, шутки Боккаччо и Саккетти, насмешки Лоренцо и Макиавелли – это словесные проделки, веселые и соленые, часто скабрезные, относящиеся к генитально-сексуальной области (то, что Бахтин именует «материально-телесный низ»), по большей части оскорбительные – но никогда не высмеивающие идеологию. «Имперская» сатира – апулеевская, гуттеновская, эразмовская, швейковская, бальдунгская, брехтовская – иная. Такая сатира не оскорбляет прямо, но выставляет дураком; не обличает поверхностное уродство, но выворачивает наизнанку спрятанную суть.

Художник итальянского Ренессанса рисует уродливые черты модели без насмешки. Уродливые черты художник кватроченто превращает в героическую особенность, в индивидуальную характеристику (см. портреты Федериго де Монтефельтро кисти Пьеро делла Франческо, портрет Гирландайо, на котором кардинал с уродливым носом изображен так, что уродства не ощущаешь, или вопиющие черты Лоренцо, коим придают героический характер). Но художник империи умеет даже в благостных чертах подметить странную деталь, привлечь к ней внимание изгибом губ, надутой щекой или вздернутым кончиком носа показать спрятанную сущность персонажа.

Ханс Бальдунг Грин – один из тех мастеров, кто предъявил этот новый язык миру.

Он пишет рьяные алтарные образы, но как бы преувеличивает требуемую степень истовости. В крыльях алтаря Фрайбурга изображена полемика Петра и Павла (ее принято изображать тактично: спор в Антиохии возник из-за того, надо ли садиться за стол с язычниками), но, вместо принятого спора, Бальдунг нарисовал фанатично озлобленных апостолов. Причем художник развил сюжет: спор двух апостолов развился до того, что апостолы разделились на два лагеря и идут друг на друга, вооруженные алебардами. Использован тот же прием, что в «Письмах темных людей»: спор подан в такой гротескной форме, что скорее осмеян, нежели возвеличен.

Потребность в сатире возникла в связи с рейхлиновским спором. Художники закатного Ренессанса ищут новую интонацию так или иначе; полемика ученых, что будто бы обсуждает культуру Европы, а на самом деле требует судов и костров, искомую интонацию подсказала. Живопись Ренессанса (тем более Средневековья) не знала сатиры. Бургундская живопись масляными красками принесла рефлексию и многосмысленность, но следующий шаг – от рефлексии к сатире – сделан в Священной Римской империи, на пороге Реформации.

4

Ганс Бальдунг получил заказ на алтарь Фрайбургского собора, будучи сравнительно молодым; помогла протекция старшего брата Каспара и двоюродного брата Иеронима Пия Бальдунга – профессора и ректора Фрайбургского университета. Алтарь в раскрытом виде представляет коронацию Марии; при закрытых створках (на Рождество) зритель видит эпизоды жития Девы, и, наконец, оборотная сторона алтаря показывает сцену Распятия. Главным сюжетом является коронование Марии. Иконография сюжета соблюдена согласно утвержденному Базельским собором принципу филиокве: Бог Отец и Бог Сын равновелики по значению. Однако тождественности в образах Отца и Сына (как, например, в «Короновании Марии» Куартона) здесь нет – нарисованы разные характеры. Более того, за каждым из богов стоит группа апостолов, представляющая интересы именно этого Бога. Группу из шести апостолов подле Христа возглавляет Павел с ключами Церкви; группу подле Бога Отца ведет Петр с ключами от Рая. Группы обмениваются колючими взглядами – апостолы явно разделились на два лагеря.

Исследователь Томас Нолл (Thomas Noll) обращает внимание на то, что апостолы одеты в белые ризы, нетипичные в данном эпизоде. «И, хотя пальмовые ветви отсутствуют, едва ли можно понимать эти белоснежные ризы как что-либо еще, кроме ссылки на “великое множество людей … из всех племен и колен”, упомянутых в Апокалипсисе Иоанна “с пальмовыми ветвями в руках”, которые “омыли одежды свои и убелили одежды свои Кровию Агнца”» (Откр. 7:9, 14).

Принять данное толкование мешает то, что апостолы не только не держат пальмовых ветвей, но, напротив того, держат оружие, приготовленное друг против друга. В правой группе – апостол, вооруженный алебардой, в левой – апостол с копьем. Если спор Петра и Павла можно приписать знаменитому конфликту в Антиохии, то объяснить этим спором агрессивные взгляды обеих групп (все двенадцать апостолов настроены агрессивно) сложно. Перед нами сцена, достойная «Разговоров богов» Лукиана или «Войны богов» Парни. Фрайбургский алтарь следовало бы окрестить «Война апостолов». Интересно то, что копье в левой части триптиха является одновременно и крестом. Апостол держит деревянный крест, который заканчивается стальным наконечником – это откровенная метафора Церкви воинствующей. Апостол, стоящий подле копьеносца, вооружен огромной палицей – боевой дубиной; формально этот образ может быть прочитан как изображение апостола Иуды (Фаддея), который был убит дубиной, и потому его атрибутом является палка. Но в контексте копья и алебарды эта боевая палица выглядит не как свидетельство мучений апостола, а, напротив, как инструмент для нанесения побоев другим. В целом экипировка двух противных группировок крайне далека от пальмовых ветвей. Лица у апостолов живые, портретные: Бальдунг писал конкретных персонажей.

Гансу Бальдунгу присуще едкое рисование, выискивающее подробности; рисовать обобщенный тип человека (как делает, допустим, Микеланджело) Бальдунг не в состоянии. Нет сомнений в том, что художник изобразил участников рейхлиновского спора. По левую руку от Христа стоят догматики, обороняющие Церковь от иудейства, по правую руку от Бога Саваофа выстроились гуманисты, отстаивающие иудаизм.

Это совершенная сатира, пользующаяся классическими приемами: соблюдая портретные черты, Бальдунг маскирует лица накладными бородами. Обычно, когда Бальдунг рисует волосы на подбородке, мастерство позволяет ему проследить, как именно растут волосы у человека, этой деталью можно передать характер. Здесь же бороды точно привязанные для карнавала. Брейгель изображает такие у лжепророков (см. «Нидерландские пословицы»). Воображением можно отделить накладные бороды от лиц, узнать персонажей в левой части триптиха легко. В правой же части портреты нарисованы открыто, считывать знакомые черты не сложно.

В правой группе один из апостолов, безбородый, лысеющий человек с высоким лбом и характерным стоическим профилем, погружен в чтение. Это портрет Конрада Цельтиса, как мы знаем этого немецкого поэта, о чьем «апостольском служении» говорили при жизни, по гравюре Бургкмайра. Самого Иоганна Рейхлина не спутаешь ни с кем, у него характерная густая седая вьющаяся шевелюра; именно Рейхлин держит в руке алебарду – ведь это он начал спор. Самая правая фигура в правой части триптиха, священник с полными щеками, двойным подбородком, характерной стрижкой под горшок, с красным шарфом на шее – это архиепископ Майнцский Альбрехт Бранденбургский, именно таким он нарисован на портретах Кранаха и Грюневальда. Рядом с архиепископом изображен Эберхард Вюртембергский Бородатый, тот, что привез Иоганна Рейхлина в Италию. Оба начали с возмущения «жестоковыйностью» евреев, затем захотели изучить тот «язык, на котором Бог разговаривал с Моисеем».

В левой группе изображен Великий инквизитор Кельна Якоб ван Хогстратен и кельнский доминиканец Крамер, автор «Молота ведьм», опубликованного несколькими годами раньше (1486). Кельнское богословие (трудно удержаться, чтобы не напомнить о кельнских богословах, отравивших жизнь Гансу Шниру в романе «Глазами клоуна») отличалось суровостью, превосходящей и римскую. Инициатор травли иудеев, крещеный еврей Иоганн Пфефферкорн с исключительным сходством нарисован в крайней правой фигуре левой части триптиха. Очень характерное лицо – лицемерное и страстное.

Обобщая высказывание Бальдунга Грина во Фрайбургском алтаре, зритель приходит к выводу, что под белыми ризами церковников скрыта злоба и агрессия. Мария коронована двумя Богами, христианским и иудейским, одновременно, но принцип филиокве оспорен во время коронации, что привело к ссоре апостолов. Мария ничего не замечает и блаженно улыбается, но в реальности институт Церкви в беде, согласия в религии нет. Фрайбургский алтарь Бальдунга можно счесть продолжением высказывания Ангеррана Куартона – авиньонский мастер показал политический кризис Европы после Базеля, но сатиры его вещь не содержит; страсбургский художник рассказал о расколе церкви более едко.

У каждого из апостолов над головой нарисован небольшой столп пламени – так называемый огонь Пятидесятницы. Праздник Пятидесятницы (Шавуот по-еврейски) учрежден в память о даровании израильскому народу десяти заповедей на горе Синай. Именно с этого момента потомки двенадцати сыновей Иакова, чудесным образом освобожденные Богом из египетского рабства, начинают исторический путь и превращаются в единую нацию. Пятидесятница – день рождения еврейского этноса, культуры, традиций и, прежде всего, религии. В один из таких праздников в Иерусалиме, в комнате, где собрались ученики Христа, совершилась другая Пятидесятница – на апостолов сошел Святой Дух, ученики преображаются, становятся проповедниками Евангелия. Приняв божественную благодать от Бога-Отца, апостолы получают необходимые дары, чтобы создать на земле святую Церковь, в которой происходит восстановление разорванной связи Бога и человека (Деян.: 1.8). Таким образом, Бальдунг Грин утверждает, что, несмотря на сегодняшний спор и рознь, лишь в единении с иудаизмом может состояться христианство.

Если вспомнить утверждение Якоба Беме (оно прозвучит столетие спустя), что немецкое богословие происходит из еврейского, то пафос Бальдунга станет вполне понятным.

Одна из позднейших вещей Бальдунга, «Рождество» (1539, Кунстхалле, Карлсруэ), может быть рассмотрена в связи с этими событиями. Картина представляет собой небывалый диалог между Иисусом и Иосифом, диалог нетипичный для канона. Иосиф (Бальдунг всегда рисует Иосифа бородатым ветхозаветным патриархом, а не болезненным безбородым старичком, как принято в христианской традиции) здесь изображен напряженно размышляющим, он читает Библию над младенцем Иисусом. Младенец лежит на руках двух ангелочков и слушает Ветхий Завет с измученным и тревожным лицом.

5

Обратная сторона Фрайбургского алтаря представляет сцену Распятия. Алтарь расположен в соборе таким образом, что его можно обойти кругом и осмотреть с другой стороны: помимо сцены коронации Марии можно видеть, как распинали ее сына.

Перед тремя крестами – толпа. Издеваются, кривляются, скалят зубы. На первом плане две группы лиц: слева от креста Иисуса (если смотреть от зрителя) Дева Мария и Иоанн, традиционно выполненная пара. Но внимание приковывает не Мария и не Иоанн, а фигура, стоящая справа от Распятия. Это рослый мужчина, превосходящий ростом всех персонажей данной сцены, выделяется он и значительностью. Перед нами солдат, одет, как средневековый ландскнехт. В руке солдата алебарда, причем, если копья и алебарды в руках апостолов на фронтальной стороне алтаря смотрятся потешно, в данном случае солдат, судя по всему, знает, как с оружием обращаться. Солдат невозмутим и не истеричен, в отличие от взволнованных спором апостолов. Это центурион Лонгин (в православной традиции – мученик Лонгин), тот, который вонзил копье под ребро Иисусу и затем уверовал в него. Сотник Лонгин, безусловно, является главным героем картины: катарсис происходящего воплощен в его переживании. Картину следовало бы называть не «Распятие», но «Центурион Лонгин перед распятием», настолько выделена его фигура. Изображение центуриона Лонгина в качестве героя – довольно редкое явление; можно вспомнить картину Фра Анжелико (вряд ли известную Бальдунгу) и экстатическую, как всегда у этого мастера, картину Грюневальда «Три Марии у подножия креста и сотник Лонгин»; последнее произведение, написанное в 1500 г. в качестве репетиции Изенхеймского алтаря, скорее всего, Бальдунгу было известно.

Центурион Лонгин во Фрайбургском алтаре сознательно встроен в ряд святых, расположенных на левой и правой частях тыльной стороны алтаря: святой Иероним, Иоанн Креститель (патроны Фрайбургского университета) на левой стороне, святой Георгий (покровитель города Фрайбурга) и святой Лаврентий (патрон казначейства) на правой стороне. Центурион Лонгин занимает центральную позицию.

Лонгин нарисован в тот момент, когда он принимает решение нанести удар. Центурион стоит, слегка наклонившись вперед и опираясь на свое оружие. Традиционное копье Лонгина здесь заменено на алебарду, наподобие той, что в руках у апостола на фронтальной стороне алтаря, и вряд ли сходство случайно. Чуть повернув голову, центурион цепким взглядом смотрит на зрителя; любопытно, что лишь три персонажа картины смотрят не на Распятие, а в сторону зрителя: Лонгин, затем маленький мальчик, стоящий перед ним, и юноша в красном берете за плечом центуриона. Все они словно позируют художнику. Их портретные характеристики отличны от лиц прочих героев картины. У Лонгина запоминающееся лицо: крупный нос, большой лоб с залысинами, висячие усы, рыжая борода. Это ни в коей мере не условный типаж, но конкретный портрет. Изображено лицо мыслителя, отнюдь не солдата: человек словно оценивает свой жизненный выбор. Юноша, выглядывающий из-за его плеча – типичный школяр, как их рисуют в те годы: студент университета, латинист, грамматик. Ребенок, третий в этой группе, – мальчик из обеспеченной, совсем не крестьянской семьи – пытливый, развитый.

Все эти три персонажа – мужчина, юноша и ребенок – смотрят на зрителя схожим образом, имеют нечто родственное в облике. Бытует мнение, что изображение юноши в красном берете, того, что стоит за плечом стражника с алебардой, является автопортретом. И впрямь, юноша в красном берете крайне похож на юношеский, сделанный еще до учебы у Дюрера, «Автопортрет в берете» 1504 г.

Поскольку мальчик, стоящий перед Лонгином и юношей в берете, держит в руках табличку с монограммой мастера, принято считать, что монограмма относится к юноше в красном берете. Однако со времени наброска 1504 г. прошло двенадцать лет, облик Бальдунга должен измениться. Мастер переехал во Фрайбург вместе с женой Маргаритой Хеллер в 1512 г. (родился в 1480 г., по другим источникам в 1484 г.) и работал над алтарем до 1516 г. (дата указана на пределле). Художнику в момент завершения «Распятия» тридцать шесть лет или тридцать два – тридцать три года, в тридцать шесть лет человек XVI в. не выглядел юным. Безусому юноше в красном берете не больше семнадцати лет, и, разумеется, табличка с монограммой может относиться и к Лонгину. В луврском автопортретете 1534 г. (рисунок черным мелом) показано точно такое же лицо, как у центуриона Лонгина, с теми же тяжелыми веками, длинным носом, усами, бородой. Существует автопортрет Бальдунга 1526 г. (Нюрнберг), на котором мастер изображает себя с висячими усами, сходной формой рыжей бороды, такой же прической и залысинами высокого лба. Луврский, нюрнбергский автопортреты и облик Лонгина с алтаря Фрайбурга схожи чертами, характером (и, что немаловажно, манерой смотреть на зрителя) с автопортретом 1509 г., проданным на аукционе Кристи.

Итак, Лонгин Фрайбургского алтаря – сам художник. Однако юный человек в берете также является автопортретом Бальдунга – и, поскольку присутствие художника в сцене Распятия важно для понимания его творчества в целом, задержимся на этом пункте. В работе «Святой Себастьян» (1507) юноша в красном берете появляется подле привязанного к дереву мученика. Первое впечатление таково, что показан начальник караула, отдающий приказ лучникам; но впечатление обманчиво – юноша в красном берете стоит на стороне Себастиана, он – свидетель мучений, летописец, хронист. В той же роли – свидетеля – юноша в красном берете появляется и в сцене Распятия из Фрайбурга. Быть свидетелем (как юноша в берете) и быть участником (как Лонгин) – это две ипостаси личности Ганса Бальдунга Грина.

Итак, имеются сразу два автопортрета, но, помимо того, и в чертах мальчика также можно рассмотреть фамильное сходство. Для чего бы ребенку давать в руки табличку с монограммой? Если есть потребность обозначить кого-то в данной сцене, как Бальдунга Грина, то неужели нет иного способа, как дать табличку с монограммой постороннему ребенку? Можно поставить монограмму на одежду, можно написать имя на древке алебарды, изощренная фантазия Бальдунга способна изобрести разные композиции – скажем, в рисунке с тремя ведьмами «Новогоднее поздравление» он располагает монограмму на первом плане, но сознательно поворачивает ее набок, так, чтобы зритель, читая, также склонил голову набок и заглянул в промежность ведьмы, специально для того распахнутую. И если в данном случае решено дать табличку с монограммой ребенку, то в этом должен быть особый смысл. Зачем в композиции дополнительная фигура, к тому же фигура мальчика? Для чего ребенка привлекать в зрители, в участники сцены казни: ни по евангельскому сюжету, ни по обычным человеческим представлениям ребенку там не место. Соображение, будто художник изобразил своего сына подле себя, неубедительно: по одним источникам, у Бальдунга была дочь, а согласно большинству источников, у художника детей вообще не было. Суммируя вышесказанное, остается прийти к выводу, что ребенок, держащий табличку с монограммой, – и есть сам Ганс Бальдунг, и, таким образом, перед нами три автопортрета художника: Бальдунг изобразил себя в трех возрастах: мальчиком, юношей и мужчиной. Это прием, чрезвычайно распространенный среди современников мастера; и сам Бальдунг рисовал женщин в динамике возраста – от младенца до дряхлой старухи.

Сочетание трех автопортретов рассказывает о трех ступенях веры. От детской веры в чудо – к юношеской вере в справедливость, от иллюзий юности – к мужской вере в то, что кроме тебя никто ничего не сделает. Лонгин, изображенный на картине, знает себе цену. Дело не в легенде, описывающей доблесть уверовавшего солдата. (Центурион Лонгин не стал прятаться от расправы, сам вышел к пришедшим умертвить его солдатам Тиберия и сказал: я тот Лонгин, которого вы ищете.) Образ солдата с Фрайбургского алтаря, изображенного в тот момент, когда он еще не нанес удар, но несомненно нанесет, – это образ своей собственной веры, на особый лад. Возможно, то, что я делаю, будет расценено как грех. Я верю по-своему, но не менее сильно, чем вы.

В ливерпульской картине «Семейная пара» изображен старик с молодой женщиной, перебирающей четки; впрочем, четки ли это, не сразу понятно – может быть, монеты? Именно так изображают в то время скупых ростовщиков, пересчитывающих барыши; теме этой Бальдунг посвятил несколько картин. И в этой вещи также – маленькие предметы, расположенные в том порядке, в каком нанизаны четки, но плоские; скорее всего, это талеры – и перед нами очередная насмешка над скрягами. Но женщина держит и перебирает монеты именно тем движением, каким набожные богомолки перебирают четки. Это насмешка над мужчиной, купившим у юницы любовь за деньги? Или изображена набожная матрона и ее пожилой супруг? Глаз зрителя, привыкший узнавать евангельскую притчу в светском сюжете, немедленно увидит Иосифа и Марию. И это, несомненно, возможное толкование, хотя и балансирует на грани богохульства. Тот, кто изучал картины Бальдунга Грина, увидит автопортрет: рядом с молодой и влекущей женщиной Бальдунг изобразил самого себя – стариком. Старик ревниво скосил глаза на свою молодую спутницу – Иосиф ревнует жену к ее судьбе; значит ли это, что художник Бальдунг Грин недоверчиво относится к христианской вере? И, лишь суммируя эти толкования, можно прийти к заключению, что художник изобразил продажную церковь. Эта набожная блудница продает себя богатому старику и перебирает деньги, как четки, – сравните это с картиной «Потоп», и все станет на места.

Сюжет продажной любви, весьма популярный в то время сюжет, Бальдунг написал не один раз. Вариант из собрания Карлсруэ куда более традиционный.

Но данная картина из Ливерпульского музея имеет двоякое прочтение.

Картина из Ливерпуля 1527 г. будто бы соответствует принятому канону: старый купец и циничная развратница, однако это не символическая – как было принято – пара циников; напротив! Своими чертами эта пара схожа как две капли воды с любовниками, изображенными Бальдунгом на рисунке того же самого 1527 г. (Государственная галерея, Штутгарт). Те мужчина и женщина – «Отдыхающие нагие любовники» – отнюдь не сатирический, не гротескный, не карикатурный рисунок; напротив, это рисунок интимный, искренний. Это, вне сомнений, автопортрет. Изображен тот же самый человек с висячими усами, что нарисован в толпе близ распятия в алтаре Фрайбургского собора. И это он же, тот же самый человек, изображен в сцене продажной любви. Скорее всего, в обеих вещах человек с висячими усами нарисован подле своей подруги – ведь и подруга узнаваема. Каким интимным, оберегающим движением придерживает муж свою жену – к телу куртизанки так не прикасаются. И, разумеется, пластик масштаба Бальдунга такие движения различает.

6

Бальдунг работал в мастерской Дюрера четыре года (Дюрер его выделял среди прочих учеников), юноша многому научился, но не подлежит сомнению (в этом нет ничего удивительного), что Бальдунг образованием превосходил учителя. Дюрер сообщает, что Бальдунг угадывает замыслы с первого мгновения; то, чего Дюрер не сообщает, но что легко вообразить, это то, что Бальдунг подсказывает сопоставления смыслов. Дюрер – теоретик и мудрец, но Бальдунг обладает врожденной способностью сплетать смыслы, которую такой гений, как Дюрер, мог перенять у ученика.

Гравюра «Меланхолия» (1514), одна из самых известных у нюрнбергского мастера, характерный пример того, как прямолинейная сила Дюрера вооружилась мастерством сложных построений Бальдунга.

Эта загадочная (на самом деле прозрачная) гравюра Дюрера никогда не удостоилась простого вопроса: что происходит на этой гравюре и почему ангел опечален. Предложены разные толкования интерьера, начиная от оккультных (ссылки на Агриппу Неттесгеймского) и заканчивая сугубо бытовыми: художник, мол, изобразил атрибуты своего мастерства – циркуль и кой-какие инструменты; почему художник не поместил кисти и краски, непонятно. Меланхолия есть один из четырех известных темпераментов, и, как полагает большинство исследователей, именно этот темперамент как раз изучает художник Дюрер. Именно поэтому на свитке, который показывает летучая мышь, рядом со словом «Меланхолия» стоит цифра 1. Это обозначение, как считается, первого из известных темпераментов.

Экфрасис гравюры таков:

На первом плане изображен сидящий ангел. У ног ангела предметы: пила, рубанок, гвозди, у пояса – ключи, между инструментами лежит кошель с деньгами. На стене той комнаты, в которой находится ангел, висят весы, песочные часы, магический квадрат с числами.

В помещении находится также Амур (Эрот), сидящий на жернове. Рядом с ангелом и Амуром – шар (сфера) и собака, охраняющая шар. Также нарисованы лестница и додекаэдр. Сзади – радуга и рассыпающая ослепительные лучи комета, а на фоне радуги и кометы – летучая мышь; мышь держит пергамент с надписью «Меланхолия».

Символический уровень:

Изображен архангел Михаил. У его ног плотницкие инструменты Иосифа, кошель Иуды и ключи от Рая. Церковь доминиканцев олицетворяет собака, стерегущая сферу Земли: так инквизиторы охраняют паству от ереси. Весы – это атрибут Страшного суда, используемый архангелом Михаилом. Песочные часы отмеряют время до Страшного суда, и, наконец, магический квадрат ставит происходящее в зависимость от астрологических исчислений. Комета и радуга – небесные знамения, непреложно сопутствующие Страшному суду. Додекаэдр считался пифагорейцами священной фигурой, олицетворявшей Вселенную или эфир (пятый элемент мироздания, помимо традиционных огня, воздуха, воды и земли). Лестница в небо – классическое указание на Иисуса.

Дидактический смысл:

Очевидно, что Апокалипсис наступает, но при этом Спасителя нет. Печаль архангела вызвана именно отсутствием Сына Божьего. Человечеству придется встретить Суд в отсутствие Иисуса. Эта пустота и есть причина печали. Если и существует моральной урок в такой ситуации, то преподать его будет некому.

Метафизический, анагогический смысл гравюры «Меланхолия» в том, что суд не может состояться в отсутствие критериев суда и в отсутствие самого судьи. Измерительные приборы – циркуль, магические исчисления, весы, часы и т. п. – не работают, а почему они не работают, зритель может угадывать. Беда на пороге, Гог и Магог непременно явятся, вот и летучая мышь (стандартное изображение дьявола) уже прилетела, но ответить на столь явный вызов адских сил – нечем. Архангел Михаил подпер голову рукой в тяжелом раздумье – и что ему делать, неизвестно. Для Дюрера это необычно язвительный сюжет; для Бальдунга – характерная насмешка.

Мало того что Бальдунг так пишет Фрайбургский алтарь, что, разбирая его иконографию, поневоле усомнишься в церковных авторитетах; но одновременно с Фрайбургским алтарем, в эти же самые годы, посвященные работе со святыми символами, художник создает картины и рисунки с ведьмами и лесными шабашами нечистой силы, что, в известном смысле, ставит под вопрос искренность его служения христианской вере. Помимо Гойи, рисовавшего «Капричос» одновременно с королевскими портретами, таких контрастов в истории искусств не существует. Но у Гойи одно органично переходило в другое, Габсбурги – персонажи «Капричос» в той же степени, в какой ведьмы Гойи – участники сцен с махами и кабальеро. Остается предположить, что и для Бальдунга сцены леса и сцены храма не так удалены друг от друга; и если его ехидная улыбка передалась Дюреру, то это только естественно.

Бальдунг и Дюрер сохранили на всю жизнь дружеские отношения; какова была иерархия в их отношениях и была ли она в зрелые годы вообще, неизвестно. Дюрер старше тринадцатью годами, и четыре года Бальдунг у него учился. Впрочем, из этих четырех лет два года Бальдунг руководил мастерской Альбрехта Дюрера, пока Дюрер путешествовал по Италии. Судить об иерархии германских мастеров первой четверти XVI в. легко: в 1515 г. император Максимилиан выделил из всех художников своей империи семерых мастеров, дав каждому под оформление определенную часть своего молитвенника и тем самым уравняв семерых в значении. Дюрер, Кранах, Альтдорфер, Бальдунг, Бургкмайер, Йорг Брей (седьмой неизвестен). Существует, разумеется, внутренний цеховой счет, по которому живописцы измеряют таланты друг друга; таковой неизвестен. Но как трудно отрицать влияние Дюрера на Бальдунга, так же трудно отрицать и возвратное влияние.

Дюрер, по природе своего дарования, иллюстративен. Он не философ, а виртуозный иллюстратор чужих концепций. Дюрер – прежде всего тот, кто упорядочивает хаос вокруг себя, придавая формы чужим, пусть даже и бесформенным концепциям; он феноменальный строитель; мастер, воплощающий суждения, принадлежащие не ему лично, но общей культуре. Бальдунг – сочинитель, философ, композитор. Он – гуманитарий в самом возвышенном понимании этого слова – сопрягает различные знания, чтобы получить новое, особенное.

Причем неизвестно, какое место в его взглядах занимает религия. Бальдунг – художник необычный: порой рисует такое и так, что можно счесть его за еретика и атеиста.

В отношении Бальдунга в искусствоведении существует своего рода готовая формула, которую применяют к анализу картин, как бы объясняя творчество, но на деле не проясняя ничего. Обычно говорится так: «Бальдунг сочетал в своем творчестве ренессансные тенденции и средневековые традиции, отдал дань народным преданиям, языческим верованиям, хотя работал по заказам церкви на евангельские сюжеты; одним из первых принял Реформаторство, даже поддержал иконоборчество, однако сохранил традиции живописи, коренящиеся в религиозном искусстве и т. п.».

Все это – правда, но к реальному творчеству Бальдунга отношения не имеет. Когда говорится «ренессансные тенденции», то что же имеется в виду? Неоплатонизм? Следование Аристотелю? Гражданский гуманизм Гуттена? Христианский гуманизм Пико? Гедонизм Валла? Ренессансных тенденций имеется неисчислимое множество, при этом между «тенденциями» Валлы и Пальмиери, Эразма и Гуттена, Данте и Бруно – пропасть. Не существует абстрактного Ренессанса, как не существует абстрактного Средневековья, как нет и абстрактных «народных верований». Всякий раз упоминание «ренессансных тенденций» обязано содержать конкретную информацию, а если ссылаться на средневековые традиции, их необходимо расшифровать. Ганс Бальдунг Грин по складу ума – философ из семьи интеллектуалов; по факту рождения и воспитания он был знаком с несколькими направлениями политических и религиозных воззрений; сопрягал их так, как свойственно ему одному. Бальдунг жил в то время, когда полярные концепции звучали в каждой дискуссии – принять все разом невозможно. На его глазах произошел раскол церкви; на его глазах проходили бунты крестьян и рыцарей; он наблюдал идеологические споры и, что важно, разбирался в спорах. Выбор рисования в качестве формы, облекающей мысль, был обдуманным: в случае Бальдунга это не уклонение от семейной традиции, но желание говорить более прямо, нежели прочие гуманитарии. Бальдунг проделал путь, противоположный обычному: как правило, художники шли от ремесла к гуманитарным знаниям, поднимались по социальной лестнице, в том числе и к знаниям; Бальдунг, обладая знаниями, использовал ремесло для их воплощения. Бальдунг создал волшебный лес, населенный ведьмами и святыми. Безбожный этот лес или божественный, отрицает христианство или нет, надо разобрать: Бальдунг оставил ясный текст; его можно прочесть.

Чтение картин Бальдунга не может опираться на стандартные формулы, применяемые в иконографии. Бальдунг использовал образы святых в собственном, для своих нужд переосмысленном иконостасе. Если идти путем описания, как трактован тот или иной святой, то Бальдунга не разглядеть; надо увидеть, зачем святой появился в данном сюжете, каковой может и вовсе противоречить канону. Крупные мастера говорят на языке христианской иконографии не потому, что иллюстрируют Священное Писание; если бы было только так (а многие иконописцы действительно иллюстрируют Писание), то единожды утвержденная церковная догма властвовала бы в сознании вечно; изменения сознания тогда были бы связаны лишь с мутацией идеологии. Но размышляющий живописец, пользующийся краской, как инструментом рефлексии, обращается к Писанию потому, что Писание содержит культурный код, внятный большинству людей. Образы Писания есть общий язык культуры, это внятный каждому алфавит, и образ Иосифа или Марии – при всей их святости – в то же время не более чем устойчивые языковые тропы или даже литеры. Художник использует образы в своей собственной речи, но трактует образы святых сообразно тому, что хочет сказать, а вовсе не в связи с их каноническим обликом. Когда Бальдунг в сцене Распятия (Фрайбургский алтарь) изображает немой диалог Иисуса на кресте и Магдалины у подножия креста (они обмениваются взглядами), то это ни в коей мере не является иллюстрацией к Писанию. Более того, это даже не интерпретация канонического характера Магдалины, не привнесение новой черты в известный образ. Это рассуждение самого художника о силе женского начала, пересиливающего смерть своим жаром – и никакого отношения к христианской религии это рассуждение не имеет. Но, чтобы высказать наблюдение над жизнью, художнику сподручнее использовать образы, знакомые всякому.

Рассуждая в контексте Реформации, заставившей пересмотреть букву Писания, в контексте времени, когда статут веры подвергается сомнению ежечасно, отчего не допустить, что наряду с Лютером, Кальвином, Цвингли и Мартином Буцером (последний, кстати, живет в Страсбурге) существует реформатор-художник, который не иллюстрирует ни Лютера, ни Буцера, ни Цвингли – но создает собственную веру. В то время, когда Европа дробится по городам и деревням и на протяжении ста километров конфессия может смениться, рассуждая в контексте перманентной редакции идеологии, потребность реформировать реформаторство кажется естественной. Тем паче, это натурально для человека, воспитанного в семье богословов и медиков, законников и грамматиков; рефлексия и сомнение – его фамильные черты. Он пишет красками, а не набирает текст в типографии: его Библия переложена на индивидуальный язык, подобно тому как Библия Лютера переведена на немецкий.

Сведения о конфессиональной принадлежности Ганса Бальдунга различаются диаметрально; большинство исследователей считает, что он был первым из художников, принявших Реформацию (и атмосфера реформаторского Страсбурга на это указывает), но добротный исследователь Либман считает, что Бальдунг был «скрытым католиком»; многие говорят о том, что художник приветствовал иконоборчество, но иные это отрицают. Со всей очевидностью можно утверждать, что Бальдунг Грин не разделял так называемое Аугсбургское исповедание, излишне строгое и буквалистское, и аугсбургские двадцать восемь статутов веры, принятые в тех местах, где он жил, были ему чужды.

Фраза Гуттена «Ich hab gewagt, mit Sinnen» («Я осмелился, несмотря на свою греховность») может служить эпиграфом к картинам Бальдунга: его смелость состоит в том, что, не приняв ни одной из конфессий, он утвердил собственную, синтетическую, сложносочиненную. В известном смысле его картины могут быть расценены как ересь, но не в большей степени, нежели убеждения Пико делла Мирандолы. Правда, Бальдунг, бравируя нигилизмом, подчас утверждает такое, что сближает его с концепцией Бруно, а судьба ноланца незавидна.

Наиболее распространенной трактовкой творчества Бальдунга является определение «демонизм», в этом своем (придуманном за него другими, впрочем, ведь и о Бруно говорили подобное) качестве он был любим немецкими экспрессионистами XX в.

Кажется, что через картины Бальдунга в мир христианской иконографии пришли духи дремучих чащоб, суеверия Эльзаса, темные страсти Черного леса (Шварцвальда). И впрямь, Бальдунг всю жизнь провел на границе Черного леса, и власть леса в Северной Европе все еще огромна; это – не облагороженная культурой природа Италии. Мистическая природа Германии описана не одним лишь Бальдунгом, как раз собственно пейзажей (лес, горные кряжи, водопады, овраги) он вообще не писал. Когда говорим о власти бесовского, демонического, ведовского, поминаем Вальпургиеву ночь, воображение подсказывает соответствующий ландшафт – тем паче, что такой ландшафт нарисован другими мастерами. Сцены, созданные воображением Бальдунга, очевидно, происходят где-то в дебрях Черного леса, а так называемая дунайская школа (упомяну Йорга Брея-старшего и Рюланда Фрюауфа-младшего, характерных мастеров) и прославленные Альтдорфер, Бургкмайер и Кранах сделали несравненно больше Бальдунга, чтобы рассказать о таинственной природе Германии. Речь, разумеется, не только о Шварцвальде, но о щедрой и властной природе этих мест: Швейцарии, Южной Германии, Эльзасе, где возникла особая школа живописи. Германский пейзаж, притягивающий и тревожный, в котором непонятно, куда идет дорога, неизвестно, что прячется в овраге; пейзаж, столь отличный от прозрачных и ясных тосканских далей, – такой пейзаж и возник как отдельный жанр потому, что стройная итальянская перспектива и порожденное ей сознание в условиях Черного леса непригодны. Художники Германии пишут такой лес, в котором не встретишь ни римской колоннады, ни кентавра с арфой, это вовсе иной строй аллегорий, нежели тот, что находим в обжитом итальянском ландшафте. Тяжелые лапы елей на картинах Альтдорфера; горные отроги Дюрера – Бальдунг не удосужился подробно описать все это; возможно, не было нужды потому, что за него это сделали другие. Зритель скорее чувствует, чем видит присутствие подавляющей воображение чащи. Так, находясь в готическом соборе, мы не в состоянии разглядеть его устройство, мы скорее узнаем целое в ощущении фрагмента.

Отсутствие пейзажа как такового мешает назвать Бальдунга пантеистом, хотя определение вертится на языке, когда речь заходит о южногерманских живописцах. Но если для прочих лес был властной субстанцией, вбирающей в себя героев, затягивающей, чтобы погубить, то Бальдунг вызвал из чащ лесных духов и лесных монстров (ср. Просперо, вызывающего Ариэля и Калибана в «Буре»).

Власть леса в Европе в Средние века настолько ощутима, что когда возводят христианские готические соборы, противостоящие нечистой силе леса, то их возводят как парафразы леса, как своего рода «духовный, божественный лес». Нефы как тропы, колонны (в готической архитектуре их называют столбы-устои) как стволы деревьев, нервюры и аркбутаны как ветви, контрфорсы как корни, пинакли как гнезда на вершинах, таинственная тьма, клубящаяся под куполом… Собор – это тоже лес, но иной, не опасный. Собор – это мистический лес, под его сводами таится не меньше чудес, чем в реальном лесу, причем порой персонажи лесного бестиария переходят в лес собора.

Но если собор – это лес, тогда и лес – это собор. Понятие «лес» для Бальдунга совмещает понятия храма и чащи; если строители собора сознательно возводят оппозицию дебрям дикой природы, строят собор как лес благодати, то Бальдунг относится к дикому лесу как к собору. Лес Бальдунга – это собор дохристианской культуры. Соответственно, его бестиарий (ведьмы, козлы, птицы и т. п.) – не та нечисть, что порой забредает в христианский собор, чтобы осесть на куполе в виде горгулий, нет; создания, вызванные на холсты Бальдунга, – это полноправные обитатели лесного собора, строения не менее полномочного в культуре. Ведьма – столь же естественный обитатель чащи, как нимфа – обитатель тосканских холмов. Боккаччо пишет «фьезоланских нимф», а Бальдунг «шварцвальдских ведьм» – и, хотя это совершенно несхожие создания, но причина, по которой автор обращается к ним, сходна. Бальдунг обратился к духам леса по той же причине и с тем же пафосом, с каким итальянские неоплатоники обратились к римскому и греческому язычеству. Сопряжение христианства с «лесом язычества» столь же естественно для обитателя Северной Европы, как синтез христианства с римским язычеством в Италии. Существенная разница в том, что итальянское кватроченто обладает возможностью углубляться в культурную историю бесконечно: долгая перспектива, уводящая вглубь античной истории, прозрачна и наполнена смыслами и героями; отрезок окультуренного пространства Бальдунга значительно короче. В отношении Бальдунга правильно сказать, что он, подобно волшебнику Просперо, удаляется на дикий остров ради эксперимента; он пользуется до-культурным пространством, чтобы оживить окружающую его культуру, и таким островом для Бальдунга является германский лес.

Бодо Бринкманн, один из лучших толкователей Бальдунга, отсылает зрителя к феномену «кунсткамеры», вошедшей в то время в моду коллекции курьезов. Но то, что курьез для жизни города, освященного христианским собором, есть реальность для собора-леса. Все, кто окружает Бальдунга, каждый на свой лад, пытаются обновить веру, поменять идеологию общества – и любое из этих усилий можно отнести к курьезам. Своего рода курьезом является германский патриотизм: в нем объединяются сословные бунты (крестьян и рыцарей против княжеского произвола) и национальные восстания (против империи). Ханс Мюллер поднимает крестьянское восстание и в 1525 г. даже захватывает Фрайбург; городское самоуправление в этот краткий миг торжества восстания создает Христианский союз; Ульрих фон Гуттен принимает участие в рыцарском восстании Франца фон Зиккингена, неуспешном; Мартин Буцер готовит объединенную церковь Реформаторов, старается примирить Цвингли и Лютера, противостоя Риму; его сподвижник Капито некоторое время укрывает у себя еретика Сервета, за которым охотится Кальвин; сам Сервет в эти годы работает над главным трудом «Восстановление христианства». Истовые курьезы современников (и как иначе определить эти самоубийственные действия) формируют задачу художника, рядом с Бальдунгом десятки страстных проповедников сопротивления.

Бодо Бринкманн пишет о влиянии идей проповедника Иоганна Гейлера фон Кайзерсберга, речи последнего – страсбургский вариант проповедей Савонаролы. И хотя Гейлер умирает уже в 1510 г., пафос обличений запомнился, взывает к воплощению.

Сопротивление – ключевое слово к пониманию Бальдунга; в диалоге «Арминий» Гуттен представляет загробный суд, на котором сравнивают Сципиона, Ганнибала и Александра: кто из них лучший полководец. Лучшим признан Арминий, германский вождь, сопротивлявшийся Риму. Во все века германское самосознание противостоит латинскому диктату, к теме Тевтобургского леса и Арминия в XIX в. обратился драматург Клейст; в XVI в. про это писал Гуттен, и когда Бальдунг рисует Шварцвальдский лес, он имеет в виду и лес Тевтобургский. Так различные формы оппозиции Риму: как символу империи, как символу церковной догмы, как символу итальянской эстетики – сливаются воедино в образе леса. Когда Бальдунг вызывает из Черного леса ведьм, он вызывает не просто «нечистую силу», обличенную проповедниками, но сивилл, предсказывающих падение Рима (во всех трех, актуальных для Бальдунга, ипостасях). Германская прорицательница (Рабле именует ее сивиллой и ведьмой) Велледа, та, что описана Тацитом, готовила восстание батавов Юлия Цивилиса (70 г. н. э.). И рядом с манящими сладострастными ведьмами Бальдунга изображены их сестры, грозные ведьмы-сивиллы, напоминающие Велледу.

Вышесказанное не должно представить Бальдунга Грина как лесного партизана, противостоящего эстетике кватроченто; его оппозиция гораздо тоньше, это сложная рефлексия.

Ueli Dill (Ульрих Дилл) в работе «Ingenoisa manus» рассказывает о фрайбургском периоде Бальдунга, восстанавливая события по эпиграммам Бонифация Амербаха, юриста и базельского издателя. Амербах в 1514–1519 гг. жил во Фрайбурге и составлял эпиграммы на греческий манер, посвящая четверостишия портретам и моделям. Бальдунг в то время пишет алтарь в соборе, одновременно включен в университетский круг. Старший брат Каспар и кузен Пий Иероним – профессора во Фрайбургском университете. Дядя художника, Иероним, состоит при императорском дворе, но одновременно является членом Коллегии поэтов (Collegium poetarum et mathematicorum) Конрада Цельтиса. Если верить Кристиану Мюллеру (на него ссылается Дилл), Амербах в июле 1536 г. вызывает Бальдунга из Страсбурга в Базель, чтобы рисовать мертвого Эразма Роттердамского. В 1518 г. Бальдунг рисует портрет Филиппа Войта, ученика Эразма. Иными словами, связь художника с «новым апостолом» Конрадом Цельтисом и с великим Эразмом, пусть и опосредованно, несомненна. Атмосфера фрайбургского кружка располагает к вольнодумству – но не к деятельности заговорщиков; Дилл цитирует письмо Войта к Амербаху: «…шлю пожелания удачи из пьяного Фрайбурга; ибо, когда я пишу это письмо в свете лампы, мы сидим, как всегда, рядом с чашами, возбужденные и пьяные». Шутливость Бальдунга (он участник бдений) получает дополнительное объяснение.

Амербах в одной из эпиграмм именует Бальдунга «вторым Апеллесом», авторитет художника среди интеллектуалов (отнюдь не карбонариев) высок; тому причиной не только вольнодумство, но эрудиция и мастерство. Время, проведенное в кругу фрайбургских школяров, дает повод утверждать, что художник составил круг заказчиков из гуманитариев. Поиск клиентов – этим всю жизнь занимался Гольбейн – Бальдунгу чужд, он не стал портретистом. Творчество не пострадало от прихоти клиентов; силы не истрачены на амбиции королей, как произошло с Альтдорфером, Дюрером, Гольбейном. Атмосфера университета пригодилась для иного.

Бальдунг концентрирует усилия, компонуя мир сообразно университетской науке – сопрягая знания; его способ рассуждения соединяет высокую эрудицию, дух леса и потребность обновить веру. Новая вера должна синтезировать знания – так пусть вера родится из сопряжения ведовства и благодати.

7

Ведьмы Бальдунга Грина – от них прямой путь к ведьмам Гойи – заслуживают того, чтобы быть изученными не менее пристально, чем мадонны кватроченто. Многие указывают (в частности, Бринкманн в своей монографии делает это многократно) на сходство моделей (не образа, но телосложения и его трактовки) с персонажами Дюрера, которых, в свою очередь, легко соотнести с итальянскими прототипами, с героинями Джорджоне или Боттичелли. И сходство, безусловно, имеется. Возможно сравнение и с пластикой итальянского маньеризма – и, допустив это сравнение, легко сопоставить странности и гротески маньеристов с курьезами и сатирой Бальдунга. Тем не менее эстетика Бальдунга иная.

Бальдунг работает в той среде, для которой итальянская эстетика является образцом. Избежать общего эстетического кода практически невозможно. Пластика кватроченто стала своего рода универсальным лингва-франка европейского рисования, академии транслируют язык повсеместно, и традиции готические, если такие и были в Бургундии или Провансе век назад, отступили перед академическим каноном – вопрос скорее в том, можно ли избежать канона, нежели повторить его.

Венера Лукаса Кранаха почти буквально вторит контурами фигуры Венере Боттичелли – при полном несходстве культур и темпераментов художников. «Адам и Ева» Дюрера – на эту вещь ссылаются чаще всего, говоря об обнаженных Бальдунга, – была скопирована многими учениками нюрнбергского мастера, Бальдунг не исключение. Копии свободные, но пластика рисунка действительно вторит Дюреру. (Впрочем, в скобках заметим, что свободная копия «Адама и Евы» Дюрера приписана Бальдунгу не вполне убедительно.) Ганс Бальдунг и впрямь заимствует иные ракурсы у Дюрера и у итальянцев, впрочем, настолько классические ракурсы, что слово «заимствование» не вполне уместно. Так, в рисунке «Две ведьмы и кот» поза лежащей на кровати молодой ведьмы схожа с позой Венер Джорджоне и Тициана – но такого рода рифма скорее воспринимается пародийной, а не подражательной. Нарисовать ведьму схожей с Венерой – тут впору говорить об издевке.

Речь, однако, не о манере рисования тела (хотя и здесь, как увидим в дальнейшем, различие существенное), но о созданном женском образе.

Ганс Бальдунг Грин сделал своими героинями ведьм Черного леса осознанно; аллегорическое мышление Бальдунга движется не по привычному для кватроченто пути: Венера земная – Венера небесная, Венера – Дева Мария, но совершенно иным, кощунственным путем: ведьма становится Венерой, природная языческая дохристианская сила жизни становится эстетической ценностью. Ничего подобного Дюрер утвердить не собирался.

Для Дюрера ведьма – носитель зла и соблазна, для Бальдунга ведьма – желанная и страстная женщина, напоминающая героинь Гойи своей витальной силой. «Обнаженная маха» Франсиско Гойи притягивает и заставляет себя любить, но эта манящая красавица ни в коем случае не ассоциируется ни с Небесной Венерой, ни с христианской благодатью, переданной в мир посредством женской красоты. Неоплатонизм чужд Гойе в принципе. «Обнаженная маха» происходит от лесных ведьм Бальдунга, и генезис у них общий – они произошли от сопротивления эстетике Ренессанса, отрицания неоплатонизма. Гойевский эротический пафос, сколь бы странно это ни прозвучало, во многом носит антифранцузский, антипросветительский и антиренессансный характер. Это торжество национального, природно-испанского, не обузданного культурным стереотипом темперамента. И ровно тот же импульс природно-до-культурного эротического начала вызвал к жизни ведьм Бальдунга.

Тела лесных ведьм, алебастрово-белые, нежные, чувственные, написаны так, как не писали женские тела ни художники кватроченто, ни современники Бальдунга – Дюрер и Кранах. Картины с обнаженными женщинами, безусловно, эротические – а рядом с Бальдунгом в те годы довольно много эротической художественной продукции. Бехама даже привлекают к суду за наивную порнографию. То, что Бальдунг озабочен проблемой пола, сам художник охотно вышучивает – в рисунке «Мучения святого Себастьяна» (Музей в Роттердаме, 1515) он изображает стрелу, вонзившуюся в причинное место мученика – нетипичная деталь для подобного сюжета. Надо ли говорить, что в святом Себастьяне легко угадать черты автопортрета. Однако эротизм Бальдунга отличен и от вульгарных сцен, нарисованных современниками, и от изысканной эротики итальянского маньеризма. Попросту говоря, Бальдунг изображает эротику, но не разврат.

Сравнить эти два типа чувственности и два различных способа наслаждения, любования женскими прелестями – необходимо. Ганс Бальдунг Грин художник не целомудренный, любит женское тело; но когда в описании его картин используют слово «похоть», совершают ошибку. Ни похоти, ни вульгарности в его картинах нет совсем. В штутгартском рисунке «Любовная пара» изображены лежащие рядом обнаженные мужчина и женщина, однако иного чувства, помимо взаимной нежности, в этих людях нет. Когда Люсьен Фрейд рисует два обнаженных тела, лежащих рядом, зритель невольно думает о половом акте, который только что завершен. Но обнаженные Бальдунга, чем бы они ни занимались до того, как уснули, подобной мысли не вызывают. Похоть присутствует в скабрезных гравюрах Бехама, утонченная извращенность и светский разврат характерны для итальянского маньеризма; ведьмы Бальдунга, влекущие, эротичные и беззастенчивые – не развратны. Ведьмы Бальдунга агрессивно выражают некое нецеломудренное, антидобропорядочное чувство, но это не разврат, а эпатаж.

Ведьмы Бальдунга вызывающе эпатируют христианскую мораль, издеваются над моральной эстетикой христианства. Но к разврату этот эпатаж отношения не имеет. Скажем, фривольные сцены современника Бальдунга Джулио Романо не имеют в виду никакого антихристианского утверждения; совокупляющиеся пары не то чтобы отрицают христианскую мораль, наверняка они примерные прихожане, извращенное сплетение античной похоти и христианской символики кажется естественным; а ведьмы Бальдунга вызывающе эпатируют христианскую эстетику, но при этом не развратны.

Графический лист со страннейшим названием «Новогоднее поздравление» изображает трех ведьм, которые сплелись голыми телами в причудливую фигуру, пожалуй, даже эротическую; изображен не лесбийский акт, но эпатирующая зрителя оргия.

Давно установлено, что данный лист есть пародия на традиционную рождественскую открытку, где фигуры волхвов или музыкантов должны образовать литеру «Х». Ведьмы сплелись так, что их голые тела образуют литеру «Х» – а смысловым центром композиции является распахнутая вагина ведьмы, стоящей на четвереньках задом к зрителю. И это не эротическая картина, а насмешка над Таинством Рождества.

Глядя на этот рисунок, вспоминаешь Панурга, приехавшего к ведьме (Пантагрюэль именуют ее сивиллой) за советом. И вот ведьма, вместо того чтобы произнести пророчество – а речь идет о женитьбе и потомстве, – поворачивается к Панургу задом и задирает подол.

– Вот она, сивиллина пещера! – восклицает Панург, и ни читатель, ни участники этой сцены нимало не помышляют об эротике. Это не скабрезность, нет. Это эпатаж в том Бахтиным описанном ключе, которым ни книга Рабле, ни картины Бальдунга не открываются, но который, однако, помогает увидеть, что телесное – не обязательно разврат.

Бальдунг говорит о сакральном так же свободно, как Вийон или Рабле, и легко соединяет скабрезное с сакральным, чтобы резче выделить сакральное. Этот прием применяли впоследствии Бертольд Брехт или русский сатирик Зиновьев. Четверостишие из «Зияющих Высот»:

У моей зазнобы в попе поломалась клизма,

Снова бродит по Европе призрак коммунизма, —

схоже свой семантикой с картинами Бальдунга.

«Новогоднее поздравление» – издевательское название сродни подписям Гойи к листам «Капричос», и если вспомнить, что рядом с обнаженной ведьмой Бальдунг порой рисует гитару, то ассоциация «женщина-гитара» напрашивается. Свободная музыка гитары и церковный хорал – несовместимы; таким образом, ирония надписи становится понятной. В этой связи сошлюсь на еще одного художника, близкого по типу эпатажности Бальдунгу. У Бальтюса есть картина «Урок игры на гитаре», полная именно такого же, вызывающего и одновременно не-развратного эротизма. Картина изображает молодую женщину, на коленях которой, выгнувшись, лежит девочка, причем ее платье задралось, и вагина – как и на листе Бальдунга – становится смысловым центром картины. Вне анализа графического листа Бальдунга «Новогоднее поздравление» вещь Бальтюса «Урок игры на гитаре» понятна мало, но стоит соотнести расположение тел учительницы музыки и ученицы (их тела образуют ту же литеру Х), как вместо странной садистской сцены мы видим антиклерикальную иронию. Впрочем, то было замечание на полях рассказа о ведьмах Черного леса.

Франкфуртская картина с двумя ведьмами вполне могла бы экспонироваться подле черных картин Гойи, а говоря о сладострастных ведьмах, мудрено не сравнить с ними ведьму из «Фауста», заигрывающую с Мефистофелем. Любопытно, что чувственное влечение Гете к античности (что ясно видно по второй, «классической» Вальпургиевой ночи из второй, «античной» части «Фауста») берет свое начало именно в том – немного ироничном, холодно-эротичном взгляде на античную культуру, что мы встречаем у Бальдунга Грина. «Мудрая сивилла», как называет ее Мефистофель, в прошлом не чужда эротических проказ, мы узнаем это из ее воспоминаний, но это – так, на заднем плане истории. Франкфуртская картина сознательно пародирует неоплатонический дискурс – сопоставление Любви Земной и Любви Небесной; здесь, как и у Тициана, представлены две красавицы, чьи стати рифмуются и зеркально отражаются, но явлены лесные создания, иначе толкующие и ту субстанцию, и другую. Это тоже Любовь, но иная, не учтенная неоплатонизмом. Пламя, горящее за ведьмами (а горизонт объят пламенем), и пламя, горящее в тиглях ведьм (почти на каждой картине с ведьмами одна из них держит в руках раскаленную чашу алхимика с языками огня), говорят нам о том, что Бальдунг описывает процесс изготовления волшебного варева, в котором обе субстанции Фичино вплавляются одна в другую. Именно потому, что Бальдунг не исповедует ни религию неоплатонизма, ни доктрину Аристотеля, давно сросшуюся стараниями Августина и Фичино с христианством, он язвительно изобразил греческого философа Аристотеля, которого оседлала лесная ведьма. Формально это изображение Аристотеля и его жены Филис – по преданию, философ был подкаблучником, и жена ездила на нем верхом, вероятно, в переносном смысле – но фактически Бальдунг Грин нарисовал свою шварцвальдскую ведьму верхом на аристотелевском учении.

Для того чтобы это предположение не казалось спекуляцией, переведем взгляд от рисунка с Аристотелем на картину, датированную 1530 г. (Стокгольмский музей), которую называют «Меркурий». На самом деле на картине изображен не римский бог Меркурий, покровитель воровства и торговли, но Гермес Трисмегист – в своем характерном шлеме с крыльями, со своей патриархальной бородой (не присущей Меркурию) и с его знаменитым жезлом, на котором змеи сплетают узор бесконечности.

В образе Гермеса Трисмегиста художник изобразил самого себя, это автопортрет. Так Бальдунг обозначает свою роль в искусстве: подобно Гермесу Трисмегисту, он синтезирует многие знания в единую науку жизни, в общее комплексное вещество, дающее жизненную энергию. Он сплавляет воедино эстетику кватроченто (традицию, перенятую Дюрером), витальную силу Черного леса, германский дух и даже христианскую доктрину – правда, трактованную своеобразно.

Именно потому что он – Гермес Трисмегист, он может одновременно писать Фрайбургский алтарь с Распятием, ведьм Шварцвальда и Венер, которые оказываются ведьмами; все это компоненты единой мистерии.

Стоит осознать Ганса Бальдунга как альтер эго Гермеса Трисмегиста, и его прозвище Грин (зеленый) получает дополнительное прочтение в контексте «Изумрудной скрижали», главного сочинения Трисмегиста.

В знаменитой и столь трудно толкуемой «Ведьме» (1515, Нюрнберг) он рисует нагую красавицу, заигрывающую с драконом. Этот рисунок заслуживает подробного описания. Изображена женщина (ее называют ведьмой, но с равным успехом можно назвать и Афродитой), стоящая над змеем, которому Амур насильно раздвигает пасть. Женщина стоит в позе Венеры Каллипиги, бесстыдно выпятив зад так, что видна ее вагина, из ее влагалища хлещет широкая струя прямо в пасть чудовищу. Толкования множатся: иные считают этот поток мочой, иные менструальной кровью, кто-то говорит об акте орального секса. При всем том в композиции имеется существенная деталь: тело дракона представляет собой портал – его пасть раскрыта, но его хвост образует еще одну пасть – и жидкость, извергнутая женщиной, проходит сквозь тело дракона и вылетает из пасти на его хвосте, а оттуда устремляется в небо. Изображен круговорот, и это круговорот жизненной энергии. Не моча, не менструальная кровь и не сперма; изображен процесс оплодотворения мира: женщина (Венера… ведьма… сивилла…) есть источник жизненной силы, которая питает мир. Данный рисунок – воплощение алхимии Трисмегиста и того, что Бальдунг ждет от ведьм и от Шварцвальда. Ведьмы Бальдунга – не развратницы, они жрицы и делатели, в том смысле, в каком употребляли это слово алхимики.

В изображении тел и ветвей Бальдунг сам становится алхимиком. Для изображения сплетения ветвей и морщин тела техника гравюры пригодна едва ли не больше, чем масло. Резец режет медь, точно морщина режет плоть, точно трещина расслаивает дерево. Стихия леса перетекает в стихию народного сознания и воспета с той же страстью, с какой Беллини и Мантенья воспевают античные руины. Лес для германцев – тот же Рим. Ренессанс латинской Европы родился через крещение язычества; антитеза кватроченто явлена германцами через природу лесной алхимической стихии. Рациональное начало (по Бальдунгу – Гермес Трисмегист) сумело сплавить в алхимическом тигле особый продукт: просвещенное знание с природой народного сознания – это и есть Реформация. Краеугольный шеллинговский термин «продуцирование» есть точнейшее описание метода Ганса Бальдунга; и в этом термине содержится немалая доля мистики. Спустя почти триста лет после написания Фрайбургского алтаря, в самом начале XIX в., в период интенсивного самосознания германской культуры, Фридрих Шеллинг вывел классические эстетические формулы и – не связывая свою теорию с именем Бальдунга – фактически обобщил опыт художника. Германская мысль строила универсальную идею блага в связи, но и поверх античного и неоплатонического опыта – на основе собственной мифологии. Шеллинговская «Система трансцендентального идеализма» (1800) и, чуть позже, «Об отношении природы и искусства» развивают ту эстетическую доктрину, что легла, в частности, в основу немецкого романтизма, а высшей своей целью имела создание обновленного принципа единения европейской эстетики. Германское Просвещение приняло миссию итальянского кватроченто. То, чего не осуществил гедонистический неоплатонизм Фичино, те универсальные схемы, которые желал утвердить Пико, то есть основания мировой эстетики и, соответственно, мирового общежития, германские философы Шеллинг и Шлегель (следуя за Гегелем, утилизируя его) пожелали возродить на основе переосмысленного германского мифа. Новалис, великий мечтатель, в 1799 г. пишет волшебную ретрофантазию «Христианский мир или Европа», желая – вслед за итальянскими неоплатониками! – видеть единое европейское универсальное государство, которое объединится на основе возврата к средневековому (!) типу христианства. Фридрих Шеллинг, крупнейший ум века, предлагает обратиться к мифологии (и греческой, и германской), дабы наполнить новой силой христианскую идею. Эту мысль прежде пестовало итальянское Возрождение, но связывало возвращение к мифу с республиканским строем и свободой отдельного человека. Германская философия растворяет отдельное «Я» между объективным и субъективным, творческая деятельность сознательна и бессознательна одновременно. Это утверждение и одновременное отрицание «Я», ощущение зыбкости «Я» лежит в основе германской сатирической новеллы Просвещения, это эстетика большой империи, и в дальнейшем человечество увидит, как такая эстетика может эволюционировать и к чему это может вести. Однако на том, шеллинговском, этапе программа звучит многообещающе. Шеллинг постулирует то, что называет «бесконечность бессознательности» – в обращении к натурфилософии культуры. Согласно Шеллингу, художник (Бальдунг объективно выполнил эту задачу) обращается к бессознательному народному творчеству, в котором содержится неисчерпаемый смысл, и – путем трансляции этой силы – сообщает потенцию телу всемирной культуры. Всемирное единое тело – соединение реального и идеального, природного и культурного; эту, такую германскую, абсолютно шеллинговскую идею – выразил яснее других Бальдунг Грин. Германское Просвещение, этот второй европейский Ренессанс, пожелавшее заново выстроить связь с мифом и античностью германское Просвещение, давшее продуманную эстетику, как это ни парадоксально, не подарило миру великого живописца, конгениального эстетике Шеллинга и масштабу Гегеля. Тот, неоплатонический Ренессанс дал Микеланджело и Мантенью рядом с Фичино и Пико – а какого мастера вдохновила эстетика Шеллинга?

И ответ на этот столь часто возникающий вопрос прозвучит странно – первым художником германского Просвещения был Бальдунг Грин. Если Дюрер еще продолжает традицию итальянского Ренессанса, то Бальдунг Грин уже обозначает радикальное отличие германского Ренессанса от итальянского. То, что впоследствии германское Просвещение усилит эту тенденцию, то, что идея Мирового духа и концепция единого Мирового тела культуры Просвещения разовьет Ренессанс до категориальной философии; то, что в XX в. идея национального мифа эволюционировала в проект всемирной тотальной империи, основанной на мифологии, вряд ли можно вменить Бальдунгу в вину или поставить в заслугу – но последовательное рассуждение выстраивает эту связь. Ведьмы Шварцвальда в эстетике Бальдунга означают сопротивление ренессансному канону, в эстетике Шеллинга они же символизируют проект новой общеевропейской эстетики, в концепции Третьего рейха мистическая эзотерика выполняет роль фильтра, отсеивающего инородцев. И природа этих явлений одна и та же.

8

Когда, вслед за Шеллингом, мы рассуждаем о единении реального и идеального, явленном через искусство, надо представить творчество художника как совокупность образов – не только зеленое пламя леса и улыбки ведьм, но сам философский камень, который ищет художник. Художник точно алхимик соединяет разные субстанции: христианские доктрины и народные предания. Огнем, в котором выплавляется новый продукт, для Бальдунга стала сатира. Цель работы, если и не отчетливо сформулирована художником, все же очевидна: создание всемирного единого тела культуры, которое способно заменить несостоявшийся проект кватроченто и Рима. Метод германской рациональной алхимии состоит в выявлении культурных противоречий, неизбежных при заимствовании латинского христианства. В XIX в. сатира над латинским миром станет очевидной, в XX в. примет гротескный характер. Но и алхимик Бальдунг изучает бывшие в употреблении латинского христианства элементы, отбрасывает израсходованное и ненужное, заменяет их на живые.

Культура вообще подобна алхимии.

Элементы подбирают почти наугад, но в процессе использования выясняют их свойства и отбрасывают ненужные. Историк искусства складывает своего рода пазл из картин и образов; часто у него возникает впечатление, что пазл сложился – историк находит картины итальянских и германских мастеров, совпадающие и сюжетно и, порой, характеристикой персонажей. Но общая картина, которую составят точно сложенные детали пазла, может разительно отличаться от случайных сопоставлений.

Германские романтики XIX в. возродились в германских экспрессионистах XX в., а последние уже настолько очевидно оппонировали Ренессансу, что отрицать это невозможно. Тенденция, которая определила эту оппозицию, заложена в паре Дюрер – Бальдунг.

Прохладные, болотистые тона сумрачного леса Бальдунг столь виртуозно наслаивал один на другой, что возникает ощущение ветра, оттенки зеленого сплавлены в общий вихрь. Из этого вихревого движения кисти родилось определение, данное Бальдунгу Грину историком искусств Буссманом: «в творчестве Бальдунга горит холодный огонь». Германские экспрессионисты XX в., воображавшие, будто наследуют Бальдунгу, истолковали вихрь в зеленой чаще как прославление стихии. Отто Мюллер создал сотни одинаковых холстов, на которых изображены нагие девицы в лесу, – писал резкими мазками, подменяя энергией жеста энергию мысли. Нагие девушки Мюллера задуманы как развитие образа ведьм Бальдунга, и, хотя неряшливые холсты Мюллера имеют мало общего с рациональным письмом Ганса Бальдунга Грина, связь присутствует.

Старый мир латинской утопии разрушен, крушение его художник Бальдунг описывает ехидно. Ганс Бальдунг Грин жил в Европе, идеология и вера которой распались. То была катастрофа страшней Октябрьской революции и, подобно революции, наступила по причине того, что прежний порядок никуда не годился. Ганс Бальдунг Грин последовательно изображает, почему отказали привычные для латинского мира культурные алгоритмы. Сатира Бальдунга имеет иную природу, нежели гротеск маньеризма: маньеризм длит агонию умирающего Ренессанса – Бальдунг строит новую эстетику.

Сказав о Ковчеге, который не спас утопающих; об архангеле Михаиле, который не в состоянии судить; о ведьмах-алхимиках; о лесе, который заменил собор, невозможно умолчать о Савле, который, несмотря на призыв к прозрению свыше, так и не стал Павлом. Такая трактовка знаменитой гравюры «Околдованный конюх» непривычна, такую интерпретацию не высказывали – ее необходимо обосновать.

Гравюра «Околдованный конюх» считается «одним из самых загадочных произведений германского Ренессанса».

Связана гравюра с циклом произведений Грина, посвященных лошадям. Цикл гравюр с дикими вольными конями необычен не только для творчества Бальдунга, но и для искусства Ренессанса в целом. Из возможных сопоставлений на ум приходит разве что миланский памятник Сфорца, сооруженный Леонардо в виде неукротимого коня. Теоретически Бальдунг мог бы памятник видеть, но в 1499 г. памятник был уничтожен французскими солдатами, и к тому же Бальдунг едва ли не единственный из великих германских художников, о чьем путешествии в Италию ничего не известно.

Упорно он развивает тему, рисует табун диких лесных коней. Манифестом ученого художника стали гравюры с дикими лошадьми, выполненные не на заказ, не для храма или коллекционера, но для себя. В ту пору жанра анимализма не существовало, и Бальдунг не воспевал охоты курфюрстов. Чтобы увидеть, что значат для него дикие кони в волшебном лесу, населенном сивиллами, надо оценить творчество мастера в целом.

В картине «Околдованный конюх» изображен человек, лежащий навзничь в ракурсе мантеньевского Христа; подле него, гордо выгнув шею, стоит кобыла. Сцена происходит в тесной комнате. На стене герб Бальдунгов – единорог; подле герба, справа, открыто окно. Через окно в комнату проникла ведьма, в руке ведьмы – факел.

Замкнутая комната, убитый рыцарь, гордо стоящий конь, женщина, просунувшая в окно руку со светом… И вдруг сознаешь, что эта картина тебе знакома: в этом произведении в руке у ведьмы факел, на другой картине изображена лампа в руке женщины. На гравюре Бальдунга нарисован гордый конь, на другой картине – триумфальный бык. Ведь это «Герника» Пикассо.

Убитый матадор Пикассо на картине «Герника» в такой же степени автопортрет, что и автопортрет, созданный Бальдунгом. Пикассо всегда ассоциировал себя с тореро и свою миссию художника видел в схватке с угрюмой силой природы. Поверженный победитель быков, темной природной силы, и поверженный укротитель диких лошадей – разумеется, «Герника» опиралась и на «Околдованного конюха». Пикассо нарисовал проигранную корриду, в которой матадор пал; Бальдунг нарисовал укротителя лошадей, уснувшего мертвым сном.

В гравюре «Околдованный конюх», в распростертой фигуре конюха, художник тоже нарисовал самого себя – на стене подле окна с ведьмой изображен герб семьи художника: семья Бальдунга фон Левена имела герб с единорогом на красном поле; яснее сказать, что перед нами автопортрет, нельзя.

В обоих случаях (в «Гернике» и «Околдованном конюхе») важно понять, кто приносит свет в комнату? Что этот свет значит в лесу Бальдунга? И кто его дикие лошади?

В серии гравюр с дикими лошадьми на первый взгляд нет очевидного сюжета. Гордые кони, взбешенные кони, дерущиеся кони – порой этот образ трактуют как аллегорию похоти, а гравюры – как осуждение сладострастия. Однако сладострастие и похоть Бальдунг Грин не рисовал вовсе; выше говорилось о том, что его эротизм иного свойства. Монументальность конских тел, мощь ракурсов мешают признать в персонажах греховные создания; если и грех, то не сладострастия – скорее, гордыни. Похоть – чувство, вызванное ленью и душевной вялостью, но страсть, которую изображает Бальдунг в своих лошадях, поднимает в душе созидательную мощь. Усмотреть в этих неподвластных узде созданиях «гнев и гордыню» возможно, но этим толкования не исчерпываются; гнев и гордыня этих коней – не приобретенные грехи, но онтологические свойства. Бальдунгом нарисован порыв к свободе, присущий живому существу, и мы не ошибемся, если проследим генезис «Бега свободных лошадей» Теодора Жерико прямо от диких лошадей Бальдунга Грина. Идея революции и республики в сознании парижского мастера Жерико связана с образом свободных от узды лошадей (ср. Высоцкий: «я согласен бегать в табуне, но не под седлом и без узды»). Одна из картин так и называется: «Бег свободных лошадей в Риме» – парижанин рисовал пьяных от своей вольности лошадей. Страстные, мощные, летящие фигуры лошадей Жерико распластались в воздухе (картина «Дерби»); определить этот полет как выражение гордыни возможно. Но не гордыня здесь доминирует – это гордая страсть освобождения. Ту же гордую страсть, которую Жерико передал в последнем усилии умирающих на плоту «Медузы», французский мастер воплотил в «Беге свободных лошадей». Свободные лошади Жерико – гимн республиканскому правлению, но прийти к этому выводу нам позволяет анализ гравюр Бальдунга Грина. Рассмотренные внутри творчества мастера из Страсбурга и в связи с работами его окружения, дикие лошади Грина становятся символом народной стихии бунта. Как и Гойю, изменившегося в период Наполеоновских войн, художника из Страсбурга Бальдунга Грина потрясла крестьянская война; рейхлиновский спор завершился Реформацией и крестьянской войной. Табун вольных лесных скакунов – это портрет крестьянской общины, спорящей, драчливой и своенравной, но прежде всего свободной. Это, конечно же, и портреты вольных городов Германии, но в большей степени табун лошадей – это образ крестьянского схода, деревенского совета, народного «рата».

Лошадь – существо еще более униженное, чем сам крестьянин; униженное тяжелым ежедневным трудом. И одновременно мифологическая ипостась коня, явленная в персонажах языческих верований: келпи, агиски, кьярд, кобылиц Диомеда из греческой мифологии и т. п., предстает неукротимой силой, мстящей за унижение лошади в быту. Конь северных мифов не признает узды, он вершит свой суд над былыми конюхами. Таков, по сути, народ – постоянно униженный, но однажды ставший грозной стихией. Бальдунг нарисовал мифологическую ипостась коней, то есть нарисовал воплощение народного гнева. Стилистически рисунок Бальдунга в этих гравюрах восходит к Поллайоло: сохранились рисунки Дюрера с гравюр Поллайоло и Мантеньи, их изучал в нюрнбергской мастерской и Бальдунг. Гравюры Бальдунга с дерущимися лошадьми по пафосу и исполнению напоминают гравюру Поллайоло «Битва десяти обнаженных», где изображены голые люди, дерущиеся в лесу. В работе Поллайоло есть животное начало, передающее азарт боя: воины обнажены, но вооружены мечами, нагие воины словно дикие звери в чаще. Так Бальдунг и рисовал мускулистых скакунов: физиологическая страсть выражает себя через схватку, но это порыв к природной воле. Поллайоло, скорее всего, изображал агрессию общества.

Ни секунды не сомневаюсь, что Жерико вдохновлялся дикими лошадьми Бальдунга. К слову, последователь и младший друг Жерико, прославленный Эжен Делакруа, отдал дань рисованию коней: его арабские скакуны – вставшие на дыбы, сцепившиеся в схватке – также могут напомнить композицию Бальдунга. «Дерущиеся кони» Делакруа – чем не парафраз к гравюрам страсбургского мастера? Однако социальным символом романтическая картина Делакруа не становится никоим образом, тогда как Жерико и Бальдунг используют своенравие свободных лошадей как социальную метафору. И, понятые так, лошади Бальдунга Грина уже не могут воплощать грех, эти скакуны не хороши и не плохи, они попросту есть – это не осуждение, но констатация народного бытия.

Историк искусств, рассуждая об «Околдованном конюхе», отсылает к гравюре так называемого Мастера Петрарки (авторитетный Альфиус Майер Хайатт в 1971 г. идентифицирует Мастера Петрарки как Ханса Вейдица Второго (молодого), но более поздние исследователи эту версию не поддерживают), где нарисована бешеная лошадь, в гриву коей вцепился обезумевший от страха конюх. Мастер Петрарки – художник бесхитростный, он рисовал эмоции. В те годы в Германии работало несколько темпераментных мастеров (некоторые учились у Дюрера, их почерк совпадает), изображавших события крестьянских войн, опьянение насилием. Аналогия с такими произведениями возможна, однако суть гравюры «Околдованный конюх» много сложнее. Конь, неукрощенный житель волшебного леса, повернул к нам гордую голову, глаза сверкают. Он не подвластен конюху – и, кажется, гравюра именно о победе свободы над культурой. Конюх – профессия малозначительная. Но, исходя из того, что Бальдунг нарисовал в конюхе самого себя, и того, что лошадь в мифологии Бальдунга Грина существо героическое, деятельность конюха приобретает символическое значение укрощения свободы культурой, обрядом, цивилизацией. В конце концов, именно это и осуществляет искусство по отношению к природе – отражает свободные стихийные силы в культурных формах. В этом смысле художник – конюх свободы. Конюх пытался объездить неукротимую свободу – или пытался ухаживать за свободой и служить свободе? И вот он повержен, ничего не получилось.

Простейшее бытовое толкование символа: изображен нобиль, тщетно пытавшийся обуздать народную стихию, – или изображен тот, кто пытался идти вместе с народом в его восстании, но не сумел.

Такому символическому прочтению не противоречит и буквальный, иллюстративный экфрасис гравюры. Дидактическое иллюстративное толкование представляет Линда Халтс (Linda Hults, Sixteenth Century journal), опубликовавшая подробный разбор сюжета. Линда Халтс приводит мнения и предыдущих исследователей, следует упомянуть и внимательный анализ Ч. А. Мезенцевой. Суть поисков сводится к обнаружению именно той легенды, которую проиллюстрировал художник Ганс Бальдунг Грин. Никто и не сомневается в том, что Бальдунг иллюстрировал одну из легенд, вопросы заключаются в том, какую именно: либо героем является рыцарь-разбойник, либо пилигрим, либо конюх – и вот один из них разбудил дьявола, принявшего обличие коня. Эти поиски, нужные для понимания окружавшего Бальдунга слоя народной культуры, не имеют прямого отношения к созданию художественного образа. Можно бы удовлетвориться иллюстрированием легенды, если бы не склонность Бальдунга Грина к издевке надо всем, в том числе над колдовством. Язычник может высмеять библейскую притчу о ковчеге, но язычник не станет смеяться над колдунами и ведьмами – а Бальдунг, подобно Гойе, всегда трунит и над Церковью, и над силами зла. Тот, кто высмеивает христианство, часто верит в судьбу как стихию – но Бальдунг, подобно Гойе, равно издевавшемуся над инквизиторами и ведьмами, не верит ни в каноническое Писание, ни в языческую легенду. Художник – создатель своих собственных легенд и собственного Писания.

Укротитель вольных коней лежит ногами к нижнему краю картины, в знаменитом ракурсе «Мертвого Христа» Мантеньи, который известен всякому художнику. Эта метафора включена в семантику картины – наряду с прочими компонентами. Непродуктивно искать одну отправную точку: мертвого Христа Мантеньи или средневековую германскую легенду; сопряжение импульсов рождает конкретный образ. Пластическое содержание листа неумолимо отсылает зрителя к Евангелию – и тогда вспоминаешь того, кто упал с коня, ослепленный светом.

Если буквальное толкование заставляет нас видеть иллюстрацию к народной легенде о злых чарах, то метафизическое толкование отсылает к притче о Савле. Согласно притче, всадники упали с коней, пораженные горним светом, причем Савл не погрузился в сон, подобно прочим, но воспрял для новой жизни и стал апостолом Павлом. Произошло это на лесной тропе, ведущей в Дамаск. В гравюре Бальдунга все условия притчи соблюдены: лошадь и даже свет свыше – его олицетворяет колдунья с факелом, появившаяся в окне. Разница в том, что, упав с лошади, Савл не воспрял к истинной вере, но погрузился в вечный сон. Это «непробуждение» Савла вплетено в языческую легенду про рыцаря-разбойника и конюха; одно толкование не отрицает другое, но дополняет. В этом особенность метафорического языка протестантской гравюры в целом – в сопряжении языка легенды и писания; но в еще большей степени в этом особенность языка Бальдунга Грина.

Уснувший Савл и неукрощенная свобода; неудачная попытка приручить природную силу; бессилие веры рядом с природной (народной?) стихией; торжество язычества, но сомнительное и недолгое торжество. Гордой дикой лошади противостоит не конюх – он спит или мертв. Действительный оппонент стихии лесной вольницы – единорог на гербе. Единорог, сугубо христианский символ, божественный зверь Девы Марии – и одновременно гербовый символ семьи Бальдунгов, семьи высоко образованной, гуманистической, встал на дыбы и не выглядит смирившимся перед грозной волей лошади. То, что Бальдунг всегда остается представителем университетской культуры и не принимает дикой свободы, слишком очевидно из всех работ мастера.

То, что художник размышляет над проблемой сна, как второй реальности, о переходе долгого сна в мертвый сон – очевидно; до «Околдованного конюха» Ганс Бальдунг создает картину «Пирам и Фисба» (историю он мог прочесть у Овидия или Боккаччо), в которой причиной трагедии стал сон возлюбленного Фисбы. Пирам на картине изображен почти в том же ракурсе, что и конюх на гравюре, что и Христос Мантеньи. Сошлюсь здесь также на знаменитый в то время текст «Гипноэротомахия Полифила» и «Роман о розе»: анализ сна как второй реальности (усугубим это рассуждение: сон – реальность языческая, именно как языческая реальность вступает в контакт с христианским сознанием) стал необходим в рассуждении о столкновении сознания и подсознания. Единожды поставленный вопрос о сне и подсознании художник длит и усложняет – так возникает развернутое, продуманное утверждение. Так, из нескольких направлений мысли, родилась пикассовская «Герника».

Процесс творчества и размышления над картиной проходит совершенно иначе. Образы приходят к художнику сами собой. Сократ подчас говорит о властном «даймоне», который руководит его действиями – его речи о даймоне фиксировали и Платон, и Ксенофонт; этим властным внутренним чувством оправдывал себя Сократ и на суде. В платоновском диалоге «Федр» содержится рассуждение о четырех ипостасях вдохновения – однажды эти четыре ипостаси (прорицание от Аполлона, творческое неистовство от муз, таинства от Диониса, начало эротическое от Афродиты) как бы сливаются воедино. И тогда, видимо, и образуется это властное начало, которое ведет руку художника. Слияние этих начал в единый образ происходит именно под влиянием «даймона», демона познания, который во всем сомневается, который склонен к отрицанию, который скептичен. Из сомнений и отрицаний однажды рождается утверждение. Художественные образы, сотканные из многих соображений, зримо являются мастеру на том простом основании, что художник привык думать о жизни в разных ее ипостасях, размышлять над проблемами, связанными с различными воплощениями идеи.

Почему свет факела в композицию Бальдунга приносит ведьма из леса, а лампаду в сцену «Герники» приносит женщина, напоминающая об античном цикле Пикассо, – это вопрос особый.

9

В начале XVI в. в европейском искусстве появляется новый герой, до той поры немыслимый. Это во всех отношениях небывалый персонаж картин. Он движется грубо, он не пластичен, его рисуют иными линиями, нежели святых и нобилей. После бургундских готических вытянутых фигур, после плавных и текучих итальянских линий странно видеть этого угловатого кургузого персонажа. Он пришел в европейские картины с гравюр; сначала возник на резных гравюрах к германским шванкам, потом перекочевал в большие композиции на медной доске; а затем вошел и в пространство холста, словно в гостиную богатого дома вошел грязный гость с проезжей дороги, с пустырей войны. Это крестьянин, взявший оружие.

Крестьянская война вызвала к жизни нового персонажа в искусстве, которого можно бы назвать «персонажем второго плана», если бы подобный персонаж присутствовал на втором плане картин. Но ни на втором, ни на третьем плане картин Ренессанса такого человека нет. Произведения итальянского Ренессанса (церковные ретабли и светские картины) иногда впускают на задний план образ мирного землепашца, французские миниатюры порой показывают вдали, среди виноградников, буколических пейзан; протяженные пейзажи бургундских мастеров укрывают в синих просторах степенных горожан. Но такого самоуверенного, неопрятного молодчика, который отплясывает со своей крестьянкой прямо посреди картины, как явлено на гравюре Дюрера, – такого героя искусство не знает вовсе.

Сцену с пляшущими крестьянами после Дюрера повторили многие. Дюрер исполнил гравюру «Крестьянский танец» в 1514 г., а в 1525 г. (когда началась крестьянская война) этот отчаянный танец воспроизвели почти буквально и Урс Граф, и Даниэль Хопфер. И невозможно представить крестьянских свадеб Питера Брейгеля, Питера Шутника, без этого танца, крестьяне Брейгеля так пляшут и под виселицей. Такое залихватское рисование требуется, чтобы передать все ухватки и манеры нового человека, но такое рисование уже не следует античным пропорциям, напротив, нарушает все нормы. В «Крестьянском танце» Дюрер нарушил им же самим постулированное рисование; грубые протестантские гравюры ничего общего не имеют с эстетическим каноном, с золотым сечением. И Питер Брейгель научился такому рисованию вовсе не у Босха – тот в линиях и формах вторил Мемлингу; и не у бургундских мастеров, своих наставников по работе в Брюсселе и Антверпене; и не во время путешествия в Италию Брейгель подсмотрел такое рисование. Путешествие Брейгеля в Италию историки искусств поминают часто, но в Италию художник попал из Швейцарии, которую проехал в 1528–1529 гг. Там, у швейцарских мастеров, Брейгель и увидел такой рисунок. В это время в Швейцарии работают Урс Граф, Никлаус Мануэль и еще несколько первоклассных граверов, освоивших этот дерзкий способ рисовать кургузого, агрессивного крестьянина, скроенного не по античным лекалам. Брейгель и сам видел войну – но, возможно, в Швейцарии он подсмотрел, как опыт ландскнехта и повстанца переходит в опыт художника.

Крестьянская война вызвала к жизни мастеров, которые мало походили на своих ренессансных предшественников. Порой они брали уроки у Дюрера, а иногда даже учились у итальянцев или бургундцев, но, наследуя приемы работы, принесли в рисование не только новые сюжеты, но небывалую пластику. И в самом деле, какими линиями нарисовать мужика, взявшего вилы? Теми же линиями, какими рисуют мадонну? Этой грубой, самоуверенной и лихой пластике мы обязаны тому стилю рисования, которые явили в XVII в. – Калло, в XVIII в. – Маньяско и Хогарт, в XIX в. – Гойя; возникло почти карикатурное рисование и одновременно рисование героическое – как иначе передать гротескное время восстания? Если угодно, возникло рисование сопротивления. Герои, наделенные новой пластикой, движутся иначе, чем герои картин Ренессанса, они смотрят иначе, чем глядели гуманисты и аристократы.

На гравюрах участников и описателей времени крестьянской войны появился совсем чужой привычным гуманистическим штудиям персонаж – он чужой по отношению к концепции христианского гуманизма; он некрасив и немилосерден, он не учен и не озабочен проблемами духа; но он ведь тоже человек, включен в единую семантику гуманистического рассуждения и, следовательно, тоже претендует на то, чтобы его считали представителем гуманистической культуры.

Работы мастеров Европы – прежде всего Германии и Швейцарии – неожиданно ввели в гуманистическое искусство того, кого в русской литературе XIX в. именуют маленьким человеком. Или же, используя терминологию Сартра, здесь более уместную, назовем нового персонажа «другим». Это «другой» человек по отношению ко всей традиции гуманистического искусства Италии, Бургундии, Франции, Испании; «другой» по отношению к эстетике христианского гуманизма – как мы себе представляем таковую в синтезе евангельской морали и римского законодательства. Этот «другой» вне законодательства нобилей и вне морали, проповедуемой церковью. Он даже вне канонов рисования.

Время и художниками сделало людей неожиданных – многие из них совмещают несколько профессий: некоторые служат ландскнехтами, иные работают в городских советах, кто-то пишет памфлеты, кто-то освоил поденное ремесло. Художество уже не высокий досуг, возникает иная социальная среда, нисколько не схожая с Флорентийской академией и кружками латинистов эпохи Высокого Ренессанса. Любопытно, что эти грубые мастера, хронисты будней крестьянской войны, существуют параллельно с уходящей эпохой Высокого Ренессанса. Многие из этих мастеров стали известными недавно, и наверняка многих предстоит открыть полнее, как, например, предстоит идентифицировать «мастера Петрарки» – хрониста крестьянского сопротивления. Но известные имена стоит перечислить, чтобы увидеть, кто именно спрятан в густом мистическом лесу Бальдунга Грина. Они ведь вышли из леса, эти крестьянские художники, и созданный ими «другой» герой спрятан в лесу. В этот волшебный лес, последнее убежище «другого» – в лес из переплетенных линий и веток гравюры – эти мастера всегда готовы от зрителя спрятаться. Надо назвать Никлауса Мануэля, прозванного Дейч, поскольку он учился в Германии, ландскнехта, художника и поэта; Урса Графа, солдата-наемника и гравера; Георга Пенца, учившегося и у Дюрера, и у Рафаэля; Кристоффеля ван Зихема, оставившего нам портрет Томаса Мюнцера; Ханса Зебальда Бехама, представителя славной семьи Бехамов, он сам, его отец и брат выделяются среди так называемых малых мастеров; Йорга Ратгеба, примкнувшего к повстанцам и казненного властями. Бытописатели крестьянских драм, если смотреть на них из нашего времени, находятся в тени великого Дюрера, а крестьянская война началась через несколько лет после смерти великого Леонардо. Подспудно, но неумолимо происходит смена парадигмы высокого гуманизма – на более практический его извод. Этот натурфилософский вариант гуманизма, будто бы наследующий неоплатоническому, но на деле ему оппонирующий, воплотила Реформация и развило Просвещение. Ирония, спасающая от империи (выше говорено об этом новом языке – от Уленшпигеля до Швейка, от Симплициссимуса до героя Брехта, от Фауста до персонажа Венедикта Ерофеева).

И вопрос, который ставит новая эстетика, звучит резко по отношению к христианскому гуманизму кватроченто. Следует ли считать новый язык рисования, возникший на основе протестантских гравюр, гуманистическим – в том, Микеланджело и Дюрером утвержденном статусе?

В какой степени христианский гуманизм, как обдуманный синтез христианской морали и римского республиканского закона, может включить в себя подсознательный элемент языческого начала? Гражданский гуманизм Флоренции пестуют высокообразованные граждане, и никто из них – ни Пальмиери, ни Бруни, ни Салютати – не простирает свое сочувствие демократическим принципам до единения с крестьянством и беднотой. Гражданский гуманизм спорит со светским, дворцовым гуманизмом, но остается идеологией избранных, тех, кто понимает природу ценностей. Как передоверить это сокровище, взлелеянное в дебатах ученых мужей, грубому мужику, не знакомому с римским правом? Этот же вопрос задавали просвещенные люди России, принявшие революцию, разделившие пафос освобождения, но не знавшие, как делиться своими знаниями с теми, кому эти знания ни к чему. Знания заставляют принять доктрину общей свободы, но общая свобода не нуждается в знаниях.

Бальдунг удостоверяет, что подсознанием христианского гуманизма является народная стихия. Но до какой степени подсознание (язычество) управляет сознанием (христианской доктриной)? Этот конфликт – синтез сознания и подсознания становится темой Рабле и разрешается в образе Оракула Божественной Бутылки; в изобразительном искусстве внятный ответ на это дали Гойя и Пикассо. Возможно, Бальдунг одним из первых начал этот разговор.

В XX в. поэты и философы Серебряного века болезненно переживали приход так называемого нового человека, пролетария, отвергающего музеи; ужасались приходу «пролетарской культуры», слышали чугунный топот «грядущих гуннов». Хрупкая культура не выдерживала напора простых и вульгарных эмоций. В XVI в., когда протестанты выламывали святые образы из алтарных складней католических церквей, это было явным и вопиющим варварством. Иконоклазм (иконоборчество), который западный мир уже единожды переживал, явился снова – и сегодня, когда мы в музеях Северной Европы видим отдельные портреты донаторов XVI в., стоит подумать о том, что скорее всего перед зрителем лишь часть диптиха, а вторая часть, с изображением Марии или Иисуса, уничтожена. Варвар отменил живописный образ святого, но оказалось, что у варвара тоже имеется лицо и грубые руки – и он хочет иметь свой собственный портрет. И, более того, варвар имеет подругу и хочет с ней сплясать на площади – и есть даже мастер, желающий изобразить танец «другого». И вот этого «другого» человека искусство эпохи крестьянских войн заметило и сделало своим героем.

Более того, в руки одного из таких «других» – в руки лесной ведьмы, духа свободного леса, Бальдунг Грин вложил факел, освещающий странную сцену с «Околдованным конюхом». Сам художник – спит; и мы не знаем, уснул гуманизм навсегда, оставив сцену диким вольным скакунам и ведьмам, умер гуманизм – или однажды проснется.

Глава 16. Ганс Гольбейн

1

Зарница ренессансной живописи вспыхнула в Англии, в стране, далекой от пластических искусств. Англия не славна живописцами; тому есть несколько причин. Однако именно английский эпизод стал финальным в драме ренессансной живописи.

Ганс Гольбейн, германский живописец, приехавший в Лондон на заработки, находившийся на жалованье у Генриха VIII, воплощает творчеством и биографией трансформацию эстетики гуманизма в новое качество. Или так: на примере искусства Гольбейна можно наблюдать, как мутировала эстетика Ренессанса, как изменился ренессансный герой.

Ганс Гольбейн зафиксировал трансформацию доминирующего типа личности: на смену осмысленному лицу творца пришло сосредоточенное лицо стяжателя. Образ просветителя сменился на образ вельможи, изобретатель уравнен в значении с приобретателем.

Первое, что приходит на ум при упоминании имени Гольбейна, это портреты гуманистов его кисти – лица Эразма и Томаса Мора, а также нескольких их друзей – епископа Фишера, Джона Колета. Эти портреты стали своего рода визитной карточной Северного Ренессанса, лики гуманистов запечатлены Гольбейном так же отчетливо, как французским живописцем Давидом лица революционеров 1789 г. Вообразите, что Давид после «Клятвы в зале для игры в мяч», после портретов Марата и Наполеона стал писать портреты биржевых маклеров и баронов эпохи Луи Наполеона.

Существенна в биографии Гольбейна его вопиющая, кричащая связь с первыми гуманистами эпохи; еще более важно то, что эта связь не оказала на Гольбейна практически никакого влияния. На заре Ренессанса влияние схоласта на художника было условным, художник руководствовался верой, а не рассуждением. В зените Ренессанса художник был уже равным собеседником гуманиста, поскольку и сам был прежде всего христианским гуманистом (собственно, в это время и появляется определение «христианский гуманизм»); но на закате Ренессанса крупный германский портретист умудрился прожить бок о бок с крупнейшими мыслителями Европы – и это не затронуло его искусства никак.

Гольбейн оказался в том месте и в то время, которое могло увлечь, вдохновить, одурманить – перед его глазами прошли лучшие умы эпохи. Так случалось с его предшественниками: Джотто, Боттичелли, Микеланджело, Пьеро делла Франческа были возбуждены идеями современников; для этих художников труды Данте, Фичино, Альберти, Савонаролы столь же много значили, как примеры Фидия и Праксителя. Беседы с Валлой и с Полициано вдохновляли мастеров кисти. Пико делла Мирандола своими речами будоражил умы, под его влиянием писались стихотворения, создавались картины. Гирландайо украшал палаццо портретами своих современников-гуманистов, и его заказчик, банкир Торнабуони, требовал именно такого украшения. Важно здесь то, что Боттичелли или Гирландайо не только писали портреты гуманистов и просветителей, весь строй их мысли был гуманистическим, они были внутри данной культуры. Разумеется, и Гольбейн писал портреты гуманистов, и делал это виртуозно. Однако отыскать следы влияния Томаса Мора и Дезидерия Эразмуса на содержание творчества Гольбейна невозможно. Более того, творчество живописца показывает, что он использовал влиятельных гуманистов как карьерный трамплин, нимало не обременив себя их доктринами. Рано или поздно, но всякий внимательный зритель заметит, что, помимо портрета Томаса Мора, мученика и философа, создан портрет Дирка Тибиса, купца из Гамбурга. Заметит зритель и то, что помимо портрета Эразма Роттердамского создан портрет ганзейского купца Георга Гинце. И зритель удивится, обнаружив, что лица купцов не менее значительны и прекрасны, нежели лица Мора и Эразма. Время было такое, решит зритель, что всякий деятельный человек обладал значительным лицом. Вероятно, поэтому Дирк Тибис наделен не менее проникновенным взглядом, нежели Томас Мор; гуманист и купец даже внешне похожи. Перед купцом лежат золотые монеты и долговые расписки, а Томас Мор презирал золото и утверждал, что в справедливом обществе золото будут использовать на кандалы для преступников. Оказывается, что оба – и тот, кто чтит золото, и тот, кто золото отвергает, – одинаково прекрасны. Зритель, если он когда-либо читал Томаса Мора, поражен: как такое возможно? Пусть купец обладал выразительной внешностью, но живописец не может не понимать, что ростовщичество и моральная философия, осуждающая ростовщичество, – несовместимы? Если бы Боттичелли, написав целомудренную Весну, создал портрет куртизанки, это был бы иной художник: ценность Боттичелли именно в том, что художник не изменяет идеалу, он до занудства верен единожды утвержденному моральному образу. Гольбейн же, напротив, переходит от образа интеллектуала к образу ростовщика легко.

Эстетика Ренессанса особенным образом совмещает абстрактное и конкретное, идеальное и материалистическое. Космос, который неоплатоник рассматривает как одушевленное тело, космическая душа, которая выходит в рассуждениях Фичино на первый план, легко подменяется героической личностью, универсальным человеком, присвоившим своим сознанием окружающий мир. Эта подмена (или параллельное существование) универсальной личности и одушевленного космоса происходит будто бы без противоречий. Во всяком случае, в великих образах Ренессанса мы видим одновременно и то и другое; и сопоставление материального героического субъекта с абстракцией не шокирует. Однако наступает некий неуловимый в первом рассмотрении момент, когда персонаж, претендующий на выражение и личной и надмирной идеи одновременно, не кажется нам подходящим для этой роли. Прямая перспектива властно утверждает, что так должно, но разум отказывается принять тождество.

Это случилось не вдруг, это противоречие заявило о себе не сразу; Ренессанс, собственно, стал возможен благодаря материальным дотациям купеческих родов и банкиров. Флоренция – это купеческий город, и аристократическая республика Венеция существует благодаря торговле и прибыли. Сильная личность проявляет себя не только в духовных свершениях, но в торжестве над материальным миром, в географических открытиях, в освоении пространства. Парадоксальная связь между силой и властью, с одной стороны, и моральным духом – с другой, удерживалась в хрупком балансе недолго, но все-таки баланс существовал. В известном смысле этот парадокс как бы воплощал единение противоречий – языческого античного начала и христианской религии внутри неоплатонизма Ренессанса. Однажды это противоречие должно было явить себя в полной мере.

Живописцы Ренессанса, безусловно, написали множество портретов людей властных и далеко не всегда моральных; случались и вопиющие прецеденты – так, Джентиле Беллини был делегирован Венецией в Турцию, чтобы увековечить облик султана Мехмета II, разрушившего Константинополь. Однако, как правило, выполняя заказ принципата, художники изображали личность, вписанную в космос, рисовали такую силу индивида, которая тождественна одушевленному космосу, пусть в своей сокрушительной мощи, но встроена в общий порядок. Моральный императив одушевленного космоса, божественный замысел вмещал все противоречия: становление личности предполагало искушения, осознать самую природу человека как сочетание античной мощи и христианской добродетели – это подразумевает сложность становления. Но баланс сохраняется!

В случае Гольбейна темой творчества стало изображение мутации общества: духовное сдало свои позиции под напором сугубо материальной силы.

Гольбейн был купеческим, ганзейским портретистом; случайность сделала его портретистом Эразма, затем Томаса Мора, затем оксфордского круга ученых, но сила вещей вернула купеческого художника на практичную стезю. Гольбейн сделал карьеру при королевском дворе, а гуманистические идеалы отставил. В первые годы творческого пути Гольбейна его герой – купец, свободный городской производитель, то есть строитель общежития, в коем потребны и наука, и гуманизм; соседство гуманиста с купцом – странно, но оправданно. Однако логика социального процесса подменяет купца – вельможей и республику – автократией, в таком обществе места гуманисту уже нет.

Фигура Гольбейна символична для заката Ренессанса еще и потому, что южногерманская традиция (Дюрер, Бальдунг, Альтдорфер, Грюневальд), пересаженная в Англию, не создала школы, равной тому, что она могла дать на континенте. Гольбейн пришел, вооруженный немецким ремеслом, поработал и умер; его последователи стали салонными портретистами. Иными словами, мастерство Альтдорфера и Дюрера (если считать, что Гольбейн был проводником скрупулезного анализа природы), гротескные приемы Бальдунга (а влияние Бальдунга в портретах заметно) – все это трансформировалось в салонное рисование.

Закатный эпизод ренессансной эстетики не заслуживал бы подробного разбора (Грюневальд и Альтдорфер – мастера значительно более крупные, нежели Гольбейн), если бы не уникальное соединение в одном месте и в одно время власти, гуманизма и живописи. Это был столь концентрированный сплав стихий – невероятной власти и воли, уникального знания и одержимого гения, мастерской живописи – тот самый сплав, который трепетно пестовала эстетика Ренессанса при дворе Лоренцо, при дворе Альфонсо Арагонского, при дворе Гонзаго. То, что произошло в Англии середины XVI в. между Мором, Гольбейном, Генрихом VIII и Эразмом, смотрится как пародия, как кривое зеркало, в котором все принципы Ренессанса словно вывернуты наизнанку.

Изучая биографию Гольбейна, поражаешься не столько его достижениям, сколько тому, что было упущено искусством, какие возможности открывались перед живописью – и не были использованы. Томас Мор, в доме которого Ганс Гольбейн прожил более года, чей портрет художник несколько раз написал, чьим рекомендациям обязан придворной карьере, – Томас Мор был первым в истории Европы человеком, предложившим переустройство общества на основаниях социалистического общежития, то был проект справедливого государства, основанного на принципах труда и равенства.

О, если бы на месте Гольбейна оказалась натура более впечатлительная! Можно вообразить себе, какое влияние на Сандро Боттичелли оказало бы общение с Эразмом и Томасом Мором. Будь рядом с этими мыслителями Микеланджело и Мантенья – каких могли бы мы ждать свершений. Разве только в «Утопии» дело! Одного этого сочинения хватило бы (и хватает!) на века, но, помимо этого, велись теологические дискуссии, обсуждались переводы латинских авторов. Мор и Эразм переводили римских поэтов; кружок оксфордских гуманистов-богословов во главе с Джоном Колетом заново прочитал и заново понял Послания апостола Павла; оксфордские мудрецы того времени были тесно связаны с итальянским гуманизмом – достаточно сказать, что Поджо Браччолини четыре года прожил в Англии, а Джон Колет переписывался с Марсилио Фичино. Попасть туда, к ним, в самый центр дискуссии, в то самое время, когда набирает силу английский абсолютизм, который всех их перемелет; в то время, когда поднялась волна Реформации, отменяющей универсальные ценности; в то время, когда национальное самоопределение ставит под вопрос общий эстетический идеал! То была поразительная по интенсивности атмосфера. Драматический эпизод в истории Возрождения – и не только рядом с Гольбейном, но эпицентр попросту в том доме, где живет художник. Мы помним, какой взрыв вызвала в душе Боттичелли проповедь Савонаролы. Гольбейн умудрился сохранить абсолютное хладнокровие.

Хладнокровие – не вполне верное слово. В лице Гольбейна природа искусства демонстрирует нечто более существенное, нежели отсутствие сильных страстей.

В этом месте и в это время мы можем воочию наблюдать закат эстетики Ренессанса.

2

Представитель южной германской культуры, Гольбейн с ранних лет работал в Базеле, хотя родился в Аугсбурге, и в Аугсбурге его отец являлся заметным художником. Аугсбург – город супербогачей Фуггеров, сердце капитализма Европы. Портрет Антона Фуггера художник Гольбейн-старший, разумеется, нарисовал. Аугсбург славен также Конрадом Цельтисом и Конрадом Пейтингером – двумя латинистами, гуманистами в том классическом германском духе, который характеризует Ульриха фон Гуттена и Рейхлина. Оба гуманиста были не только просветителями, но социальными критиками, политическими прожектерами, сформулировали проект развития Германии. Будущее страны они видели в имперской власти, но сохраняющей деление страны на республики, вольные города и княжества, которое возникло к тому времени; иными словами, выступали за федеративную Германию с самоуправлением. Беря за образец Флоренцию, Конрад Цельтис провозгласил идеалом олигархическую республику, рассчитывая на локального просвещенного правителя и законодательство. Ни Конрад Цельтис, ни Конрад Пейтингер не стали моделями ни для Гольбейна-отца, ни для Гольбейна-сына; впрочем, возможно, ученые были недостаточно богаты, чтобы заказать портреты (хотя Пейтингер был патрицием города Аугсбурга).

Отъезд семьи в Базель объяснить несложно нарождавшимся тогда художественным рынком. Купеческий обычай передавать круг заказов от отца к сыну – спроецирован в том числе в художественные кланы. Клан архитекторов Энгельбергов, отец и сыновья Бехамы, династия ван Акенов так и живут. Жерон ван Акен (известный как Иероним Босх), его прадед Томас, его дед Ян и все четыре сына, включая отца Босха, Антониуса, – все художники. И, разумеется, соперники клана Гольбейнов по первенству в городе Аугсбурге – династия живописцев Брей, Йорг-отец и Йорг-сын, как и прочие кланы, передавали от отца к сыну не только ремесло, но и связи с заказчиками. Покровительство императора или банкира, раз оказанное отцу, распространялось на клан. Йорг Брей-старший был исключительный мастер, «Коронование терновым венцом» из бенедиктинского монастыря в Мелке превосходит слащавую живопись Гольбейна-отца. Брей стал знаменит, его успех в Аугсбурге затмил и работы Гольбейна, и работы Бургкмайра. Отъезд Ганса Гольбейна-старшего из Аугсбурга вызван тем, что в пределах Аугсбурга конкуренция была проиграна, внимание Фуггеров сосредоточилось на Брее.

Собственно, история семьи Гольбейнов в Аугсбурге есть типичная история конкуренции художественных кланов. Здесь все соответствует ремесленной традиции Южной Германии. В мастерской Ганса Гольбейна-старшего работает его младший брат Зигмунд и оба сына, Амброзиус и Ганс; был еще и пятый персонаж Бек, мало изученный. Поколения Гольбейнов, в полном соответствии с укладом художественных кланов Аугсбурга, изобильного культурного центра, держатся сплоченной династией мастеров, продающих ремесло. Зигмунд участвует в работе мастерской брата: алтарь в доминиканской церкви Франкфурта (1507–1511) и в цистерцианском аббатстве в Кайсхайме (1502) (так называемый Кайсхаймский алтарь, где не столь давно идентифицировали и руку Зигмунда).

Однако в 1516–1517 гг. Зигмунд открывает судебный процесс против своего старшего брата: тот не заплатил причитавшиеся доли за участие в росписях. Гольбейн-старший уже зимой 1516 г. оставил Аугсбург и на суде не появлялся. Его сыновья, Амброзиус и Ганс, уехали годом раньше. Имя Зигмунда сегодня забыто, работы малоизвестны (сохранились в музеях Базеля и Монреаля), трудно установить, какую именно часть работ Зигмунд выполнял в алтарях.

Воды Леты сомкнулись, однако три аспекта в личности Зигмунда интересны для биографии всей семьи. Во-первых, именно Зигмунд, возможно, был другом Эразма Роттердамского, и это через дядю Зигмунда Гольбейн-младший получил доступ к гуманисту (Георг Каспар Наглер говорит об этом факте, не указывая, впрочем, источника – Nagler, «Sigmungs Holbein», 1838, Munich). Во-вторых, немногие известные вещи Зигмунда: «Коронование терновым венцом», «Христос в доме Симона» (1500, Базель, Кунстмузеум) показывают мастера более страстного, нежели его старший брат. (В скобках заметим, что исследователь Гиз (Е. His, 1871) утверждает, что различие стилей братьев «можно установить невооруженным взглядом».) Этому вопросу посвящена работа Д. Волосовой «Художники семьи Гольбейнов» (Диссертация на соискание степени магистра, СПб., 2017). И, наконец, в-третьих: Зигмунд Гольбейн дожил до своей кончины обеспеченным человеком, платил долги старшего брата, не вернувшего долг ему самому; умирая в Берне в 1540 г., завещал свое состояние племяннику Гансу Гольбейну-младшему, подтвердив тем самым косвенно привязанность к семье и претензии к брату. Эта, по-своему драматичная, повесть о двух братьях интересна; но сейчас речь не о Зигмунде, даже не о Гансе и даже не о Гансе-младшем; речь о творчестве Ганса Гольбейна-младшего в контексте эпохи. Проблема в том, как мимикрировала эстетика Ренессанса – и связано это изменение, в частности, с тем сугубо купеческим мелочным менталитетом, которого Высокий Ренессанс не знал. То, что Ганс Гольбейн-младший во время своего становления как независимого мастера стал свидетелем и участником распри купеческой, по сути, скорее всего, сыграло свою роль. О, судьбы мастеров Ренессанса изобиловали материальными проблемами: Козимо Тура выпрашивал деньги у д’Эсте, Микеланджело ревновал к заказам Рафаэля, гении унижались в письмах к вельможам; но скрупулезной купеческой денежной стратегии, логики торгового ряда все же не было ни в ком. Это было то новое, что принес рынок Реформации.

Мастерская Гольбейнов в Аугсбурге распалась, прекратила свое существование. Судебная тяжба ускорила финал. Как было со всякой купеческой/ремесленной средневековой артелью – репутационный скандал делал конкуренцию невозможной. В те годы все аугсбургские мастера искали внимания клана Фуггеров; мастерскую Гольбейнов внимание Фуггеров обошло. Церковные заказы были регулярными, но неуникальными – клан Гольбейнов, как это явствует из нескольких эпизодов, входил в семь наиболее уважаемых художественных адресов. Суд положил этому конец. Удачу Гольбейны искали в Эльзасе, затем в Швейцарии. Характерно, что Зигмунд, рассорившись с семьей старшего брата, тоже переехал в Швейцарию (умер в 1540 г. в Берне). В разговоре о художественной династии Гольбейнов, в своих казусах повторившей типичные проблемы многих купеческих кланов, ударение ставится на слово «купеческие» – этот поворот важен для судьбы живописи.

Выбор Базеля понятен. В 1501 г. город Базель, бывший епископским городом в составе Священной Римской империи, решением городского совета отпадает от империи и присоединяется к Швейцарской Конфедерации. Перемена эта будоражит ремесленников, художников и гуманистов. Те, кто живет за счет пенсий и дотаций императора, устремляются из Базеля в Южную Германию – в Швейцарии их доходы скудеют; и, напротив, те, кто считает себя обойденным заботой в Священной Римской империи, спешат попытать счастья в новой (неожиданно ставшей новой) стране. Так, Себастьян Брандт, лишившись императорской пенсии в Базеле, возвратился в Аугсбург, где получил должность муниципального канцлера. А Гольбейны, не получив достаточного признания в Аугсбурге, обойденные конкурентами, отправились в поисках счастья в Базель.

Базель – город не императорский, там удачу надо было ловить иначе. Мы увидим, как, устав от неопределенности с базельскими заказами, Гольбейн-младший вновь выберет абсолютизм. Но это еще впереди.

Как бы то ни было, Гольбейн-младший выбирает для жизни Базель, космополитический город с обилием купцов. У художника из Аугсбурга Ганса Гольбейна-старшего было два сына, сохранился рисунок, на котором он нарисовал обоих мальчиков – их обоих готовил себе в преемники, учил ремеслу. Юноши уехали в Швейцарию вместе: старший брат, Амброзиус, сначала в город Штайн-ам-Рейн, позднее присоединился к младшему, Гансу, в Базеле. Амброзиус стал членом гильдии базельских художников раньше, в 1517 г. До того как стать купеческим портретистом, Ганс Гольбейн-младший работал вместе с отцом над церковными ретаблями. Ганс Гольбейн-старший был художником небольшого дарования, слащавым. Его алтарные композиции повторяют композиции современников, но в мелодраматической манере. Гольбейн-старший уже пользовался масляными красками и испытывал влияние бургундцев (впрочем, как и все в то время); существует легенда, будто он возил сына смотреть Изенгеймский алтарь – произведение крупнейшего мастера Германии, а возможно, и всей Европы, Маттиаса Готхарта Нидхардта, прозванного Грюневальдом. Оксфордская энциклопедия Северного Ренессанса уверяет читателя, будто Грюневальд испытывал влияние Гольбейна-старшего; поверить в это нет ни малейшей возможности. Маттиас Грюневальд – художник экстатический, создавший образы почти непереносимой, мучительной откровенности, боль смертного не спрятана за терпением святого – именно смертная мука выходит на первый план. Ганс Гольбейн-старший пограничных чувств избегал; его декоративно-радостной палитре надрыв не свойственен.

Это свойство палитры отца унаследовал и его сын, Ганс Гольбейн-младший. Цветовая гамма, в которой выдержано большинство портретов Ганса Гольбейна-младшего, это умиротворенное сочетание зеленых и синих цветов фона и темных (серых, черных, коричневых) тонов, которыми мастер пишет парадную одежду своих персонажей. Особого внимания заслуживает зеленый цвет фона; мастер редко варьирует этот цвет, возвращаясь к нему от картины к картине. Этот зеленый Гольбейна, которым мастер аккуратно закрашивает фон за головой героя, отличается от тех зеленых, что мы находим в палитрах итальянских и бургундских мастеров. Что бы ни говорил Шпенглер о зеленом цвете Возрождения, называя его цветом дали и перспективы, зеленый цвет Гольбейна – не есть цвет пространства, но это цвет театрального задника. Это плотный оттенок первого плана, сообщающий всей картине крайне неглубокий рельеф, помещающий фигуру в непосредственной близости от зрителя. Мы встречаем героя портрета не в бескрайнем мире, но в комнате, в дворцовой зале, в кабинете. Это очень комфортная для жизни, сознательно ограниченная сцена действия.

Напротив того, Маттиас Грюневальд использовал все возможности масляной живописи, чтобы создать космически глубокое, пугающе бесконечное пространство, где человек (или Богочеловек) практически лишен опоры. Грюневальд оперировал тем оливковым зеленым, который отсылает к сиенской школе, к Симоне Мартине, к Липпо Мемми. Этим зеленым Грюневальд писал тело замученного Иисуса, и цвет этот, темный цвет (формально вовсе не подходящий для изображения тела, разве что для изображения мертвого коченеющего тела), почти растворяясь во мраке космической ночи, неожиданно вспыхивает и горит необычным тревожным светом. Из этого сумеречного сияния, свечения креста во мраке, выросла фигура повстанца Гойи, раскинувшего руки в стороны, как Христос, перед расстрелом. Такого рода темпераментная цветовая кладка Гольбейну не свойственна.

Насколько созерцание Изенгеймского алтаря и безжалостного распятия, написанного Грюневальдом, подействовало на Гольбейна-младшего – судить сложно. Существует мнение, будто память об измученном теле мертвого Христа кисти Грюневальда натолкнула Гольбейна на его собственную картину «Мертвый Христос». Можно считать и иначе, можно полагать эти картины противоположными по замыслу и значению. Надо скрупулезно анализировать творчество Гольбейна, понять, что и зачем он рисовал, чтобы сформулировать вывод.

В Базеле Гольбейн был связан с Эразмом Роттердамским, иллюстрировал «Похвалу глупости». Написал также и портрет самого Эразма. Внимательный портретист, Ганс Гольбейн, передав тонкие черты Эразма, словно воплотил черты гуманизма на полотне – многие сочли именно так.

В 1526 г. Гольбейн-младший, пожив в Базеле, уехал в Лондон в поисках новых заказов.

Лондон в те годы стал популярен среди живописцев, ищущих заказы, несколько бургундских мастеров отправились в Англию после крушения Бургундского герцогства. В колледже Корпус Кристи Оксфордского университета хранится портрет основателя колледжа, Ричарда Фокса, епископа Винчестерского, – портрет, написанный с исключительной силой. Автор, уроженец Брюгге, живописец Ян Рейв, уехал в Лондон одновременно с Гольбейном. Сегодня этот мастер забыт, работ сохранилось мало, хотя по силе портретных характеристик Рейв превосходит Гольбейна, всегда стремившегося к усредненному эффекту. Если Гольбейн, найдя то, что называют словом «почерк», от холста к холсту воспроизводил свой стандарт, то Рейв (судя по трем портретам) скорее рисковал в поиске, нежели воспроизводил однажды найденное. Рейв взял латинский псевдоним, как многие, близкие к Оксфорду в те годы; художника стали называть Иоган Корвус. Надо упомянуть и Маркуса Герартса и Яна Бенсона (сына известного Амброзиуса Бенсона, ученика Герарда Давида) – они также эмигрировали в Лондон. Маршрут неоригинален: сперва в Антверпен, потом в Лондон. Характерная религиозная эмиграция – Англия виделась оплотом веры для тех, кто бежал от кальвинизма, а поворота к англиканской церкви не ждали. В случае Гольбейна причина еще проще: он справедливо полагал, что стабильность королевского двора сулит больше заказов, нежели обстановка религиозных войн. Ехали в Лондон многие, но не все попадали в дом к лорду-канцлеру и не все везли с собой рекомендательное письмо Эразма Роттердамского.

Почему Эразм рекомендовал Гольбейна – Мору, понятно: именно в доме Томаса Мора Эразм сочинил свою «Похвалу глупости», которую Гольбейн проиллюстрировал. Ганс Гольбейн нарисовал множество маленьких картинок к тексту «Похвалы глупости», заслужив благодарность автора. Тем самым между тремя людьми – иллюстратором, автором и человеком, в чьем доме написана книга, установилась особая (интеллектуальная?) связь. Иллюстрации к «Похвале глупости», выполненные Гольбейном, ничем особенно не примечательны. Если бы случилось так, что Эразма иллюстрировал Иероним Босх, эффект был бы более значительным. Ганс Гольбейн-младший не мастер сюжетных композиций, к сатире не склонен, по части обличений пороков мира – не специалист. Скорее всего, Ганс Гольбейн книгу вовсе не читал; порой возникает впечатление, что иллюстрация попросту не соответствует фрагменту текста, рядом с которым помещена – или же что художник не понял иносказания. Но Гольбейн и не был книгочеем. Гольбейн иллюстрировал и Библию Мартина Лютера, непримиримого антагониста Эразма; одно другому вовсе не мешало. Итак, Эразм посылает молодого живописца к другу Томасу Мору.

То была уже не первая попытка воспользоваться рекомендацией Эразма; по пути в Англию Ганс Гольбейн-младший заехал в Антверпен к нидерландскому мастеру Квентину Массейсу. Квентин Массейс в 1517 г. выполнил парный портрет гуманистов – написал Эразма и Петра Эгидия, сидящих по обе стороны стола (Римская картинная галерея). Ученые на картине не беседуют, каждый погружен в себя: Эразм пишет, Эгидий сосредоточенно думает, – но между двумя картинами существует поле напряжения, изображен диалог. Гольбейн видеть диптих не мог – в 1519 г. диптих был отослан Эразмом в подарок Томасу Мору; однако догадка, будто портреты гуманистов кисти Массейса инициировали самого Гольбейна на создание портрета Эразма, вполне основательна. Квентин Массейс по просьбе Эразма воспроизвел портрет Эразма Роттердамского на бронзовой медали, копии которой гуманист рассылал своим почитателям и друзьям. Следует признать наличие этой тщеславной черты в Эразме, который, вообще говоря, старался стоять выше земных страстей. Однако выше этой страсти – желания видеть себя увековеченным – он не стоял. Напротив. Гольбейн-младший извлек из тщеславия гуманиста максимальную выгоду. Делая свою версию портрета Эразма, Гольбейн повторил эмоциональную тональность портрета Массейса: гуманист погружен в мысли, записывает фразу; портрет Эразма выполнен Гольбейном с присущим семейной школе мастерством. Перед нами виртуозно написанное лицо. Как это свойственно манере Гольбейна, глаза модели выражают задумчивость – художник таким взглядом снабжает решительно все свои модели, так он пишет купцов, ученых, послов, прелатов, ростовщиков и придворных. У Гольбейна с течением лет, при обилии заказов, выработался особый стиль лица и особая манера изображения лица (судя по всему, именно эта манера была ценима заказчиками). Гольбейн каждое лицо снабжает неким налетом раздумчивости, меланхолической погруженности в себя. Будь то купец Гиссе, кардинал Вулси, епископ Фишер или посол Хоби – у всех них взгляд совершенно одинаково одухотворен, и создается впечатление, будто все они думают одну и ту же мысль. Можно предположить, что мысли Гиссе заняты капитализацией, мысли Вулси – дворцовой интригой, а мысли Фишера латинским переводом; это не просто разные люди, но разные социальные страты, профессии, убеждения. Но мастер из Базеля (а теперь уже из Лондона) снабжает всякий взгляд одной и той же смесью стоического переживания и умеренного любопытства к действительности. Этот же взгляд, уже ставший визитной карточкой мастерства Гольбейна, мастер вложил в глаза Эразму на портрете 1523 г. Среди многих поколений известен именно портрет Эразма кисти Гольбейна, хотя оригинальное произведение Квентина Массейса представляет нам Дезидерия Эразмуса вовсе другим, живым и чувствующим.

Анализируя, как смотрят персонажи с портретов Гольбейна, надо оговориться: гуманистическая проблематика Ренессанса впервые открыла глаза героям картин, научила персонажей картин смотреть на зрителя. Сиенская школа, анжуйская и даже авиньонская школа еще не знают этого въедливого изучения зрительного аппарата человека, этого глаза в глаза – диалога художника и модели. Портреты Гольбейна потрясают именно тем, что всякий человек для художника становится персональным собеседником, тем самым космосом, о котором говорят неоплатоники.

Гольбейн фиксирует особенности физиогномики, самые малые подробности облика, те, что пропускали даже Бальдунг, Грин и Дюрер. Тем страннее, что характеристики, данные моделям, часто совпадают. Существует ограниченная палитра эмоций и чувств – и Гольбейн, уже на стадии рисунка, решает, какой именно из трех обычно изображаемых эмоций снабдить данного героя. Томасу Мору Гольбейн придал облик сосредоточенной раздумчивости, родственной той, которой снабдил позже ганзейского купца Рулофа де Вос ван Стенвейка и английского придворного врача Джона Чемберса.

С годами неустанной работы мастерство Гольбейна достигло высшей точки, и в заказах отбоя не было; только за последний период жизни в Лондоне с 1533 по 1543 г. он выполнил более ста пятидесяти портретов, не считая росписей Уайтхолла. Находясь в Лондоне, при королевском дворе, Гольбейн писал придворных, но продолжал обслуживать портретами и купечество. Художник изобрел своего рода «проект», как сказали бы сегодня: он стал писать портреты всех ганзейских купцов, осевших в Англии. Список оказался обширен. Портрет Германа Гиллебранда Ведига (Гемельде галлери, Берлин) и портрет, предположительно, Германа Ведига III (Метрополитен) – это портреты членов одной купеческой семьи, ведущей торговые дела с Лондоном; и таких семей было много. Портреты Ганс Гольбейн-младший пишет с монотонной виртуозностью, тем более удивительной, что чувства, изображенные на портрете, интимны – раздумье, меланхолия, печаль. Кажется, что подобная глубина переживания не может быть воспроизведена дважды, но воспроизводится и дважды, и трижды. На матовом темно-лазоревом фоне полуфигура благообразного господина, погруженного в глубокую задумчивость a la Эразм Роттердамский; в руках персонажа всегда какой-либо предмет (прием восходит к бургундской живописи) – перчатки, клочок бумаги, ювелирное изделие. Это портреты торговцев шерстью, владельцев верфей, ростовщиков. Гольбейн часто использует любопытный прием в портретах купцов: художник украшает фон картины (лишний раз удостоверяя, что перспективы нет, это плоский рельеф) приличествующей случаю надписью, выполненной по латыни с датировкой римскими цифрами. Манера писать антиквой поперек фона и откровенно вводить римскую дату в изображение – отсылает нас к медалям Возрождения, выполненным в подражание римским геммам и камеям. Несомненно, представителю купеческого сословия льстило, что он изображен, как античный герой или как книгочей-латинист.

Впрочем, портрет Томаса Мора, мыслителя, нисколько не уступает вышеназванным произведениям в выразительности. Гольбейн даже создал групповой портрет семьи Мора, судя по всему, Томас Мор принял художника с рекомендательным письмом Эразма радушно. Не последнюю роль сыграло и то, что младший брат Ганса, Амброзиус, выполнил несколько иллюстраций к базельскому изданию «Утопии» Томаса Мора – в итоге Мор увидел в Гансе Гольбейне не только иллюстратора эразмовского текста, но и брата безвременно умершего Амброзиуса. Ганс высмеивал старшего брата за кокетливое, как он считал, латинское имя Амброзиус. Гуманисты, считал Ганс Гольбейн-младший, излишне много внимания уделяют игре в латинскую грамматику: Герхард Герхардс называет себя Дезидерий Эразмус, а Питер Гиллис называет себя Петр Эгидий; вот и старшего брата Ганса снабдили латинским именем. Хотели дать латинское имя и Гансу – он отказался, хотя в круг латинистов и грамматиков попал. Круг Томаса Мора был особенным. В XVI в. в Англии, где власть монарха была безраздельна, «Утопия» прозвучала не менее революционно, нежели «Капитал» в XIX в. Гансу Гольбейну посчастливилось жить в доме автора. Ганс Гольбейн-младший много работал, портретами намерен был добиться признания – дружба с влиятельными и образованными людьми была кстати.

Богатый Базель не отпускал, там художника тоже ждали заказы: пробыв в Англии неполных три года, Гольбейн вернулся в Швейцарию, выстроил в Базеле большой дом – затем, поколебавшись, опять уехал к Генриху VIII. В дальнейшем художник совершил несколько поездок между городами – выполняя и купеческие заказы, и королевские; Лондон давал работы больше. Колебания между двумя рынками показательны: купечество с частными заказами, с одной стороны, и стабильный доход, который обеспечивает институт абсолютизма, – с другой.

Поскольку в свой первый приезд Гольбейн жил в доме у Томаса Мора, его убеждения и жизненная позиция подверглись испытанию. Оба ученых, Эразм и Мор, оппонировали протестантизму и национальной религии как таковой, заложником их нетерпимости стал Гольбейн. Колеблясь между Базелем и Лондоном, а в Лондоне между домом Мора и двором, между кружком гуманистов и придворными, художник прислушивался и делал выводы. Сильнейшее обаяние личностей Эразма и Мора, Фишера и Колета, коих мастер портретировал наряду с ростовщиками, таково, что искусство Гольбейна оказалось как бы освещенным светом гуманизма. На деле же, разумеется, никакого отношения к учению христианского гуманизма искусство Гольбейна не имеет.

Это дворцовое творчество эпохи абсолютизма, холодное и расчетливое. Тот факт, что Ганс Гольбейн стал «художником короля» Генриха VIII именно в тот год, когда по приказу этого короля был обезглавлен его старший друг и покровитель Томас Мор, – потрясает.

3

Было бы странно счесть злодеяния Генриха VIII уникальными; еще более странно считать, что художники Ренессанса до Гольбейна не сталкивались с произволом властей. Время сильных характеров выдвигало на первый план персонажей куда более пугающих, нежели Генрих Восьмой. Итальянское кватроченто, время Высокого Возрождения, благороднейших духовных людей, изобилует примерами бесчеловечности. Художники вступали в отношения с кондотьерами и правителями, попиравшими мораль ежечасно. Причем ни Чезаре Борджиа, ни д’Эсте не искали одобрения, не судились, не старались убедить мир в своей правоте и праве, как делал Генрих, но просто брали, что хотели, и убивали соперников. Генрих VIII выглядит на их фоне даже выигрышно. Помимо хрестоматийного Чезаре Борджиа и Лионелло д’Эсте, можно вспомнить чудовищного Сиджизмондо Малатеста и сатанинскую фигуру неаполитанского Ферранте, делавшего из своих соперников мумии. Зверства в эпоху Высокого Ренессанса выглядят тем страшнее, что переплетены с историей гуманизма: бесчеловечный Ферранте приходится внебрачным сыном прославленному королю Альфонсо Арагонскому, меценату и просветителю, а Сиджизмондо Малатеста увековечен кистью Пьеро делла Франческа. Историю христианского гуманизма отделить от социальной истории, на фоне которой творят мыслители, невозможно; и последняя – не гуманна отнюдь.

Однако история отношений Мора, Генриха VIII и Гольбейна поражает нас больше, нежели тот факт, что итальянские злодеи были покровителями гуманистов и увековечены художниками. Принципиальная разница в том, что злодей, наподобие Сиджизмондо Малатеста, желает, чтобы живописец увековечил его лик в роли праведника, – ради этого злодей готов притвориться нравственным; злодей требует, чтобы его образ встроили в евангельскую историю. Аморальный правитель становится персонажем из сюжета «Поклонения волхвов» или предстает перед троном Девы Марии в окружении святых. На картине он носит маску добродетели. При дворах Лоренцо или Гонзаго, Альфонсо Арагонского или Людовика XI, за сто лет до работ Гольбейна, фигура придворного оказалась включена в религиозный сюжет, уравнена с апостолами. Включая фигуру вельможи и банкира в сюжет евангельский, художник утверждает – а заказчик с этим соглашается, что евангельская истина выше и значительнее светской иерархии и отменяет социальные роли. Таким образом, кодекс художника кватроченто нарушен лишь в том отношении, что злодея помещают в евангельскую историю, делая вид, что злодей кроток.

В портретной галерее Гольбейна эти соображения не имеют силы. Христианская и моральная стороны сюжета в портретах художника по определению отсутствуют. Перед нами – лишь человеческий образ, и сила персональной характеристики дает зрителю представление о морали – о хорошем и о дурном. Генриху VIII намерение притвориться кротким чуждо. Он желает, чтобы его прославили именно на том основании, что он силен и властен. И Гольбейн воспевает короля именно потому, что король самовластен и беспощаден.

Знаменитый парадный портрет Генриха VIII, написанный Гольбейном в 1536 г., погиб при лондонском пожаре. Но сохранилось такое количество прижизненных копий и такое количество реплик, в том числе и самого Ганса Гольбейна, что судить о вещи есть все основания.

Король стоит, широко расставив ноги, попирая мир, и существует трактовка, согласно которой Гольбейн в данном произведении свел счеты с королем, показав всю звериную суть власти.

Ганс Гольбейн пишет портрет убийцы Томаса Мора. На портрете Гольбейн изобразил упитанного, плотного, уверенного в себе, безжалостного человека. Это не карикатура, но исследование природы. Монарх – властное и сильное животное, Ганс Гольбейн написал портрет самодовольного насилия. Если бы Гольбейн не написал этого портрета, потомки могли бы колебаться в суждениях о Генрихе VIII. Шекспир кадил королю, отцу здравствующей Елизаветы; хронисты льстили, Фрэнсис Бэкон в своей «Истории правления короля Генриха VII», написанной почти сто лет спустя, был аккуратен в описании власти: философ и сам был канцлер-хранитель печати; биографию опального философа повторить не хотел. (В скобках замечу, что не уберегся от суда и Бэкон, но по гораздо менее принципиальному поводу – философа/вельможу судили за взяточничество.) Если бы портрета кисти Гольбейна не существовало, мы могли бы запутаться в оценках. Соблазнительно романтизировать биографию художника и решить, будто Гольбейн вернулся в Лондон сводить счеты с убийцами Мора, описать их такими, какими они были. Так мог бы поступить человек темперамента Гойи или Георга Гросса. Гольбейн, разумеется, вернулся не для мести, а на заработки. Он был терпим к противоречиям там, где дело касалось гонораров; будучи в Базеле, он иллюстрировал «Похвалу глупости» Эразма и практически одновременно Библию Мартина Лютера, оппонента Эразма и его антагониста. К 1516 г. относится двусторонняя вывеска для школы, одна сторона которой выполнена Гансом, а другая атрибутирована как работа Амброзиуса (ныне в Художественном музее Базеля). Гольбейн был прагматиком, с данным обстоятельством надо смириться. Гольбейну не свойственны яростные порывы Микеланджело и царственная брезгливость Леонардо. И портрет Генриха VIII – не акт возмездия, говорит портрет об ином.

Точное описание картины весьма существенно.

Король Генрих VIII облачен в расшитый дублет с пуфами на рукавах, и характерные разрезы на рукавах скреплены пряжками с драгоценными камнями. Это новшество (драгоценную пряжку на разрез) внесла придворная английская мода в бургундский костюм, ставший интернациональным в XVI в. Собственно говоря, подобный дублет с пуфами и разрезами – является традиционной одеждой ландскнехта конца XV – начала XVI вв. Слово Landsknecht упоминается, как уверяет Дельбрюк, еще в прусских хрониках, но не как обозначение особого рода войск. Термин Landsknecht (то есть «солдат земли», «слуга страны») ввел Петер фон Хагенбах, хронист и камергер Карла Смелого Бургундского, для обозначения войск наемников, а Максимилиан I, женившийся на его дочери Марии Бургундской, разрешил ландскнехтам пеструю одежду при отсутствии униформы, объяснив допущенную вольность тем, что при своей короткой жизни эти солдаты должны иметь хоть какую-то радость. Пестрые дублеты с разрезами, сквозь которые видно рукава другой одежды, причем часто контрастных цветов, стали отличительной чертой солдат удачи. К этому добавлялись и пестрые плундры (широкие штаны), в которых также устраивали разрезы, да еще предпочитали штанины разных цветов. Ландскнехты усугубляли эту моду, делали в своей одежде максимальное количество разрезов, доводя впечатление рванины до гротеска, украшая разрезы бантами и т. п. Фактически такие разрезы имитировали рваные раны, полученные в боях, и устав удостоверял, что ландскнехтом можно стать после трех походов, причем из первого надлежит вернуться в изодранной в боях одежде. Данная мода, перекочевав в высшие сословия, украсила разрезанную одежду драгоценными камнями, но воинская стать, ландскнехтская романтика сохранилась. Генрих VIII предстает перед зрителем как солдат, как «защитник земли», в данном случае – защитник Англии. Король стоит в боевой угрожающей позе – именно в этой позе Андреа дель Кастаньо изображает кондотьеров, а немецкие граверы, современники Гольбейна, так изображают ландскнехтов. На многочисленных гравюрах Урса Графа и Неккера гротескные ландскнехты именно так и стоят: широко расставив ноги. Король своей позой дает понять: враг не пройдет; король готов дать отпор, он закрывает собой свою землю, свой народ и свою веру. Закрывает Генрих VIII свою отдельную веру и свою суверенность от Рима, от континентальной Европы, от любого внешнего влияния.

Таким образом, данный портрет Ганса Гольбейна утверждает ценности, прямо противоположные тем, за которые отдал жизнь Томас Мор.

Релятивизм присущ художникам, не достигшим величия в замыслах: в поисках заказов соглашаются на работу, которая не украсит биографию, – но Гольбейн пошел в этом направлении дальше прочих. После того как покровителю, гуманисту и философу Томасу Мору отрубили голову, написать портрет его убийцы – это, пожалуй, чрезмерная всеядность. Но до того уже написан портрет ростовщика, на котором купец уравнен в значении с гуманистом, и, стало быть, в портрете жестокого короля ничего неожиданного уже нет. Ганс Гольбейн-младший написал портрет Генриха VIII в тот год, когда король казнил человека, давшего Гольбейну кров, философа Томаса Мора. В тот самый кровавый 1535 г. Гольбейн и становится «художником короля», а небольшая портретная галерея гуманистов, которая, как правило, всплывает в памяти при упоминании Гольбейна, с тех пор не пополнится ни одним изображением; все силы мастера отданы рисованию вельмож.

Портрет Генриха VIII символизирует конец эпохи Ренессанса.

Портрет короля, закрывающего собой мир и попирающего перспективу, отменяет идею прямой перспективы в принципе – то есть исключает представление о личном независимом пространстве. Нет ничего более противного живописи – нежели абсолютизм и антикатолицизм; то есть безальтернативная власть и национальная религия. Тотальная автократия родить живопись не может, как не может тирания инициировать личное пространство, а без личного пространства и собственной прямой перспективы живописи нет. Портреты Гольбейна не случайно в перспективу не встроены: король преграждает перспективе путь; тем самым преграждает путь живописи. Живопись оказалась не востребована в Англии по двум причинам: национальная церковь, подчиненная королю, не нуждалась в образах всеобъемлющей веры; а абсолютная власть исключала личную перспективу.

Не существует никакой надличностной идеи, никакого морального урока, и никакой метафизики за этим портретом не стоит. Это несомненный торжествующий индивидуализм, но индивидуализм того свойства, который лишает свободной воли всех прочих. Феноменально то, что образ самовластного солдата-короля как бы собрал воедино все те образы Высокого Возрождения, которые воспевали титаническую мощь. Образ Генриха сконденсировал в себе и страшного Коллеоне Вероккио, и кондотьера кисти Андреа дель Кастаньо, и рыцаря кисти Пизанелло – всех тех, кто будто бы принадлежал эстетике духовного Ренессанса, но одновременно и оппонировал ей. Титаническая и безнравственная мощь вдруг вырвалась на поверхность истории и подменила Ренессанс. Образ Генриха VIII, победительного, мощного, упитанного, есть прямая противоположность образу Дон Кихота, последнего рыцаря духовного Ренессанса.

Ренессанс более невозможен – и в этом значение портрета короля, хотя сомнительно, чтобы Гольбейн именно это хотел портретом сказать; он лишь выполнял заказ.

Нет, это не карьеризм и не цинизм. Называя вещи своими именами, Ганс Гольбейн был сугубо антиренессансным художником, салонным портретистом, уравнявшим значение купца и придворного в своих заказных, однообразных портретах с ликом гуманиста.

Искусство Гольбейна целенаправленно служит силе, но инерция, тормозной путь Ренессанса заставляет зрителей думать, что художник обеспокоен проблемами духа. Достоевский устами своего героя князя Мышкина сказал, что «Мертвый Христос» Гольбейна может лишить христианина веры. И многие из тех, что прочли эту сентенцию, вообразили, что это своего рода комплимент предельной выразительности полотна – мол, так бескомпромиссно переданы мучения Иисуса, что на первый план выступает его человеческая природа. И действительно, в германской традиции существует изображение избитого, униженного тела Иисуса, в котором не осталось ничего от его божественной природы. Художник, который пишет тело Господа так страшно, не отрицает Божества; художник лишь с ужасом констатирует, что земная ипостась Господа изуродована мучителями. Люди надругались над земной природой Спасителя. Так безжалостно писал тело Спасителя, например, Бернхард Штригель из Меммингена, Иоганн Кербеке из Мюнстера, Ханс Мульчер из Ульма. Эта традиция, помимо Германии, затронула и север Италии; не только Грюневальд в Изенхаймском алтаре создал образ земного, измученного облика Бога; так сделал и Андреа Мантенья в картине «Мертвый Христос». Но Гольбейн нарисовал нечто иное. Князя Мышкина потрясло изображение Христа именно потому, что художник написал материальную природу Спасителя, а духовной природы мастер словно не чувствует и не знает. Гольбейн – художник, который изображает фактическую сторону вопроса.

4

Эразм не прижился в оксфордском кругу преподобного Джона Колета, отказался от предложения Кембриджского университета, хотя и пробовал жить в Англии, учил греческому в Кембридже около пяти лет. Он уехал, спасаясь от того неявного, не вполне еще вербализованного диктата и того напряжения, которое чувствовалось в воздухе Англии. Говорил, будто спасается от климата. Эразм, которого четыре века спустя Бертран Рассел упрекнул в недостаточной смелости и в житейском конформизме, всегда уходил от конфликтов, власть его отпугивала.

Впрочем, одно дело незаконнорожденный сын, каким был Эразм, и совсем другое дело аристократ, третий граф Рассел, дед которого был премьер-министром. Уместно привести цитату из Бертрана Рассела, не столько для характеристики Эразма, сколько для характеристики британского отношения к проблеме, которое Эразм не разделял. Рассел пишет так: «Эразм всегда принадлежал к людям робкого десятка, а такие люди уже не годились для наступивших времен. Единственным честным выбором для честных людей была мученическая смерть или победа. Его другу Томасу Мору пришлось избрать мученическую смерть, и Эразм заметил по этому поводу: “Как бы я хотел, чтобы Томас Мор никогда не связывался с этим опасным делом и предоставил разбирать теологические споры самим теологам”. Эразм жил слишком долго – до века новых добродетелей и новых пороков, героизма и нетерпимости, которые приобрести ему было не под силу».

Здесь неточность: фраза касательно того, что Мору следует отстраниться, была повторена Эразмом многократно, отнюдь не в связи с бракоразводным процессом Генриха. Изначально речь шла о полемике с Лютером, которую вел Генрих VIII и в которую втянул Мора – в 1523 г., за десять лет до поворота прочь от Рима, английский король защищал Рим от реформ и писал оскорбительные письма германскому реформатору. Эразм заметил по этому поводу: «не следует тратить жизнь и притуплять ум, блуждая в этих лабиринтах»; и по прошествии десяти лет Эразм мнения не изменил. Дезидерий Эразмус и сам оппонировал Лютеру, но предпочитал это делать не от лица церкви, а как частное лицо. Эразм прожил целых шестьдесят восемь лет, врос в эпоху абсолютизма, стараясь не соприкасаться с властью. Философ XX в., третий граф Рассел, жил много дольше, прожил 97 лет внутри парламентской монархии, рос сиротой, но дедом своим числил премьер-министра королевства, получил соответствующее образование; имел мужество отказаться от «нетрудовых денег». Был социалистом на свой, особенный лад, жил на гонорары – в таковых недостатка не было; от родового дома не отказался. Упрек Эразма в трусости совершенно в духе социальной роли, которую позитивист Рассел взял на себя, – он, до известной степени, играл роль Томаса Мора в XX в. (с той существенной разницей, что был агностиком и считал, что религии несут зло). В лице Рассела возобновился диалог, который Мор с Эразмом вели в дружеском тоне; спустя четыреста лет диалог приобрел язвительные обвинительные ноты. Сам Мор никогда бы не обвинил Эразма в трусости: тот уехал из Британии не оттого, что боялся власти, но потому, что ему претила ситуация вынужденного выбора там, где он не хочет выбирать вообще. Что касается Ганса Гольбейна, то ему действительно пришлось выбирать. Живописец Гольбейн «выбрал» двор короля в силу объективных преимуществ последнего; а позиция Мора, каковую Гольбейн, возможно, разделял, оказалась объективно проигрышной по отношению к государственной политике Англии.

В контексте рассуждения о методе Гольбейна и о конце эстетики Ренессанса интересно то, что «объективность» Гольбейна во многом тождественна номинализму Рассела.

Они оба, философ Рассел и художник Гольбейн, придерживались сугубых фактов. Отличия в их позиции имеются: Гольбейн предал память Мора, а Рассел правоту Мора отстаивает задним числом; но особенность «объективного» факта такова, что нечто, бывшее верным в XVI в., не выглядит таковым в XX.

Эстетика Ренессанса, если трактовать ее с позиций становления индивидуальной личности и свободы воли, размещается в диапазоне от Джотто до Гольбейна – движется от статуарных, обобщенных форм до детального изображения мелких черт лица. И в этом движении, которое сулит обособление личности, углубленное внимание к нюансам души и биографии – происходит страннейшая трансформация: сила универсальных утверждений слабеет перед данностью факта. Казалось бы, изучение подробностей должно укрепить независимость личности, доказать несхожесть уникальной личности с окружающими. Но происходит обратное: личность теряет ориентир, оказываясь во власти факта. И власть факта оборачивается властью и правотой среды.

Если эстетику Джотто легко соотнести с эстетикой Фомы Аквинского (и это делалось многократно, убедительно), то сравнение метода Гольбейна с рассуждениями Вильяма Оккама напрашивается само. От генеральных утверждений Фомы, настаивавшего на единстве красоты и блага, на пропорциональности (понятой как упорядочивание мироздания) и ясности (любимый критерий Фомы) – к утверждению номиналистов, сводящемуся к тому, что единичное не может познаваться с помощью общих понятий, но лишь методом непосредственного созерцания. Никакие универсалии не объяснят сущности вещи – от Оккама еще идущая посылка разрушила статуарную обобщенную эстетику Ренессанса. Именно в этом непосредственном созерцании и состоит метод Гольбейна. Реально существующая вещь есть лишь «это», неделимая единица, лишенная определений. Фундаментальное положение номинализма составляет основу эстетики Ганса Гольбейна-младшего. Понятия формируются в уме познающего субъекта на основе чувственного восприятия вещей, вот в чем Гольбейн несомненный мастер! Он следит за малейшим поворотом линии в рисунке ушной раковины – и, поскольку непосредственное созерцание убеждало мастера в примате силы, выбор осуществляется не моральным долгом, но силой вещей.

Оккам был, как известно, отлучен от церкви, использовал авиньонскую распрю и бежал к Людвигу Баварскому, а впоследствии снискал прощение папы Климента VI; «разоблачение» универсалий, не обладающих, как считает Оккам, метафизической сущностью, имело невероятный эффект в истории мысли. Причем не только в логике, не только в государственных делах, хотя отход Англии от общей веры и придание церкви под власть короля вписывается в доктрину номинализма. Отрицание универсалий сказалось – не сразу, но несомненно сказалось – на эстетике Ренессанса.

Парадокс номинализма Ганса Гольбейна – как и номинализма Бертрана Рассела, например, состоит в том, что универсальные идеальные обобщения существуют и внутри самого номинализма, несмотря на то, что формально обобщения отвергаются номинализмом ради фактических данных. Бертран Рассел, номиналист XX в., утверждал главенство факта над любой генеральной прекраснодушной (и плохо доказуемой) концепцией, однако фактография Рассела сама приобретает характер универсальной ценности. Фактография претендует на то, чтобы занять опустевшее место идеала, который был недоказуем и в своей абстрактности вел к беде. Факт обязан сыграть роль идеала, однако набор фактов, это самоуверенное пестрое существо, не формирует морального императива – по той простой причине, что практическое преимущество морали над аморальностью никаким фактом подтвердить невозможно. Философия Рассела (если этот термин уместен по отношению к его «Истории философии») существует в качестве череды разоблачений чужих заблуждений и уничтожения нелепых с точки зрения факта универсалий, но бесконечный суд ведется от лица пустоты. Две разгромные работы – «Почему я не христианин» и «Почему я не коммунист» – уничтожают две генеральные концепции человечества, на которых, собственно говоря, и зиждется ренессансное сознание: христианская мораль и республиканский социум равных, не подчиненных государству. Если убрать эти компоненты (строго говоря, фактически недоказуемые), то эстетика Ренессанса не будет существовать – она держится на утопическом априорном взгляде на мир.

Христианская философия Ренессанса не тождественна христианской церковной вере; но и не существует вопреки вере. Ренессансная эстетика не опровергала веру и не доказывала ее с помощью факта – но ренессансная эстетика строила мир на рациональных началах, руководствуясь императивами веры. Данте не «верит» в Ад (Рассел настаивал на том, что он не христианин, поскольку не верит в Ад, это противно его природе), поскольку сам процесс «верования» в Ад лишен смысла, веровать можно лишь в Бога; но Данте определяет структуру, в который существует Ад, он утверждает координаты духа. Доказуема ли система координат духа фактически? Разумеется, недоказуема. Существует ли система координат духа? Разумеется, существует – и в ее существовании убеждают и «Божественная комедия», и фрески Джотто.

Живопись Ренессанса не опровергает икону, не отрицает обратную перспективу своей прямой перспективой. Философия живописи состоится тогда, когда появится персональная система координат духа, то есть собственная прямая перспектива, понятая как внутренняя универсалия. Прямая перспектива, созданная художником как производное его априорного сознания, подтвержденная его личным взглядом и самостоятельным изучением мира, – эта личная прямая перспектива не есть опровержение перспективы обратной, но лишь усиление действия таковой; это личное участие в общей вере.

Есть ли подобная прямая перспектива у Ганса Гольбейна? Портретная галерея, созданная мастером, убеждает в том, что универсальную утопию заменила универсалия факта – тем самым примат власти.

Эразм исходил из того, что гуманизм строится вокруг христианских добродетелей – Рассел высмеял его книгу «Оружие христианского воина»: мол, христианские добродетели Эразм старался вложить в безграмотных солдат; практическое приложение мудрых советов бессмысленно. Эразм противопоставил растущему национализму книгу «Разговоры запросто», в которой бытовые истины изложены с точки зрения латинской премудрости и по латыни – какая брейгелевская мысль! – и Рассел высмеял книгу для домохозяек, написанную на латыни. Но в том и пафос сочинений Эразма, что высокого и низкого для него не существует, нет иерархии, но любая низкая истина достойна того, чтобы предстать на суд философии. Рассел был человеком со своим собственным графиком морали: абстрактное утверждение следует поверить фактом или убеждение недействительно; Эразм полагал, что мораль – одна, и она неизменна, даже если факт свидетельствуют против нее.

В условиях абсолютизма и неограниченной власти монарха гуманизм в принципе невозможен, считал Эразм; в отличие от публичного активиста Рассела и от борца Мора, он уходил от конфликтов, националистический религиозный пафос его отталкивал. Рассел утверждает, что существовал выбор; но для Эразма единственным выбором было – не выбирать меж двух зол. С одной стороны, вал националистического протестантизма; с другой – коррумпированный Рим; как спасительная альтернатива этому возникает гротескная английская государственность, присвоившая себе самостоятельную религиозную конфессию. В этой ловушке оказался Мор; в этой неразрешимой ситуации оказался Гольбейн – мастер объективного (слово «объективный» здесь важно, ведь это сущностная характеристика картины Гольбейна) портрета.

Не выбрать ни национальную религию, ни примат королевской власти над христианством, ни римский диктат – это совершенная утопия; Эразм был не готов на подвиг моровского толка или на активность по образцу Рассела; Эразм дал понять Мору в письмах, что не разделяет иллюзий касательно участия в политике. Мучительный развод с Екатериной Арагонской оказался причиной объединения мирской и церковной власти в одних руках, и если начиналось с частности (вообразим, что Генрих получил разрешение от Рима), то закончилось тектоническим сдвигом европейской истории. Эразм устранился от суеты – но, с точки зрения Рассела (возможно, и Мора), он устранился от участия в борьбе. Можно ли сказать, что он устранился от истории?

Некоторые ученые отсчитывают возникновение «нового мышления» с 1496 г., с года знакомства Эразма с Колетом; Джон Колет был в одном и том же Оксфордском университете вместе с Мором. Колет ко времени знакомства с Эразмом уже совершил паломничество по Италии; существенно время, когда Колет оказался в Италии, а именно 1493 г. Это время крушения Ренессанса. Лоренцо Медичи уже умер (1492), уникальная республика прекратила существование, Колет приехал во Флоренцию, находящуюся под властью Савонаролы – страстного проповедника, разоблачившего гуманизм флорентийского Возрождения, как искушение. Под влияние Савонаролы попал даже такой ум, как Фичино, а язычник (он сам себя так называл) и платоник Мирандола принял христианское крещение и отрекся от ранних работ (подобно художнику Боттичелли, заметим в скобках). Фра Джироламо Савонарола, доминиканец, настоятель монастыря Святого Марка во Флоренции, царил в городе как интеллектуальный авторитет и как непосредственный правитель города («наместник Христа» в «Республике Христа»). Не будет большим преувеличением сказать, что Савонарола сыграл роль итальянского Лютера, прото-Лютера в Европе, порицая разврат Ватикана, осуждая отпадение от подлинного Евангелия. Джон Колет восхитился его прямотой, привез в Оксфорд и увлечение античностью (был знатоком Платона), и восторг перед Савонаролой. Таким образом, сказать, что идеи флорентийского гуманизма были принесены Колетом на Север, было бы неточно. Он привез в Оксфорд прямую антитезу Ренессансу, тексты «прозревшего» Пико (их переводил потом Томас Мор), и сам, в своих проповедях – а Колет был священником прежде всего, ученым в зависимости от теологии – он возродил страсть Савонаролы. Вот в какой редакции встретил Эразм «итальянский гуманизм» в Англии и сам отправился в Италию – хотя приехал уже на пепелище Ренессанса, но сделал выводы, обратные выводам Колета.

Уместно будет упомянуть, что между Колетом и Эразмом состоялся спор, ставший широко известным, по поводу толкования Писания. Эразм считал, что недостаток знания реального текста Колет заменяет мистицизмом и фанатизмом и, несмотря на то что Колет выступил в свое время критиком схоластики, сам он становится в известной мере схоластом наоборот. Эразм в каждом сочинении говорит об изначальной вере в Благую Весть, которая основана на свободной воле самого человека. Анализируя подлинный текст Писания, Эразм постоянно указывает на частицу «если»: «если ты… тогда…» Это подразумевает возможность самому принять решение. Спаситель постоянно взывает к человеку: ты сам обязан сделать выбор, ты сам по себе! Не необходимость подчинения, не необходимость выбрать одну из предложенных догм, но лишь личная прямая перспектива может спасти.

Эразм оказался в положении, противоречивость которого и вообразить сложно: он одновременно и отрицал лицемерие современного ему католицизма, и порицал националистический характер идущей Реформации, и не мог видеть в качестве альтернативы пример Колета, который и сам был против протестантизма и римского католицизма, противопоставив им страстный экстатический текст, из которого рождалось англиканство (и вскоре родилось). Эти споры предвосхищали реформы Генриха VIII, которые стоили жизни Мору – именно от этих споров Эразм и отошел, покинув Англию. Нет, дело не в том, что Дезидерий Эразмус испугался борьбы: он лишь показал, что не видит предмета, за который следует бороться.

Эразм выступил один против всех.

Документальный факт (наличие поступка в биографии Эразма) написания трактата о свободной воле предусмотрен всем строем его мышления. В 1524 г. Эразм написал сочинение, которое именовалось «Диатриба». Диатриба есть жанр (или, точнее, стиль разговора) простонародной беседы, это публичная философская проповедь. Диатриба – это своего рода «мысли вслух», то есть тот почти фольклорный жанр, в котором прежде писались «Разговоры запросто», «Похвала глупости», «Нидерландские пословицы», да и «Оружие христианского воина» написано в этом жанре. Можно сказать, что приемы диатрибы используют христианские проповедники, и послания Павла – типичный прием диатрибы.

Любовь Брейгеля и Рабле к Эразму основана именно на тональности его сочинений; давно замечено, что «Нидерландские пословицы» Брейгеля написаны по следам сочинения о пословицах Эразма – не менее интересно то, что «Детские игры» Брейгеля написаны по следам эразмовского трактата «О приличиях для детей»; не будет преувеличением сказать, что Брейгель и Рабле сами работают в жанре диатрибы.

Диатриба Эразма есть рассуждение о свободе воли, оспоренное Лютером, написавшим в ответ «О рабстве воли», сочинение, вызвавшее очередную книгу Эразма «Гипераспистес», написанную в 1526 г.

Цитата из этой книги как нельзя лучше формулирует то, чем является прямая перспектива эстетики Возрождения.

«Свое рассуждение я называю Диатрибой и сопоставлением. Что может быть скромнее такого наименования? Я сам ничего не провозглашаю, так как занимаюсь предметом, который при новом обсуждении нельзя назвать ни нерешенным, ни сомнительным. Собираясь говорить с тобой, я отставляю авторитет короля, понтификов, соборов, университетов и древних ортодоксов, при помощи которого я мог на тебя нажать, даже если бы мои доказательства были слабее».

Человек сам по себе, как называл Эразма Ульрих фон Гуттен, может говорить только от себя, единственно от своего имени. И фактография, которая присваивает себе право утверждения от имени объективности, не может быть его оружием. Оружием христианского воина может быть единственно утопия и свободная воля.

5

Эразм Роттердамский, Томас Мор, Франсуа Рабле жили в разных странах, встречались нечасто. Рабле, например, Эразма никогда не видел, с Мором полемизировал заочно; Мор с Эразмом называли себя сокровенными друзьями, но их встречи были недолгими. Художник Гольбейн, нарисовавший много раз обоих, Эразма и Мора, ни разу не видел их вместе; нет двойного портрета, на котором Томас Мор и Эразм Роттердамский изображены рядом. Возможно, таким образом история уберегла нас от вопиющей фальши; фактограф Гольбейн был не в состоянии понять причину (да и сам факт) спора гуманистов. В их дискуссиях художник принял сторону короля. Эразм покинул Оксфорд, где виделся с Мором, отказался от университетской кафедры. Часто говорят про «круг Эразма», но в действительности общества единомышленников среди гуманистов Севера не напоминали знакомые нам по новейшей истории кружки. Ни кружок поэтов-символистов, который что ни ночь собирался в «башне» Вячеслава Иванова, ни компания сюрреалистов, ежедневно заседающая в кабаре «Вольтер», ни бражники из «Ротонды» никак не похожи на союз христианских гуманистов XVI в. Это не походило на современные интеллектуальные посиделки с вечным разговором о главном и ни о чем. О «главном» те люди думали в библиотеках, головы от книги не поднимали, выражали себя на бумаге, а не в болтовне; а кружка единомышленников как такового не было. Эразм скитался, какой тут круг? Существовал «круг» оксфордского просветителя, теолога и реформатора Джона Колета, впоследствии настоятеля собора Святого Павла, того Колета, который и соединил Мора с Эразмом, но в этом скорее заслуга университета и собора, официальных структур.

«Христианских гуманистов», ученых-просветителей, которые отмежевались от схоластов, но вместе с тем сохранили их проблематику – анализ Писания и науки одновременно, – было немного, и они были разбросаны по Европе, охваченной религиозными войнами и национальными распрями, крестьянскими бунтами и движением больших захватнических армий. Жили в разных странах: Рабле во Франции, причем скитался из города в город; Мор – в Англии; Эразм перемещался из Бургундии, Германии и Англии в Швейцарию, свою национальность определить затруднялся. И, однако, интеллектуальная связь их настолько крепка (Рабле в письмах называл Эразма отцом – см. письмо от 1532 г.), что сегодня мы можем говорить о том, что существовало особое учение, как существует школа Пифагора, академия перипатетиков или Платоновская академия во Флоренции. Северный Ренессанс – явление диффузное, в отличие от Ренессанса итальянского, и собрать представителей в одном месте было невозможно. Северный Ренессанс запоздал по отношению к своему итальянскому собрату, в отличие от последнего, носил не светский, а религиозный характер.

Итальянский гуманизм – это светские дискуссии в поисках синтеза античности и христианства; Северный Ренессанс светского характера не знал, оттого столь трагичны биографии гуманистов. Они были вовлечены в религиозную полемику и сами становились проповедниками, причем часто – помимо желания; были одиночками, а мечтали об общем плане развития человечества.

Эразм переводит заново Священное Писание, редактируя так называемую Вульгату, перевод святого Иеронима, который считался каноническим. Эразм редактирует латинский текст и издает текст Евангелия на греческом, что вызывает негодование всех. На этот труд у него уходит двенадцать лет, и, по его собственным словам, редакция перевода Иеронима стоила ему бо́льших усилий, чем Иерониму написание. Смысл поступка в том, что, согласно Эразму, национальные трактовки изначально неточного латинского перевода Иеронима усугубляют первоначальные неточности. Хотите следовать подлинной мысли Спасителя, а не католической догме? Извольте. Но тогда и впрямь обращайтесь к оригиналу. И Эразм учит греческий и иврит. Вы считаете себя христианами на основании культивируемого невежества нации? Это в вашем представлении и есть факт?

Но каково же было Томасу Мору в эпицентре этих противоречий! Мор занимал такой пост, что ни промолчать, ни остаться в стороне он не мог. На его глазах страна – его страна, Англия – отказывается от общей христианской доктрины и от общего закона, чтобы стать полностью авторитарной страной. Мор отказался принести присягу королю.

Его – великого Томаса Мора! – осудили за государственную измену, приговорили к сдиранию кожи заживо и затем к четвертованию; перед казнью, милостью короля, заменили вышеизложенное на отрубание головы. Он, как рассказывают, шутил на лобном месте, упреждал палача ни в коем случае не повредить его бороду. Сказал, в частности, и следующее: «Я гибну из-за того, что защищаю свободу совести, из-за того, что не считаю возможным, чтобы в руках одного человека сосредотачивалась мирская и духовная власть. Никто не имеет права принуждать человека действовать вопреки своим убеждениям».

Пока Мора судили, затем казнили, Гольбейн в это время расписывал ратушу в Базеле, циркулировал между Базелем и Лондоном. В Лондон вернулся после казни, и приключения на Тауэрском мосту, где выставляли отрубленную голову Мора, а приемная дочь Мора голову похитила, – все это, впоследствии даже увековеченное на картинах английских живописцев, Гольбейн пропустил. В Базеле художник держал семью, отчего-то не перевозил в Англию.

Единого взгляда на автопортрет Гольбейна достаточно, чтобы понять: это мужчина, относящийся к мастерству художника, как добротный ремесленник. В Лондоне – заказы, значит, едет в Лондон. Он в 1535 г. становится придворным портретистом.

Возрождение в Англии особенное; принято говорить, что английское Возрождение – это Шекспир. Но Шекспир написал про гибель Возрождения. И даже не так – Шекспир описал гибель неродившегося Возрождения – нет ничего, за что могло бы зацепиться сознание Гамлета, сразу из Средневековья сделан шаг в абсолютизм. А сладостная мечта о независимых княжествах, где цветут таланты и праздные кружки гуманистов предаются беседам, – это для сказочных комедий. Персонажи «Бесплодных усилий любви», король и его свита, удаляются в чащу леса, чтобы предаться размышлениям и ученым занятиям; они оставили двор, политику, злобу дня. Герой «Бури» Просперо удалился на остров. Аристократические герои комедии «Много шума из ничего» ведут философические дискуссии, отказавшись от суеты дворца ради лесной перипатетики – в этом сюжете Шекспир вспомнил о воспетом итальянцами высоком досуге; не с натуры написано, ничего похожего в английском обществе не существовало. И существовать не могло – любовь, уж если и случалась таковая при английском дворе, принимала гротескные формы ревнивой страсти королевы-девственницы. Того чарующего озорного чувства, что волнует героев новелл Боккаччо или фацетий Страпаролы, не встретишь в тяжелом Чосере – и нет в Англии этого переливающегося ожерелья рассказов о любви. Да и в голову никому не придет поставить неоплатонический вопрос: что есть любовь? И, главное, нет живописи, нет своего персонального пространства. Независимая перспектива невозможна там, где монарх держит в своей руке и власть, и веру.

Главным художником английского Ренессанса считается немец Гольбейн, весьма относительно наследующий южнонемецкую ренессансную традицию; собственно, английский Ренессанс – это Томас Мор – ему и отрубили голову.

6

Словосочетание «христианский гуманизм» – Томас Мор именно христианский гуманист – звучит, как утверждение противоречивой позиции: разве можно следовать вере в Бога и одновременно возвеличить человека? Мир, как часто напоминают проповедники, во зле лежит, и человек – сосуд греховный, гуманизм не может быть религиозным, а поиск рая на Земле вполне христианским. Наука есть постоянное сомнение, вера – незыблемый обряд; обряд и сомнение несовместимы. Тем не менее в истории европейской мысли существовали мыслители, именовавшие себя «христианскими гуманистами», они спорили одновременно и с властью светской, и с властью духовной. Города будущего, которые они оставили нам в проектах, напоминают одновременно и церковь первых христиан, и коммуну, и лабораторию ученого.

Причем утопии христианских гуманистов – не самый радикальный пример. Даже марксистское учение порой толкуют как вариант религиозной мысли: есть рай (это коммунизм), есть избранный народ (пролетариат), есть золотой телец, который следует повергнуть. При всей антиисторичности этой параллели она не бессмысленна. Задолго до утопии о «свободном развитии каждого, которое является условием свободного развития всех» возникла коммунистическая и одновременно католическая версия рая на земле – это «Утопия» Томаса Мора – такое сочетание, как выясняется из истории, вполне возможно.

Казарменную утопию Мора (дома на острове схожи до неразличимости, равное распределение работ, равное распределение благ, деньги отсутствуют; жены и мужья обязаны быть девственниками при вступлении в брак, нравственный долг является единственным побуждением к деятельности) осмеяли многократно. Интересно понять, почему автор, воспевший буйное веселье и неутомимое поглощение пищи, остроты на грани непристойности и вакхические потехи – почему Франсуа Рабле стал продолжателем Томаса Мора. Рабле тоже написал Утопию – он, как и Мор, тоже был защитником христианской веры и проповедником общества равных. Аббатство Телем, предложенное Рабле в качестве утопической картины жизни, казармой не назовешь. В аббатство принимали только красивых и правильно сложенных, обладающих веселым нравом и образованностью, и – что существенно для Рабле – доброй волей. На воротах аббатства Телем водрузили девиз содружества – «Делай что хочешь!». Само слово «Телем» по-гречески обозначает понятие «желание» или «воля», и сколь далеко, на первый взгляд, кажется такое игривое сообщество людей от коллектива, описанного Мором, где все подчинено не личной воле, но нравственной необходимости.

Существенно, однако, то, что «добрая воля», по Рабле, может побуждать лишь к нравственным желаниям. Ничего дурного свободный человек пожелать не может в принципе. Абсолютная свобода есть абсолютная нравственность, и это принципиально. В этом положении – глубокое понимание идеи Христа: поскольку зло есть несомненная зависимость человека от дурного (дьявола), то следовать добру значит стать независимым. Этот анализ свободной воли как Божественного промысла выводит проект балагура брата Жана (и серьезного автора книги) на уровень христианского богословия. В таком утверждении и полемика с протестантизмом (Лютер свободную волю отрицал), и с католической схоластикой (схоласты представили синтез познания и религии, в котором знания выполняли служебную функцию). Проблема свободной воли сделалась самой насущной в поворотный момент христианства – в век Реформации. Если можно освободиться от католической (генеральной) догмы и вооружиться догмой национальной, как далеко заведет национальная религия? Если освободиться от универсалий и довериться факту – то в чем будет состоять генеральная концепция жизни?

Можно сказать, что Рабле изображает некий «дворец для избранных». Здесь прообразом выступает Платоновская академия; существенно и то, что прекрасный дом, в котором человек не унижен бытием (а Корбюзье, вслед за коммунистами XX в., довел унижение бытием до гротеска), но возвеличен в ранг королей. Все в окружающем мире подчинено желанию телемита (так именовались жители аббатства): к его услугам плоды сада, музыкальные инструменты, обширная библиотека и знания, и удовольствия материальной жизни – Рабле не проводит меж ними резкую черту, обладание дарами мира включает в себя все разом. Брат Жан описывает распорядок дня телемитов: жители этого уникального аббатства предаются долгим беседам о философии и искусстве, они устраивают поэтические состязания, концерты, пиры, спортивные состязания – и (сам автор поражается тому, что у телемитов так устроилось) разнобоя в желаниях коллектива не возникает. Так, если один телемит говорит: давайте сегодня играть на лютнях, то всем телемитам сразу же хочется именно музыкальных занятий. То есть никто не принуждаем волей другого, но желания свободных душ находятся в вечном гармоничном соответствии. Но ведь и в реально существовавших монастырях все монахи разом исполняют один обряд – просто у телемитов речь идет не о молитве, но о творчестве, а побуждение к творчеству равно присуще каждой подлинно свободной душе, считает Рабле. Желание свободной души может лишь соответствовать желанию соседней с ней свободной души – противоречия быть не может, поскольку a priori основано на уважении к другой персоналии. Рабле описывает то единение свободных воль, какое мы можем сопоставить с категорическим императивом Канта, а также с христианским Раем или с коммунистическим проектом Маркса, где «свободное развитие каждого есть условие свободного развития всех».

Существует мнение (его высказал историк Лефевр), что проект утопического аббатства, предложенный Рабле, является проектом «аристократического коммунизма». Лефевр объявил Рабле продолжателем Томаса Мора, а проект аббатства Телем, таким образом, становится теологическим вариантом коммунизма. В книге «Двойная спираль истории» Карла Кантора проведена параллель между Пантагрюэлем и его двенадцатью учениками (Панургом, Эпистемоном, братом Жаном, Эвсфеном, Гимнастом, Карпалимом и т. д.) – и Христом и двенадцатью апостолами. Автор «Двойной спирали истории» настаивает на том, что Рабле предложил проект поновления Завета, причем такой, который не имел ничего общего с нахлынувшей в ту пору на христианскую Европу Реформацией.

Сегодня, в годы кризиса другого «общего сценария» демократии, можно видеть, как генеральная идея распадается на множество узконациональных доктрин. Но вообразите Европу, объединенную христианской церковью, которая теряет авторитет – и тезис «нет ни эллина, ни иудея» терпит крах. Толкование посланий святого Павла – краеугольная тема диспутов; сегодня в том числе.

Именно в это время Ганс Гольбейн своими «объективными» портретами усиливает эффект номинализма – и универсальные проекты Томаса Мора и Эразма, Рабле и Иоганна Рейхлина оказываются под угрозой.

7

Рабле, Мор, Эразм, Микеланджело и Брейгель понимали равенство по-разному, хотя соглашались в главном: не принимали порабощения догмой и подчинения одним человеком другого. Мор видел равенство в общем труде, и человек был принужден (по Мору) к труду общим нравственным долгом. Рабле же считал, что созидание находится в природе человека, и если индивид свободен, труд станет не обязанностью, но творчеством. Брейгель, подобно Рабле, утверждает, что свободный труд есть потребность, и жизнь в коммуне не нуждается в регламенте – регламентом становится природа. Согласно Микеланджело, каждый человек есть участник общего космического восстания, переводящего христианское учение в титаническое усилие по освобождению рода от зависимости и трудовой повинности. Мировая республика, изображенная Микеланджело в сикстинском проекте, формирует свою историю согласно замыслу Бога – но по собственному сценарию. Эразм, оспоривший лютеранские доктрины принуждения воли к религиозному повиновению, во многом стал учителем для Рабле и для Брейгеля.

И последние десятилетия Ренессанса, когда империи еще не уничтожили республиканский проект, не похоронили утопию, прошли в свершениях этих последних христианских гуманистов: Рабле, Брейгеля, Мора, Микеланджело. Как не вспомнить девиз Телемской обители – стихотворный девиз, ибо веселая книга Рабле изобилует серьезнейшими стихами:

Входите к нам вы, кем завет Христов

От лжи веков очищен был впервые.

Да защитит вас наш надежный кров

От злых попов, кто яд фальшивых слов

Всегда готов вливать в сердца людские.

Это призыв к обновлению Церкви, но вовсе не в духе Реформации, напротив. Телем есть образец совершенной раскрепощенности и абсолютной личной воли – столь ненавистных для протестанта свойств. Брат Жан специально настаивает на том, чтобы каждый пункт монастырского устава был изменен до совершенной противоположности – если обычные монастыри запрещено покидать, то Телемскую обитель каждый может оставить, когда ему вздумается; если монахам обычных монастырей запрещен брак, то телемиты вольны заключать брачные союзы и любить друг друга, в том числе и физически, и так далее.

Часто возникает вопрос: если бы не щедрое меценатство Грангузье – на что жили бы телемиты? Как появлялись бы их наряды, мебель, еда, музыкальные инструменты? Одно из крыльев Телемского аббатства отведено для проживания свободных (тоже свободных!) ремесленников – там работают (пока хотят и непринуждаемо!) швеи и краснодеревщики, повара и каменщики. Сами телемиты предаются высокому досугу – совершенно в аристотелевском смысле этого слова; они – творцы высоких идей. И вот возникает вопрос – а если бы не Грангузье, как такое было бы возможно? В случае равенства, предложенного Мором, все понятно: все люди обязаны работать, каждый на своем месте, золото – презренно (на острове Утопия в золотые цепи заковывали преступников); но телемиты не отказались от роскоши – они шокировали роскошью пуританское воспитание.

Впрочем, труд по необходимости на острове Утопия не устраивал многих читателей Мора; поскольку весь план представал химерическим, то от принуждения к труду хотелось отказаться в первую очередь.

Несколько гротескно преподнес план островной республики Гонзало, шекспировский персонаж из пьесы «Буря», друг Просперо:

Я отменил бы всякую торговлю.

Чиновников, судей я упразднил бы,

Науками никто б не занимался,

Я б уничтожил бедность и богатство,

Здесь не было бы ни рабов, ни слуг,

Ни виноградарей, ни землепашцев,

Ни прав наследственных, ни договоров,

Ни огораживания земель.

Никто бы не трудился: ни мужчины,

Ни женщины. Не ведали бы люди

Металлов, хлеба, масла и вина,

Но были бы чисты. Никто над ними

Не властвовал бы…

Такое предложение анархического государства, ликвидировавшего неравенство за счет возвращения к природе, стало единственной реакцией Шекспира на моровскую утопию, которую он отлично знал. Бесполезность плана Гонзало самоочевидна, хотя это и не вполне пародия на «Утопию» Мора. Просто остров волшебника Просперо (утопия Шекспира) существует вне истории, на острове не строят, а пребывают.

Однако обитатели аббатства Телем трудились, и трудились ежечасно – они творили. За счет чего высокий досуг возможен? Ответ на каверзный вопрос проще, чем кажется вначале. Собственно, Маркс предсказывал возникновение коммунизма на плечах промышленных революций и организации машинного труда, на основании прогресса, который будет достигнут при капитализме. Освободившийся пролетариат (по Марксу) не только потому становится свободен, что присваивает себе орудия производства, но также и потому, что технический прогресс делает эти орудия производства автоматическими. С киркой и мотыгой коммунизма не построишь – можно построить лишь Беломорканал.

Гаргантюа (Бог Отец пятикнижия Рабле) выступает в роли технического прогресса. Утопический план Рабле (вернемся к термину «аристократический коммунизм», сколь бы странно он ни звучал) основан на творческом характере свободной личности и единой для всех веры в добрую волю.

Это утопия, конечно же, это выдумка, несбыточная мечта – так не может быть в действительности! Никогда не существовало ни острова волшебника Просперо, ни аббатства Телем, ни Дон Кихота, ни Гаргантюа, ни острова Утопия!

Но все-таки что-то было.

Так случилось однажды: существовала Флорентийская республика, где правил философ и создал двор, состоящий из философов, поэтов и художников, – да, так и было! В несовершенном феодальном обществе, где была и бедность, и бунты чомпи, несмотря на окружающую объективную реальность, на небольшом пространстве итальянского города лучшие умы человечества – Марсилио Фичино, Лоренцо Валла, Леонардо да Винчи, Пико делла Мирандола, Микеланджело Буонаротти, Анджело Полициано и Сандро Боттичелли придумывали, как устроить совершенный мир. Они постарались минимизировать угнетение, и если вспомнить, что именно в конце концов вменили Лоренцо как нарушение закона (правитель города продал здание, где должен был быть приют, и напал на соседний город Вольтерра), – то по сравнению с иными правителями иных земель Лоренцо можно назвать едва ли не праведником. Флорентийские мудрецы называли себя гуманистами, они утверждали, что существует «совершенный человек», который воплощает вселенную. Давайте, говорили они, опишем свойства такого человека. Он должен быть добродетелен, но упорен в борьбе со злом; он должен следовать христианским заповедям, но не быть фанатиком; он должен научиться сомневаться во всем, чтобы крепче верить в истину. Им ясно виделась преемственность от гармоничной античности – к собственным штудиям: академию философии назвали платоновской, и мудрецы прогуливались, подобно античным перипатетикам, по тосканским холмам, рассуждая об идеальном мире. Логика Платона плавно перетекла в беседу Фичино и Полициано, из нее родились картины Боттичелли – что может быть логичнее? Альберти рисовал планы идеального города – и такой город строили.

Правление Медичи длилось двадцать три года. А мнилось – создают мир, неуязвимый для тлена.

Эпох, подобных Высокому итальянскому Ренессансу, в истории человечества немного – проект Ренессанса был стремительно отодвинут в сторону практикой империалистической истории. Человек, понятый как космос, перестал интересовать правителей, чья задача в присвоении земного шара и космоса – на тех же основаниях, на каких порабощают отдельного человека. Достаточно написать въедливый портрет купца и доказать, что он равен Томасу Мору как персонаж, – и мир уже у твоих ног. Земной шар подчинен, это уже не абстракция: можно весь шар обогнуть и взять себе все. Гуманист Гамлет, тот говорил так: «О боже, я бы мог замкнуться в ореховой скорлупе и считать себя царем бесконечного пространства», но императору Священной Римской империи нужно было значительно больше. Великий насмешник Рабле описывает аппетиты завоевателя Пикрохола следующим образом:

«…вы захватите все суда и, держась берегов Галисии и Португалии, разграбите все побережье до самого Лиссабона, а там вы запасетесь всем, что необходимо завоевателю. Испанцы, черт их дери, сдадутся, – это известные ротозеи! Вы переплывете Сивиллин пролив и там на вечную о себе память воздвигнете два столпа, еще более величественных, чем Геркулесовы, и пролив этот будет впредь именоваться Пикрохоловым морем. А как пройдете Пикрохолово море, тут вам и Барбаросса покорится… […]

Вы не преминете захватить королевства Тунисское, Гиппское, Алжирское, Бону, Кирену, всю Барбарию. Далее вы приберете к рукам Майорку, Менорку, Сардинию, Корсику и другие острова морей Лигурийского и Балеарского. Держась левого берега, вы завладеете всей Нарбоннской Галлией, Провансом, землей аллоброгов, Генуей, Флоренцией, Луккой, а там уж и до Рима рукой подать. Бедный господин папа умрет от страха. […]

– Завоевав Италию, вы предаете разграблению Неаполь, Калабрию, Апулию, Сицилию, а заодно и Мальту».

Это, конечно, гротескное описание императора – но написано с натуры.

Наступила пора империй, передела земель, передела народов. Эстетика – несмотря на вселенские аппетиты императоров – вселенской быть перестала. Так случилось по той простой причине, что конфликты императоров с папами и спор национальных вариантов христианства с католичеством исключали единую эстетику и единую этику.

Универсалии эпохи Возрождения, которые казались неоспоримыми для Боттичелли и Микеланджело, были успешно разъяты на части номиналистами, и мыслители от Оккама до Бертрана Рассела, от фон Хайека до Фуко показали, что единого блага для всех нет. Дискурс разъят на бесчисленное количество нарративов, пользуясь терминологией тех, кто отменил утопию Ренессанса. И спустя пятьсот лет после Ренессанса на ту эпоху оборачиваются лишь как на одну из школ, и мысль о том, что ренессансов могло быть несколько, что идея Ренессанса себя не исчерпала, выглядит смешной.

Отмена ренессансной эстетики принесла больше бед, нежели война; оказалась опасней, нежели ложь правительства. Это означало буквально следующее – отныне для германского крестьянина и английского землепашца не существует общей морали. Пришла череда бесплодных крестьянских войн, затем настала пора безумных войн религиозных. Пришел протестантизм, превративший христианство в набор национальных верований – и ничего не осталось от генерального утверждения Сикстинской капеллы.

Грюневальд оставил образ замученного Христа в беспросветной ночи, а портретист-номиналист Ганс Гольбейн написал короля Генриха VIII. И так все кончилось.

На закате Ренессанса на сцену истории вышли Эразм и Микеланджело, Мор и Шекспир, Рабле и Брейгель. Смеясь и плача, подвели итог республиканской утопии, они оспорили националистическую концепцию Лютера, они высмеяли попов и королей, они утвердили идею общества равных, концепцию добродетели, понятой как выражение свободной воли. Еще раз, после итальянских гуманистов, произнесли в полный голос: истина и благо не бывают национальными, но могут быть только общими, для всего человечества. Правда не бывает одной для одного и другой для другого; правда – едина для всех. Достоинство человека есть неприкосновенная драгоценность, поскольку достоинство заключается в том, чтобы признать ближнего равным себе, не угнетать, не властвовать.

В драме «Сэр Томас Мор» (загадочное сочинение семи авторов, одним из которых называют Шекспира, выражает то сокровенное почтение, которое английские интеллектуалы испытывают к своему мученику) в уста Томаса Мора вложены следующие слова:

Что, если вам придется

Изгнанниками стать и жить чужими

Во Франции, в Германии, Фландрии,

И там найдете варварский народ,

Что встретит вас насилием ужасным,

Нигде не даст вам места на земле,

Ножи приставит к горлу и пинать

Вас будет словно псов,

Понравится ли вам такая встреча?

Люди станут в подлинном смысле слова людьми, только будучи абсолютно свободными и живя единой семьей – этому учат и Мор, и Эразм, и Рабле.

Лучшего наследника итальянский гуманизм получить бы не смог.

Было ли сделанное Эразмом, Мором и Рабле – несбыточным идеалом?

Мор был обезглавлен, Эразм почти забыт, а последними словами Рабле, умершего в нищете, были слова «я иду искать великое Быть Может». Пройдет немного времени, и за эту же работу возьмется Гете. А потом Маркс. И потом ван Гог. Их тоже забудут; во всяком случае, их «поиски абсолюта» станут весьма быстро не нужны – социокультурная эволюция ищет отнюдь не абсолютные, но промежуточные ценности, которые обменивает на иные в процессе ротации поколений. Это ведь утопия – соединить античную свободу и христианское служение.

Однако так именно и движется история: от христианского гуманиста – к христианскому гуманисту. И никак иначе.

8

Надо отважиться на обобщение. Возрождение – это утопический проект человечества. Не случайно, но абсолютно закономерно Возрождение выразило себя через утопии – «Утопию» Томаса Мора, Телемскую утопию Рабле, утопическое представление об истории человеческого рода Микеланджело, утопии Боттичелли и сказки позднего Шекспира, Дон Кихота Сервантеса и моральные императивы Эразма, утопические коммуны Брейгеля и Платоновскую академию Фичино, город справедливого правления Лоренцетти и трактаты о свободе воли Лоренцо Валлы.

Возрождение – это социальная утопия, мечта о справедливом обществе равных граждан, посвятивших себя высокому досугу, живущих не стяжательством и приобретательством, но ради идеалов духовного общения и милосердия. Возрождение – это утопия, обещающая людям такое общество, в котором категория прекрасного станет эквивалентом общественного блага. Возрождение – это утопия, которая возвышает законы искусства до правил управления, которая утверждает, что красота обязательно моральна. Возрождение – это утопия, которая представляет всю долгую историю человеческого рода как единый процесс, связанный общей идеей, единой парадигмой. Суть этой исторической парадигмы, этого парадигмального проекта – свобода индивида. Свобода есть самоосуществление гармоничной личности, которая не оппонирует Богу, но является воплощением чаяний Господа, поскольку Господь сотворил человека по своему образу и подобию и указал человеку стать моральным и тождественным самому себе.

Возрождение не есть отрицание христианства и не есть оспаривание Завета, но утверждение Завета – как закона истории.

Иными словами, Возрождение – это утопия христианская, но сугубо историческая, развернувшая христианскую веру в сторону понимания протяженной истории человечества как осуществление проекта общего освобождения от рабства природы.

Под рабством природы имеется в виду та материальная сторона существования, которая обрекает человеческий род на уловки хитрости и стяжательства, на жестокость к себе подобным, ради борьбы за место под солнцем и первенство в достатке. Возрождение – это утопия, которая утверждает, что принципы христианства следует воплотить и возможно воплотить в историческую реальность, если сделать эти принципы основой прекрасного, а категорию прекрасного рассматривать как закон, объединяющий все времена. Возрождение – это не просто возврат к истории Рима и Греции, не просто актуализация прошлого; прежде всего это усилие, направленное на укрепление христианской веры за счет античной мощи; прежде всего Возрождение – это попытка связать воедино цепь времен. Сказанное однажды Гамлетом «распалась дней связующая нить, и я рожден ее соединить» имеет отношение ко всей эпохе, которую мы называем Ренессансом.

Возрождение – это потребность видеть античную историю глазами морального христианина; и, соответственно, присваивая античность, христианская культура поднимается на невиданную историческую высоту.

Идеал утопии Возрождения – это республиканское общество. Идеал – это коммуна.

Художники и мыслители эпохи Возрождения рождались и жили не только в республиках, синьориях и городах-коммунах, но также в принципатах: королевствах, маркизатах, герцогствах и империях. Однако идеалом мыслителя Возрождения, тем образом социума, которому посвящено творчество всех без исключения мыслителей эпохи Ренессанса, является республика. Именно город-коммуна, именно социальное государство или даже отказ от государства ради коммунистического строительства – и есть цель Ренессанса как социального проекта. Именно так, и никак иначе. Ренессанс есть проект, по самой сути своей социалистический, анархистский, коммунистический; коммунистический в том идеальном воплощении идеала коммуны, которое Мор, Кампанелла, Рабле и Маркс считали единственно достойным свободного морального человека. Возрождение в поисках социального идеала искало себя в синьории Медичи, аристократической республике Венеции, республике Генуи, королевстве Иисуса Христа Савонаролы, города коммуны Кола ди Риенцо – и эти неудачные, но яркие вспышки социальных проектов, наряду с городом Солнца и островом Медамоти, потолком Сикстинской капеллы, «Весной» Боттичелли и Раем Данте, остаются маяками человечества.

По этим маякам человечество ориентируется, снова и снова, из эпохи в эпоху, упорно, как чертополох, появляются мыслители, воскрешающие идеалы Ренессанса, а вместе с этими идеалами воскрешающие образную эстетику, мечту о коммуне, тот принцип прекрасного, который видит красоту – моральной. Так, спустя сотни лет после эпохи Возрождения появляются Домье и Гойя, ван Гог и Гоген, Петров-Водкин и Филонов. Это художники Возрождения, именно так и следует их творчество понимать. Они продолжают ту же эстетику, исповедуют те же идеалы республиканского общежития и морального искусства, что и Микеланджело, и Брейгель. Именно такой преемственностью и выражает себя Ренессанс в истории.

Та утопия XV в. – проиграла. Та утопия была сметена империей и раздавлена национальными религиями, капитализмом и переделом колоний. Материальная история, естественная социокультурная эволюция человеческого рода отменила утопический проект, уничтожила его, а его эстетику приспособила к имперским нуждам, к нуждам рынка, пропаганды и декораций.

Возрождение и его утопизм есть предмет ненависти рыночного искусства и номиналистов, капиталистической доктрины и национализма – и прежде всего религиозных и партийных убеждений, связанных с национальным чувством.

Концепция империи и концепция национального государства принципиально оспаривают Ренессанс. И в ходе социокультурной эволюции национальные и имперские задачи всегда оспаривают ренессансную утопию. И доказывают ее нежизнеспособность. Национальная религиозность есть прямая противоположность идеалу Ренессанса; Лютер, Кальвин, Гус, протестантизм и отрицание единого целого во имя национального приоритета – противоположны задачам Ренессанса. Гитлеровская и сталинская имперская эстетика, помпезное искусство Америки и Советского Союза, рыночное декоративное искусство сегодняшнего дня отменили Ренессанс; заменили утопию объединения равных на торжество успешных и сильных.

Но утопия Ренессанса продолжает существовать. Существование ренессансной эстетики – параллельно с историей развития стилей, с социокультурной эволюцией художественных школ – происходит на том же основании, на котором продолжает существовать утопия христианства, даже если ее актуальность оспорена войнами, инквизицией или властью капитала. Но утопия живет сама по себе, вопреки торжеству материального. Ренессанс утверждает, что объединение всех людей и даже разных религий на основе общих моральных принципов – возможно. Именно ради объединения не только разных конфессий, но даже и разных национальных верований, Пико делла Мирандола решил совместить все знания в единое знание; этого единения искал Рабле; Николай Кузанский признавал необходимость единой религии, которая совместила бы иудаизм, христианство и магометанство; именно вопросу синтеза религий посвящено полотно Джорджоне «Три философа»; этот синтез искал Леонардо; это единение было причиной поисков Фауста. Единение во Христе – но не единение в Церкви, с этим связано то, что многими принимается за богоборчество и скептицизм Леонардо. Единение людей – но не единение внутри наций, с этим связано то, что художники Возрождения – номады. Служение прекрасному – но прекрасному, понятому как моральный закон, и никак иначе.

И если понять Ренессанс как моральное учение о христианском городе-коммуне равных тружеников, то тогда история искусств превратится из перечня рыночных достижений, претензий школ и соревнования декораторов в осмысленный процесс построения общества.

Глава 17. Эль Греко

1

Разверстое небо картин Эль Греко всегда кричит. Небо на всякой картине – это раскрытый рот Бога, который заходится в крике. Крик заглушен облаками, по дымному небу мечутся рваные облака, воздух картин клубится. Это чад костров инквизиции.

Можно указать точную дату, когда именно Эль Греко стал писать такое небо. В Венеции и Риме он писал небо по-другому – и не потому, что следовал рецептам Тинторетто и Тициана, а потому, что видел иное и думал не так, как в Испании. В Венеции он писал яркое небо и курчавые облака, в Риме писал синее небо, темнеющее у горизонта. Одной из первых испанских картин стала картина «Поклонение имени Иисуса»; половину этого холста занимают рваные тучи. Написать рваные тучи – не фокус, генуэзец Маньяско мастер писать рваные тучи похлеще критянина; но Эль Греко пишет тучи, образованные дымом костров, – и на картине «Поклонение имени Иисуса» происхождение туч нарисовано подробно. В самом центре композиции изображены костры и пытки инквизиции, и дым от сожженных мучеников поднимается к небесам. Вот из этого дыма и сделаны эльгрековские облака.

Иногда эту картину именуют «Hommage Филиппу II», очевидно, что вещь написана по следам тициановской «Глории», прославляющей Карла V, отца Филиппа. Композиция Тициана, впрочем, стандартная; если композиция и пригодилась Эль Греко, то наравне с прочими идентичными. Эмигрант преподнес Эскориалу полотно, в котором изобразил монарха, окруженного, как положено, святыми. Но главное в картине другое. Эль Греко изобразил Страшный суд, который учинил Филипп II, полагающий расправу над еретиками своей миссией.

Начать рассказ об Эль Греко следует именно с данного произведения, поскольку картина «Поклонение имени Иисуса» служит кодом, словарем для всех последующих работ мастера. Помимо прочего, этот холст стал верительной грамотой живописца, открыл дорогу в Эскориал. Эль Греко приехал в Испанию в зрелом возрасте, будучи эмигрантом со стажем – вероятно, он захотел сформулировать свое отношение к новой стране, ее культуре и времени. Композиция холста выдержана будто бы в классическом каноне «оммажей», но одновременно воспроизводит структуру «Страшных судов» бургундской и фламандской школы (так называемый испано-фламандский стиль представлен Бартоломе Бермехо). Ссылка на Страшный суд, полагаю, льстила Габсбургу. Изображено не просто восхождение вверх, но суд над земными делами, делящий смертных на грешников и праведников. Справа, как надлежит, нарисован Ад: грешники (протестанты, разумеется) валятся в разверстую пасть Левиафана, напоминающего того Левиафана, которого рисовал ван Эйк; изображения которого встречаются на барельефах и фресках соборов (см. Амьен, Нотр-Дам (1220–1243)) и на фреске с горящим готическим собором (Georgios Klontzas, Last Judgment, 1500, находится в Афинах).

Рай расположен слева, представлен святыми и иерархами современной Филиппу II церкви, святые мужи благословляют короля на подвиг спасения веры. В центр картины помещен главный герой – Филипп, король должен сыграть роль Михаила Архангела, коего принято изображать по центру. Поскольку король увлечен беседой с Отцами Церкви, он не может посвятить себя процедуре взвешивания грешников. Возможно, взвешивание уже произошло, приговор произнесен, и в настоящий момент палачи убивают и жгут иноверцев. Сцена расправы отодвинута вглубь картины, мы глядим на то, как жгут и вешают, издали, словно полководцы на далекое поле брани. В остраненном взгляде – характеристика общества: Страшный суд не касается зрителей, их судить не за что; это грешникам-иноверцам приходится туго. Сцена казней помещена в оптический центр композиции – и написана в пламенных, оранжево-красных тонах; фигуры грешников черные, точно обугленные; тела болтаются на виселицах, корчатся в огне, некоторых кидают с набережной реки в воду. Возникает странное предположение, что исполнители воли архангела (то есть воли короля Филиппа) это черти – поскольку в «Страшных судах» грешников мучают именно черти. Впрочем, зрителю не удается сконцентрироваться на этой мысли – его взгляд отвлекает сонм праведников. Дело в том, что над группой святых и церковных иерархов изображена толпа праведников, восставших из могил. Собственно говоря, это абсолютно соответствует сюжету Апокалипсиса: праведники должны подняться из праха во время Страшного суда. Главная фигура в группе воскресших праведников в точности предвосхищает ту фигуру, которую Эль Греко напишет через двадцать пять лет в «Снятии пятой печати» – это человек, стоящий на коленях и воздевший к небу заломленные руки. Скорее всего, как и в картине «Снятие пятой печати», здесь изображен Иоанн Богослов. Иные историки уверены, что нарисован сам Иисус, поскольку Иисуса нет на небе подле Марии. Однако на небесах Спаситель не присутствует закономерно: картина посвящена поклонению имени Иисуса, а вовсе не Иисусу самому. В том месте, где должен быть Бог, на небе зияет пустое место, высвеченное огнем костров. На огненном небе, поверх зарева, сияют инициалы Спасителя, и взгляды праведников устремлены к этим буквам. Святые, иерархи, благочестивый король Филипп и воскресшие праведники – все взирают на эти буквы. Иоанн Богослов – кричит, обращаясь к буквам.

Нет сомнения в том, что Эль Греко дорожил экстатическим ракурсом фигуры кричащего Иоанна; крик измученного воскресшего праведника прозвучит в его картине «Снятие пятой печати» и однажды будет повторен Гойей в «Расстреле 3-го мая». Эль Греко сохранил нарисованный крик праведника для картины об Апокалипсисе, он придумал этот ракурс, сберег и запомнил; и, значит, в картине «Поклонение имени Иисуса» художником изображен именно момент снятия пятой печати. Поскольку снятие пятой печати, как помним из текста Иоанна Богослова, знаменует воскрешение мучеников, убиенных за слово Божье, то, стало быть, воскресшие – это жертвы костров и пыток инквизиции. Те, кого убивают на картине на дальнем плане, умерщвлены именем Иисуса и за слово Иисуса, которое еретики интерпретируют неверно; и казненные восстают из праха. Переход истерзанного тела грешника в воскресшего мученика изображен на картине настолько отчетливо и недвусмысленно, что никакого иного прочтения и быть не может.

Дым от костров Страшного суда поднимается вверх, образуя рваные тучи и облака – вот именно тогда клубящиеся тучи появились в живописи Эль Греко. В клубах дыма от костров сожженных снуют ангелы. Огненное небо, гарь и копоть, ополоумевшие ангелы, трубящие в пустое небо, и Мария, сложившая руки в молитвенном жесте, причем Дева обращается не к Сыну, но к буквам, заменяющим Его, обращается к символу. Изображено поклонение не Богу, но религии; не Иисусу молятся они, но идеологии Иисуса.

То, что инквизиция и Филипп действуют именем Иисуса, вопросов не вызывает. «Поклонение имени Иисуса» – это картина о религиозной идеологии.

Пламенеющее небо Эль Греко отныне будет именно так писать: оранжевый столб огня вздымается над сценой «Коронования Марии» (1591, монастырь), и пламя пылает в небе над «Троицей» (1577, Прадо). И горит вовсе не фаворский огонь.

Можно сказать, что художник обозначил главную тему творчества: идеология религии – и истинная вера. Причем эти понятия не находятся в оппозиции, вот что поразительно. Экфрасис картины объясняет то, что нарисовано, но не объясняет самой картины. На полотне Эль Греко идеология христианства и христианская вера сплавлены воедино, вот в чем суть произведения. Мученики страдают и невинно убиенные воскреснут, король Филипп фанатично жесток, а именем Божьим творят то, чего Иисус бы не одобрил, – все так; но Богоматерь прекрасна, ангелы благостны, и картина воспевает, несмотря ни на что, веру в милосердие. Как это совместить?

Еще более поразительная в этом отношении вещь – «Святой Иероним в образе кардинала» (1610, Метрополитен). Изображен седобородый иерарх, облаченный в красную кардинальскую мантию; поскольку Эль Греко оставил портреты двух Великих инквизиторов (Ниньо де Гевара и Пардо де Тавера), сидящих точно так же и тоже облаченных в кардинальское красное, – сложно не связать между собой все три образа. Три портрета образуют единое высказывание.

Иеронима художник пожелал представить если не инквизитором, то идеологом церкви. Фактически это недалеко от истины. Иероним перевел на латынь Ветхий Завет и исправил перевод Нового Завета: в той мере, в какой Священное Писание является инструментом идеологии, святой Иероним является, как сказали бы в XX в., основоположником идеологии. Нарисовать Иеронима так – в Испании конца XVI в. значит примерно то же самое, что в России начала XX в. нарисовать Маркса с «Капиталом» в руке.

Сам Иероним Стридонский кардиналом не был, кардинальского сана в его время еще не существовало; однако канон (точнее сказать, традиция) рекомендует изображать Иеронима в келье в чине кардинала. Так художники воздают дань значению Иеронима в церковной иерархии, ведь и Маркса рисовали на советских знаменах рядом со Сталиным и Лениным, хотя Маркс не был председателем политбюро. Главным в сюжете «Иероним в келье», впрочем, является не статус церковного иерарха, но ученые занятия, кабинет с книгами, череп – знак бренности, – стоящий подле книг на столе, песочные часы, лев, прирученный монахом, и т. д. Эль Греко в своей интерпретации Иеронима настаивает именно на том, что этот человек – иерарх, высшая власть, имеет право решать. Перед кардиналом (идеологом? инквизитором?) лежит раскрытая книга, и кардинал Иероним одной рукой придерживает страницу, а другой властно опирается на книгу, словно утверждая написанный там закон. Именно этим жестом упирается в страницу книги эльгрековский апостол Павел (см. несколько вариантов картины «Петр и Павел» – Эрмитаж или Стокгольмский музей). Павел – создатель Церкви, его жест утверждает: все будет так, как сказано вот здесь, в соответствии с буквой. Столь же уверен в правоте и кардинал Иероним на картине Эль Греко.

Сколь отличен образ властного Иеронима от Иеронимов – пустынников и келейных подвижников. Эль Греко пишет не ученого и не пустынника: перед нами идеолог, колебаний не знает. И в качестве идеолога такой Иероним, конечно же, должен быть кардиналом.

Красный цвет кардинальской мантии – особый. Эль Греко учился у Тициана, но пурпур пишет не так, как венецианцы. У Тинторетто и Тициана жаркий пурпурный цвет успокаивает глаз величием; тяжкие мантии дожей воплощают почетное бремя власти. Это могущественный цвет. Венецианцы любят нагнетать жар и тяжесть пурпура – в тенях доходит до багряных и сливовых оттенков; на свету пурпур сверкает зарницей: все богатство щедрой венецианской палитры проявляется в этом, столь важном для Венеции, цвете.

Свой красный Эль Греко пишет абсолютно иначе – это не жаркий, но прохладный цвет; даже не прохладный: сквозь этот цвет, как сквозь все цвета Эль Греко, – свищет ветер. Красный у Эль Греко не тяжелый цвет, но летящий. Во всех, абсолютно во всех картинах Эль Греко дует ветер – и ветер продувает, выветривает цвета до белизны. Существенно то, что Эль Греко ни один цвет не пишет локальным. Желтый Эль Греко не сохраняет свою желтизну на свету, а красный не сохраняет красноту. Освещенная часть предмета в эльгрековской эстетике не сохраняет цветовой характеристики предмета, цвет как бы продувается до состояния пространства. И важнее то, что за предметом, а не сам предмет. То, каков номинальный цвет данного предмета, зритель узнает по общему контуру, который художник окрашивает узнаваемо для нашего восприятия. Красная плоскость (допустим, речь идет о ткани) закрашена по краям красным цветом, но в основном – эта плоскость совсем не красная. И то же происходит с синим, желтым, зеленым. Все цвета, согласно Эль Греко, рознятся по названиям – но в основе своей, на свету, который выявляет сущность, все цвета одинаковы – они имеют цвет неба. Таким образом, в картинах Эль Греко достигается родство меж цветами всех предметов – на свету, в изломах тканей и облаков, все цвета одинаково белые. Эта однородность цветовой природы мира в данном случае не столь важна: перед нами лишь портрет, а не композиция с обилием фигур и цветов; здесь присутствует один только красный. Важно то, что красный цвет, властный цвет кардинальской мантии, не тяжко пурпурный, но в изломах ткани на свету дающий чистый белый тон. Прозвучит парадоксально, но красный цвет для Эль Греко – это один из цветов неба; в данном случае – цвет горящего неба.

В этом месте рассуждения надо взять паузу, сделать шаг в сторону, чтобы сказать: в искусстве нет и не может быть языка, сознательно созданного для воплощения того или иного образа. Все происходит прямо наоборот. Язык Рабле появляется сам собой, возникает для того, чтобы пояснить мысль Рабле, и появляется такой язык органично; собственно говоря, мысль и язык рождаются вместе, дополняя друг друга, проясняя друг друга. Язык Сезанна возникает исподволь, а не для того, чтобы соответствовать умозрительной концепции автора; и когда язык Сезанна оттачивает свой синтаксис – тем самым уточняется и мысль автора. Не стоит воображать, будто Эль Греко решил написать суть испанской идеологии и придумал огненное небо. Все было совсем не так.

Эль Греко писал субстанцию мира, основой которой является огненный вихрь – а то, что этот огненный вихрь есть образ костра инквизиции, это уже мы додумываем сегодня.

От портрета «Кардинала Иеронима» остается ощущение, как от огня – чувствуешь ровное гудение пламени; трудно сказать, что перед нами критика инквизиции, осуждение идеологии или сетование по поводу того, что религия стала служанкой государства. Это все слишком грубо и неточно. Написан портрет огня, в котором горит христианство, а с ним весь мир. Хорошо это или плохо, автор картины, скорее всего, не знает. И этого не знает никто – в горении, по Эль Греко, и состоит жизнь веры.

За десять лет до «Кардинала Иеронима» художник пишет портрет Великого инквизитора Ниньо де Гевара. Это высказывание более прямое.

Когда Эль Греко писал Ниньо де Гевара, он знал, что стараниями данного инквизитора сожжено 240 человек, а 1600 человек подвергнуто пыткам.

Современник Эль Греко Пьер Шаррон пишет: «христианская религия учит ненавидеть и преследовать». Напиши Шаррон такое в Испании, его бы сожгли; за такое жгли и во Франции, впрочем, автор книги «Три истины против идолопоклонников, евреев, магометан, еретиков и схизматиков» (1593) счастливо избежал костра – он был католиком и если и высказался резко, то не вразрез с идеологией.

Эль Греко Шаррона не читал, Эль Греко был художником, то есть он был человеком с воображением и любопытным. Вообразите Мунка, приглашенного писать портрет Гиммлера. В лице Великих инквизиторов греческий живописец писал портрет Церкви, которую трактовал как разумное Зло. И художник любуется злом, странное чувство из разряда булгаковских любований ГПУ и генералом Хлудовым (уж лучше определенная жестокость, чем рыхлость). Так бывает, когда притягивает сила, уверенная в правоте, отличная от робких сомнений. Человек, изображенный на портрете, причинял мучения телам – поскольку тел у героев Эль Греко не существует, им опасаться не за что. Это могло бы служить утешением живописцу.

Пытали еретиков в Испании так: сначала – дыба, это самый распространенный и легкий способ пытки, дыба чаще всего сопровождалась надрезанием сухожилий, чтобы те рвались по мере растяжения конечностей; также применяли «ведьмин стул» (обнаженных женщин сажали на стул с длинными иглами, иногда снизу разводили огонь); также надевали на подозреваемого систему ошейников «аист», закрепляя жертву в неестественной позе, калеча внутренние органы; «бдение Иуды» – это когда жертву сажали (мужчин – анусом, а женщин – влагалищем) на широкий кол – так, чтобы кол не пролез в тело глубоко, но рвал органы; кстати, именно так пытали Кампанеллу. Эти изобретения применялись на этапе допроса: еще не казнь, лишь для выяснения истины. За время Торквемады (первого Великого инквизитора, образованного человека, возглавлявшего трибунал тринадцать лет подряд и оставившего трактаты по системе допросов) сожгли более 11 тысяч человек и бесчисленное количество людей пытали – здоровыми эти люди уже не были никогда.

Ниньо де Гевара был Великим инквизитором всего три года, но успел убить многих. Вот такой персонаж сидел перед живописцем Доменикосом Теотокопулосом.

Портрет инквизитора выполнен в 1600 г., в год, когда сожгли Джордано Бруно. Ниньо де Гевара получил свой кардинальский пост в Риме от папы Климента VIII, того самого, при котором Бруно сожгли, семь лет кардинал Гевара провел в Риме – именно те семь лет, на протяжении которых тянулся суд над Бруно, так уж совпало; кардинал входил в соответствующие комиссии. Эль Греко был осведомлен об участи Джордано Бруно, возможно, слышал о его учении: в библиотеке критянина был том Франческо Патрици, герменевта, друга и учителя Бруно. Впрочем, наличие книги не дает оснований думать, что книгу читали: как и многие художники, Эль Греко интересовался в первую очередь литературой, связанной с искусством. Сохранились его комментарии к Вазари и Витрувию, тех авторов он читал. Чтение по вопросам герметизма вряд ли может увлечь, и зачем герметизм художнику пригодится?

Речь об ином; история состоит из уникальных судеб и их пересечений; знал или не знал Эль Греко о сути процесса над Бруно, неважно. Эль Греко помнил, что Бруно – скиталец, как и он сам, и что его сожгли; этого довольно. Когда Эль Греко пишет Ниньо де Гевару, он переживает ровно то же самое, что переживал бы Петров-Водкин, рисуя Ежова и зная, что по приказу Ежова арестован Мандельштам. Но если все так (а все обстоит именно так), то почему Ниньо де Гевара столь величественен?

Портретом Гевары не исчерпывается галерея Великих инквизиторов. Хуан Пардо де Тавера, Великий инквизитор, умерший в 1545 г., написан Эль Греко по посмертной маске в 1609 г. В этом образе Эль Греко нарисовал не просто жестокость и закон, но саму смерть. Обтянутый бледной кожей череп; тусклый взгляд; этот неживой человек посылал живых на смерть и пытки. Он представитель церкви – это несомненно; за ним сила и власть – несомненно; он жесток – несомненно; но, как ни странно, картина производит впечатление не ужаса – но порядка.

Про мир Эль Греко (во всех его картинах) невозможно сказать, что это справедливый мир. Истовый, фанатичный и, как ни странно, при бешеном движении упорядоченный. В чем суть порядка?

2

Резкость – существенная черта характера грека; резкость он учился прятать, не всегда получалось. Мастерская Тициана в Венеции, где он пробыл три года, помимо навыков ремесла, учила хитрости: Тициан был царедворцем. Доменикос Теотокопулос, как всякий эмигрант, усвоил стратегию нового для себя общества, наблюдал, как художники делают карьеру. В критянине две страсти уравновешивали друг друга: от природы был дерзким человеком, именно дерзким, а не просто смелым – испытывал потребность сказать неприятное в глаза; с другой стороны, как большинство эмигрантов, был осмотрителен. С годами осторожность ушла.

Холст «Изгнание торгующих из храма», написанный в 1570 г., сразу по приезде художника в Рим из Венеции, – это пощечина венецианскому обществу, иначе расцениваться не может. Мстительный холст, он хотел сделать Венеции больно. Художник, приехавший с Крита, из венецианской колонии, видевший, как венецианцы расправляются с греческими дикарями-бунтовщиками, он пишет роскошные венецианские торговые ряды, устроенные в храме Божьем. Венецианской пышности он выучился у Тициана – на бедном Крите таких ярких красок грек просто не видал; интересно то, что в своих зрелых (испанских уже) картинах Эль Греко окончательно изжил венецианский кармин и пурпур – его собственные красные лишены плоти. Странным образом красные цвета зрелого Эль Греко совсем не материальны: красная риза Христа столь же воздушна, как голубая одежда Марии. Отвлекаясь в сторону от рассказа, не могу не сказать: для грека написать нематериальный красный – это диковинно; вся античная эстетика основана на плотском красном (см. краснофигурные вазы), и в этом отношении Тициан ближе к античным цветам, чем Эль Греко.

Итак, православный грек, писавший на Крите строгие иконы – Успение, Благовещение, Воскрешение, – выбирает для венецианской картины тему обличения ростовщичества и торговли. Этот выбор сам по себе должен насторожить патриота Венеции: неужели мало иных тем? Венеция должна была ошеломить приезжего бедняка великолепием: после голых камней Крита, после бедной иконописи и угловатой критской скульптуры – роскошные холсты Тинторетто, пряный Тициан, ажурная архитектура, благородное вино, наконец! Венеция живет торговлей, и вот как раз торгующих венецианцев и гонит из храма Иисус, чертами лица напоминающий автора картины. Со свойственной ему привычкой сводить счеты художник изображает дочь Тициана Лавинию – пышнотелая венецианка, сошедшая с полотен отца, развалилась на первом плане в виде торговки голубями. Разумеется, пышнотелая венецианка представляет ненавистную Эль Греко эстетику Тициана: дочь венецианского аристократа торгует голубями – в этом занятии особый смысл, это торговля Святым Духом.

Отношения Эль Греко с Тицианом напоминают отношения эмигранта Модильяни с Ренуаром. Сходство бестелесного Эль Греко с сухим Модильяни очевидно – в той же мере очевидно, что аскетичная манера обоих эмигрантов не могла ужиться с пряной жизнелюбивой роскошью хозяев живописного рынка. Говорят, что однажды Ренуар дал бедному эмигранту совет: женские бедра надо рисовать тем же движением, каким ласкаешь их. Для Модильяни это было вопиющей вульгарностью; он презрительно ответил: «А я, мсье, не люблю бедер». Нечто подобное, несомненно, чувствовал греческий мастер в мастерской Тициана. Собственно говоря, «Изгнание торгующих из храма», написанное в 1570 г., есть прощание с Венецией, прощание с Тицианом и изгнание эстетики Тициана из живописи.

В Риме Эль Греко появился в 1570 г. Итальянское искусство он вовсе не любил, ему было слишком пряно, и он не старался это скрыть. Для сухого критского вкуса в манерной Италии переложено сахара. По дороге в Рим видел Парму и Флоренцию. Как видно из сохранившихся ремарок на полях книг, маньеризм его раздражает. О Микеланджело отозвался так: «видимо, хороший человек, но не умеет рисовать». В Риме греческий мастер искал покровительства кардинала Фарнезе, того самого, кому расписывает палаццо академист Каррачи; кардинал известный меценат, подле него вьются художники (портрет Фарнезе кисти Тициана сохранился, самодовольное хитрое лицо). Спустя два года кардинал Фарнезе выгнал Доменикоса Теотокопулоса из своего дворца; недавно найдено письмо художника к кардиналу, датированное 1572 г., – грек пытается оправдаться, пишет дежурные слова. Для гордого художника унижаться зазорно, но во все века сильные мира сего принуждали художника к унижениям и получали от этого удовольствие. Считаные единицы вроде ван Гога или Гогена не смирились; цена, заплаченная за гордость, известна.

Эмигранту тяжело; в XV в. художники курсировали от одного маленького княжества к другому; в конце XVI в. мир отлился в империи, надобно было выбрать, кому служишь. Стабильность длилась вплоть до великих революций – к XX в. миграция вернется; Эль Греко, как и ван Гог, предвосхищали «парижскую школу» изгоев. Разумеется, критянину хотелось остаться при дворе кардинала, в окружении светских римских живописцев, Цуккари, Вазари и прочих. Но его именуют «невозможным инородцем», в 1572 г. кардинал Фарнезе указывает художнику на дверь.

Грек пробовал задержаться в Риме, прибиться к Академии Святого Луки; объявил себя миниатюристом, ему покровительствовал миниатюрист Кловио. Как это должно быть обидно мастеру монументальных композиций. Судя по всему, вернулся снова в Венецию, которую не любил.

Свидетельство тому – второй вариант картины «Изгнание торгующих из храма». Написан холст в тот момент, когда из храма (в данном случае из храма искусств) выгнали самого художника. Композиция картины не изменилась: фигура Иисуса – это по-прежнему автопортрет, дочь Тициана с клеткой голубей сидит на том же месте. Однако Эль Греко вносит в картину поразительную деталь – на первом плане, у самой рамы, он изображает четырех итальянских торговцев, которые переговариваются меж собой, обсуждают излишне резкий поступок Христа. Зрители, если прислушаются, могут услышать, как знатные патриции перешептываются. Эти патриции портретны: Доменикос Теотокопулос нарисовал группу знаменитых итальянских художников. Первый – Тициан, тот, кто привел грека на живописный рынок Венеции. Тициана критянин пишет в виде торговца с окладистой бородой, в характерной тициановской ермолке. Рядом с Тициантом изображен Микеланджело; затем Эль Греко пишет портрет Кловио, того, кто представил его в Риме кардиналу Фарнезе, и, наконец, четвертым изображен Рафаэль. Нарисованы знаменитости, коими славна Италия, – вот именно их Иисус гонит из храма прочь.

Картина мстительная – таких несколько в наследии Эль Греко. Хорошо, что такие картины есть; мы могли бы запутаться в мнениях Эль Греко: все-таки триста лет об Эль Греко не вспоминали, легко приписать художнику те мысли, коих у него не было. Так вот, он не любил итальянское искусство, считал это искусство сервильным и продажным, в Ренессанс не верил. В 1595 г., уже в Мадриде, Доменико Грек (его так называли испанцы, прижизненные биографы) снова встречает Федерико Цуккари: они оба работают в одном храме. Будто бы художники беседуют; Цуккари дарит греческому эмигранту трехтомник сочинений Джорджо Вазари «Жизнеописания художников». Это уже второе издание Вазари, книга популярна. Эль Греко не просто читает сочинения академика, он оставляет ремарки на полях жизнеописаний, заметки, написанные с неприязнью к героям повествования и к автору текста. Жизнеописания в издании Вазари иллюстрированы награвированными портретами художников. Эль Греко замазывает портреты черными чернилами.

В Италии он пробыл около десяти лет в общей сложности, срок достаточный, чтобы узнать культуру итальянского Ренессанса (впрочем, из папского дворца в то время убрали античные статуи, католицизм ограждал чистоту веры от Реформации, попутно выходило так, что избавились и от ренессансной эстетики).

Неуживчивый Эль Греко перемещался из страны в страну, как делали Рабле, Эразм, Бруно. Путь, им проделанный, – характеристика времени. Критянин по рождению, православный по крещению, Доменикос Теотокопулос уехал в Венецию, потом оказался в Риме, оттуда подался в сверхкатолическую Испанию. Торговая пышная Венеция показалась фальшивой, это очевидно; академизм Рима он возненавидел, это известно; в Испанию поехал, отлично зная про католическую инквизицию – в Риме трибунал инквизиции был также представлен.

Эмигрантский путь Эль Греко не похож на историю Гольбейна, уехавшего на заработки в Англию. Грек не отличился как портретист, шквала заказов от грандов не было; художник претендовал на большее. Приехал в чужую культуру, как ван Гог или Шагал; в культуру, частью которой не будет никогда. Испания того времени сложна, разнообразна – Сервантес, Лопе де Вега, Реконкиста, арабская тема – как чужому войти в этот язык? Критянин полагал, что христианская тема (христианский гуманизм?) в Европе общая для всех культур. Он хотел стать тем, кем (он был уверен в своем суждении) пытался, но не смог стать Микеланджело. Иными словами, художник Эль Греко решил описать закон, по которому устроено мироздание.

3

Художник Доменикос Теотокопулос, прозванный Эль Греко, не принадлежит ни к одной школе и ни к одному стилю; и это несмотря на то, что большинство художников каталогизации поддаются легко. Его картины невозможно определить через понятия «ренессанс» или «барокко», или «маньеризм» или «испанская школа», и т. п. Нет такой манеры, которой бы он следовал, и нет такого течения, кружка, направления, которое он поддерживает. Эль Греко – абсолютный одиночка.

Некоторые его картины можно связать с венецианской школой, а некоторые даже с римским академизмом. Это естественные проблемы роста художника, Эль Греко не сразу стал собой. Зрелый Эль Греко не похож ни на кого. Пластика Эль Греко нисколько не напоминает пластику итальянцев – и это, если вдуматься, удивительно. Ведь итальянцы кичились тем, что наследуют греческой пластике, а Доменикос Теотокопулос – сам грек, и, казалось бы, для него должно быть органично вторить итальянской (то есть греческой, не так ли?) манере рисования. Мощные тела Микеланджело, пропорции Рафаэля, античные реминисценции Мантеньи – все это совершенно чуждо критянину. Можно бы спекулировать на том, что Доменико родом не с Пелопоннеса, а критянин, и ему-де ближе архаичный крито-микенский стиль. Но и это не так. Он, грек, критянин, коему культ тела должен быть присущ по рождению – он рисует своих героев вовсе бесплотными. Ренессанс – оставив все прочие определения в стороне и сосредоточившись лишь на ощущении телесности – крайне плотский стиль. В искусстве Ренессанса все можно осязать; сквозь фигуры Эль Греко свистит ветер. Такого рисования ни одна школа не знает. Будучи абсолютно одинок в таком рисовании, он противопоставил его всем имевшимся школам сразу.

Точно так же не существует стиля или школы, к которой принадлежит Сезанн или ван Гог, Гоген или Шагал. Эти художники пребудут в истории мысли одинокими философами, не нуждавшимися в кружке единомышленников. Точнее сказать: они мечтали обрести единомышленников, но не могли поступиться принципами. Они сознательно выбрали одинокий путь, органически не могли примкнуть к большинству.

Быть одиноким – страшно; для художника – страшно вдвойне; он знает: окружающие сделают все, чтобы его картины забыли. И верно, картины Эль Греко забыли на триста лет. Это чудо, что мы знаем Эль Греко сегодня. Быть одиноким мыслителем естественно для времени, когда Ренессанс как общественное мышление уже умер и убеждения ренессансного мыслителя существуют в единственном экземпляре.

Никаких продолжателей искусство Эль Греко не получило; часто Доменикоса Теотокопулоса называют первым художником Нового времени, и это верно: после гибели Ренессанса Эль Греко был тот, кто противопоставил одинокое усилие школам и академиям. Но как же ему представлять Новое время, если у него нет наследников? Впрочем, если считать, что художники Нового времени представляли ренессансную идею лишь в том случае, если оставались в одиночестве – как Эль Греко или Гойя, как ван Гог или Гоген, – то в этом отношении Эль Греко, безусловно, новатор.

Экспрессионисты решили, что они наследуют Эль Греко; течение «экспрессионизм», родившееся в XX в., искало себе родословную в истории искусств; экспрессионисты, решившие, что выразят себя через резкий жест и яркую краску, представили экстаз Эль Греко как чувство, родственное своим порывам. Эти утверждения не соответствует действительности. Эль Греко не имеет ни малейшего отношения к экспрессионизму.

Эль Греко искал точку опоры, такое место, где сможет реализовать себя. По отношению к мыслителю и художнику произнести такую сентенцию крайне ответственно: что именно требуется реализовать в себе? Надо сформулировать, в чем состоит особое высказывание Эль Греко, которое нужно реализовать. Скажем, ван Гог реализовал свое человеколюбие, гипертрофированное чувство солидарности со всем живым; Сезанн реализовал идею общего проекта мира, универсального ткачества, единых для всего сущего «семян», из которых прорастает общая природа – это мысль Анаксагора; Гоген реализовал ту мысль, что дух свободы, заложенный в христианстве, принадлежит не одной культуре, но любой, и может быть перенесен куда угодно; Микеланджело реализовал мысль о единении античности и христианства в западной цивилизации. И вполне естественно, что надо задать вопрос мыслителю, выбирающему точку для приложения усилий: что именно этот мыслитель собирается реализовать? В чем состоит его мысль?

Эль Греко писал вполне определенные и ясные картины, стало быть, ответить на этот вопрос можно. Чтобы ответ был убедителен, требуется описать сцену, где происходит действие.

Эль Греко выбрал Испанию потому, что живопись выбрала Испанию. В данном рассуждении живопись предстает этакой одушевленной субстанцией, у которой имеется своя цель. И это, в сущности, так и есть. Цель живописи (в отличие от многих иных видов изобразительного искусства) – это рефлексия, создание образа гуманистической воли. Как только данная цель исчезает, живопись хиреет, некоторое время сохраняется оболочка, но потом исчезает и она – остается орнамент.

Из Италии великая живопись ушла, оставив там слащавые академии; во Франции наступало барокко, и жеманная школа Фонтенбло готовила большой декоративный стиль; бургундская культура отдала свою живопись Фландрии и Голландии, и живопись стала бюргерской; в Англии рефлексивной живописи никогда не было.

И лишь мало известная европейцу испанская цивилизация, провинция Римской империи, захватившей полмира, становилась на глазах Эль Греко живописной державой. В тот момент, когда живопись итальянская стала декоративной, иного центра притяжения уже не было. Испанская пластика отныне определяет развитие изобразительного искусства.

Столица утверждается в Мадриде в 1561 г. Издалека кажется, что возник новый Ренессанс – так про себя мнила и школа Фонтенбло, и академия в Риме. Здесь больше оснований: деньги «обеих Индий», то есть американского континента, текут в Испанию и финансируют расцвет изобразительного искусства.

Но в Испании совсем не Ренессанс.

Кватроченто Италии – это небывалый социальный проект, описание идеального общества, моделирование будущего. В кружках Лоренцо Великолепного или Альфонсо Арагонского мечтатели обсуждали утопии; однажды убедились, что реальность на картины вовсе не похожа. И в этот момент Ренессанс завершился. В Испании государственность стояла выше, чем мечта, утопий не существовало; центром мысли Возрождения был не маленький анклав Платоновской академии на вилле Корреджо и не двор Рене Доброго в Эксе – но королевский двор Изабеллы Кастильской. Соответственно, штудии гуманистов были поддержаны королевской волей, причем словосочетание «королевская воля» обозначает иной масштаб воли, нежели прекраснодушные намерения Лоренцо Медичи. Идея Ренессанса итальянского – это идея мультикультурности (см. Пико или Фичино), но Испании подобная мысль не свойственна. Одновременно с началом Ренессанса в Испании происходит изгнание иудеев из страны, совершенное по государственному решению, – и трудно вообразить, как в пределах гуманистического мышления такое решение можно принять. Ни света флорентийского неба, ни сиенской мягкости в испанском искусстве нет: испанские картины мрачны, как повинность и долг, а иногда еще мрачнее. Во всяком случае, глядя на полотна Сурбарана или Риберы, забываешь, что в Испании имеется яркое небо, ласковое море, обилие фруктов. Испанская живопись сурова, полотна почти черные; это единственная культура в Европе и даже в мире, где черный цвет доминирует в изобразительном искусстве. Ренессанса в итальянском понимании в Испании никогда не было, а к тому времени, как Эль Греко появился в Мадриде, и то, что было при Изабелле Кастильской, миновало; было иное, особое, специфически местное.

Все это должно бы остановить мыслителя и художника, если он ищет «продолжения» Ренессанса. Но Эль Греко – вовсе не ренессансный художник; точно так же, как Сервантес – не ренессансный писатель.

Встречал Эль Греко писателя Сервантеса или нет – неизвестно. Они даже состояли в далеком родстве (через браки кузенов), есть и предположения о дате, когда могли пересечься. Вряд ли встреча имела место: слишком внимательны были оба, чтобы забыть о разговоре, если бы таковой случился. Между тем рыцарь печального образа, герой Сервантеса, безумец, решивший жить по законам Ренессанса в отсутствие Ренессанса, – совершенный портрет греческого художника. Поклявшись служить идеалам Ренессанса (утопической республике и гуманизму), рыцарь (и художник) постоянно сталкивается с тем, что должен поэтизировать прозу. Он дает возвышенные имена низменным вещам, превращает палачей (инквизиторов) в Пилатов, а постоялый двор в рыцарский замок. Кобыла Росинант, на которой путешествует благородный идальго Дон Кихот, есть не что иное, как образ загнанной эпохи Ренессанс – полудохлой клячи, которую можно пришпорить, но далеко она не ускачет. Имя Росинант (Rocinante) содержит корень Rocin, что значит «низкопородная лошадь или, в переносном смысле, грубый простак»; суффикс ante соответствует смыслам «перед», «до того»; таким образом, имя кобылы принято толковать в том смысле, что Росинант, прежде казавшаяся клячей, способна на большее, чем сулит ее облик. И, сообразно с таким прочтением имени, находят соответствие нелепой лошади с нелепым обликом самого Дон Кихота; лошадь есть двойник рыцаря. И это, несомненно, так. Есть, однако, и другое значение имени. Слово «Росинант» (Rocinante) есть анаграмма слова «Ренессанс» – Возрождение (Renacimiento). Стоит переставить буквы в испанском слове «Ренессанс», и получим слово «Росинант».

Как поведал Сервантес – рыцарь выдумывал имя для своей лошади целых четыре дня. Можно предположить, что и автор книги потратил не меньше времени. Притом что Дон Кихот всему вокруг дает специальные имена, присущие утопической фантазии, следует признать за ним право дать и лошади возвышенное имя – или хотя бы зашифровать таковое. Тем паче, что отгадка лежит на поверхности: тот, кто желает воскресить Ренессанс, отправляется на подвиги верхом на тощей кляче по имени Ренессанс, а кляча к тому времени уже стара и «хромает на все четыре ноги», как и Ренессанс в Испании.

Впрочем, Эль Греко и не собирался воскрешать Ренессанс времен Изабеллы Кастильской; он не знал того времени, как не знал Испании Филиппа Второго, в которую он приехал. Глядя на картины Эль Греко, вообще невозможно определить эпоху, в которую они созданы. Если вспоминать испанских художников: Моралеса, Бермехо, де Ла Круса, Рибальту, Сурбарана, Рибейру, Мурильо, Монтаньеса, Пачеко, то все они крайне привязаны к быту, по их произведениям легко реконструировать время: вот из таких бокалов испанцы пили, такие платья носили кавалеры, а такие башмаки крестьяне, так выглядела девица на выданье, а так – мать семейства. Помимо прочего, живопись этих мастеров – энциклопедия материальной культуры. Живопись такого рода (показывающую приметы быта) можно использовать как иллюстрацию к литературным памятникам: к Лопе де Вега, Кальдерону, Кеведо, Луису де Гонгоре и т. п. Мало того, произведения самого испанского испанца, Диего Веласкеса, созданы спустя немногие годы после творчества Эль Греко: живописцев разделяет недолгий срок, Веласкес выступает с картинами лет через десять после кончины Эль Греко, не более; а кажется – меж ними столетие. Напротив, картины Эль Греко вовсе не связаны ни с приметами времени, ни с бытом – его святые задрапированы в однообразные балахоны, не похожие ни на что – ни на плащи, ни на рясы, ни на ризу. Это абсолютная условность. В картинах Эль Греко нет ни единого предмета, по которому можно реконструировать быт и нравы, его герои пребывают в обобщенной среде, вне времени. Точно так же условно, как одежду святых, Эль Греко изображает «испанскую» одежду; мы считаем его героев «испанцами» на том основании, что художник рисует плоеные воротники. Но этим воротником исчерпывается информация. Эль Греко изображает условных персонажей условного времени: большинство зрителей принимает «Похороны графа Оргаса» за описание конкретных похорон и современного художнику события, тогда как на деле это изображение легенды XIV в.

Эль Греко не только вне времени, но и вне места. За исключением хрестоматийного «Вида Толедо» и второй картины «План Толедо», нет ни единой картины, указывающей на местонахождение художника. Это может быть равно и Крит, и Мадрид, и даже Марс. Эль Греко изображает прежде всего небеса, причем это не то небо, что он наблюдает над головой, но выдуманные небеса, такие, как ему требуется в связи с концепцией многоярусного неба. Эль Греко, что называется, не от мира сего – у него появился герой, которого можно именовать испанцем, поскольку у мужчины эспаньолка – однако, как правило, это автопортрет, а греческое лицо по габитусу смахивает на испанское.

Вне времени, вне пространства, вне школы, вне конкретной эпохи – даже лишенный тоски по Ренессансу, чего он хочет?

Космос Эль Греко – это огромная скомканная простыня, которой накрыт зримый и незримый мир. Складки на этой огромной простыне появляются от того, что материя покрывает объекты, сквозь материю прорастающие. Небо, земля, воздух меж предметами, человеческие фигуры и то, что сокрыто в небесах, – все задернуто прозрачным серебристым покрывалом, сквозь которое возможно различить объекты, и эти объекты пробуждаются к автономной жизни. Серебристое покрывало – особая субстанция, скорее всего, так изображена эманация Бога. Человеческие фигуры и горы (а больше художник почти ничего не изображает) проступают сквозь серебристую субстанцию с усилием, подвергаясь своего рода деформации, все предметы словно скомканы, искажены усилием пробуждения.

Пространство в картинах Эль Греко есть нечто отличное от той единой субстанции, в которой пребывают объекты. Пространство есть взаимоотношения меж отдельными объектами, расстояния между ними и перспектива, определяющая взгляды друг на друга. В каждой картине представлено сразу несколько перспектив: прямая перспектива – поскольку существует иерархия удаления; обратная перспектива – поскольку небесные сцены существенно важнее земных, и повествование разворачивается от небесных сфер в сторону зрителя; и, наконец, особенная эльгрековская перспектива, которую за неимением лучшего слова надо назвать «вертикальной» – фигуры верхнего фриза словно возносятся, и зритель их видит как бы снизу. Сочетание трех перспектив превращает общее пространство внутри серебристой субстанции в многослойный пирог, к этому приему Эль Греко прибегает постоянно. Любой объект, прорастающий сквозь серебристую субстанцию, наблюдается нами в трех перспективах: земля, горы, одежды, абсолютно все – скомкано и слоится. Это вызвано как усилием прорастания к бытию, так и поиском адекватной перспективы.

Эль Греко пишет иерархию пространств, постепенное восхождение вверх. По мере восхождения расслоившиеся тучи создают малые пространства в разодранном космосе, а расколотые горы образуют пещеры. Эти небольшие пространства меж туч, меж гор, меж фигур – своего рода просветы, укромные места, гнезда – это не что иное, как мандорлы. Мандорла (от итальянского слова mandorla, миндалина) – это сияние овальной формы, в котором по небу обычно путешествует Богоматерь или Иисус. Этот канонический символ Эль Греко всегда врисовывал в субстанцию мироздания, заставляя зрителя поверить, что мандорлы подобны просветам на дымном небе.

В огромном скомканном серебряном мире спрятано великое множество потайных миров (как в небе спрятаны мандорлы). Эти убежища, гнезда, пещеры возникают меж складок гигантской простыни мироздания, словно Господь набросил на мир огромную пелену, в которой барахтаются люди и предметы, но в складках можно спрятаться – последняя возможность для праведника.

Разумная субстанция общего покрывала подтверждается палитрой Эль Греко. Мастер не пишет отдельных, разных цветов, но каждый цвет в своей предельной характеристике доходит до серебристого свечения, принадлежит единому разуму. Секрет этого серебряного цвета Эль Греко подарил Вермееру и прочим нидерландским живописцам XVII в., научившимся писать небо – по теплому умбристому грунту – холодными всполохами серебристого цвета. У голландцев роль умбристого грунта играл цвет дерева, порой эту коричневую основу использовали, втирая в нее серебряный цвет. Эль Греко довел эту метафору общего серебристого пространства до превосходной степени, пропитывая все цвета единым тоном.

Если правда, что Доменикос Теотокопулос был платоником, как пишут некоторые биографы (впрочем, какие биографы, если художника на триста лет забыли?), то его, как платоника, не должна смущать государственная иерархия. Республика, задуманная Платоном как идеал общества, иерархична, а «Законы» Платона строже уложений Кастилии. Правда, Платон различает философию и идеологию. Платон принимает мир, устроенный иерархически, поскольку социальные страты соответствуют духовной иерархии. Но духовная иерархия, по Платону, отражает распределение эманации общего блага: так распределяется энергия, нисходящая от общего эйдоса. Иерархия отражает стадии причастности или степени обладания общим понятием «блага». И в этом смысле иерархия платоническая не унизительна. Эйдос (сгусток смыслов и идей) аккумулирует в себе основную идею платоновского космоса – «благо»; обладать благом в одиночку нельзя. Никакой тиран не в силах присвоить себе «благо». И в этом смысле все граждане республики равны. Исходя из этого, неоплатонизм учит, что мыслимое тождественно мыслящему – и это как бы устраняет иерархию. Мысль Плотина (ее выделяли христианские схоласты – см., например, Кузанского) надо растолковать, чтобы понять живопись Эль Греко. Мыслимое (эйдос) тождественно мыслящему об эйдосе – это не отменяет социальной иерархии (философ остается философом, а страж остается стражем), но создает такое единение блага и отдельного субъекта, которое вне иерархии и ничему неподвластно. Христианские неоплатоники трактуют это состояние как экстаз. Художник Эль Греко, разумеется, не читал Плотина, да и Платона с большой вероятностью тоже не читал. Но это и несущественно: мысль (и в этом лишь подтверждение философии Платона) не принадлежит конкретной книге, но обладает способностью присваивать себе сознание на уровне экстатическом, в тот момент, когда человек посвящает все свое естество усилию понимания. Вот этот экстаз – экстаз преодоления дистанции от себя до Бога – и рисует Эль Греко.

4

Странно, что критянин Эль Греко никогда не нарисовал Минотавра, получеловека-полубыка, сына царя Миноса, с которым связана мифология Крита. В известном смысле Доменикос Теотокопулос сам есть Минотавр, соединивший в себе две природы, срастивший несколько культур. Он, пришедший из античного лабиринта, стал христианским художником. Эль Греко не рисовал Минотавра, но за него это сделал Пикассо.

Пабло Пикассо обращался к Эль Греко постоянно. Голубой период Пикассо основан на подражании Эль Греко; знаменитая «Жизнь» 1903 г. демонстрирует совершенно эльгрековские образы; сравнивают жестикуляцию персонажей «Авиньонских девиц» и экстатические жесты праведников из «Снятия пятой печати»; говорят о сознательном повторении композиции «Похорон графа Оргаса» в «Похоронах Касагемаса», и т. д. Будучи сам эмигрантом, Пикассо, разумеется, думал об эмигранте Эль Греко еще и в этой ипостаси.

Слияние католического испанского и православного греческого происходит в средиземноморском мифе, соединяющем обе культуры. Бык в трактовке Пикассо (и не только Пикассо) – суть символ испанской культуры; гладкое античное тело, коим Пикассо снабдил своего Минотавра, – это, разумеется, классическое греческое начало. Вряд ли следует трактовать Минотавра как портрет Эль Греко или образ, олицетворяющий Эль Греко; но судьба Доменикоса Теотокопулоса натолкнула Пикассо на этот образ. Минотавр стал символом художника как такового: то слепой к красоте, то прозорливый, то жестокий, то жертвенный. Иные исследователи даже предполагают в Минотавре автопортрет; в той мере, в какой Пикассо видел в себе архетип художника, так и есть.

«Минотавромахия» – это, конечно же, не жизнеописание Эль Греко и даже не иносказание. Искусство производит такой продукт, который живет сам по себе, по автономным законам; пикассовский Минотавр, однажды родившись, уже существует автономно и не обязан никого воплощать, помимо самого себя.

Однако мы, зрители, разглядывая Минотавра и оценивая попытки Минотавра любить и сострадать (а это одна из сквозных тем Минотавромахии: чудище рвется к любви, но способно ли?), не можем не спросить вслед за Пикассо – способно ли соединение двух природных начал родить третье, нравственное?

Применимо к художнику Эль Греко вопрос звучит так: возможно ли, что соединение античного начала и испанской культуры родит христианский дискурс? Соединив языческий миф и христианскую идеологию, можно ли рассчитывать на гуманизм?

В картине «Лаокоон» Эль Греко отвечает на этот вопрос пространно.

Нет заявления менее деликатного для истории искусств и одновременно более очевидного, нежели утверждение, что композиционный сюжет и метафора Голгофы повторяют сюжет и метафору Лаокоона.

Трое распятых (поскольку борьба со змеями заставляет Лаокоона и его сыновей широко раскинуть руки, они выглядят так же, как и прибитые к крестам) в каждой композиции; убитый за нежелательные пророчества герой находится в центре группы; смертная мука переносится героем с исключительным достоинством.

Лаокоон и Голгофа – античная и христианская метафоры встречи с неправедной смертью – столь близки пластически, что, когда Эль Греко взялся за сюжет Лаокоона, он – для меня это представляется бесспорным – имел в виду интерпретацию Голгофы. Эль Греко был художником, посвятившим себя сугубо религиозной живописи: нет ни единой картины, за исключением редких светских портретов (коих совсем немного, к тому же если он писал портреты, то прежде всего духовных лиц), не посвященной Христу. Вообразить, что перед смертью он берется за языческий сюжет, невозможно, это не укладывается в строй мыслей художника.

К сюжету, взятому из поэмы Вергилия, художник обратился ради сугубо христианской проповеди – или того, как он понимал христианское искусство. Саму скульптуру «Лаокоон» он видел в Ватикане во время пребывания в Риме (именно во время этих визитов он пренебрежительно отозвался о героике Микеланджело), но, вероятно, чтение «Энеиды» усугубило эффект.

Вторая книга «Энеиды» рассказывает, как жрец Нептуна Лаокоон пытался воспрепятствовать тому, чтобы деревянного коня поместить внутрь крепостных стен:

40

Тут, нетерпеньем горя, несется с холма крепостного

Лаокоонт впереди толпы многолюдной сограждан,

Издали громко кричит: «Несчастные! Все вы безумны!

Верите вы, что отплыли враги? Что быть без обмана

Могут данайцев дары? Вы Улисса не знаете, что ли?

45

Либо ахейцы внутри за досками этими скрылись,

Либо враги возвели громаду эту, чтоб нашим

Стенам грозить, дома наблюдать и в город проникнуть.

Тевкры, не верьте коню: обман в нем некий таится!

Чем бы он ни был, страшусь и дары приносящих данайцев».

50

Молвил он так и с силой копье тяжелое бросил

В бок огромный коня, в одетое деревом чрево.

Пика впилась, задрожав, и в утробе коня потрясенной

Гулом отдался удар, загудели полости глухо.

Если б не воля богов и не разум наш ослепленный,

55

Он убедил бы взломать тайник аргосский железом, —

Троя не пала б досель и стояла твердыня Приама.

Разум сограждан, однако, был ослеплен. Далее произошло вот что:

200

Нашим явилось очам и сердца слепые смутило:

Лаокоонт, что Нептуна жрецом был по жребию избран,

Пред алтарем приносил быка торжественно в жертву.

Вдруг по глади морской, изгибая кольцами тело,

Две огромных змеи (и рассказывать страшно об этом)

205

К нам с Тенедоса плывут и стремятся к берегу вместе:

Тела верхняя часть поднялась над зыбями, кровавый

Гребень торчит из воды, а хвост огромный влачится,

Влагу взрывая и весь извиваясь волнистым движеньем.

Стонет соленый простор; вот на берег выползли змеи,

210

Кровью полны и огнем глаза горящие гадов,

Лижет дрожащий язык свистящие страшные пасти.

Мы, без кровинки в лице, разбежались. Змеи же прямо

К Лаокоонту ползут и двоих сыновей его, прежде

В страшных объятьях сдавив, оплетают тонкие члены,

215

Бедную плоть терзают, язвят, разрывают зубами;

К ним отец на помощь спешит, копьем потрясая, —

Гады хватают его и огромными кольцами вяжут,

Дважды вкруг тела ему и дважды вкруг горла обвившись

И над его головой возвышаясь чешуйчатой шеей.

220

Тщится он разорвать узлы живые руками,

Яд и черная кровь повязки жреца заливает,

Вопль, повергающий в дрожь, до звезд подъемлет несчастный, —

согласно трактовке Лессинга (в незавершенной книге «Лаокоон», которая цельной эстетикой не стала, но нащупала грань между изображением и словом), пластические искусства не изображают крика, поскольку такое искажение черт выглядит вульгарным – а пластика стремится к внешней гармонии.

Вергилий продолжает так:

Так же ревет и неверный топор из загривка стремится

Вытрясти раненый бык, убегая от места закланья.

225

Оба дракона меж тем ускользают к высокому храму,

Быстро ползут напрямик к твердыне Тритонии грозной,

Чтобы под круглым щитом у ног богини укрыться.

Новый ужас объял потрясенные души троянцев:

Все говорят, что не зря заплатил за свое злодеянье

230

Лаокоонт, который посмел копьем нечестивым

Тело коня поразить, заповедный дуб оскверняя.

Люди кричат, что в город ввести нужно образ священный,

Нужно богиню молить.

В этом событии важно то, что прорицатель Лаокоон был жрецом бога Нептуна (Посейдона), и, однако, именно от Нептуна, из моря, приплыли чудовищные змеи. То есть не только греки оказались коварными, но предали даже сами боги, обманули своего жреца – защиты ему ждать неоткуда. То же обреченное чувство богооставленности, которое появляется даже у Иисуса на кресте на горе Голгофа, властвует и в сюжете Лаокоона. В чем пафос скульптуры? В борьбе со злом? Но Лаокоон борется не с роком – змеи ему не победить; пафос этой скульптуры в сопротивлении вопреки всему, в безнадежном сопротивлении. Греки обманули троянцев; бог, которому служил, предал; сограждане отвернулись. Жрец Лаокоон сопротивляется последним усилием бытия – сопротивляется всему своему бытию.

Сирано де Бержерак, великий французский экзистенциалист XVII в., в последнем монологе (по версии Ростана) говорит:

Я знаю, что меня сломает ваша сила,

Я знаю, что меня ждет страшная могила,

Вы одолеете меня, я сознаюсь…

Но все-таки я бьюсь, я бьюсь, я бьюсь!

В этом и значение мраморной фигуры Лаокоона – в обреченном сопротивлении. Эта скульптура, собственно говоря, есть первое произведение экзистенциальной философии. В той мере, в какой Эль Греко соотнес греческий стоицизм (экзистенциализм) с христианством, сравнил миф о Лаокооне и сюжет Голгофы, а тем самым через историю Лаокоона увидел и Христа покинутым борцом, вопреки всему сопротивляющимся небытию, – в этой степени Эль Греко является философом-экзистенциалистом, предшественником Ясперса или Бубера.

Центральным положением философии «пограничной ситуации» (пользуясь термином Ясперса) является то, что только через факт безнадежного сопротивления человек возвращает себе утраченную связь с Творцом, который его покинул, – и в акте противостояния, совершая свои подвиг в одиночку, человек делается богоравным. Эта позиция: равенство с богом в сопротивлении божественному равнодушию – очень характерна для греческой мифологии. Прометеевская яростная фраза «Всех, говоря по правде, ненавижу я Богов» (см. Эсхил, «Прометей прикованный») могла бы звучать и в устах Гектора, идущего в бой вопреки фатуму; и в устах Ореста, принимающего свой черный жребий; и в устах Гекубы, приговоренной ахейцами (то есть богами, руководящими ахейцами) к поруганию. Разумеется, так мог бы сказать и Лаокоон. Протест осмысленный трансформируется в густое вещество созидания – в этот момент униженный, но восставший обретает бесконечную свободу, равную свободе божественной. Я сопротивляюсь – следовательно, я творю. Согласно Эсхилу, Прометей говорит Гермесу, посланцу богов, так: «Но на твое холопство тяжкий жребий мой Я променять, знай твердо, не согласен, нет». (Замечу в скобках, что, великий пример восставшего человека, Карл Маркс любил эту драму Эсхила и даже в своей юношеской диссертации сделал ее отправным пунктом.)

Эль Греко не был богоборческим художником, приписывать художнику лаокооновские страсти борьбы странно. Картина «Лаокоон» вообще не про борьбу, точнее сказать, про иную борьбу – метафизическую – с небытием.

Перед нами – об этом картина – Лаокоон поверженный. Это крайне необычная трактовка сюжета. Жреца Лаокоона и его детей принято представлять героями, мужественно встретившими рок ради той правды, что они выкрикнули людям. Это – стоики, отдающие жизнь во имя других, во имя спасения отчизны. Фактически из этой скульптурной группы – пусть опосредованно – вышли все последующие произведения, фронтально представляющие нам героев, готовых отдать жизнь ради идеи: «Граждане Кале», «Восставший раб», да и все парковые памятники несгибаемым солдатам – все это суть реплики на Лаокоона.

Но Эль Греко не написал борьбы, написал поражение. Художник изобразил скульптурную группу «Лаокоон» опрокинутой, словно неодолимые силы сбили, сломали статуи. Причем центральная фигура, сам жрец Лаокоон, упал на спину, сохранив ту же позу, в которой его изваяли греческие мастера. Его сыновья, его опоры, повержены, лицо самого жреца выражает растерянность – и ужас неизбежной гибели. Если длить аналогию с Голгофой – а длить ее необходимо, поскольку человек, написавший сотни раз Распятие, не может не думать о Распятии, когда пишет жреца, раскинувшего руки, – то приходится сказать, что Эль Греко перед смертью написал растерянного, поверженного Иисуса.

И это самое интересное в данной, предсмертной (1610–1614), картине художника. Подобно его позднему автопортрету, с которого смотрит сломленный, спрятавшийся в себя старик; подобно неистовой грозе в Толедо, которая показывает власть стихии над городом; подобно почти безнадежному «Снятию пятой печати» с праведниками, молящими о справедливости темное небо, – и эта картина оставляет чувство безнадежного прощания. Незаконченная книга Лессинга так и не стала эстетикой, но кое-чему учит – тому, что в искусстве горе молчаливо.

Это безнадежная реплика, как предсмертное «Пшеничное поле с воронами» ван Гога или мунковский «Автопортрет между часами и кроватью».

Важно то, что в Лаокооне Эль Греко изобразил самого себя – высказываю это предположение в полной уверенности, что говорю совершенную истину; достаточно взглянуть на автопортреты, сделанные в разные годы – среди апостольского ряда в «Троице» (Прадо) или предполагаемый автопортрет из собрания Метрополитена – и сравнить оба эти лица с лицом поверженного жреца Лаокоона.

Трагический, апокалиптический сюжет картины делается понятен, едва мы переводим глаз с поверженного пророка на рыжего коня, входящего в город.

Изображен отнюдь не деревянный конь, которого, как это явствует из мифов, вкатили, пробив брешь в стене Трои. Изображен живой конь, причем с конкретными характеристиками, конь рыжей масти – а кто сказал, что деревянный конь, изготовленный греками, был гнедым или покрашен в рыжий цвет? Согласно тексту Апокалипсиса, тексту, который Эль Греко знал исключительно хорошо, – снятие второй печати сопровождается появлением рыжего коня, который символизирует восстание неправедных на праведных, начало мировой бойни. Рыжий конь, по Апокалипсису, есть знак крови, крови христианских мучеников, коей обильно будет орошена земля.

Указывают на предшественника Эль Греко – Джованни Баттиста Фонтана, чью гравюру «Троянский конь» Эль Греко наверняка видел (сделана была на сорок лет раньше эльгрековского «Лаокоона») – на гравюре также изображен живой конь, входящий в ворота Трои. Здесь мы касаемся существенной проблемы: отличия станковой масляной картины на холсте от гравюры, отпечатанной на бумаге. Не говоря о том, что Эль Греко изменил общую композицию, изменил характер самого Лаокоона и всю сцену в целом, следует сказать, что написанное на холсте приобретает иную степень утверждения, нежели рисунок или гравюра.

В те годы к теме Лаокоона вообще обращались часто; она была модной. Художники школы Фонтенбло – то есть итальянцы, взятые под опеку Франциском I, сделали несколько копий, а также французы, пришедшие им на смену после смерти патрона. Под руководством Приматиччо была выполнена бронзовая версия скульптурной группы (до наших дней дошла с изъянами, отбита рука жреца), Баччо Бандинелли выполнил копию из мрамора, также было сделано несколько живописных композиций на тему Лаокоона, а Федерико Цуккаро даже нарисовал своего брата, рисующего скульптуру Лаокоона, стоящую среди прочих римских древностей.

Поместив рыжего коня в центр композиции, Эль Греко заставил все пространство холста (читай: мира) крутиться вокруг этого знамения. Художник придал частному эпизоду Троянской войны, изображенному Фонтаной, вселенское значение; перед нами финальный эпизод мировой истории; перед нами – снятие второй печати.

То, что Апокалипсис – тема живописи последних лет, очевидно: одновременно с «Лаокооном» Эль Греко пишет «Снятие пятой печати», то есть молитву праведников о скорейшем Страшном суде. И то, что перед смертью старик возопит о возмездии, – говорит о многом. Изображены убиенные за слово Божье (ср. с погибшим Лаокооном и сыновьями), которые взывают к справедливости. «Лаокоон» и «Снятие пятой печати» образуют единый апокалиптический, предсмертный цикл. Трактованная в этом ключе, история Лаокоона теряет связь с античным сюжетом. Эль Греко вообще никогда не рисовал сюжетов из античной мифологии, хотя это и странно для урожденного грека. Некоторое влияние крито-микенской пластики усердный наблюдатель может найти в эльгрековских фигурах, пропорции куросов (удлиненные тела Эль Греко вытянуты не за счет длинных ног, но за счет удлиненных торсов, как у куросов) Эль Греко сохранил. Но история и мифология Древней Греции не интересует совсем. Скажем, Хусепе Рибейра написал многочисленные портреты греческих философов, сделав из них испанцев, а французская школа Фонтенбло писала на античные сюжеты бесконечное количество пасторалей. Эль Греко, который видел оригиналы античных монументов, не создал на эту тему совсем ничего. Предсмертное обращение к греческому сюжету – подобно предсмертному вангоговскому «Воспоминанию о севере» – связывает воедино все точки биографии, однако картина, получившаяся в итоге, сугубо христианская. «Лаокоон» оказался единственным холстом, посвященным греческим преданиям (или, если ориентироваться на текст, римской эпической поэзии). И обратился к сюжету он по той причине, что увидел ту единую материю, то общее вещество, которое связывает христианскую идеологию, античный миф и римский стоицизм. Это единое вещество, этот общий эйдос, общее серебряное покрывало, скомканное ветром, он писал всю жизнь. Неожиданно складки застыли в форме Лаокоона.

Языческий жрец-автопортрет-Иисус – все три сущности сошлись воедино – повержен, и наступает конец времен. И греческая биография, и вера заканчиваются вместе с приходом рыжего коня. Но остается спокойное сознание, которое позволяет прожить свою беду вместе с миром.

5

Оставленность Христа художник рисовал не единожды: характерная вещь – «Снятие одежд», причем сюжет этот – «срывание одежд» – для Эль Греко приобретал всегда особое значение, поскольку для него скомканная материя есть метафора божественного покрова. Материя (в живописи – это субстанция живописи, того серебряного цвета, коим пронизаны все цвета) всего космоса материализуется в красную ризу Христа – когда со Спасителя срывают одежду, раскрывается суть мира.

Говоря о скомканных ризах Христа, как не вспомнить Люсьена Фройда, последнего из живописцев Европы, который рисовал своих моделей на нарочито скомканном постельном белье, делая грязные простыни основным сюжетом. За три века до него Эль Греко сделал главным мотивом, сквозной темой своих картин скомканную поверхность.

Уместно рассказать, сколь скрупулезно Эль Греко готовил ландшафт своих «складок», ту живопись, которая нам представляется неистовой. Франческо Пачеко, попав в мастерскую Доменико Греко после смерти художника, описывает эскизы: его поражает, что на всякую большую работу существует маленький подготовительный холст. Это значит, что, несмотря на кажущуюся быстроту и спонтанность письма Доменико, картина – не экспромт, как это было в холстах экспрессионистов XX в., подражавших Эль Греко. В отличие от экспрессионистов, Эль Греко обдумывал композицию (и замысел) долго. Пачеко пишет: «Может ли кто-то из нынешних молодых понять, что значит работа гения?» Он имеет в виду буквально следующее: то, что в работе Эль Греко кажется спонтаннным (вот эти пресловутые летящие мазки и распадающиеся складки, которые так ценил яростный экспрессионизм), все это подготовлено с аналитическим тщанием. По итальянскому (венецианскому, точнее) обычаю Эль Греко лепил глиняные модели фигур, располагал их в нужных ракурсах, освещал должным образом. Так возникла та особая манера «достоверное изображение нереального», характерная для мастера. Это ведь тот эффект, который и производят его образы – мы понимаем, что перед нами выдумка, но и одновременно словно написано с натуры. Эль Греко и складки одежды выкладывал по методу венецианцев, аккуратно располагая их так, чтобы писать драпировки ангелов как натюрморт. Говорят, в XIX в. художник Монтичелли окунал тряпку в клей и встряхивал, чтобы придать материи взвихренный характер. Именно так поступал и критянин. Но ведь в складках все его мироздание! И небо, и горы – все расслаивается на сотни уровней. Вот все эти уровни он и выстраивал – вероятно, в этот момент представлял себя Господом Богом. Структура мироздания – как он себе представлял эту структуру – требовала внимательной работы.

Материя мироздания, созданного Эль Греко, играет ангелами, парящими в небе, – тела ангелов почти не имеют анатомии, они подобны куклам в сицилийском театре, у которых есть голова и конечности, но само тело отсутствует; голова и руки херувимов и архангелов появляются из пустых рукавов. Главное для Эль Греко – проследить их полет сквозь сферы; главное – это ракурс, переплетение различных векторов движения. Эль Греко поворачивает в ракурсах и облака, и развевающиеся одежды, делая симфонию движений свободных масс формой жизни божественной материи.

Материя дышит и живет – внутри нее любая деталь движется, подчиняясь воздушным потокам. Ракурсное рисование (то есть такое рисование, когда всякий объект развернут в глубину по отношению к взгляду зрителя) – не только для облаков и фигур, но для всякой мелочи; характерное для Эль Греко рисование запястья – пальцев – жеста руки – тому наглядное подтверждение. Самая характерная деталь в облике персонажа Эль Греко – это ладонь, в которой средний и безымянный пальцы соединены воедино, а указательный и мизинец отставлены (как на портрете кавалера со шпагой, прижимающего руку к груди). Этот жест (а он встречается почти в каждой фигуре, это типично для эльгрековского запястья) как бы разворачивает пальцы руки, положенной на грудь, в глубь тела – проникая внутрь самого естества – к сердцу, к душе. Это проникающее движение передано простым ракурсным рисованием пальцев, легкими касаниями кисти, и в итоге мы видим эту типичную эльгрековскую руку с твердыми и одновременно трепетными перстами, направленными в глубину сущности человека.

Подчиняясь тому же закону проникновения, движутся и большие массы. Складки ткани не затем изображаются, чтобы показать скрытое за складками тело, но затем, чтобы показать направление движения цветового потока. Любопытно сравнить гравюры Эль Греко (рисование иглой всегда великолепно показывает костяк живописи) с гравюрами современных ему немцев. Если немецкий мастер (Дюрер или Шонгауэр) каждой линией, каждым штрихом, проведенным по изображаемои ткани, показывает, как круглится объем фигуры, скрытой под материей – то Эль Греко штрихует большие фрагменты фигур, задрапированных в плащи, произвольно – формы под этими одеяниями никакой нет. Эль Греко может нарисовать фигуру – скажем, в «Распятиях» он рисовал нагое тело Спасителя или в «Святом Мартине и нищем» изобразил нагого нищего странника. Но испанскому художнику анатомия вовсе не интересна – в этом смысле он целомудрен. Характерно высказывание о «Страшном суде» Микеланджело – согласно преданию, Эль Греко предложил сколоть фреску флорентийца и написать более целомудренное произведение. Нет сомнений в том, что вместо анатомического исследования Микеланджело зрители получили бы движение цветовых масс, изобилие одежд, развевающихся в смятенных облаках. Эль Греко абсолютно равнодушен к красоте тела, как Бернар Клервоский. Панофский считал, что Бернар Клервоский нечувствителен («слеп») к внешней красоте. Справедлив ли упрек, не столь существенно – верно то, что святой Бернар готов был жертвовать «красотой» ради истовой веры, дабы внимание паствы не распылялось на страсти суетные. Эль Греко в данном контексте выступает прямым адептом Клервоского, жертвуя всем – в том числе даже пластикой. Бестелесные, полые фигуры Эль Греко – не есть ли это лучшая из возможных аналогий к эстетике Бернара Клервоского? И напротив, Рубенс, с его преувеличенно мажорным телесным началом (вот уж кто утверждает родство с Микеланджело!) – не есть ли это эстетика Сюжера, доведенная до крайней степени? Рубенс и Эль Греко – классические оппоненты; словно длится вечный спор апологета внешней красоты аббата Сюжера и пуриста Бернара Клервоского.

Сказать, что Эль Греко пишет не наполненные плотью одежды, значит сказать, что Эль Греко пишет бесплотность, не так ли? Подражать ему в этом отношении бесполезно: мировоззрения не скопировать, а рисовать просто складки – занятие пустое. Впоследствии облачную феерию довел до совершенно ватной и неопределенной субстанции Тьеполо. В случае же Эль Греко бесплотность конкретна, остра и угловата. Эль Греко пишет бесплотными не только одежды, но и горы, но и стены – твердые тела у него словно наполнены газом, готовы парить. Это свойство натуры – легкой, хрупкой, пронизанной единым ветром – заставляет весь мир вздрагивать от любого важного события. Рождение, смерть, встреча, объятие – каждое событие такого рода он трактует как вселенский взрыв – облака в разрывах, гудит небосклон, горы сморщились, пространство скомкал вихрь истории. Каждое явление, по Эль Греко, это взрыв; событие частной жизни оборачивается событием историческим, даже метафизическим; так происходит потому, что любое наше движение взаимодействует с общей материей бытия, с единой для всех божественной субстанцией.

Иными словами, нет частной истории, нет приватной жизни, но всякий миг нашей жизни есть часть общей мистерии. Нет ни Кастилии, ни Крита, ни Рима – есть единая субстанция бытия. Нет ни античности, ни христианства – есть единая материя, которую мы в простоте душевной именуем Богом.

6

В обширном завещании, где он назначает душеприказчиком сына Хорхе Мануэля, художник несколько строчек посвятил утверждению своей католической принадлежности.

Испанцем он не стал; в чужую культуру войти трудно, а у Эль Греко была особая родина – то небо, в котором спрятано мироустройство. Приближение смерти заставляет искать родства с другими; Лорка утверждал, что испанское мрачное чувство катарсиса, постигаемое через смерть и беду, невозможно описать, надлежит прочувствовать. Это чувство узнавания смерти, называется оно «дуэнде». Лорка использовал слова некоего безвестного гитариста: «возникает не в горле, но приходит изнутри, из глубин естества, от самых подошв». Это чувство сопричастности бренному бытию пробуждается в тайниках крови. Не следует понятие «дуэнде» путать с «почвой», с национальной почвенной культурой – речь о другом, о переживании катарсиса и единения с другими в бренности. Лорка считал, что испанская культура интимным образом связана со смертью. Кажется, для Эль Греко в обрядовой форме католицизма, в театрализованной церковной мистерии (невозможной для иной конфессии) виделось нечто родственное дуэнде. Он писал гигантские мистические театральные постановки, приводил себя в экстатическое состояние, ткал единое для всех покрывало, окутывающее мир, своими особыми серебристыми тонами. Возможно, все это вместе он именовал «католицизмом». Эль Греко выполнил чрезвычайно много церковных заказов, и хотя в его понимании идеология и вера – вещи различные, с годами он и сам стал идеологом. И про себя он это, разумеется, понимал, наверное, находил аргументы в свою защиту. Это неприятно выговорить, но с годами Эль Греко стал художником приема – повторял фигуры, воспроизводил те же жесты. Фигуры все так же виртуозно написаны, но единство субстанции, добиться которого можно лишь в состоянии экстаза, ему не дается. То самое покрывало Господа, прозрачная субстанция единства сущего, серебряная пелена, которую он умел набрасывать на полотно, – не слушается пальцев. Герои повторяются, они все те же, но воздух меж ними не трепещет, не пропитан страстью. Отцу часто помогает сын, Хорхе Мануэль, человек грамотный, но не обладающий страстью отца. Производить массовую продукцию дя католической церкви, как в Северной Европе производят гравюры для протестантов, унизительно. Рефлективный характер масляной живописи утрачивается. Есть художник, которого можно соотнести с Эль Греко по степени механизации процесса живописи, – это его вечный оппонент, циничный Рубенс (он младше на тридцать шесть лет) вкупе со своей продуктивной мастерской.

Спасает нищета и старость. Автопортреты Эль Греко, которыми изобилуют картины (иногда их можно спутать с портретами Хорхе Мануэля), неожиданно начали стареть. Он, наверное, заметил это и сам. Старость и нищета – это, увы, часто бывает – вернули художника к прежней высокой трагедии.

Одинокий старик на автопортрете из собрания Метрополитен не старается скрыть того, что он сломлен. Старику Рембрандту хватило сил рассмеяться в последнем беззубом автопортрете, смог ухмыльнуться смерти в лицо, не сдался. Автопортрет Эль Греко подле его великих масштабных картин кажется бедным родственником; да он и в самом деле обеднел. «Он много работал, чтобы остаться бедным», – скажет Пачеко уже после смерти Эль Греко. И нищета тоже есть в портрете: старик надорвался в одинокой борьбе, чужак он, чужаком и помрет. Но все это слова слишком общие; всякий художник желает казаться непонятым, даже Рубенс с Сальвадором Дали примеряли маску одиночек. Во взгляде плешивого старика, некогда горделивого красавца, есть особое качество, которое нечасто удается передать, тем паче в автопортретах, – детская растерянность. Эль Греко прежде не писал растерянных взглядов, да, пожалуй, во всей истории искусств не сыскать таких потерянных лиц. Словно человек оглянулся на краю могилы, а вокруг пустота; зря работал; кажется, именно так смотрел на своих гостей Френхофер, когда понял, что «Прекрасной Нуазезы» не существует. Возможно, так смотрел ван Гог на брата со смертной постели. «Тоска останется навсегда», – сказал перед смертью ван Гог, когда Тео пообещал ему выздоровление. Загнанный эмигрант, усталый одиночка. Философ Зиновьев сказал перед смертью: «Я ставил эксперимент, можно ли долго простоять в одиночку, не быть ни с кем, ни в каком лагере. Проиграл». Это было сказано восьмидесятипятилетним стариком, больным раком мозга, испытывавшим сильную постоянную боль. В глазах того умирающего русского философа была родственная эльгрековскому портрету растерянность. Не отчаяние, не страх пустоты, обычное недоумение. Это ведь удивительно: истратить столько сил и остаться ни с чем. Возможно, растерянность Эль Греко связана с тем, что вере (а мы должны считать, что была подлинная вера, иначе трудно объяснить долгий бег за церковью) в итоге не за что зацепиться, вера с трудом удерживается на пустой, развевающейся материи, вере никак не удается укрепиться в фальшивом мире – газообразное состояние эльгрековских облаков и вихри одежд не оставляют такой возможности. В конце концов – это страшно прозвучит, знаю; и безжалостно прозвучит – но, в конце концов, Эль Греко всю жизнь писал огромные декорации к божественной мистерии, театральные постановки веры, этакие гигантские фанатичные вертепы, вроде тех, что ставят в церквах на Рождество, а всякий спектакль имеет свойство заканчиваться. Разумеется, это суждение основано на пластических особенностях картин Эль Греко – но на чем иначе строить суждение о художнике? Спектакль окончен – а как же сделать, чтобы театр стал жизнью?

Как ни крути, а художник делает искусственные вещи, ненастоящее, которое прикидывается жизнью, – вот он умирает и переживает настоящее, не-театральное чувство: умирание. Вот это – настоящее. А то все было искусственным?

Перед смертью Эль Греко написал картину «Снятие пятой печати» (иное название «Видение святого Иоанна»), которую принято считать самой значительной в его наследии. Возможно, так оно и есть; обещает картина многое – но сегодняшний зритель видит лишь нижнюю половину холста; судить о целом трудно. Верхнюю часть (175 см) отрезали по распоряжению премьер-министра Испании Антонио Кановаса дель Кастельо. Министр был недоволен состоянием полотна, реставраторы с его разрешения (скорее всего потому, что картина плохо входила в интерьер) отрезали половину картины, которую сочли испорченной. Поскольку премьер-министр был в скором времени убит анархистом, притча о невинно убиенных, изображенная на картине Эль Греко, приобрела особый смысл. В данной истории важно, что отрезана та часть полотна, на которой изображены ангелы и Агнец, снимающий печати с книги. Нижняя часть картины намекает на то, что перед нами своего рода ответ на Гентский алтарь ван Эйка «Поклонение Агнцу».

Иоанн Богослов обращается к Агнцу, вздымая руки многократно нарисованным движением. Для Эль Греко это будто бы повтор; критянин нашел разворот фигуры еще в «Поклонении имени Иисуса». Запомнил и сохранил, не имел права ошибаться, линию вела уверенная и безошибочная рука. Писал он эту вещь долго, почти до самой кончины.

Небо над воскресшими мучениками коричневое, как сукровица, и привычный эльгрековский серебряный исчез, облака завернулись как свиток. Все согласно свидетельству: «И небо скрылось, свившись как свиток», и эта фраза Иоанна Богослова как нельзя точнее соответствует тому пониманию небес, которое имелось у Эль Греко. В сущности, критянин всю жизнь рисует небо как свиток, покрывающий мироздание; он, безусловно, перечитывает Откровение Иоанна Богослова постоянно. Теперь, вспомнив эту фразу Иоанна, мы знаем – вот какой материей покрыто мироздание, вот почему покрывало Бога в складках – это тот самый «свиток», о котором говорит Иоанн.

«Снятие пятой печати» – это о воскрешении мучеников; но и призыв к мести за невинно убиенных. Часто поминают «Авиньонских девиц», безусловно, написанных под влиянием фигуры Иоанна. Но куда важнее вспомнить «Гибель Роттердама» Осипа Цадкина.

7

Картина «Петр и Павел» – ее можно расценить как завещание – описала предсмертные сомнения Эль Греко. В картине есть парадокс, его ощущаешь мгновенно: перед нами развернутая сентенция о сомнении, о разделении единого образа веры на две сущности, и, однако, сомнение выражено в категорической, утверждающей форме. Впрочем, для завещания этот парадокс объясним: как бы человек ни сомневался, свое сомнение он обязан высказать отчетливо – иного случая не представится.

Сюжет был столь важен для художника, что Эль Греко повторил его трижды. Известен вариант, хранящийся в Стокгольмском музее, и вариант из Эрмитажа, написанный много позже. В промежутке между двумя работами грек пишет еще одну версию, скомпонованную чуть иначе. Эль Греко приближался к сюжету много лет, столкновение двух характеров необычно для ренессансной живописи. Прежде всего имеет смысл подробно изложить экфрасис картины, который в данном случае заключается в изложении канона. Православная иконопись (Доменикос Теотокопулос был православным греком, хотя под старость и считал себя католиком) сюжет разрабатывает часто: мягкий Петр и неумолимый Павел часто выглядят на иконах как «добрый и злой следователь», если использовать фольклор XX в. Меж ними спор, это очевидно. Верующий не обязан знать предмет спора, и вряд ли священник разъясняет суть столкновения апостолов: спор имел место в Антиохии и описан (весьма нечетко) Павлом в Послании к Галатам. Суть спора касалась соблюдения ритуалов питания, которые, как известно из Второзакония, у иудеев весьма строги; и вот апостолы, которым пришлось сесть за стол с язычниками в Антиохии, не знали, как поступить – сообразно своим христианским воззрениям («несть ни эллина, ни иудея») разделить трапезу, или, по иудейскому обычаю (Симон и Савл изначально иудеи), отказаться от общего стола. Важно не то, какой конкретно ритуал обсуждали апостолы, но то, что спор меж ними возник из-за возможности воспринять чужое. Если проецировать антиохийский спор на многослойную биографию Эль Греко, то можно разглядеть спор культур внутри собственного существа художника. Любопытно, что непреклонность Павла в антиохийском споре выражалась как раз в способности принять чужое: поскольку для христианина ритуал не главное. В католической традиции изображают спор, так сказать, на равных – этакое богословие. В работе Гирландайо (тондо «Петр и Павел») оба верховных апостола, высказав мнения, смотрят на небо, ожидая решения вопроса от арбитра. Готический мастер Франсиско Гальего в соборе Саламанки представляет двух смятенных спорщиков. Кривелли толкует сюжет почти анекдотически: суровый буквоед Петр показывает пальцем на соответствующий параграф в раскрытой книге, а Павел заглядывает ему через плечо. Такая трактовка тем занятнее, что это именно Павел – основатель Церкви и, в известном смысле, законодатель. Хусепе Рибера спустя два года после смерти Эль Греко написал спор Петра и Павла как научную дискуссию: два ученых мужа в полумраке кабинета обложились книгами и пергаментами, дабы найти соответствующую ссылку на соответствующий обычай. Правды ради, Рибера всех писал более или менее одинаково: и Платона, и Аристотеля, и Диогена, и Пифагора, и святого Франциска, и Петра, и Павла. Данная картина никакой исключительной информацией не обладает.

Католическая традиция весьма отличает характеры Петра и Павла. Предстоящие подле трона Марии или возле Иисуса в сцене Страшного суда – они всегда разнесены по разные стороны: слишком рознятся их христианские миссии. Павел, Отец Церкви, всегда изображается с мечом: меч в руках Павла указывает и на мученическую смерть апостола – Павел был обезглавлен. Впрочем, меч, безусловно, прежде всего ассоциируется с Церковью, а не с орудием казни; поскольку Петр всегда изображен с ключами, а не с крестом, на котором был распят, то во всех прочих и особенно в данном случае следует видеть в мече и ключе скорее символы миссии. Тем паче что в каноническом изображении Страшного суда по обе стороны от Иисуса изображают меч и лилию; меч и лилия витают в небесах, символически обозначая два возможных приговора для судимых архангелом. И в данном случае тоже – апостол с мечом заведует Церковью, апостол с ключами от Рая уполномочен встречать праведников, и они олицетворяют разные миссии. Если, глядя на Павла, вспоминаешь «не мир я принес, но меч», то, глядя на Петра, думаешь о Нагорной проповеди. Крайне интересна трактовка Хуана де Наваррете, испанского современника Эль Греко. Хуан Фернандес де Наваррете в 1577 г. представил спор Петра и Павла как спор фундаментальный, как спор Платона и Аристотеля о первопричинах – и его фигуры напоминают Платона и Аристотеля с фрески Рафаэля. Хуан Наваррете тем важнее в рассуждении об Эль Греко, что его путь часто пересекается с путем критянина. Наваррете также учился в Венеции у Тициана, но, в отличие от Эль Греко, не оттолкнул от себя итальянское, но истово возлюбил и пропагандировал – в этом качестве его и привечали в Испании. Наваррете был прозван новым Апеллесом и испанским Тицианом. (Был также прозван El Mudo – немой, поскольку был глухонемым, что, как ни странно, видимо, не мешало карьере.) Зная об итальянской родословной его мастерства, трудно не увидеть итальянского влияния в картине. Наваретте постоянно копировал итальянцев: в «Крещении Христа» фигуру Саваофа скопировал с Сикстинского потолка; разумеется, тот, кого прозвали новым Апеллесом, не мог не вспомнить о произведении Рафаэля, изобразившего себя в виде Апеллеса в «Афинской школе». Наваретте повторяет в фигурах апостолов движения Платона и Аристотеля. Петр в прочтении Наваретте играет роль Платона, тогда как Павел более приземлен и соотносится с Аристотелем (нет, не по сути утверждений, но по позам и жестам); нет и тени сомнения в том, что Наваррете имеет в виду «Ватиканские станцы» Рафаэля.

Эта вещь «испанского Тициана», возможно, косвенно подтолкнула Эль Греко к написанию его собственной версии «Петра и Павла». Важно здесь то, что Наваретте, сам того не желая, судя по всему, вывел рассказ об апостолах на иной, метафизический уровень. То, что для Наваррете было привычным заимствованием из итальянцев, для Эль Греко прозвучало откровением, неожиданным (и каким прекрасным!) поворотом мысли. Прочесть антиохийский конфликт, спор Петра и Павла как спор Платона и Аристотеля – что может быть более по-эльгрековски? Ведь именно так он читает Лаокоона и Голгофу.

Сюжет и предысторию образов нужно принять в расчет, глядя на эту картину Эль Греко. Коллизия, описанная в Послании к Галатам Писания и ее интерпретации – не более чем экфрасис картины. Не стоило бы труда великому философу Эль Греко обращаться к библейскому сюжету, уже многократно нарисованному, ради повторений очевидного. Вот Кривелли внес от себя особенную интонацию: изобразил Петра дотошным буквоедом-скандалистом. Как правило, анализ картин заканчивается именно на этом этапе – вот изображен антиохийский спор, Петр был за то, Павел за это. Для Эль Греко такого анализа, пожалуй, недостаточно. Наивно думать, будто анализ произведения состоит в том, чтобы дешифровать сюжетную сторону. Это необходимое вступление в анализ, только и всего.

Не отступая от канона, Эль Греко изобразил сцену спора апостолов, однако спора – во всяком случае, на наших глазах – не происходит. Апостолы спорят молча или даже не спорят, обдумывают аргументы. Да и стали бы они разве спорить из-за такой мелочи, как ритуал еды. По усталым лицам видно, что забота их гнетет куда большая. Апостолы стоят рядом, и действительно теперь, когда помним метафору Наваррете, мы понимаем, что это одновременно философы Платон и Аристотель. Петр обращается к небу, как и Платон на фреске Рафаэля; Павел говорит о земных делах, как и Аристотель из «Афинской школы». Такое разделение ролей (понятное нам в отношении греческих философов) в точности соответствует сути спора апостолов в Писании. Петр обращается к Божественной воле; Павел, как и пристало христианину, готов рассмотреть проблему сообразно обстоятельствам, исходя из гуманистического содержания. Эльгрековское толкование спора о первопричине (спор на картине уже перестал быть частностью, как было в Антиохии) звучит иначе, нежели рафаэлевское. В отличие от властного движения рафаэлевского Платона, указующего вверх: мол, смысл там! – жест Петра молит о благости: он взывает, просит совета. Павел обращается к людям, точь-в-точь как Аристотель из «Афинской школы». Но если Аристотелю с фрески в Ватикане все предельно ясно и он протянул руку вперед жестом полководца, то Павел колеблется: он словно не совсем уверен в тексте книги, на которую сам и ссылается. Поразительным образом христианским апостолам мироздание и его закон не так ясны, как греческим философам.

И это – следующий уровень прочтения картины, дидактический. Все то, что греческая эстетика (сознательно не использую слово «философия») толкует прямолинейно, христианская эстетика ставит под сомнение. Как несходно такое прочтение спора апостолов с католической идеологией! Неожиданно Эль Греко вводит в христианский дискурс категорию сомнения, это необычно. Но ведь, строго говоря, именно сомнение – колебания – отречение – и принятое поверх сомнений решение – и составляет сюжет биографии Петра. Но ведь именно сомнение и просветление превратило Савла в Павла. Таким образом, в спор о первопричине между Платоном и Аристотелем внесена новая дефиниция – сомнению подвергнуто и одно утверждение, и другое. Картина учит милосердному приятию оппонента – истину определит не фанатизм, но размышление и милосердие к другому.

Апостолы схожи чертами, можно подумать, будто это братья, правда, Петр старше, уже седой. Перед нами люди с выраженными портретными характеристиками, причем оба апостола внешне похожи на автора картины. Картину можно трактовать как двойной автопортрет (художник изобразил себя в двух возрастах) или как портрет отца и сына (если Петр – это очевидный автопортрет в старости, то в Павле Эль Греко мог нарисовать Хорхе Мануэля). Но Платон и был учителем Аристотеля, мог бы быть его отцом. Поэтому Рафаэль, рисуя греческого философа (кстати сказать, рисуя его портрет с Леонардо), изобразил Платона седым. Так почему же художнику Эль Греко не представить самого себя в виде Петра, а через него – в виде Платона, а через Платона – в образе Леонардо? И если такая цепочка соответствий кажется вам излишне сложной, вспомните, что перед вами холст критянина, который стал венецианцем, потом римлянином, а затем испанцем; перед вами картина православного, который стал католиком. Вам все еще кажется, что аналогий слишком много? Здесь изображено много сущностей, слитых воедино, – и если прибавить, что ипостась Сына и ипостась Отца – имеют и еще одно, известное всем, толкование, то количество сущностей еще увеличится.

Это лишь номиналист Оккам считал, что не следует множить сущности, а надобно все сводить к простым номинальным формулам, в том числе в вере, – но кто же сказал, что Оккам прав? Слитые воедино противоречивые сущности – неслиянно нераздельные ипостаси – есть наиболее точное описание нашей души, рефлексирующей, колеблющейся, подвергающей сомнению собственную веру – и все же верящей, несмотря на сложность веры. Перед нами разъятое надвое единство; разделенная сущность, хранящая целостность и в разрыве.

Это метафизическое толкование работы Эль Греко.

Но есть и сугубо личное прочтение; он не был бы художником, а стал бы схоластом, если бы не выражал общее и метафизическое через личную боль и персональную судьбу.

Эль Греко написал самого себя, не нашедшего себе места в мире, потерянного и молящего, но уверенного в правоте. Это грустный холст, но и очень гордый холст. Помимо прочего, в этом холсте Эль Греко со всей очевидностью оппонирует итальянскому искусству, и конкретно – Рафаэлю. Ссылка на Рафаэля понятна – Наваррете сделал такое прочтение обязательным, связав Петра и Павла с «Афинской школой». И, вероятно, не будет ошибкой предположить, что для Эль Греко в эстетике Рафаэля концентрировалось все то, что он не любил: академизм, манерность, итальянская красивость. И, разумеется, яснее всего это видно в «Афинской школе», классическом произведении Ренессанса и, вместе с тем, первом (если осмелиться сказать это отчетливо) произведении маньеризма.

Потребность представить философскую мысль внешне привлекательной («красивой», понимая под красотой усредненный шаблон восприятия), а не красоту сделать осмысленной, неизбежно ведет к тому, что «красивой» будет изображаться не «мысль», но идеология. Мысль не нуждается в том, чтобы олицетворять ту «красоту», что опознается большинством как красота. Мысль не нуждается в узнаваемой многими красоте по той простой причине, что мысль формует собственное представление о прекрасном. «Теперь скажи мне что-нибудь, чтобы я мог тебя увидеть», – говорит Сократ красавцу Критобулу (Ксенофонт, «Сократические чтения»). Поскольку Рафаэль изобразил на фреске Сократа разговаривающим с Ксенофонтом, можно надеяться, что и сам художник знал об этой истории.

Изображая на одном полотне Платона, Гераклита, Диогена, Аристотеля, Аверроэса и Ксенофонта, Плотина и Аристиппа – философов с различной эстетикой и несхожим пониманием прекрасного, художник избрал общий канон «красоты», каковой должен объединить всех мыслителей. Групповой портрет – центральный из жанров европейского искусства; и существует много вариантов исполнения. Поскольку это не групповой портрет стрелков («Ночной дозор», Рембрандт), и не групповой портрет членов парламента («Заседание Государственного совета», Репин), и не групповой портрет проституток («Авиньонские девицы», Пикассо), но групповой портрет важнейших мыслителей человечества, разумно задать вопрос: как выбран эстетический критерий для этого портрета? Диоген и Аристотель имели различные представления о прекрасном; трудно представить, что Платона и Гераклита убеждает одна и та же трактовка «красоты». Стало быть, Рафаэль утверждает, что существует такое «прекрасное», которое едино для этих мыслителей и, соответственно, вне их понимания.

Вряд ли Рафаэль именно так формулировал замысел; однако именно это он изобразил.

И такая концепция и впрямь существует, но вне философии, лишь в идеологии. Идеология красивости может объединить противоречивых мыслителей в единую группу, представляющую обобщенную «культуру» – внутри такой идеологии их мысль уже не имеет никакого значения, они остаются знаками. Точно по этому принципу писал Наваррете Петра и Павла, позаимствовав идеологический прием Рафаэля.

Эль Греко пишет прямо противоположное. Мысль состоится лишь как персональное переживание, рождающее уникальное представление о красоте; и Петр, и Павел (и Аристотель, и Платон) – это ты сам; и для того, чтобы твоя мысль возникла, следует пожертвовать цельностью своей сущности, согласившись на ежесекундную боль сомнения.

Если верно утверждение, будто греческий художник Эль Греко в известной мере принадлежал к эстетике маньеризма, верно и то, что он ее изжил и объявил несущественной.

Примечания

1

Перевод Б. Пастернака.

2

Чистилище, песнь XX. Перевод М. Лозинского.

3

Перевод В. Микушевича.

4

Перевод М. Кантора.

5

Перевод М. Кантора.

6

Перевод Н. Любимова.

7

Цитируется по книге: Александр Ли. Безобразный Ренессанс.

8

Перевод А. Маркова.

9

Перевод М. Кантора.

10

Перевод В. Левика.

11

Перевод Алексея Парина.

12

Перевод М. Кантора.

13

Перевод М. Кантора.

14

Как любезно сообщил мне Эрвин Панофски, автопортрет Рогира ван дер Вейдена до наших дней не сохранился; осталась, однако, старая копия на гобелене, находящемся в музее Берна. Обнаружение этой копии по описанию портрета в книге «О созерцании Бога» – заслуга Г. Кауфмана (Repertorium für Kunstgesch, 1916). Другой портрет из нюрнбергской ратуши, на который также указывает Николай Кузанский, реконструкции не поддается.

15

De visione Dei. Cap. VI, fol. 185 f. – О ви́дении Бога (Т. 2. Гл. 6).

16

«Даже когда глаза ясны и зрение изощрено, если предложенный им предмет ни любезен, ни мил, ясное зрение мало радует и пользует. И поэтому Христос указывает просветленным духовным глазам, что они увидят, а именно, внутреннее пришествие Иисуса Христа, их жениха. Существуют три рода особых пришествий Бога в людях, благочестиво упражняющихся во внутренней жизни. И каждое из этих пришествий поднимает человека к сущности более высокой и к более внутреннему деланию.

Первое пришествие Христа во внутреннем делании ощутительно устремляет человека вовнутрь и бурно увлекает его к небу, и требует, чтобы он был едино с Богом. Это устремление и это привлечение испытываются в сердце и в единстве всех телесных сил, и особенно в силе вожделеющей, ибо это пришествие волнует и действует в низшей части человека, ибо последняя должна быть совершенно очищена, и облечена, и сожжена, и привлечена к внутренней. Это побуждение Бога внутри, оно дарит, оно берет, оно делает человека бедным и богатым, изобильным и несчастным, оно заставляет надеяться и отчаиваться, оно охлаждает и разогревает. Эти противоположные дары и действия невыразимы ни на каком языке. Это пришествие с его действиями разделяется на четыре вида, одни – более возвышенные, чем другие, как мы это покажем дальше. И этим-то низшая часть человека бывает украшена во внутренней жизни.

Второй вид внутреннего пришествия Христа, более высокого и более подобного Ему самому и сопровождаемого более многочисленными светами и дарами, есть приток в верховные силы души с изобилием божественных даров, укрепляющих, просвещающих и обогащающих дух многообразно. Этот поток Бога в нас требует излияния и обратного потока, сопровождаемых всеми дарами, к самому источнику, из которого поток вышел. Бог дает много в этом потоке, Он являет в нем великие чудеса, но Он требует обратно от души все свои дары, умноженные превыше всего того, что могут совершить твари. Это действие и этот вид более благородны и более подобны Богу, чем первый, и этим-то бывают украшены три высшие силы души.

Наш Господь приходит еще третьим образом, и это есть душевное возбуждение или внутреннее прикосновение в единстве духа, где находятся высшие силы души, и откуда они истекают, и куда они возвращаются, пребывая всегда соединенными естественным единством духа и узами любви. Это пришествие порождает верховную и наиболее глубокую сущность во внутренней жизни, и, через него, единство духа бывает украшено многообразно.

Теперь Христос в каждом пришествии требует особого выхождения нас самих, так чтобы жить жизнью, соответствующей Его пришествию. И поэтому в каждом пришествии Он говорит духовно в нашем сердце: «выходите, вашей жизнью и вашими делами, и идите, куда моя благодать и мои дары устремят вас». Ибо, чтобы стать совершенными, нам нужно выйти и действовать во внутренних деланиях, по мере того, как Бог устремляет нас, уносит нас, влияет на нас и прикасается к нам. Но если мы противимся духу Бога несоответствием нашей жизни, мы теряем этот внутренний поток, и тогда добродетели отсутствуют у нас.

Вот три пришествия Христа во внутренних деланиях. Теперь мы будем разбирать и изъяснять каждое пришествие особо. Окажите же нам деятельное внимание, ибо тот, кто этого не испытал, не поймет этого хорошо». (Рейнсбрук Удивительный. Одеяние духовного брака. СПб., 1910)

17

Перевод М. Кантора.

18

Перевод М. Кантора.

19

Перевод М. Кантора.

20

Перевод М. Кантора.

21

Перевод М. Кантора.

22

Сонет Микеланджело, 1510 г. Перевод А. М. Эфроса.

23

Перевод М. Кантора.

24

Перевод М. Кантора.

25

Перевод М. Кантора.

26

Перевод М. Кантора.

27

Перевод М. Кантора.

28

Перевод М. Кантора.

29

Перевод М. Кантора.

30

Перевод М. Кантора.

31

Перевод М. Кантора.

Content

Максим Кантор
Чертополох и терн. Возрождение веры

Благодарности

Предисловие

Часть I. Возрождение веры

Глава 1. Образ общества в перспективе картины

Глава 2. Потребность в живописи маслом

Глава 3. Авиньонская школа. Ангерран Куартон

Глава 4. Бургундия и Италия. Антонелло да Мессина

Глава 5. Ян ван Эйк

Глава 6. Козимо Тура

Глава 7. Рогир ван дер Вейден

Глава 8. Ганс Мемлинг

Глава 9. Иероним Босх

Глава 10. Питер Брейгель

Глава 11. Андреа Мантенья

Глава 12. Сандро Боттичелли

Глава 13. Леонардо Да Винчи

Глава 14. Микеланджело Буонарроти

Глава 15. Ганс Бальдунг

Глава 16. Ганс Гольбейн

Глава 17. Эль Греко

Примечания