Нилон Луиза

Снежинка

Луиза Нилон – Снежинка

О книге

Дебби Уайт, выросшая на ферме с мамой, у которой, как считают многие, «не все в порядке с головой», и дядей Билли, питающим слабость к выпивке братом мамы, поступает в учебное заведение с самой высокой в Ирландии концентрацией привилегированных снобов – Тринити-колледж Дублинского университета. Для наивной и чувствительной Дебби это совершенно другой мир. Примет ли он ее? Примет ли она его?

«Снежинка» – очень искренний и трогательный рассказ о том, каково это – взрослеть в двадцать первом веке.

Louise Nealon

SNOWFLAKE

First published in the UK in 2021 by Manilla Press, an imprint of Bonnier Books UK.

Published in the Russian language by arrangement with The Agency srl.

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2021.

Над книгой работали:

● Переводчик Любовь Карцивадзе

● Редактор Екатерина Чевкина

● Корректор: Ирина Чернышова, Елизавета Платонова

Посвящается моим родителям Томми и Хильде — за их мудрость, любовь и поддержку

Трейлер

Дядя Билли живет в трейлере в поле за нашим домом. Впервые увидев на дороге другой трейлер, я решила, что кто-то — другой ребенок — похитил у меня дядю. Только тогда я и узнала, что трейлерам положено двигаться. Трейлер Билли никогда никуда не ездил. Его как поставили на бетонные блоки, так он и стоял у нас на задворках с самого моего рождения.

Я приходила к Билли по ночам, когда боялась ложиться спать. Билли разрешал мне выходить из дома, только когда из моего окна было видно луну, и если я приносила ему из сада желания. Завидев в окне круглую, толстую луну в ночь своего восьмого дня рождения, я стремглав слетела по лестнице, выскочила в заднюю дверь и босиком помчалась по росистой траве, через живую изгородь, которая вцеплялась в меня колючками и тянула назад за рукава пижамы.

Я знала, где искать желания. За изгородью, возле трейлера, их росла целая россыпь. Я срывала одно за другим, наслаждаясь негромким треском стеблей, липким соком из обломанных концов, тем, как упругие головки пружинят друг о друга. Я бережно прикрыла цветы ладонью, словно свечу на ветру, стараясь не сбить ни одного шарика, не уступить его ночи.

Собирая цветы, я вертела в голове слоги — о-ду-ван-чик, о-ду-ван-чик, о-ду-ван-чик. Днем мы нашли это слово в большом словаре у Билли под кроватью. Дядя объяснил, что у английского слова «одуванчик» — dandelion — французское происхождение. Dent-de-lion по-французски значит «львиный зуб». Одуванчик начинает свою жизнь милашкой в желтой юбке из остроконечных лепестков, напоминающей балетную пачку.

— Это его дневной наряд, но рано или поздно цветок начинает клонить ко сну. Он увядает, выглядит усталым и помятым, но стоит подумать, что его песенка спета, — Билли вскинул кулак, — как он превращается в белый шарик. — Он раскрыл ладонь и достал из-за спины белый, похожий на сладкую вату одуванчик. — В пушистую луну. В святое таинство желаний. — Он дал мне его сдуть, как задувают именинные свечи. — В созвездие грез.

Любуясь врученным мной букетом желаний, Билли открыл дверцу трейлера. Я сорвала все одуванчики, которые только смогла найти, — хотелось сразить его наповал.

— Так и знал, — сказал он. — Знал, что луна обязательно выйдет в твой день рождения.

Мы наполнили водой пустую банку из-под джема и сдули в нее пух с одуванчиковых головок. Пушинки плавали на поверхности, будто малюсенькие купальщики, лежащие на спине. Я закрыла крышку и встряхнула желания, чтобы устроить им праздник, увидеть, как они танцуют. Банку мы водрузили на стопку сырых газет, откуда желания могли смотреть в пластиковое окно трейлера.

Билли поставил кастрюлю с молоком на конфорку своей газовой плиты. Его кухня походила на игрушечную, которую я надеялась получить на Рождество. Меня всегда удивляло, когда в ней на самом деле удавалось что-то приготовить. Он разрешил мне помешивать молоко, пока оно не забулькало, и я отодвигала белую кожицу обратной стороной ложки. Потом он насыпал в кастрюлю какао, и я стала взбивать его ложкой, пока не заболело запястье. Мы перелили его дымящейся коричневой струей во фляжку и взяли с собой на крышу, куда пошли смотреть на звезды.

Семена одуванчиков полностью ушли под воду лишь через много дней. Они льнули к поверхности, свисали со своего водяного потолка, а потом то ли сдались, то ли заскучали. Но едва мир с ними распрощался, как вверх потянулись крошечные зеленые побеги — словно растения-русалочки отрастили себе хвосты под водой. Билли позвал меня к себе поглядеть на эту упрямую мелюзгу — на желания, отказывающиеся умирать.

* * *

В мой восемнадцатый день рождения стучаться к Билли было немного боязно. Я ведь давно не навещала его по ночам. Дверь трейлера холодила костяшки пальцев. Она была проложена резиновым уплотнителем, как дверца холодильника. Я вонзила ногти в тугую мякоть и потянула. От резинки оторвалась гладкая полоска, словно прожилка сала от куска окорока. Послышался шорох бумаги и тяжелые шаги. Билли открыл дверь, изо всех сил стараясь не показать, что удивлен.

— Ну, — сказал он, возвращаясь в кресло.

— Спящий красавец, — приветствовала его я.

Утром он проспал дойку, и мне пришлось его подменить.

— Ага, извиняюсь.

— Причем в мой день рождения.

— Ну, лажанулся. — Он скривился. — И как только наш преподобный Джеймс допустил, чтобы тебя подняли с постельки?

— Он был не в курсе. Мама забыла ему сообщить.

— Хороши гости на вечеринке! И сколько тебе стукнуло? Шестнадцать шоколадных?

— Восемнадцать вредных.

Видеть, как его лицо морщится в веселой усмешке, — уже победа. Я дождалась, пока он отвернется, чтобы наполнить чайник.

— Сегодня пришли ответы из колледжей, — сказала я.

Он выключил кран и оглянулся:

— Неужто сегодня?

— Ага. Я поступила в Тринити. Занятия со следующей недели.

Дядя, кажется, расстроился. Помедлив, он взял меня за плечи и вздохнул:

— Охренительно за тебя рад.

— Спасибо.

— На хрен чай. — Он отмахнулся. — На хрен чай, достану-ка я лучше виски.

Он стал копаться в шкафу. Тарелки задребезжали, башня мисок накренилась. Билли безуспешно пытался остановить коленом посудную лавину. Мне хотелось поднять осколки, чтобы занять руки, но тут он с победным видом встал, выудив из шкафа бутылку «Джеймесона».

— С днем рождения, Дебс!

— Спасибо.

Я приняла бутылку виски из его рук, будто лотерейный приз.

Мы оба смущенно умолкли. Проявлять инициативу не хотелось. Я ведь теперь взрослая. И ничего выпрашивать не собираюсь.

— Небо сегодня ясное, — наконец, сообщил он.

— И охренительный мороз, — добавила я.

— Если что, в шкафу есть грелка.

Билли потянулся к дверце в потолке, опустил раздвижную лестницу и потопал наверх в сапогах, волоча за собой спальник, точно сонный ребенок одеяло.

Я поставила чайник, чувствуя, как на меня таращится причудливое содержимое дядиного трейлера. Над кроватью висела деревянная модель аэроплана, на котором, как на качелях, сидел крошечный человечек с биноклем в руках. За французские усики мы окрестили его Пьером.

От горячей грелки рукам стало теплее. Я поднялась по лестнице, перешагивая через две ступеньки, и в лицо ударил ночной ветер. Точно на корабле. Забравшись в коконы спальников, мы улеглись на стальной оцинкованный лист, служивший кровлей жилищу Билли. Он был холодный и скользкий. Лежишь будто на льдине. Мы смотрели в небо так пристально, словно только сила наших взглядов и удерживала его на месте.

Вид, открывающийся с крыши трейлера, — единственное, что не уменьшается с годами. Нам было слышно, как хрустит трава под копытами коров. Они неспешно приближались и нюхали воздух, чтобы понять, что происходит. Я тоже втянула носом затхлый запах трейлера, исходящий от спальника. От Билли пахло табаком и соляркой. Рукава его джемпера свисали над шерстяными митенками. Колючая щетина топорщилась вокруг рта и тянулась по щекам до самых ушей, переходя в шевелюру.

— С тебя история, — сказал Билли.

— Нет настроения.

— Давай, — сказал он. — Я выберу звезду.

Я с напускным безразличием играла молнией спальника, потом заправила волосы за ухо и ждала, пока он укажет на какую-нибудь звезду.

— Полярную видишь?

— Где уж мне разглядеть самую яркую звезду на небе.

— Вообще-то самая яркая — Сириус.

— Ты сам говорил, что Полярная.

— Значит, я ошибался.

— Внезапненько!

— Ну так видишь? Я тебе ее показывал?

— Всего раз двести, только ты говорил, что она ярче всех.

— Она вторая по яркости.

— По-твоему, я должна различить вторую по яркости звезду?

— От нее мы ищем букву W

— Знаю-знаю: та, что кажется самой яркой... а на самом деле нет.

— Я просто уточняю — вдруг мы говорим о разных звездах. Ладно, на хрен! Видишь пять звезд рядом с ней, кособокой буквой W?

Прищурившись на небо, я попыталась соединить точки линиями. Раньше я притворялась, будто вижу то же, что и Билли. Терпеть не могу, когда стараешься изо всех сил и все равно ничего не получается. Для меня это как разбирать шрифт Брайля, только из огоньков, горящих за миллиарды миллиардов миль от нас. Их слишком много — просто невыносимо, когда такое скопище таращится на тебя в ответ.

Чем старше я становлюсь, тем больше стараюсь. Билли разделяет звезды на картинки и истории, и различать их становится проще. Буква W нашлась одной из первых.

— Ага, знаю, — сказала я. — Похоже на кресло-качалку.

— Точно.

Я следила за его указательным пальцем, соединяющим звезды ровными прямыми линиями.

— Кресло Кассиопеи.

— Помню ее.

— Молодец. Вот про нее и расскажи.

— Билли, ты же знаешь эту историю.

— Но от тебя еще не слышал.

Я вздохнула, чтобы выиграть время. В голове постепенно начали собираться персонажи.

— Давай-давай, — поторопил Билли.

— В прошлой жизни Кассиопея была царицей — супругой Цефея, — начала я. — Он тоже там, наверху. Кассиопея была клевая. Красавица, типа, но ее считали странной. Вечно ходила с распущенными волосами и босиком, а люди такие все в шоке — все-таки царская особа. Она родила дочь Андромеду и научила ее самолюбию и самоуважению — по тем временам радикальная идея. Ее внутреннюю свободу принимали за надменность. Поговаривали, что эта хипповая царица расхаживает всюду босиком, любит себя и дочь учит тому же. Посейдону это не понравилось, он решил напомнить людям, кто тут главный, и наслал на царство ее мужа морское чудовище. Кассиопее сказали, что единственный способ спасти царство — это принести в жертву дочь, и царица согласилась. Она приковала Андромеду к скале на краю обрыва и оставила умирать.

— Сука, — заметил Билли.

— Ну, у нее не было выбора. Иначе чудовище бы всех убило.

— Греки были долбаные придурки. Можно я угадаю, что случилось с Андромедой?

— Попробуй.

— Ее спас прекрасный принц?

— Разумеется.

Билли передал мне бутылку. Виски обожгло горло.

— Персей убил морское чудовище, возвращаясь после убийства Медузы, и Андромеде пришлось выйти за него замуж из вежливости, — сообщила я.

— Классика жанра. А что случилось с Кассиопеей?

Я показала на созвездие:

— Вон она, сидит в своем кресле-качалке. Посейдон привязал ее намертво, так что над Северным полюсом она кружит вверх ногами. Навсегда прикованная к креслу, она будет в нем крутиться до скончания мира.

— Господи Иисусе. Наверное, когда половину времени висишь вверх тормашками, начинаешь видеть мир по-другому.

— У меня бы просто кружилась голова.

— Разве что поначалу, но потом ты бы привыкла.

— Спасибо, гравитация меня вполне устраивает.

— Значит, ты не против, если я спихну тебя с крыши? — Дядя толкнул меня так, что я вскрикнула и перекатилась на другой бок вместе со спальником.

— Билли, придурок! Не смешно!

— А покачать именинницу?!

— Прекрати, — сказала я, но на душе у меня стало радостно и тепло.

Я думала об этой истории и снова отхлебнула из бутылки. Уже первый глоток виски закружил меня в небесах.

Пассажирка из пригорода

Сегодня первый день занятий, а я опоздала на поезд. Билли уверял, что я успею. Прежде чем подбросить меня на станцию, он слишком долго провозился с дойкой. И теперь я опаздывала. Сама точно не зная куда. Наверное, я спешила завести друзей. И беспокоилась, что к полудню всех хороших разберут. Начиналась ознакомительная неделя, а я видела фильмы про кампусы. Если мне суждено повстречать будущую лучшую подругу или возлюбленного, это непременно случится в первый день.

В Дублине я бывала только в декабре. Каждый год под Рождество Билли возил меня посмотреть на иллюминацию. Мое первое воспоминание о Дублине — как мы с Билли стоим на мосту О’Коннелла и дожидаемся автобуса домой. Мне тогда было лет пять-шесть. Когда тот наконец пришел, это было счастье — укрыться в нем от хлещущего дождя и ветра, выворачивающего зонтики. Билли постучал по окну водителя, показал ему десять евро, сложил купюру и, будто фокусник, попытался просунуть в щель для монет.

Водитель поглядел на него:

— И что прикажете с ней делать?

Билли вытащил купюру из щели и посторонился, давая расплатиться другим пассажирам.

— У тебя же наверняка полно мелочи, командир, — сказал он, кивая на звонко падающие в щель монеты.

— Я похож на разменный автомат? — Водитель в упор смотрел на нас, пока Билли не отступил.

Мы вышли из автобуса назад под дождь и после этого всегда ездили на поезде.

С незнакомыми людьми Билли вел себя странно. Казался гораздо менее уверенным. А когда просил взять его за руку, то было непонятно, кому из нас это нужнее.

И все-таки мы нашли удобный способ путешествовать по городу. Годы слились все вместе в один-единственный: вот мы останавливаемся у главпочтамта, чтобы отдать дань уважения древнему герою Кухулину и парням, погибшим за независимость, переходим мост и идем по Дейм-стрит до булочной на Томас-стрит, чтобы купить у страшной женщины с мучнистым лицом сосиски в тесте по пятьдесят центов за штуку. Как-то раз Билли угостил сигаретой бездомного на набережной канала. Мы посидели с ним на скамейке и душевно поболтали, как прихожане у церковных ворот после мессы.

На Графтон-стрит мы глядели, как в витрине универмага «Браун Томас» марионетка грозится туфле молотком и гвоздем. Игрушечные поезда, пыхтя, кружили по заданным маршрутам. Билли спросил, кем я хочу стать, когда вырасту. Я показала на уличного артиста, раскрашенного под бронзовую статую, и сказала, что не отказалась бы стать одной из них, потому что их работа — радовать людей. Либо актрисой, либо священником.

— Ну-ну, удачи, — с улыбкой сказал дядя.

Билли всегда хотел, чтобы я подала документы в Тринити-колледж:

— Только туда и стоит поступать. Хотя они и зазнайки.

Он показывал на высокие каменные стены и решетку с острыми зубьями у бокового входа со стороны Нассау-стрит, но внутрь мы никогда не заходили. По-моему, дядя не понимал, что колледж открыт для публики. Мне всегда казалось, что Тринити — это как Шоушенк наоборот: чтобы туда попасть, надо подкупить Моргана Фримена сигаретами и прорыть подкоп.

В прошлом году, когда школа возила нас на выставку высшего образования, на стенде Тринити стоял не Морган Фримен, а серолицая женщина в темно-синем брючном костюме. Женщина вручила мне брошюру, смерила взглядом мою поношенную школьную форму и сказала, что для того, чтобы поступить в Тринити, требуются незаурядные умственные способности. Она ошибалась. Никаких умственных способностей мне не потребовалось. Чтобы попасть в Тринити, не обязательно быть умной — достаточно простого упрямства.

* * *

В поезде я потеряла билет и заметила это только перед турникетами на станции Коннолли. Пришлось подойти к будке с надписью «Справочная» и сообщить об этом мужчине за стеклянным окошком.

— На какой станции вы сели? — спросил он.

— В Мейнуте.

— Сколько стоил билет?

— Не помню.

— Могу я взглянуть на ваши документы?

— У меня с собой ничего нет.

— Как тебя зовут, милая?

— Дебби. Мм, Дебора Уайт.

— Тебе есть восемнадцать?

— Да.

— Что ж, Дебора, с тебя штраф сто евро. — Мужчина показал на нижний угол окошка, где висело небольшое объявление с надписью «Штраф за безбилетный проезд», и сунул в окошко лист бумаги. Я пробежала его глазами: «...должен быть оплачен не позднее 21 дня... в случае неуплаты штрафа... взыскание в судебном порядке... может быть наложена пеня в размере до тысячи евро по решению суда».

— Я потеряла билет, — сказала я.

— Дорогуша, если бы ты купила билет, то запомнила бы, сколько он стоил.

— Но я правда не помню.

— Сомневаюсь. Покажи этот документ дежурному вон у того турникета, и он тебя выпустит.

Впервые я приехала в Дублин одна — и сразу в качестве преступницы.

* * *

Я поймала себя на том, что иду вслед за спешащей на работу женщиной. На ней кроссовки, юбка-карандаш и колготки, в одной руке стаканчик кофе, в другой — портфель. Она шагает так, словно пытается догнать остаток дня. Я держусь в нескольких шагах позади. Мы переходим широкий мост, который вибрирует от наших шагов и пружинит под ногами, будто пытаясь нас приободрить.

Только на О’Коннелл-стрит я набралась смелости спросить у полицейского, как пройти к Тринити. Он рассмеялся, а я покраснела, сама себя ненавидя. И пошла в указанном им направлении с решительным видом, как будто знала, куда иду.

Я помедлила у ограды перед главным входом, глядя, как люди входят и выходят через мышиный лаз, ведущий в колледж, и раздумывала, зачем вход сделали таким маленьким. Мне вспомнился жуткий эпизод из «Опры», который я нечаянно услышала в шесть лет. Дедушка был еще жив, и дневные передачи были его слабостью. Пообедав в середине дня, он садился перед теликом и смотрел либо «Опру», либо «Судью Джуди», либо «Слабое звено» с Энн Робинсон. В том выпуске «Опры» какой-то психолог с растрепанными волосами сказал, что, попадая в дверной проем, человек испытывает кратковременный провал в памяти. Зрительницы в зале ахнули и закивали, вспомнив, как часто, выйдя зачем-то из комнаты, останавливались как вкопанные и растерянно чесали в затылке.

Я отказывалась выходить из гостиной, в полной уверенности, что теперь, когда я знаю это свойство дверных проемов, они начисто сотрут мне память. Я цеплялась за кресло, зарывалась лицом в подушки, пиналась и кусала маму за ладони, когда она пыталась меня поднять. Вечером я сдалась, и мама потащила меня в кухню ужинать. Переступив порог, я задалась вопросом, скоро ли забуду, кто я такая.

Пожалуй, двери колледжа тоже способны на нечто подобное. Неважно, кто я. Стоит войти в них, и я изменюсь. Я к этому не готова. Казалось, я шла на собственные похороны.

На случай, если за мной наблюдают, я сделала вид, что кого-то жду, — поглядывала то на телефон, то на часы, то на диковинную вереницу студентов: андрогинный гранж, блейзеры в стиле преппи, обрезанные брюки капри, джемперы от «Аберкромби и Фитч», футболки от «Ральф Лорен», сумки-тоут, украшенные значками неведомых политических кампаний.

Вот с велосипеда слезает девушка в желтом дождевике. Велик винтажный, с плетеной корзиной впереди. Поразительно, как ей удается так здорово выглядеть в этом дождевике! Черные волосы. Челка. Веснушки. Пирсинг в носу. Вид у девушки был счастливый — радостное волнение, но ни малейшей растерянности.

На мне были мои лучшие джинсы и одна из дядиных клетчатых рубашек с закатанными рукавами. Я выглядела так, будто собралась копать картошку. Проводив девушку взглядом, — она исчезла в норе, ведущей на переднюю площадь, — я набрала в грудь воздуха и пошла следом.

* * *

Я стояла под растяжкой, провозглашающей неделю новичка, и страдала от всей этой новизны. Не знаю, на что я рассчитывала — видимо, на то, что желающим завести друзей выделят специальный уголок. Обычно я не рискую заговорить с человеком, если не знаю его по имени, не знакома с его собакой и не видела его отца пьяным. Вокруг в палатках и шатрах толпились люди, которые, похоже, уже перезнакомились. Английский акцент отдавался от брусчатки. Я бродила, как застенчивый призрак, в ожидании, что кто-нибудь меня заметит.

— Привет!

— Господи.

— Извини, не хотел тебя путать, — обратилось ко мне бородатое авокадо. — Я из Веганского общества, мы стремимся развеять мифы вокруг веганства. Давай сыграем в ассоциации. Допустим, я говорю «веган» — о чем ты думаешь в первую очередь?

— О Гитлере.

— Прошу прощения?

— Гитлер был веганом. По крайней мере, так говорят. Скорее всего, это пропаганда. Или брехня.

— Понятно, интересно. Ты по-прежнему ассоциируешь термин «веганство» с этим фактоидом, несмотря на то, что он давно опровергнут?

— Байки о Гитлере западают в память.

— Как думаешь, ты могла бы когда-нибудь стать веганкой?

— Не знаю. Я живу на молочной ферме.

— На молочных фермах младенцев отнимают у матерей, — то ли пошутил, то ли всерьез сообщил бородач. — Коров веками подвергали селекции ради человеческого потребления. Сегодняшние коровы — это чудовища Франкенштейна, все до единой.

— Но у Франкенштейна было только одно чудовище, — заметила я.

Он задумался и, похоже, пришел к некоему заключению.

— Вот именно, — сказал он, наставив на меня палец с таким видом, будто пересек финишную черту и выиграл спор.

— Как тебя зовут? — нерешительно спросила я.

— Рики.

— Рики, — повторила я. — Постараюсь запомнить.

— Неправда. — Кажется, Рики хотел сказать что-то еще, но не стал. — Выбирай веганство! — заключил он, вскинув кулак.

С деловитым видом я встала в конец какой-то очереди.

— Это очередь на регистрацию? — спросила меня девушка в желтом дождевике.

— Кажется, да.

— Здорово, мне как раз надо зарегистрироваться сегодня. Ты с какого факультета?

— Английской литературы, — сказала я.

— Ой, здорово, я тоже. Ты в общаге?

— Что?

— Ты в общаге? Ну, в общежитии живешь?

— Нет, я живу дома. Примерно в часе езды.

— Ой, так ты на поезде добираешься? И как оно? — Девушка расспрашивала меня с явной озабоченностью моим благополучием.

— Ну, я пока только один раз ездила.

— А, ну да, глупый вопрос. — Она ненадолго умолкла. — Кстати, я Санта.

— Приятно познакомиться, Санта. Классное имя.

— Спасибо большое. Родители обожают греческую мифологию.

— Ясно... — Я никогда не слышала ни об одной гречанке по имени Санта.

— А тебя как зовут?

Такие зеленые глаза, как у Санты, я видела только в музыкальных клипах.

— Дебби.

— Извини, просто... — Она засмеялась. — Ты только что показала на себя.

— Серьезно? Извини, я не привыкла сама представляться.

Санта была из Дублина, но говорила не так, как дублинские детишки из гэлтахтов. У тех выговор, будто у иностранцев. А у нее как у нормальной. Без выкрутасов. С ней наверняка что-то не так.

— Санта! — К нам подошла коренастая девушка в берете, дорогих очках и с коричневым кожаным портфелем.

— Приветик! Дебби, это моя соседка Орла. Она из Клэра.

— Приятно познакомиться! — Я крепко пожала девушке руку.

Любой другой провинциал — конкуренция мне. Места хватит только для одной лохушки из захолустья. Впрочем, волновалась я зря: произношение у Орлы оказалось как у членов королевской семьи. — Что сегодня делаем? — спросила она Санту.

— Мне надо зарегистрироваться, — ответила та.

— Здорово, мне тоже. — Орла достала из портфеля какую-то папку. — Кажется, у меня все с собой.

— Надо было что-то принести? — спохватилась я.

— У тебя что, нет бланков? — удивилась Орла.

— Каких бланков?

— Сперва нужно было зарегистрироваться онлайн. Тебе присылали имейл.

— Я его еще не видела, — ответила я. — У нас дома паршивый интернет.

— О боже. — Орла словно смутилась за меня. — Бесполезно стоять в очереди, если у тебя нет бланков.

Санта, склонив голову набок, глядела на меня, словно на прибившуюся к ней на двор бездомную собаку.

— Ничего страшного, можешь зарегистрироваться в любой день до конца недели, — наконец произнесла она. — Сейчас нам только выдадут презервативы и свистки от насильников.

— Интересно, парням тоже дадут свистки? — спросила Орла.

— Наверное, — ответила Санта. — Иначе получится сексизм.

— Не знаете, где можно найти компьютер? — спросила я.

— В библиотеке не смотрела? — Орла явно держала меня за идиотку.

— А, ну да, простите, — пробормотала я, с извинениями выбираясь из очереди.

— Тебе туда. — Орла показала в противоположную сторону.

— Спасибо.

Я притворилась, что иду в библиотеку, а сама открыла сумку и пересчитала мелочь — хватит ли на билет до дома.

Не Мод Гонн

Бросив сумку в кухне, я пошла прямиком во двор. Билли я нашла в одном из стойл: он как раз собрался кормить новорожденную телку и сжимал в руках большую пластиковую поилку, из горлышка которой тянулась трубка. Заметив меня, дядя стал подкрадываться к жертве с преувеличенной осторожностью. Не успел он к ней прикоснуться, как та бросилась наутек.

— Иди сюда, поганец, — сказал он, хватая телку за хвост и притягивая к себе.

— Поганка, — поправила я. — Это девочка. И с коровами то же самое: ты вечно говоришь про них «сукин сын», хотя они дамы.

— В день, когда мне придется переживать о гендерной идентичности коров, я лягу на эвтаназию. — Дядя просунул пластиковую трубку в телкину глотку и поднял перевернутую бутылку у нее над головой. Молозиво медленно текло из бутылки в ее желудок. Интересно, чувствует ли она вкус?

— Вид у тебя как у мешком ударенной, — сказал Билли.

— Так и есть.

— Как все прошло?

Я покачала головой, ощущая, что краснею.

— Насколько плохо?

— Почему ты никогда не рассказывал, что бывают гречанки по имени Санта? — спросила я.

— Чего?

— Я познакомилась с девушкой. Ее зовут Санта.

— Рад за нее.

— Я думала, ты знаешь их всех.

— Греков-то? Всю древнюю цивилизацию? Я польщен.

— А говоришь о них так, будто знаешь.

Билли подпер щеку языком, словно пытаясь сложить что-то в уме.

— Ты злишься, что я не рассказываю того, что ты, насколько мне казалось, и без меня знаешь. Так?

— Нет, я злюсь, что ты рассуждаешь обо всем, как хозяин.

— Вот это обвинение.

Перепрыгнув через створки стойла, я села на солому, скрестив ноги.

— А потом, я говорю как лохушка.

— Вот-вот. Та девушка... Ее часом не Ксантой зовут? Ксанта. Это греческое имя.

— Гребаный стыд! — Я упала в солому. Кровь прилила к голове. — А я ее все время называла как Санта-Клауса!

— Ну, теперь ты знаешь.

— Как я вообще столько прожила, ничего не зная?

— «Я знаю, что ничего не знаю». Сократ. Кстати, другим людям он тоже известен. Я не скрываю его от народа.

Я вертела в пальцах соломину. Если открыть и закрыть левый глаз, она превращается из двух размытых в одну четкую.

— Ненавижу быть дурой.

— Ты не дура. Лучше сказать, наивная.

— А это уже унизительно.

— Ничего унизительного тут нет. Наивный — отличное слово. Поищи его в словаре.

— Отстань!

— От латинского nativus — естественный, врожденный. Тот же корень, что у французского naitre — рождаться. — Дядя вынул поилку у телки изо рта. Трубка волочилась по соломе, словно пуповина. — Мы все наивны. Ничего иного нам не остается.

— Ты, наверное, жутко устаешь от своего глубокомыслия.

— Я научил тебя всему, что знаю. — Билли с лязгом распахнул створки стойла.

— Кажется, в этом-то и проблема.

— Перекусить мне не сделаешь?

— А у меня есть выбор?

Я протянула руку, и он поднял меня с соломы. Возле коровника валялись три дохлых теленка.

— Ничего странного не замечаешь? — спросил Билли, пнув среднего.

— Он мертвый?

Дядя перевернул теленка мыском ботинка.

— У него ноги из середины живота растут.

— Чернобыль какой-то... А с другими двумя что не так?

— Слишком крупные. Бык производит таких крупных телят, что девочки не могут их вытолкнуть. Я сделал все, что мог, но без потерь не обошлось.

— Ясно... — Я кивнула, пытаясь совладать с эмоциями. Можно подумать, понимание ситуации делает ее легче.

* * *

Я достала из холодильника ветчину, помидоры, масло и метнула на стол.

— Какая у тебя первая ассоциация на слово «веган»? — спросила я.

— Гитлер, — ответил Билли.

— У меня тоже.

— Хотя он вряд ли был веганом.

— Ага, знаю. — Я разрезала помидоры черри пополам. — Я не успела подать на учебную субсидию.

— Почему?

— У меня аллергия на реальность.

— Лечись. А если я попробую оплатить тебе учебу за этот год?

— Ты не можешь себе это позволить.

Дядя налил воды в чайник через носик.

— А ты не можешь позволить себе не ходить в колледж. Тебе надо отсюда выбраться.

— Я не готова.

— Что значит «не готова»? Ты должна прямо рваться в город!

— Ну а я не рвусь. У нас даже интернета нормального нет.

— С крыши моей колымаги сигнал толком не ловится, — объяснил Билли.

— А на ноутбук у меня нет денег.

— Так вот из-за чего весь сыр-бор? Ты не можешь ходить в колледж из-за нашего паршивого интернет-соединения?

— Не только, полно других причин. Например, кто будет присматривать за мамой?

— Не твоя забота.

— Это ты так думаешь, но кто-то же должен за ней приглядывать. Тебя я не считаю.

— По правде говоря, ты и сама не слишком здорово с этим справляешься. — Дядя уселся за стол. — С каких пор ты заделалась матерью Терезой? Ты ищешь предлог остаться, хотя должна бы рвать отсюда когти.

— Всего на год. Я могу взять академ — отложить учебу и вернуться в следующем году. И тогда уже сделать все как следует.

— Когда ни начинай, время всегда неподходящее.

— Неправда. Я хочу жить в городе.

— Погоди-ка. — Билли, вскинув ладонь, проглотил разом полсэндвича. — Давай проясним: ты вернулась пришибленная, проведя там каких-то несколько часов, а теперь хочешь туда переехать?

— Я подам заявку на место в общежитии.

— В городе, который только что напугал тебя до усрачки?

— За год я накоплю. Ты не обязан платить мне столько же, сколько Джеймсу.

— Не бойся, я плачу ему куда меньше, чем следует, за всю его работу по хозяйству, не говоря уже о том, сколько он нянчится с твоей матерью. Все это он делает на общественных началах.

— Просто плати мне достаточно, чтобы в следующем году я смогла съехать.

— И просадить все сбережения на съемную конуру в городе?

— Все так делают.

Облизнув указательные пальцы, дядя, как ребенок, принялся подбирать ими со стола крошки черного хлеба.

— Поглядим, может, куплю тебе трейлер.

— Это значит «да»? — спрашиваю я.

— Это не значит ровным счетом ни фига.

— В любом случае я не вернусь. Не могу.

— Можешь и вернешься.

— Ты меня не заставишь.

— Господи, Дебс, сама-то себя послушай. Ты хоть понимаешь, что кочевряжишься, как избалованная девчонка? Провела денек в Дублине — и нате.

Я запрокинула голову, пытаясь сдержать слезы. Они у меня всегда близко лежат. От ненависти к себе плакать хочется еще больше. Я всхлипнула. Билли вздохнул, смущенный:

— Да брось, этого только не хватало. Выше нос, снежинка!

— Не называй меня так.

— Не называй меня так, — передразнил он.

— Ты как малый ребенок, — огрызнулась я, но прием сработал: плакать я перестала. Я вытерла слезы рукавами рубашки.

— Дебс. — Дядя дождался, пока я подниму на него глаза. — Ты боишься Дублина. Не позволяй страху тебя остановить. Узнай город получше.

— Ты понимаешь, что в городе я знаю только казармы Коллинза и главпочтамт, куда таскалась с тобой на пару?

— Я пытался тебя радикализировать. Ты ведь у нас не Мод Тонн.

— Так и она была не бог весть что. Муза ирландской революции родом из Англии. — Я обмакнула в чай печенье с инжиром. — Ничего себе поворот!

— Ее отец — из графства Мейо, а в Англии она родилась не по своей вине. И как бы то ни было, от наивности она избавилась.

Размякшее печенье едва не упало в чай, но я успела поймать его ртом.

— Она позволила себя мифологизировать.

— Разве это плохо?

— По-моему, да.

Билли встал и в одних носках скользнул к задней двери.

— Ты отправляешься в колледж в этом году. Если мне придется взять расходы на себя, так тому и быть. — Он нагнулся надеть ботинки. — Учись водить, а с интернетом я разберусь, — сказал он и хлопнул дверью.

Сирша

Наш дом прячется в ложбине у подножия холма. Именуемого Холмом Часовщика в честь мужчины, который живет в одноэтажном доме на его вершине. Я не знаю ни его настоящего имени, ни почему его прозвали Часовщиком. Каждый день Часовщик проезжал на велике мимо наших ворот по тли в магазин за газетой. Никогда не здоровался, пахло от него старым торфом, и он единственный из всех моих знакомых курил трубку. Иногда, когда мы перегоняли стадо, Джеймс просил его постоять в воротах, и тогда я чувствовала себя обязанной с ним разговаривать, потому что он старый и одинокий. Он был немногословен, но иногда пытался угадать мой возраст. Всякий раз он ошибался в меньшую сторону и, когда я давала себе труд его поправить, смотрел с недоверием.

Луга по обеим сторонам дороги, спускающейся от дома Часовщика в деревню, пестрели от наших коров. Над кронами деревьев высился церковный шпиль. Живые изгороди были подстрижены, чтобы не загораживать пейзаж, открывавшийся между стволами двух дубов. В складке холма напротив нашего дома знак с ирландской надписью «Добро пожаловать!» приветствовал всех проезжающих нашу деревню.

Раньше на ограде возле наших ворот висела деревянная табличка. Билли вырезал ее мне в подарок на седьмой день рождения. Я очень хотела лошадь, но мама не разрешила. Вместо этого мне позволили дать имя нашему дому, что не было никаким подарком, но Билли сумел превратить в дорогой подарок то, что не стоило ни гроша. Я назвала дом так же, как собиралась назвать лошадку — Сирша, «свобода», в честь той свободы, которую мечтала ощутить, пустив лошадь галопом с холма к нам во двор.

Имя продержалось несколько месяцев, пока посреди ночи в наш сад не влетела чужая машина. Она была синяя, с поднятым спойлером, который перелетел через нашу живую изгородь, отскочив при ударе об ограду. Машина слишком быстро гнала вниз с холма; на покрытом черным льдом участке поворота ее занесло, завертело и отбросило прямо на табличку с надписью «Сирша». Погиб девятнадцатилетний парень. Иногда в годовщину его смерти родные оставляли у нашей ограды букет белых лилий. Мы смотрели, как они увядают, завернутые в грязный пластик.

В ночь той аварии мне приснился сон. В нем я быта парнем и сидела за рулем. Сам сон я почти забыла, но помню, как он закончился. Я до последней секунды не видела крутой поворот у подножия холма, резко затормозила, ощутила под шинами лед — вращаться было даже приятно. В голове пронеслась прекрасная мысль. Мир закружил меня, как женщина вдруг заставляет тебя сделать оборот на танцполе, и ты чувствуешь себя немного глупо, немного немужественно, — но это не важно, это всего-навсего шалость и ты наверняка ей нравишься...

По словам мамы, я проснулась с криком прежде, чем мы услышали, как машина врезалась в ограду. Я была безутешна. Парень погиб по моей вине. Он ворвался ко мне в голову, и я помешала ему попасть в рай. Его разорвало на куски, убило вместе с машиной, обломки которой мы не переставали обнаруживать в саду. Я постоянно ревела, выла у себя в постели. Мама изо всех сил старалась меня успокоить.

Я начала ходить по ночам в трейлер. Однажды у Билли лопнуло терпение. Я сказала ему, что не могу уснуть, потому что тот парень остался у меня внутри. Дядя так сильно шлепнул меня по лицу, что я до сих пор не уверена, что это случилось на самом деле.

— Эта авария не имеет к тебе никакого отношения!.. — закричал он, а потом, закрыв лицо руками, сказал, что зол не на меня. Билли злился на мою мать.

Табличку с надписью «Сирша» мы так и не заменили. Билли о ней забыл, а я не решалась ему напомнить. Иногда по ночам мне до сих пор не спится от страха, что следующая машина, следующий призрак вот-вот потерпит крушение у нас в саду по пути к забвению.

Шлюхины ожоги

Выглянув из кухонного окна, я увидела на заднем дворе мать. Совершенно голая, она танцевала в зарослях крапивы. Стебли тянулись к ее груди, будто пальмовые листья в руках благоговейной толпы. Мамин позвоночник изгибался, и то одно плечо, то другое точно целовало ее под подбородок. Ладони описывали полукружья, словно она брела в воде. Казалось, крапива совсем ее не жалит, но тут мама показалась из зарослей, и я увидела, что все ее тело точно ошпарено.

К тому времени, как мужчины пришли на обед, она успела расчесать ожоги до крови. Билли сделал вид. что не заметил. Однажды, напившись, он назвал их шлюхиными ожогами.

Когда мама подала тарелку Джеймсу, он протянул руку и погладил красную сыпь с белыми волдырями, покрывающую ее кожу.

— Что с тобой случилось? — спросил он.

— Немного обожглась крапивой.

— Немного? Ты вся в ожогах. Ты что, упала в заросли?

— Нет, прыгнула.

— Что?

Мама заверила его, что обожглась нарочно.

— Чего ради тебе это понадобилось?

— Крапива содержит серотонин. Поэтому она и жжется: ее шипы, словно природные шприцы, вкалывают людям химикат счастья. Это полезно.

— Неужели?

— Да.

Поразмыслив мгновение, Джеймс кивнул:

— Ясно.

— С тобой, Мейв, Джимбоб рад будет нырнуть в крапиву головой вперед, — сообщил Билли, сосредоточенно обдирая шелуху с картофелины.

— Ну, я бы так не сказал.

— Если хочется наркоты, есть способы получше, — продолжал Билли.

— Помни про закон двух «Б»: блаженство и боль. Не зря их увязывают друг с другом, — напомнил Джеймс.

— Только в его случае это закон двух «П»: пьянство и похмелье, — добавила мама.

Шутка была не слишком смешная, но Джеймс захохотал так, что затрясся стол.

— Как всем нам известно, видов алкашей столько же, сколько звезд на небе. К счастью, я отношусь к общительным алкашам. Некоторым хватает серотонина, чтобы сидеть по домам и накачиваться вином прямо в кровати...

— Господи, Билли, расслабься! Это просто шутка, — сказал Джеймс.

— Ну, в любой шутке есть доля шутки.

И так каждый день. Мама с Джеймсом против нас с Билли. Состав команд определялся еще до того, как мы садились за стол.

* * *

У меня никогда не укладывалось в голове, что меня родила моя мать. Куда правдоподобнее казалось, что я возникла из навозной жижи, такая адская Венера, или вылезла из коровьей задницы. Я бы поняла, если бы моим папашей оказался Джеймс, потому что он любил маму, но когда я родилась, ему было всего шесть лет. Джеймса зашили в рабочий комбинезон, как только он появился на свет в безземельной семье. В свои шестнадцать он подавал пиво в пабе своей матери, когда скончался мой дедушка. Билли позвал Джеймса к нам работать, и он оказался подарком судьбы, готовым доить коров, чинить заборы и принимать отел в любое время дня и ночи. Да и мама, убитая горем после смерти своего отца, оживлялась при его появлении.

Джеймс был старше меня всего на шесть лет. Он стал первым мужчиной, чье лицо я воображала, целуя по ночам подушку. Утром, когда он приходил завтракать, я предпринимала вялые попытки от него спрятаться.

Укромных мест у нас в кухне было немного. Когда я куталась в шторы, снизу торчали ноги; изо дня в день залезать под стол, стараясь не задеть ноги Джеймса и взвизгивая всякий раз, как большая волосатая рука опускалась, чтобы меня схватить, тоже было нельзя. Как-то раз я спряталась за вешалкой-стойкой в задней прихожей, но это оказалось слишком далеко от кухни, и Джеймс забыл меня найти.

Я любила Джеймса, как любят диснеевских принцев, и привыкла отделять свои фантазии о нем от реальности. Слухи вокруг моей матери его нисколько не беспокоили. Ему было плевать на шепотки и перемигивания в пабе, когда перед закрытием он уходил с ней домой, чтобы провести ночь в ее постели.

Разница в возрасте между ними не бросалась в глаза, потому что мама для своего возраста выглядела молодо, а Джеймс казался старше своих лет. Билли говорил, что Джеймс прошел пубертат за полдня. Это правда.

В одно мгновение он из мальчишки превратился во взрослого мужчину в шесть футов и семь дюймов ростом. Джеймс был капитаном местной команды по херлингу. Мы ходили на все его игры и смотрели, как мячик падает с неба в его протянутую ладонь, словно дар самого Бога.

Я никогда не знала, кем был мой отец, но, кажется, знаю, где меня зачали. На одном из наших полей располагается коридорная гробница каменного века с табличкой, предупреждающей, что это национальный памятник, находящийся под защитой государства, и порча земельного участка карается законом. Подростки ходят туда пить пиво. По пути к полю стоит указатель с надписью: «Ключ можно получить у мистера Уильяма Уайта. Поверните налево на перекрестке, обращайтесь в первый трейлер слева». Местный краевед, Билли время от времени проводит для любителей археологии экскурсии по кургану. Он официальный хранитель ключей и частенько оставляет ворота открытыми.

Две каменные ступени со стороны дороги отмечают вход на объект и тропинку к самому кургану, отгороженному от остального поля забором. Из земли поднимается аккуратный травяной купол. В коридорную гробницу ведет тяжелая железная дверь. Древний могильник оживляют смятые пивные банки, а порой — упаковки от презервативов. На священных камнях вытравлены имена, усердно процарапанные флопы «ОТСОСИ» соседствуют с мегалитическими зигзагами и спиральными надписями.

Название памятника, Форнокс, происходит от ирландских слов fuair, то есть «холодный», и cnoic — «холмы». Мать стала частью форнокского фольклора. Летом тысяча девятьсот девяностого года парни ходили туда, чтобы расстаться с невинностью. У мамы было единственное условие — она ни с кем не желала заниматься сексом больше раза. При мне никто об этом не упоминал, но все знали, что я знаю. Мне рассказал Билли — местный краевед.

Табернакль

Большую часть жизни моя мать провела во сне. Утренние часы лежали за гранью ее бытия. Ее будильник звонил в полдень, играя на повторе «В центре города» Петулы Кларк. Она просыпалась вовремя, чтобы приготовить обед — мужчины обедали в два. После обеда мама возвращалась в постель. Но сегодня было воскресенье — единственный день в неделе, когда ей следовало проснуться пораньше, чтобы успеть к десяти утра на мессу.

Я просунула в скважину лезвие ножа для масла и провернула его в замке до щелчка. Дверь, скрипя, открылась. По дому разнесся голос Петулы Кларк. Выключив будильник, я смотрела, как мама со стоном возвращается в реальность.

— Доброе утро, — сказала я.

— Доброе утро.

— Принести тебе кофе?

— Да, пожалуйста.

По опыту я знала: лучший способ не дать маме заснуть снова — это сделать ей кофе. Когда я вернулась с кружкой «Максвелл Хауса», она сидела за письменным столом, кутаясь в свой писательский плед.

За столом мама записывала в старую школьную тетрадь свои сны. Писала она только синими ручками и расстраивалась, если их не было рядом. Книгу своих снов мама начала писать еще до моего рождения. Она называла себя писательницей, хотя ее произведения никогда не публиковались. Посылать их в журналы или на конкурсы ей не хотелось, и, пожалуй, это было к лучшему.

Мы называли мамину спальню Табернаклем, потому что ее дверь, выкрашенная золотой краской, запиралась на такой же ключ, каким пользуется священник во время мессы. Рухни хоть весь мир, мама бы нисколько не встревожилась — главное, чтобы у нее оставалось личное пространство. Табернакль напоминал то ли арт-инсталляцию, то ли гримерку экспериментального театра. Иногда я вскрывала дверь, пока мама спит, просто чтобы взглянуть на эту комнату.

Заходя в нее, ты словно попадал в книгу-раскладушку. Мама вырывала страницы из книг и приклеивала на стены своей спальни. Сотни бумажных страниц составляли коллаж из поэм, романов и философских трактатов, посвященных единственной теме — снам. Она наклеивала их вплотную, будто сверяя улики.

Страницы скреплял малярный скотч. Приятно бывало отклеивать их друг от друга: они отлеплялись с чмоканьем и некоторым сопротивлением. Отверни уголок бумаги — найдешь под ней очередной слой снов. Потяни за титульный лист одного из ноктюрнов Джона Филда — и со стены грохнется целый манускрипт.

С потолка на косах из волос свисал мобиль из жестянок с выцарапанными на них спиралями. Жестянки сверкали небесным блеском. Казалось, что от прикосновения они зазвенят, но они издавали только нудное дребезжание, будто прекрасная женщина с противным голосом.

Под кроватью, рядом с ящиком мини-бутылочек белого вина, которые Джеймс регулярно таскал для мамы из своего семейного паба, стояла выцветшая коробка из-под печенья, полная открыток и репродукций, вырезанных из художественных журналов. На подоконнике лежал маленький синий череп из лазурита. На комоде в ногах кровати стояла темно-синяя лампа, похожая на толстую даму в широкополой шляпе. Свет лампы отбрасывал на стену мамину тень — ее удлиненный силуэт тянулся обнять близкое и недосягаемое спящее тело.

Выходить из дома мама решалась редко, разве что на мессу, в супермаркет или в отдел соцобеспечения. Билли следил, чтобы она еженедельно получала пособие, он называл его маминым грантом на занятие искусством. Он вел ее банковский счет. Мы на горьком опыте убедились, что, если дать маме доступ к деньгам, будет полный финиш. Раз в неделю Билли отвозил ее в магазин и сидел в машине, пока она ходила за продуктами. Иногда она возвращалась с пустыми руками, не считая пончика и смузи, и дяде приходилось отправлять ее обратно.

Нормальной она старалась быть только во время мессы. Дедушка был очень верующим. Пока он был жив, мы каждый вечер вставали на колени в гостиной и читали розарий. А еще он был ужасно гордый и любил, чтобы в церкви его семья выглядела прилично, поэтому вера у мамы стала ассоциироваться с элегантностью. Она с вечера выбирала наряд для утренней мессы, а утром принимала душ и тратила на сборы не меньше полутора часов.

Перед душем мама босиком выходила в сад и осторожно, неторопливо шагала по траве, будто по сцене, потом закрывала глаза, опускала руки вдоль тела и долго, медленно дышала полной грудью, вдыхая свежие запахи реальности и выдыхая собственную тайну.

Эшлинг

Раньше я спала в Табернакле вместе с мамой. После девятичасовых новостей дедушка отправлял нас в постель. Мы переодевались в пижамы и чистили зубы. Я не доставала до раковины и сплевывала пасту в унитаз.

Накрыв мамину голову одеялами, мы устраивали в кровати палатку. Мама читала мне «Алису в Стране чудес» по книжке-раскладушке. Я обожала Алису. Белый фартук, повязанный поверх голубого платья, подчеркивал ее тонкую талию. Мой палец, которым я показывала на нарисованную Алису, был толще ее. Она походила на диснеевскую принцессу.

Когда Алиса замечала Белого кролика, мама изображала пальцами длинные уши, и на стенд падала кроличья тень. Она трепетала в свете лампы, будто в волшебном луче старого кинопроектора. Меньше всего мне нравилась последняя страница, на которой приключение кончается и Алиса просыпается на берегу реки рядом с сестрой. Я ободрала страницу, так что под ней показался картон.

Читая «Алису», мама непременно отклонялась от курса. Обычно когда доходила до Алисиных тревог: «Может, это я изменилась за ночь? Дайте-ка вспомнить: сегодня утром, когда я встала, я это была или не я. Кажется, уже не совсем я! Но если это так, то кто же я в таком случае?»

— Алиса перестала быть собой, потому что она исчезла, — объясняла мама. — Упав в кроличью нору и оказавшись в Стране чудес, она выпала из себя. Такое случается со всеми нами. Засыпая, мы выпадаем из себя.

Я никак не могла понять, хорошо это или плохо. Когда мама описывала свои сны, я чувствовала себя так, будто пытаюсь уследить за пальцем Билли, когда он показывает мне звезды.

— Это пояс Ориона, — говорил он, и я благоговейно поднимала взгляд к небу, ничего не видя, но размышляя над выражением «пояс Ориона». Мне никогда не удавалось различить ни Орион, ни его пояс, но хватало самой их загадки. Так было даже лучше.

Загадки сновидений мне тоже вполне хватало. Я пыталась следовать маминой логике, но она отпускала мою ладонь на полпути.

* * *

Перед сном мама рассказывала мне сказку о пылинке по имени Эшлинг, которая не верила в снег. Каждую ночь, когда Эшлинг засыпала, холодная вода превращала ее в снежинку. Когда наступало утро и выходило солнце, Эшлинг оттаивала и снова становилась пылинкой, совершенно забыв собственные перевоплощения. Только на сердце ощущался какой-то холодок, но воспоминание было застывшее и замороженное. Она отмахивалась от него, считая, что это ей просто приснилось.

Закончив сказку, мама бросалась в кладовку, где стоял морозильник. Я в одной пижаме бежала за ней вниз, шлепая по линолеуму босыми ногами. Дверца морозилки поднималась, из камеры, туманясь, поднимался пар. Мы ногтями соскребали со стенок снег. Рассмотреть снежинки, сказала мама, невозможно без микроскопа, пусть даже они у нас под самым носом.

— Так же, как Билли нужен телескоп, чтобы смотреть на звезды? — переспросила я.

— Да, — ответила она. — Только наоборот. Телескоп позволяет разглядеть далекое, приближая его к нам. А микроскоп — рассмотреть то, что мы плохо видим, потому что находимся слишком близко. Он создает дистанцию. Перспективу.

— А если бы у Эшлинг был микроскоп, она бы поверила в снег? — спросила я.

Мама задумалась, а потом рассказала мне другую историю, о первом человеке, который сфотографировал снежинки.

— Его прозвали Снежинкой. Он ловил снежинки на черный бархат и фотографировал их, прикрепив микроскоп к объективу камеры. Это позволяло запечатлеть структуру снежных кристаллов, прежде чем они растают. Но фотография и реальность не одно и то же, — сказала мама и очень серьезно добавила: — Поймать снежинку невозможно. И я еще не встречала никого, кто сумел бы поймать сон.

Девушка с глянцевой обложки

Я могла провести в городе целый день, не перемолвившись ни с кем ни словом. Часто скрывалась то в поезде, то в гуманитарном корпусе, то на дублинских улицах. На лекциях сидела одна. Даже кофе покупала в автомате, лишь бы избежать общения с людьми. После безуспешных попыток завести друзей в первые пару дней я приняла решение не разговаривать ни с одной живой душой, и стало полегче.

Мне постоянно хотелось писать, и я по полдня искала туалет, чтобы посидеть и передохнуть. Там я могла подзарядиться, выплакаться и собраться ровно настолько, чтобы хоть выглядеть цельной. От рюкзака болели плечи. Сбрызгивая дезодорантом липкие потные подмышки и ложбинку между грудей, я читала граффити на стенах кабинки. В большинстве своем — анонимные крики о помощи. И ощущала груз ответственности. Каракули на держателе для туалетной бумаги угрожали самоубийством. Имелись и другие, менее отчаянные раздумья: «Мне не нравится секс — это норм?» Ниже кто-то откликнулся: «Сожми шейку матки и расслабься, подруга!» Интересно, как такое возможно.

На выходе из туалета я врезалась во входившую девушку.

— Извини! — весело бросила она и неуклюже протиснулась мимо меня.

Сила столкновения меня напутала. Заставила ощутить собственную непрочность, будто меня можно запросто вышибить из своего тела в ее.

— Дебби, подожди!

Это оказалась Ксанта. Без желтого дождевика я ее не узнала.

— Привет!

— Попьем кофе?

— Прямо сейчас?

— Если, конечно, тебе удобно.

— Эм, давай...

— Здорово, я только схожу пописать.

* * *

Ксанта появилась из туалета красивая, как в рекламе духов. Широкие брюки, синий вязаный джемпер и плоская кепка, которая, хоть и выглядела так, словно ее позаимствовали из трейлера Билли, но каким-то образом объединяла весь образ.

— Ну что, каково каждый день мотаться в город? — спросила она, когда мы влились в толпу, спускающуюся по лестнице.

— Супер, — говорю я.

— Сколько тебе добираться до Дублина?

— Поездом — минул сорок. Но от нас до станции еще двадцать минут на машине, так что всего получается примерно час.

— Выходит, ты из настоящей глубинки?

— Ага. Я живу на ферме.

— Потрясно! А какие у вас животные?

— Только коровы. Это молочная ферма. Она принадлежит моему дяде.

— А ты сама на ней помогаешь?

— Сегодня утром доила.

— Да ладно! Это долго?

— Часа полтора.

— И ты сама их доишь?

— Да, но за мной приглядывал Джеймс, пока чистил коровники.

— Джеймс — это твой дядя?

— Нет, Джеймс просто работает на ферме. Дядя наверняка еще из постели не вылезал. Вчера вечером он бухал.

— Ха-ха, бухал во вторник?

— У него это каждый вечер.

Вслед за Ксантой я вышла через боковую дверь, которой раньше не замечала. Мимо пролетела скорая. Я уже собралась перейти улицу, но Ксанта так и стояла на тротуаре, глядя на меня.

— В чем дело?

— Ты только что перекрестилась?

Я почувствовала, что краснею.

— Ну да. Такая у меня привычка.

— Какая милота!

Захотелось послать ее куда подальше.

— Извини, получилось как будто свысока, — спохватилась она.

— Все в порядке.

— Я имела в виду, это хорошая привычка.

— Вообще-то я не то чтобы верующая.

— Я знаю. То есть не знаю. Все, молчу.

* * *

Мы пошли в кафе через дорогу. Внутри было столько студентов и туристов, что запотели окна. Кофемашина тарахтела, как целая стройплощадка. — Пойду займу нам столик! — крикнула Ксанта.

Я не могла понять, где начинается очередь.

— Вы стоите? — спросила меня какая-то женщина.

— Нет, извините, — ответила я и отошла в сторону.

— Я заняла нам место вон там, — сообщила Ксанта мне на ухо.

— Отлично, спасибо. Ты знаешь, что ты будешь? Хочешь, заказывай первая.

Заказ еды — это пытка. Я умирала от голода. Хотелось взять обед, но это было слишком дорого. Ксанта заказала травяной чай, поэтому я тоже взяла чай и шоколадный торт. Извинившись перед девушкой за кассой за то, что у меня нет карты постоянного посетителя.

* * *

Я пододвинула кусок торта Ксанте.

— Хочешь пополам?

— Нет, спасибо.

— Серьезно, помоги мне его съесть.

— Не могу, у меня аллергия на орехи.

— Ясно...

— Ну да. Раньше я была из тех, кто не верит в аллергии. Думала, аллергии — для слабаков. Оказалось, я сама слабачка.

— А мята тебе нравится? — спросила я, показывая на ее чай.

— Вообще-то нет.

— Зачем ты тогда это заказала?

— Вот пытаюсь полюбить травяной чай, он типа полезный.

— Травяной чай напоминает мне духи из маргариток, я делала их в детстве. Давила цветы и разводила водой. Даже тогда мне хватало мозгов их не пить.

— Ну, теперь я не жалею, что потратила на это пятерку.

— Ты прикалываешься?

Ксанта показала на меловую доску над прилавком.

— Грабеж средь бела дня, — сказала я.

* * *

За час разговоров я успеваю выложить Ксанте всю свою биографию.

— Твоя мама встречается с двадцатичетырехлетним парнем?

— Ага.

— А ей сколько?

— Тридцать шесть. Она родила меня в восемнадцать.

— Ух ты. Так у тебя, наверное, и папа молодой?

— Она никогда никому не говорила, кто мой папа.

— Даже тебе?

Я покачала головой:

— Если честно, по-моему, она и сама не знает.

— Кажется, она потрясная. Когда будешь выходить замуж, тебя ждет «Мамма миа!» по-деревенски.

Ксанта злоупотребляла словом «потрясный». О себе предпочитала не говорить. Единственное, что мне о ней было известно, — это что у нее аллергия на орехи.

— Что у тебя с пальцами? — спросила она, словно почувствовав, что я вот-вот подловлю ее на игре в вопросы.

Я вытянула левую руку:

— Несчастный случай в детстве. Дверью прищемила.

* * *

Каждую весну мама собирала камыш в поле рядом с нашим и плела кресты святой Бригитты для всего прихода. В конце января она приносила на мессу корзину, полную крестов, и священник благодарил ее у алтаря.

Когда мне было семь лет, я попыталась ей помочь. Поле, где рос камыш, называли болотом, — детское, промежуточное место, где мои сапоги хлюпали и было непонятно, суша вокруг или уже озеро. Я воображала, что под тиной, за кустами камышей, лежат бегемоты.

Мама срезала стебли ножницами, связывала в снопы и складывала в джутовый мешок. Я семенила за ней, пытаясь рвать камыши, но они упрямо цеплялись корнями. Обычно чем больше я старалась угодить маме, тем больше она выходила из себя, но в тот раз она терпела меня, потому что неподалеку дедушка переносил изгородь. Когда я спросила, можно ли ей помочь, она разрешила мне тащить за ней мешок с камышами.

Набрав тростника, мы вернулись в дом. Я изо всех сил старалась не шуметь, но ее раздражало даже мое молчание.

— Дебби, иди поиграй на свежем воздухе.

— Но я хочу помочь.

— Мне не нужна помощь.

— Пожалуйста, мамочка, я буду очень стараться.

— Мне сейчас некогда тебя учить.

— Я уже умею, мы плели их в школе из синельной проволоки. — Я победно улыбнулась.

Мама взяла камыши со стола и пошла к себе в комнату, прижимая их к груди, будто младенца.

— Мамочка, пожалуйста, я хочу помочь. — Я расплакалась, и она бросилась бежать. Я кинулась за ней по коридору, вытянула руку, чтобы не дать ей закрыть дверь, но мама резко ее захлопнула. Черная боль пронзила мне ладонь.

В тот день я потеряла кончики среднего и безымянного пальцев на левой руке. Билли отвез меня в больницу. Когда мы вернулись домой, мама вела себя как ни в чем не бывало, но приготовила мне чашку чая. Позже, когда я заснула, она сунула мне под подушку письмо. В нем она как бы извинялась, но на самом деле объясняла, что все произошло по моей вине.

В воскресенье мама отнесла кресты святой Бригитты на мессу, и священник поблагодарил ее у алтаря. Выходя из церкви, люди забирали с собой по кресту и вешали их над дверями домов как оберег от порчи.

Сны воды

Мама уломала Джеймса отвезти нас на пляж. Было ветрено и дождливо — в самый раз для уток. Маме и в голову бы не пришло отправиться туда в солнечный денек. Чем он ненастней, тем больше ее тянет поплавать в море. Молнии Зевса наводят ее на мысль искупаться, громовые раскаты только раззадоривают. Погода оказалась в самый раз — достаточно бурная, чтобы маме захотелось на пляж, и достаточно спокойная, чтобы Джеймс согласился ее отвезти.

— Поверни налево. Налево!.. — сказала мама, включая за Джеймса поворотник.

— В смысле, на твое лево? То есть направо?

— Нет же, налево!

— Хочешь пересесть за руль, Мейв?

Мама сбросила с колена ладонь Джеймса. Оба были не в духе. Мама и Джеймс ругались только по одной причине — из-за Вайолет. Вайолет — это фиолетовая «Тойота-Старлет» девяносто восьмого года. Однажды Билли ездил повидаться с одним человеком насчет собаки, а вернулся с Вайолет. Мама молилась за нее каждый год перед техосмотром. Всякий раз машина каким-то чудом умудрялась его пройти, и Джеймс возвращался домой со свидетельством, похлопывая ее по капоту и сияя, будто гордый отец. Маме Вайолет нравилась. Ей просто не нравилось ее водить.

Джейкоб, пес Джеймса, и тот водил лучше мамы. Пока Джеймс вел машину, Джейкоб сидел у него на коленях и радостно пыхтел, свесив язык и высунут голову в окно. Феерический идиот! Предполагалось, что он овчарка. Пока он был щенком, Джеймс только и говорил о том, какой из Джейкоба вырастет умный пес, но тот становился только толще и ленивей. Будь Джейкоб человеком, он стал бы манекенщиком — ну, из тех, кому все само падает в руки. Неправильное питание и недостаток физической активности ничуть не лишали его привлекательности. У него были хорошие гены. Что-то явно от хаски, и шерсть густая и блестящая, черно-белая с бурыми подпалинами. Вдобавок — огромные золотые глаза.

Но, господи, лажал он просто колоссально. Однажды посреди ночи согнал коров с поля, перепутав их настолько, что они сломали две электроизгороди, вытоптали кладбище и загадили надгробия и цветы. Когда Билли той ночью разбудил меня и сказал, что коровы ворвались на кладбище, я вообразила, как телки протискиваются в калитку, сконфуженно выпучив глаза, будто дородные дамы, застрявшие задницей в турникете. Но попробовали бы вы сказать о Джейкобе хоть одно дурное слово при Джеймсе. Он защищал пса почти так же горячо, как маму.

Джеймс учил маму водить, сколько я себя помню. Теоретически мама водить умела. Она разбиралась в машинах, как некоторые разбираются в мировых войнах: умела поддержать о них отвлеченный разговор, но вовсе не стремилась применить свои знания на практике. Стоило поднять капот, и она сообщила бы вам название и предназначение каждой детали. Но от просьбы включить зажигание впадала в столбняк и переходила в глухую оборону. Джеймс называл это иррациональным страхом. Мама считала свой страх обоснованным. Время от времени между ними повторялся один и тот же спор.

— Мейв, если тебя так раздражает моя манера езды, почему бы самой не сесть за руль?

— Тебе не понять.

— Почему я могу водить машину, а ты не можешь?

— Ты видишь границы между вещами, а я нет. Я смотрю сквозь лобовое стекло и не вижу границ, отделяющих один предмет от другого. У меня в голове все сливается.

* * *

Мама садилась за руль только однажды: как-то она прикатила на машине на мессу. Ехать было всего двести метров, но для нее это стало достижением. Мама припарковалась перед церковью и заключила Джеймса в крепкие объятия. Он поцеловал ее в макушку.

После мессы, сворачивая к нашим воротам, мама не вписалась в поворот и врезалась в ограду в том же самом месте, где погиб тот девятнадцатилетний парень. Вайолет мы отвезли к механику, и она оклемалась, но мама с тех пор так и не оправилась. После этого Джеймс перестал давать ей уроки вождения.

При заезде на парковку сердце у меня уходило в пятки. Пляж напрягал до тошноты. Песчинки между пальцев ног — страшно даже представить. Зато мама обожала валяться на песке и обсыпать им себя сверху. Через несколько дней после этой поездки на пляж она засунула руку в трусы и улыбнулась, обнаружив песок между ягодиц.

Мамину страсть к песку между ягодиц превосходила лишь ее любовь к морю. Мама щебетала, как потрясающе, что наше тело способно приспособиться к температуре океана. Едва волна окатит ступни, как ее легкие просыпаются. Входя в воду, она перечисляла названия слоев океана: «Солнечная зона, сумеречная зона, полуночная зона, бездна... — И, прежде чем окунуться с головой, шептала: — Хадальная зона, Аид, царство зимней владычицы Персефоны».

* * *

Мама говорила, что любит плавать в море, но на самом деле она никогда не плавала — не умела. Просто стояла в воде. В прошлом году Джеймс сглупил, подарив ей на Рождество уроки плавания. Ему не удалось скрыть разочарования, когда после первого же занятия мама вернулась не в духе, объявив, что не понравилась инструктору.

— Еще и гондоны пришлось на головы напяливать — ну, эти латексные фиговины, которые дерут волосы с головы. Вода там мертвая. И все на меня таращились.

— Ну так не ходи больше, — сказала я.

— Думаешь, Джеймс поймет?

— Конечно, — сказала я, надеясь, что ошибаюсь.

Мне хотелось, чтобы они поругались. Но Джеймс, конечно, все понял. И даже умилился тому, как ей не хотелось показываться людям в купальном костюме. Кстати сказать, ей пришлось купить купальник специально для занятий. В море она плавала в чем мать родила.

* * *

Джеймс уговаривал меня окунуться вместе с ними, но я и думать не могла о том, чтобы купаться нагишом в компании с мамой. Я старалась не смотреть, как она раздевается, но не могла оторвать взгляд от ее плоского живота, ямок пониже поясницы, изгиба спины, странно торчащих грудей. Редкие волосы на лобке были тонкие и светлые, как на руках.

Джеймс не заголялся. По крайней мере, до захода в море. Что произошло в воде, я не знаю — возможно, она сорвала с него плавки. Они целовались. Она обвила его руками и ногами. Ему это нравилось.

* * *

Я приезжала на пляж за ракушками. У нас дома все подоконники были завалены пляжными трофеями — сердцевидками, черенками, гребешками, вонголе, морскими улитками, береговичками... В ванной стояла чаша с раковинами каури. Лучшие ракушки — полосатую венеру, веретенообразные раковины, теллины, раскрытые, будто крошечные крылья фарфоровых бабочек, — мама приберегала для подоконника в Табернакле. Как-то раз я стащила из Табернакля ракушку под названием «пеликанова нога» и спрятала под подушку. Наутро ракушка пропала — под подушкой осталось только несколько песчинок. Я решила, что это зубная фея забрала ее и вернула на место, в Табернакль.

Однажды мы нашли раковину стромбуса. Мама сказала, что, приложив ее к уху, я услышу океан. А потом объяснила, что на самом деле я слышу собственный пульс — море у меня внутри.

* * *

Был отлив. Вода доходила маме и Джеймсу только до колен, но буйный прибой с сокрушительной силой пытался сбить их с ног. Опустив взгляд, я перебирала выброшенный им мусор. Некоторые ракушки — тонкие, как яичная скорлупа, другие — толстые, как зубы. Морскую ерунду вроде черенков, мидий и сердцевидок я оставляла без внимания. В детстве я бы уже набрала полные пригоршни — каждая сердцевидка казалась чудом, — но теперь, став знатоком, снисходила только до диковин. Не обязательно ракушек. Унесенные морем осколки пивных бутылок возвращались очищенными от всех признаков своего скромного происхождения. Однажды я вроде бы даже нашла кость. Показать ее Билли я не решилась: вдруг бы он сказал, что это что-то обыкновенное.

Я думала о парне, который на мессе стоит позади всех. Сесть на скамью — по его мнению, чересчур серьезное обязательство. Для этого он слишком крут. И предпочитает торчать позади, демонстрируя свой агностицизм. На мессе я с ним кокетничала. То есть пыталась. Поглядывала на него украдкой. А поймав его взгляд, тут же путалась и отводила глаза. Это глупо и ужасно. И вообще неловко.

В школе мы учились в одном классе, но я ни разу с ним не говорила. Я до сих пор стараюсь его избегать. Всякий раз, как нам приходилось общаться, я опасалась, что разрушу что-то между нами, как боялась перешагнуть грань реального мира. В своей симпатии к нему я не оригинальна — он нравится всем. За это я злилась на него: он превратил меня в банальность, хотя мы даже парой слов не обменялись.

Каждое утро мы клали рюкзаки вплотную друг к другу возле школьных шкафчиков. Мне нравилось, что они весь день лежат рядом. Меня согревала эта мысль. Теперь я скучала по тем временам. Билли всегда говорил, что «выпускные» — грустное слово. Окончание школы — не странно ли об этом горевать?

Причем больше всего мне не хватало парня, с которым я никогда не говорила. Фантазии о нем остались в школьных стенах ветшающим памятным мавзолеем. Они воскресали, только когда я, увидев его на мессе, уносила их с собой, например, сюда, на пляж. Я смотрела на маму и Джеймса и пыталась представить меня и его. В жизни я не решалась с ним заговорить, но в воображении раздевалась перед ним донага. Целовала его в море.

Наклонившись, я вытащила из песка маленькое пушистое белое перышко. Завернула его в салфетку и положила в карман, словно вверив себе самой некую тайну.

* * *

Я сидела на каменном парапете, подстелив полотенце и обняв руками колени. Ветер сдувал капюшон куртки набок, и казалось, будто я в палатке. Мама и Джеймс, дрожа, вылезли из воды и потянулись за полотенцами. Джеймс побежал к машине за едой.

— Как искупались? — спросила я.

— Потрясающе, — ответила мама.

— Холодрыга! — крикнул Джеймс.

Он принес из багажника большую хозяйственную сумку. Завернутые в фольгу треугольные сэндвичи с ветчиной и чипсами с сыром и луком. Заварной чайник. Пачку шоколадного печенья. Два термоса с горячей водой. Наполнив чайник, Джеймс надел на него мамину вязаную шапку, словно грелку.

Стараясь не смотреть, как мама одевается, я хрустела чипсами, зажатыми между половинками сэндвича. Она уже застегивала мохнатую куртку. И наконец надела согретую чайником вязаную шапку.

— Ну как, хорошие тут ракушки, Дебс? — спросил Джеймс.

— Нормальные.

— Я видела симпатичных багрянок, — сообщила мама.

— Они были все в сколах.

— Помнишь, как меня вызвали в школу из-за твоего сочинения про пляж? — спросила она.

— Ага.

Удивительно, что она помнит. Интересно, как она превратит случившееся в забавный рассказ для Джеймса.

* * *

Мне было лет восемь, когда мама застала меня на пляже с пригоршней ракушек. Я спросила, можно ли взять их с собой, и она разрешила, но только если я выучу их названия.

— Имена обладают волшебной силой, — сказала она. — У чего нет имени, того не существует. Представь, что я назвала бы тебя Фионой или Луиз.

Я покачала головой. Моя восьмилетняя личность содрогнулась от ужаса при мысли о других моих «я».

Через неделю после нашей поездки на пляж маму вызвали в школу, чтобы поговорить о моем сочинении под названием «Как я провела лето». В этой трогательной истории я день за днем проводила на пляже, собирая и опознавая ракушки, пока мама не звала меня ехать домой. Всякий раз, как мама называла меня другим именем, например Фионой или Луиз, я расщеплялась надвое? и моя не названная ею половина уходила в море. К концу сочинения набралось немалое число жертв.

Учительница показала на слово на странице и попросила меня его произнести.

— Самоубийство, — прочитала я, гордясь тем, что знаю такое длинное слово.

Мама вернулась со встречи с учительницей с улыбкой на лице. Налив нам по чашке чая, она заговорила со мной о сочинении как со взрослой.

— Девочки должны уходить в океан, а не в море, — сказала она.

Я кивнула.

— В океан, — повторила она. — Не называй его морем, это вульгарно. Называй его как следует — океаном.

— Океан, — проговорила я.

— Чувствуешь, насколько так лучше? Можно ощутить звучание на вкус.

* * *

Той ночью она оставила у меня под подушкой письмо. Взволнованные каракули. Я перечитывала его столько раз, что выучила дословно, хотя так до конца и не поняла, что оно значит:

Океан. Произнеси это вслух. Ощути его звучание на вкус. Слово «океан» произошло от имени Океана — древнегреческого титана, чье водяное тело охватывает собой, всю землю. Где бы ни находилась вода, рано или поздно она найдет обратный путь домой, к своему первоначалу, где ее убаюкает мерное дыхание волн. Океан — то место, где вода видит сны.

Засыпая, мы переносимся в мир, где слова растворяются и теряют значение, словно падающие в океан капли дождя. Коснувшись поверхности океана, дождь перестает называться дождем. Попав в сновидение, сновидец исчезает. Остается только сон.

Благословение

Вернувшись с пляжа, Джеймс отправился на дойку, а мы полтора часа готовились к Кладбищенскому воскресенью. В этот день все собираются на кладбище на ежегодную вечернюю мессу под открытым небом — мероприятие, вносящее в жизнь разнообразие и одновременно напряжение, нечто среднее между тихим паломничеством и самым скучным на свете опен-эйром. На протяжении часа мы стоим над нашими мертвыми родственниками, поглядывая, насколько ухожены другие могилы.

Надгробия расположены ровными рядами. На вершине холма высится огромный деревянный крест размером четыре на два метра — по всей видимости, таковы точные габариты креста, возведенного на Голгофе. Раньше на распятии висел Христос в человеческий рост, но какие-то недоумки украли его, оставив лишь левую ладонь, пригвожденную к кресту.

Священник проводил такую службу впервые, на это обратили внимание все. В алтарь, устроенный в прицепе к фургону «Форд-Транзит», он поднялся нетвердым шагом. Впрочем, наш отец Джон — щуплый священник-филиппинец — держится молодцом. Местные мгновенно к нему прониклись за приветливость и за то, что не стремится демонстрировать свой ум. Вроде Луи Теру, только в сутане. Футбольная команда умудрилась залучить его на тренировки, и он показал себя мастером по части угловых. Похоже, он с удовольствием выпивает с парнями субботними вечерами и подыгрывает дежурной шутке, дескать, увидимся утром на мессе.

Бардак во время благословения могил бывает всегда, но в этом году творилось что-то запредельное. Хор пытался выдать песни Леонарда Коэна за церковные гимны. Из неустойчивых колонок неслась «Аллилуйя». На словах «и привязать тебя к плите» Джеймс подтолкнул маму локтем, что-то шепнул, и плечи обоих затряслись от беззвучного смеха.

Разумеется, все заметили, что Джеймс стоит у наших могил, а не у своих семейных. Он припозднился с дойкой, а наши расположены ближе ко входу, так что он просто тихонько встал рядом с мамой. У Ширли, его матери, лицо сделалось как отшлепанная задница, но она никогда не говорила ему слова поперек.

Мне было завидно, что мама стоит рядом с Джеймсом. Он выглядел центром притяжения — высокий, широкоплечий, с крупными сильными руками. Как выражался Билли, «у нашего Джимбоба не ладони, а лопаты». Билли — единственный, кто звал Джеймса уменьшительными именами: Джимом, Джимми, Джимбобом. Если он и величал его Джеймсом, то иронически, обычно в пику маме. По-моему, дело тут в балансе власти. Их послушать, так подумаешь, будто это Джеймс — хозяин фермы. Именно он тут распоряжается и заправляет. Мужчины, заглядывавшие к нам с черного хода, никогда не искали Билли. Только Джеймса. До того как появился Джеймс, они искали дедушку. И Билли это вполне устраивало. Если на ферме что-то приключится, он ни при чем.

Мы стояли у могилы бабушки и дедушки. Меня назвали Деборой в бабушкину честь. Странно было видеть на надгробии свое имя. Мне рассказывали, что бабушка умерла во сне. О передозе я узнала позже. Прямо такого никто не говорил, но я все поняла из слов Билли, когда на него напала пьяная сентиментальность.

А потом до меня дошел слух о том, что сказала дяде наша ризничая, Бетти, в пабе незадолго до закрытия. Бетти — женщина миниатюрная, нервная и пить не умеет. Билли попытался ее развеселить, а она ни с того ни с сего завопила, что Дебби Уайт была чертова шлюха, и ей не место в освященной земле. Дядя встал в боевую стойку и сообщил, что, если Бетти еще заикнется про его мать, пускай выбирает, из какого окна ее вышвырнуть. В пабе его до сих пор зовут Выбери-Окно.

Отец Джон спустился по лесенке прицепа и начал обход, окропляя могилы святой водой. Кресло-коляску с девяностолетней миссис Кофлэн, укутанной в пуховое одеяло до самого подбородка, подкатили к краю могилы, и старушка сидела с таким видом, словно собралась улюкоиться рядом с мужем.

Билли не религиозен. Это единственная месса в году, которую он посещает из уважения к памяти родителей. Он следит, чтобы могила была прибрана, а цветы политы. На Рождество он приносит им пуансеттию, а сейчас надгробие украшал горшок с желтыми примулами. Примулы были любимыми бабушкиными цветами.

Я явилась сюда не ради бабушки с дедушкой. А чтобы хоть одним глазком взглянуть на парня, который стоит позади всех на мессе. Я видела, как он пришел вместе с семьей. В спортивной футболке и джинсах. Для ирландского лета кожа у него была слишком загорелой — наверное, ездил куда-то отдыхать. Я поглядывала в сторону могилы его деда. Парня заслоняло надгробие, но из-за камня торчал кончик локтя — самого божественного локтя, который я когда-либо видела.

Будто почувствовав, что я на него смотрю, он вышел из-за камня, и я отвела глаза. И в результате столкнулась взглядом со своей старой учительницей фортепьяно. Улыбнувшись, она снова опустила взгляд себе под ноги. Мне стало стыдно, что я не улыбнулась в ответ. Туалет у Одри Кин — самый красивый из всех, в каких я бывала в жизни. Я вечно проводила там по пол-урока. Она наверняка думала, что у меня жуткий цистит.

Помню, как я вдавливала указательный палец в восковые ароматические свечи на бачке унитаза и подставляла палец под кран, изумляясь, что не чувствую воду сквозь воск.

Билли перестал водить меня на уроки фортепьяно после того, как кто-то сказал ему, что Одри Кин побывала в реабилитационном центре. Алкоголиком в нашем приходе быть не зазорно, если только ты не лечишься. Местные считают пристрастие к бутылке способом выживания. Продолжай Одри тихонько выпивать у себя дома, люди по-прежнему отправляли бы детей к ней на уроки. Проблема Одри была в том, что она признала, что у нее есть проблема, да не с чем-нибудь, а с алкоголем, любовь к которому питали все без исключения.

Сколько бы я ни пыталась, я не могла представить свою учительницу пьяной. По ночам я лежала без сна, пытаясь совместить в воображении эту безупречно одетую леди с тонкими пальцами и тихим голосом, терпеливо показывавшую мне, как сыграть гамму до-мажор, и осовелых толстопузых мужиков, которых я видела в пабе. После реабилитационного центра она стала меньше следить за внешностью и перестала красить волосы. По-моему, седина ей идет. Интересно, давно ли она в завязке и завязала ли вообще.

Луна взошла рано. Полумесяц скользнул на небо, словно выкатившаяся из щели монета. Почувствовав на щеке каплю дождя, я мысленно прокляла погоду за то, что та испортилась прежде, чем окончилась месса.

Я ждала новых капель, но дождя все не было. В этом ощущалось нечто значительное — крохотный кусочек тучи упал с неба, будто благословение.

Умудренный философ

Я теряю студенческий билет, кошелек или телефон не реже раза в день. Происходит это всегда одинаково. Я хлопаю себя по карманам. Проверяю пальто. Вытряхиваю сумку. Мысли несутся вскачь, мозг закипает, становится трудно дышать. Я чувствую, что у меня горит лицо. В горле встает комок, руки трясутся, и я отключаюсь от происходящего. Бету или быстрым шагом иду сама не зная куда. Мне доводилось пропускать лекции, потому что я искала студенческий. Однажды я не ела целый день, пока не обнаружила свой телефон в бюро находок на станции Коннолли. Я обняла бариста, который нашел мой кошелек в туалете «Старбакса». Эти воссоединения с вещами проходят трепетно, особенно после долгой разлуки. Я смотрю на них и обещаю, что на этот раз все будет по-другому. Я буду беречь их как зеницу ока. Словно безответственный отец, я клянусь, что больше никогда-никогда их не брошу.

Парень на посту охраны мог бы уже меня запомнить, но мне все равно пришлось показать на свой в ряду потерянных студенческих, выставленных с внутренней стороны окна.

— Это мой!

На фото я выгляжу как ребенок. Парень сунул билет в лоток под окошком.

— Огромное спасибо, — сказала я. — Больше не повторится.

Он отхлебнул кофе и отвернулся, чтобы поболтать с сидящим рядом сослуживцем.

Сжав пластиковую карточку в руке, я снова обрела способность дышать.

Я направилась к балкону рядом с раздвижной дверью, но как раз закончилась лекция, и мне пришлось остановиться, чтобы пропустить выходящих. Они смеялись — все как один — и прекрасно себя чувствовали, пока я болталась как неприкаянная, паникуя и теряя вещи.

Сама не знаю, почему я паникую. Вроде и поводов нет. Целыми днями я только и делаю, что теряю свои вещи и опять их нахожу. Мне уже кажется, что некая часть меня поступает так нарочно. Я утодила в порочный крут. Это самая будничная форма самосаботажа.

Чтобы передохнуть, я пошла в туалет, встала в очередь и мельком увидела в зеркале свое отражение. Под глазами залегли синие тени. Я вымоталась от постоянных жалоб самой себе. С начала учебы в колледже я сплю гораздо больше обычного, но такой сон только утомляет. По части сна я уже почти догнала маму. Прошлой ночью проспала четырнадцать часов и все равно хочу лечь в постель, как только вернусь домой.

Я приложила ладони к лицу, чтобы остудить щеки. Из кабинки вышла женщина. Я бросилась в освободившуюся кабинку, закрылась от остального мира и, сидя на стульчаке, стала ждать, когда мне полегчает.

* * *

Скамейки перед гуманитарным корпусом предназначались для студенческих компаний, курильщиков и голубей-акселератов, высматривающих пишу. Меня путают даже голуби.

— Дебби!

Наверняка это Ксанта. Моя единственная подруга. Подруга? Знакомая? Девушка, которая знает меня по имени? Я обернулась, но ее не увидела.

— Дебби!

— А, привет!

Она сидела на скамейке с каким-то парнем. Он обнял ее одной рукой.

— Дебби, это Гриффин.

— Приятно познакомиться, Дебби. — Гриффин протянул ладонь, я пожала ее и продолжала робко стоять, пока он не показал мне на другую сторону скамьи. — Садись.

Я опустилась на скамейку, чувствуя себя как на собеседовании.

— Первый курс? — спросил он, показав на «Антологию американской литературы» Нортона у меня в руке.

— Ага.

Он кивнул:

— Ты в курсе, что в букинисте Нортона можно купить от силы за десятку?

— Серьезно? Я за него только что в «Хоггис Фиджесе» целое состояние отвалила!

Они засмеялись.

— Или как там их контора называется... — Я покраснела, поняв, что переврала название.

— Всегда можно вернуть.

— Да ну, гемор. Вообще они там такие любезные. Еще и поставили мне несколько штампов в карту постоянного покупателя.

— Святая правда. Стоит туда зайти, как хочется скупить весь магазин. Ничто не сравнится с запахом новой книги, — сказала Ксанта.

Гриффин обнюхал мою сумку.

— Пахнет дорого, — подытожил он, стряхивая пепел с сигареты.

— Ты тоже с факультета литературы? — спросила я.

— Господь с тобой! Я рассчитываю после колледжа найти работу. Без обид. Я на последнем курсе физического.

— Звучит прикольно.

— Так и есть.

— Грифф — гений, — сообщила Ксанта. — Стипендиат Фонда!

— Стипендиат Фонда? Это как?

— Фонд колледжа выдает специальную стипендию. Я на втором курсе сдал экзамены. Их любой может сдать. Если справишься, тебе оплатят учебу. Плюс общежитие, питание и немного денег на руки. Вполне неплохо.

— Ага... — Я отметила для себя, что надо подать на стипендию Фонда и во что бы то ни стало ее получить.

Гриффин напоминал сына-подростка кого-нибудь из битлов: пышная кудрявая грива, на волосатой груди блестела монетка на цепочке.

— Гриффин, а ты откуда?

— Арди, графство Лауд.

— А по выговору и не скажешь.

— Ну спасибо.

— Наш копытчик тоже из Арди.

— Кто, прости?

— Резчик копыт. Не знаю, как его зовут, но выговор у него уморительный.

— Ты, видно, нечасто знакомишься с новыми людьми? Ни тебе предисловия насчет фермерского бэкграунда, сразу — хопа своим копытчиком! — Похоже, Гриффин изо всех сил старался меня смутить.

— Значит, у тебя уже есть планы после выпуска? — спросила я.

— Думаю специализироваться на океанографии.

— Ух ты! Будешь изучать изменения климата?

— Диссертацию я буду писать по ледниковым эпохам, особенностям формирования ледникового покрова и причинам, по которым ледники начали отступать.

— Круто.

— Он еще и репетитор, — тоном официального пресс-секретаря сообщила Ксанта.

— Время от времени. Платят мало, но на хлеб с маслом хватает.

— Пойдем выпьем, — предложила Ксанта. — Дебби, пошли с нами.

— Не могу, мне домой надо. У Джеймса день рождения.

— А, здорово! Ну ничего, в следующий раз. — Она повернулась к Гриффину. — Пошли со мной пить.

— Мне нужно зайти домой переодеться, — сказал Гриффин.

— Не дури, ты отлично выглядишь.

— Мне нравятся твои джинсы, — сказала я.

— Спасибо. — Он погладил торчащие из рваных черных джинсов колени. — Вообще-то они новые. «Томми Хилфигер». На этикетке они назывались состаренными.

— Преждевременная старость — как экзистенциально!

— Мой умудренный философ, — Ксанта взъерошила ему волосы. — Сколько они стоили?

— Не помню, фунтов двести.

— Ты в курсе, что в секонде такие продаются от силы за десятку? — спросила я.

— Ой-ой! — Ксанта ткнула его в живот.

Гриффин улыбнулся, но съязвить в ответ не сумел.

Я попрощалась и ушла со смутным ощущением победы.

Двадцать пять

Голова отяжелела от выпивки, а я ее и не удерживала. Сложилась пополам на стульчаке, так что живот касался внутренней поверхности бедер. Передо мной открылся перевернутый обзор места, которое я впервые побрила несколько часов назад. Раньше я только подравнивала жесткие волосы, перебирая их и приглаживая, будто мать, состригающая локоны своего малютки. Неужели у всех лобок после бритья розовый, в красных точках и похож на ощипанную курицу? Губы с редкими волосками, которые у меня не получилось достать бритвой, выглядели как кончик слоновьего хобота. Над ними, свесившись набок, торчал язык. Раньше я его не замечала. Неужели он всегда там был и высовывался из этой бороды?

Вот бы рядом оказались другие девчонки, как когда все набиваются в одну кабинку, чтобы распить припрятанные в сумочках миньоны и по очереди пописать. Кажется, побрилась я зря: никто, даже пьяные девчонки, украдкой не оценит, в какой презентабельный вид я себя привела. Обычно я спускаю трусы в последнюю секунду и сдвигаю ноги, чтобы спрятать свое гнездо, или вообще избегаю таких ситуаций, дожидаюсь снаружи и завязываю притворную дружбу с туалетной смотрительницей, которая сидит на табурете, раздавая квадратики туалетной бумаги и охраняя свою коллекцию дезодорантов и мятных леденцов.

По правде сказать, подруг у меня так и не появилось. В школе некоторые девочки терпели меня, как терпят приблудившихся кошек. Мне кое-как удалось втереться в компанию, которая тусовалась на задворках сборных домов, но в нее входили и мальчишки, да и продолжалось это всего несколько месяцев. Я сошлась с теми ребятами только потому, что целовалась с парнем из их компании. Когда у него появилась девушка, мы остались друзьями, насколько вообще можно дружить с парнями. Он по-прежнему пытался бросать драже мне в рот, пока девушка ему не запретила. Потом они начали обедать в кафешке, а я побоялась навязываться и стала ходить к сборным домам одна и читать.

Внимательно осмотрев свои излияния, я нажала кнопку смыва. На поверхности водянистого золота поднялась пена, словно на пинте пива. Потом, ерзая на стульчаке, стала взбивать прическу — сначала для объема, а потом уже ради удовольствия, — пока не стукнулась головой о стену кабинки.

Туалетная комната в «Кэссиди» обладала всем очарованием зимнего коровника. В углу под потолком свила гнездо какая-то птица. Кафельная плитка на стене была забрызгана ее дерьмом. Впрочем, Ширли ко дню рождения Джеймса раскошелилась на новый брусок мыла. Кран смесителя отвалился, поэтому, чтобы включить холодную воду, приходилось поворачивать ржавый гвоздь. Тут требовалась сноровка, так что обычно все ошпаривались кипятком. Рядом с раковиной установили зеркало во весь рост. Встав перед ним, я поразилась, до чего я похожа на беременную: все время забываю втянуть живот. На мне было черное платье в обтяжку и туфли на каблу-ках, уже успевшие натереть мне ноги до пузырей.

Освещение тут беспощадно. Волосы у меня слипшиеся и сальные, глаза черные, лицо бледное, а ниже все оранжевое от потекшего автозагара. На коленке алел прыщ. Попытавшись его выдавить, я заметила вокруг недобритые волоски. Самое обидное, что сегодня я старалась привести себя в порядок как следует. Честно не пожалела сил. У меня чуть мозг не взорвался, пока я решала, что надеть. К этому вечеру я эмоционально и физически готовилась много дней, даже недель.

Сделав глоток водки с лимонадом, я снова посмотрелась в зеркало. Так-то лучше. Нарцисс наверняка был пьян, когда влюбился в самого себя.

Выйдя из туалета, я подумывала, не найти ли маму, но испугалась, что она втянет меня в очередную свою ссору с Ширли. Мама хотела водрузить на один из столов пирог, приготовленный для Джеймса, но Ширли настаивала, чтобы мамино утешенье оставалось в подсобке, потому что настоящий пирогу нее уже есть. Мамин пирог был монументален: цифра два целиком состояла из вареных в мундире картофелин, а цифра пять — из восьми коврижек черного хлеба: и то, и другое Джеймс обожает. Справедливости ради стоит заметить, что картошку сварили только сегодня, она свежая, к тому же мама любезно предложила сама раздавать пирог и выразила готовность почистить картофелину и порезать хлеб каждому желающему. Ширли опасалась, что в таком случае гости примутся швыряться едой, испортят праздник и разгромят ее паб.

Ширли с мамой никогда не ладили. Еще до того, как мама сбила Джеймса с пути истинного, между ней и Ширли установился какой-то странный дух соперничества. Или ревности, не знаю. Обе они жаждали мужского внимания, и, стоя за барной стойкой, Ширли всегда получала его вдоволь. Но в душе она клуша, и ей не нравится, что мама вечера напролет подкатывает к завсегдатаям, отвлекая их от кружек. Дежурная шутка: когда в паб заглядывает мама, тот закрывается раньше времени.

Я обвела глазами толпу в поисках Билли и пристально, как гадалка, вглядывалась в лица женщин, надеясь понять, кто из них бреет только линию бикини, кто оставляет вертикальную полоску, а кто предпочитает бразильскую эпиляцию. Задержав взгляд на Аланне Бёрк, я представила, что под джинсами с высокой талией она вся как силиконовая. Она начала удалять воском волосы на руках в четвертом классе.

Интересно, догадывается ли хоть кто-то, что у меня в промежности нет волос? Осталось только что-то вроде утренней щетины, избавиться от которой мне не удалось, как бы тщательно я ни орудовала бритвой. Запусти какой-нибудь парень руку в мои хлопковые трусы, он бы решил, что гладит колючий мужской подбородок.

* * *

Господи боже, а вот и он.

Парень, который на мессе стоит позади всех.

* * *

Я прошествовала в так называемый стариковский бар. Надеясь, что он за мной наблюдает. Может, если я притворюсь, что его не существует, он меня заметит.

— Э-э-эй, Дебби!

Какой-то пьяный мальчишка, шатаясь, подошел и положил руку мне на плечо, чтобы не упасть. Кажется, кто-то из Кондронов. Лет тринадцати.

— Привет, — обратилась я к ладони на своем плече.

Уши у него горели от смущения, но выпивка развязала ему язык.

— Может, пососемся? — спросил он.

— Зайди, когда яйца отрастут, — ответила я, сняв с плеча его руку.

Его компания заржала, и я отошла подальше, чувствуя, что краснею. После стычки с тринадцатилеткой мое сердце билось чаще, чем следовало бы. Очевидно, до юного поколения дошел слух, что я целуюсь со всем, что шевелится. Стоит только попросить, или чтобы хоть приятель попросил за тебя.

Я целовалась с парнями из любопытства. Когда они целуются впервые, это заметно. Обычно так и бывает — даже теперь, когда нам по восемнадцать лет. Просто удивительно. Некоторые из них пользовались мной, как манекеном для краш-теста. Другие были уверены, что можно лапать меня за грудь или совать руки мне в трусы, пока я не выводила их из заблуждения. У меня все строго. Как-то поступила заявка воспроизвести перевернутый поцелуй Человека-паука. Другой парень прислал эсэмэску, когда на перемене пошел дождь, и позвал меня за сборные дома целоваться под дождем. Изо рта у него отвратно пахло жвачкой, и потом он рассыпался в благодарностях. Я боялась, что он позовет меня снова, а я не решусь отказать. Проблема в том, что, начав говорить «да», отказать бывает очень сложно. Я перецеловала кучу парней, которые мне не нравятся, исключительно из жалости. Я способствовала воплощению их фантазий в реальность. К сожалению, реальность всякий раз оказывалась мокрой и унылой. Я не девушка мечты, которую они себе воображали. А единственный, о котором мечтаю я, стоит на мессе позади всех.

Некоторые парни были вполне милы. Том Мерфи перед поцелуем снял очки, сложил их и пристроил на подоконнике, так что казалось, будто они за нами наблюдают. Прежде чем наклониться ко мне, он взял меня за руку и провел ладонью по моей щеке. Нам было по четырнадцать лет. Пожалуй, это был мой любимый поцелуй. Но с парнем, который бы по-настоящему мне нравился, я не целовалась никогда. Даже не представляю, каково это.

* * *

Музыка смолкла, и диджей вызвал Джеймса на двадцать пять поцелуев. Свой двадцать первый день рождения Джеймс провел в отпуске в Америке, и мама всегда горевала о том, что он не отметил праздник как следует. Наверное, он стал первым человеком в истории, кто отметил свои двадцать пять так, как принято праздновать совершеннолетие. Девушки выстроились в очередь, и я подумывала присоединиться, но целовать Джеймса было бы слишком странно — даже в щечку. Двое парней из команды по херлингу удерживали его на стуле. Двадцать третий поцелуй, двадцать четвертый... Джеймс встал и на двадцать пятый поцелуй вызвал маму.

Сладкие ощущения

Я в очередной раз зашла в Фейсбук, чтобы тайком изучить страничку Ксанты. Ксанта Вудс (2345 друзей). У меня их было семьдесят один. И то я из кожи вон лезла. Принимала запросы от людей, с которыми не разговаривала с начальной школы. От парикмахерш. От личных тренеров. На днях даже приняла в друзья какую-то организацию под названием «Сила Господня», лишь бы накрутить число френдов. Тяжело видеть эти цифры в скобках непосредственно после собственного имени.

Похоже, для Ксанты создание сетевого образа не составляло особого труда. На аватарке у нее стоял не какой-нибудь растянутый на пиксели снимок ее счастливой физиономии. Ксанта не до такой степени заурядна. Она выбрала черно-белый портрет взлетающей птицы. Я просмотрела ее предыдущие юзерпики. Вот затылок Ксанты на фоне голубого неба. А вот Ксанта, снятая с верхнего ракурса, с маргариткой за ухом, сидит на траве по-турецки и читает «Мидлмарч».

Наверное, она делает то же самое — встретится с кем-нибудь пару раз вживую, а потом выслеживает его в сети и буквально умоляет ее зафрендить. Так и вижу, как она пытается невзначай выведать у людей фамилии сразу же после знакомства.

Пришло уведомление о новом сообщении, и сердце выскочило из груди. Надо быть поспокойнее. Это Ксанта: «Дебби, привет! Вечером идем выпить, если хочешь — присоединяйся. Если стремаешься поздно возвращаться, ночуй у меня. Если не хочешь, я не обижусь! До связи X».

Что означает этот крестик? «Целую» или «полюбуйся на мой зашибенный греческий инициал»? Я печатаю ответ:

«Отлично! Где ты живешь?»

* * *

Ксанта жила на Джеймс-стрит, в квартире над секс-шопом под названием «Сладкие ощущения». В рекламе секс-шоп именовал себя «магазином и кинотеатром для взрослых». Я старалась не думать о том, что представляет собой этот кинотеатр. Потом я получила от Ксанты предупреждение, что возле входа в дом обосновался бомж. К моему облегчению, когда я приехала, его уже не было. Домофоном я пользоваться не умела, поэтому просто написала Ксанте: «Я тут!» Через пару минут тяжелая зеленая дверь распахнулась. Ксанта была в халате, с еще мокрыми после душа волосами.

— Привет! Я так рада, что ты выбралась!

Кажется, нам следовало обняться, и она улыбнулась, сглаживая неловкость.

— Спасибо, что пригласила! Ты точно не против, чтобы я осталась?

— Конечно! Надеюсь, ты не возражаешь, если я положутебя на диване? Он очень удобный.

— Конечно! Громадное спасибо. — Я обвела взглядом грязные кремовые стены подъезда и потертый коричневый ковролин. — Я почему-то думала, что ты живешь в общаге.

— Если бы! Нет, папа купил эту квартиру, когда под ней еще не было секс-шопа. Думал, будет выгодная инвестиция.

— Твой папа лендлорд?

— Ха-ха, он бы с удовольствием. Звучит как средневековый злодей. Но нет, это его единственная недвижимость, не считая нашего семейного дома. Он врач. Кстати, сегодня вечером он работает в неотложке через дорогу.

— Круто. — Я вежливо улыбнулась.

— Ага. Извини, что приходится подниматься по лестнице. Лифт сломан.

— Ничего страшного, мне как раз не хватает тренировок. Нагрузка совсем не повредит.

Мы оказались в коридоре со множеством дверей. По шуму сразу было ясно, которая из них ее. Дверь подпирала туфля на шпильке. Я отметила это с облегчением. Потому что не знала, надевать ли каблуки.

В спальню набились четыре девушки разной степени готовности. Я узнала Орлу — соседку по квартире. В углу Гриффин подбирал плейлист. Никто из них не обратил на мое появление никакого внимания. Квартирка была тесная — ни ступить, ни повернуться, как выражался Билли. Крошечная кухонька, развернутый к окну диван и балкончик, больше напоминавший тюремный.

Ксанта развела руками:

— Mi casa es su casa.

— Можно я угадаю, какая комната твоя?

— Давай.

Я показала на комнату, ближайшую к ванной, с огромным вязаным покрывалом на кровати.

— Неужели это так очевидно? — удивилась Ксанта.

— Ага, — сказала я.

Она вошла в комнату следом за мной. Вдоль стены были сложены книги. На прикроватной тумбочке стояли керамический слон, ароматические палочки и старинный фотоаппарат.

— «Роллейфлекс»? — спросила я.

— Ага, получила в подарок на двадцатиоднолетие.

Она подняла камеру и навела на меня. Я инстинктивно прикрыла рукой лицо, будто выходящая из суда преступница.

— Тебе двадцать один? — спросила я.

— Угу... Я училась на художественных курсах в Национальном колледже искусств и дизайна, прежде чем пойти на этот гуманитарный курс. Красиво жить не запретишь...

Впервые за все время нашего знакомства я видела Ксанту смущенной.

— Классно, — с некоторым облегчением заметила я. Вот почему она так легко влилась в студенческую жизнь — ей не впервой.

— Что будешь пить? Могу предложить теплое польское пиво из «Альди».

— Не беспокойся, у меня с собой бутылка вина из «Лидла» за три евро. Пойдет за милую душу.

— Ну, чистые стаканы закончились, но в шкафу есть кружки.

— Идеально, — ответила я.

* * *

Остальные девчонки заметили меня только после того, как я сняла пальто.

— Прикольный комбез, — сказала самая неприветливая из них, смерив меня взглядом, и снова отвернулась к зеркалу, чтобы дорисовать стрелку на глазу.

— Спасибо, это мамин.

— Мило. — Она посмотрела в зеркало на Ксанту. — Ноги прячем или показываем?

Ксанта пожала плечами:

— Я еще не решила.

Поэтому я и выбрала комбинезон. Как золотую середину между первым и вторым вариантом. Первый означал бы джинсы и нарядный топ, второй потребовал бы усилий: побрить ноги, намазаться автозагаром и надеть платье.

— Шарлотта Рэмплинг, — сообщил Гриффин. Он разглядывал меня, склонив голову набок. Я почувствовала, как накатывает горячая волна, покрывая шею и грудь красными пятнами. — И что-то от Белль Дингл из сериала «Ферма Эммердейл».

— Грифф, поганец! А ну прекрати! — одернула Ксанта.

— А ты немножко похож на Гарри Стайлза, — сказала ему я.

Ксанта рассмеялась:

— Это прямое оскорбление.

— Куда идем? — спросила я.

— В «Работягу».

— Это где?

— На набережной.

— А звучит так, будто в каменоломне.

Неприветливая девушка села рядом со мной, закинув ногу на ногу.

— Так ты, что ли, с настоящей фермы?

— А что, бывают ненастоящие?

Судя по ее выражению лица, я ей понравилась.

* * *

Я пила вино из детской кружки-непроливайки, оставшейся после предыдущей жилицы. Кружка была ярко-розовая, с изображением Маленькой принцессы. Уговорив три такие кружечки, я превратилась в отъявленную деревенщину. Использовав подоконник в качестве барабана, стала учить всех петь «Не забудь лопату^7» Кристи Мура.

Ксанта переоделась в облегающие брюки из красной кожи — нормальный человек в таких выглядел бы нелепо — и простую белую футболку. На шее у нее висел серебряный слоник. На ногах были кеды-конверсы. Остальные девчонки все еще выпивали в пижамах, но с уложенными волосами и при полном макияже, дожидаясь, пока Ксанта определит сегодняшний стиль для всей компании. Следующие полчаса девчонки по очереди уходили в ванную и переодевались в черные кожаные брюки, футболки и обувь на плоской подошве. А я как дура пришла на каблуках.

Ксанта как будто не замечала собственной власти. Сидя на колене у Гриффина, она попивала польское пиво.

— Так вы парочка? — спросила я.

Все расхохотались. Гриффин протянул руку и сжал мою ладонь.

— Ты такая свежая, обожаю!

— У вас в глубинке что, геев не бывает? — спросила одна из девчонок.

— Что? Но ты такой красивый... — сказала я.

— Это точно. — Ксанта взъерошила его кудри. — Девушки вечно спрашивают меня, как бы споить его и вернуть на путь истинный.

— Хищницы вы, почти сплошь, — посетовал Гриффин.

Ни с того ни с сего я обозлилась на обоих — на Ксанту, задавшую дресс-код в стиле кэжуал, и на Гриффина, потому что решила, будто он со мной заигрывает. Я была даже уверена, что заигрывает, и теперь чувствовала, что меня надули.

— Знаешь, когда мы познакомились, я подумала, что тебя зовут Санта, — говорю я Ксанте. — Как Санта-Клауса.

— Боже, как тебе подходит это имя! Идеально! — Гриффин потряхивал коленом, на котором сидела Ксанта. — У нас теперь свой Санта!

Когда я встала, чтобы наполнить свою непроливайку, Ксанта раскрыла объятия и похлопала себя по коленям:

— Иди-ка сюда, посиди у Санты на коленках.

Я уселась к ней на колени, и она обняла меня за талию. Почувствовав руки Гриффина на спине, я снова завела песню.

Парни

— Господи Иисусе, проснись, пожалуйста.

Мои ресницы слиплись. Пальцем я приоткрыла себе веко. Я лежала голая в кровати, которой не узнавала, и меня расталкивал незнакомый парень.

— Доброе утро, — пробормотала я.

— Слава тебе, Господи. Слушай, извини, но мне надо идти.

— Ладно, пока.

— Я не могу тебя здесь оставить.

— А где Санта?

— Кто?

— Санта, — нахмурившись, повторила я.

Он сел на корточки рядом с кроватью и посмотрел на меня.

— Я договорился пообедать с матерью и не могу оставить тебя в своей постели.

— Ясно...

— Так что буду благодарен, если ты оденешься.

— Ладно. — Я пыталась нащупать в постели свое нижнее белье.

— Вот они. — Он поднял мои валявшиеся на полу рядом с кроватью трусы и швырнул их мне в лицо.

— Можешь одолжить мне какие-нибудь кеды? — спросила я.

— У меня нет кед.

— Не могу же я расхаживать на каблуках средь бела дня.

— Придется.

— Ты же херлер, — вспомнила я.

— Да, — раздраженно признал он.

— Ты играешь за графство.

— Когда-то играл за юниоров.

— Какого размера у тебя клюшка?

— Тридцать второго.

— Маленькая.

— Да.

— Где ты играешь?

— Мне будет не до игр, если опоздаю на встречу с матерью. Она мне ноги переломает.

— Ты отдаешь ей в стирку свою грязную одежду?

— Честно говоря, да, — улыбнулся он.

— Кажется, на данном этапе наших отношений еще рановато знакомиться с родителями.

— Это точно, — согласился он.

* * *

Обойдясь без неуклюжих прощальных поцелуев, он объяснил мне, как пройти на железнодорожную станцию. Гордость не позволила мне спросить, почему мы не можем воспользоваться одним средством передвижения. Он достал из кармана ключи от машины, нажатием кнопки открыл дверцы своего дизельного «гольфа» и укатил в направлении города.

Под насмешливыми взглядами прохожих я зацокала на станцию, кайфуя от собственной смелости, порочности и крутости. Чувствуя себя настоящей дьяволицей. А потом вспомнила, что сказал ночью Гриффин, когда я споткнулась и свалилась с лестницы в пабе. «Чем ниже самооценка, тем выше каблуки». Наверное, он решил, будто я так нагрузилась, что не услышу. Болезненный укол пронзил мне сердце, проникнув сквозь пьяный туман.

* * *

Прислонив голову к вибрирующему окну поезда, идущего назад в город, я заглянула в телефон. Одиннадцать пропущенных звонков. Сообщение от Ксанты.

«Дебс, ты как?»

«Привет, Санта. Проснулась в Драмкондре с херлером, играющим за графство. Еду к тебе.»

«Ха-ха, ну ты даешь. Я поставила чайник.»

Я ощущала себя под властью истории, постепенно воссоздающейся у меня в голове. Вот я встречаю парня на тусовке — кажется, я использовала его в качестве опоры: пока мы целовались, я могла держаться на ногах. Вот я теряю из вида Ксанту и Гриффина. Вот обжигаю нёбо картошкой фри. Вот мы целую вечность сидим на бордюре и бродим под дождем по черно-синим улицам в поисках такси, которое отвезло бы нас к нему домой. Вот неуклюже играем в херлинг в гостиной вместе с его соседями по дому. Вот я падаю в кровать и кладу голову на его теплую грудь, не думая ни о чем и не боясь уснуть.

Когда я приехала к Ксанте, в квартире не было никого, кроме нее. Она сидела в постели, подложив под спину две подушки, как пациентка в больнице.

— Тут пахнет парнем.

— Вряд ли Грифф считается за парня.

— Он что, у тебя ночевал?

— Мы вчера вместе здесь вырубились. Возможно, мы целовались. Это не важно. Он гей.

— Может, не такой уж он и гей? Скажи начистоту.

— Стопроцентный гей. — Ксанта вздохнула. — Я всегда была к нему неравнодушна. И когда он признался мне в своей ориентации, я вроде как испытала облегчение. Типа, дело не во мне, просто я не того пола. Думаешь, это глупо?

— Если честно, по-моему, он немного говнистый.

— Знаю, — засмеялась она. — Ты сразу дала это понять.

— Черт, правда, что ли?

— Да, Дебби. Грифф в курсе, что, по твоему мнению, он выглядит нелепо в своих дорогущих рваных джинсах.

Я пожала плечами:

— Ну, вчера ночью он со мной расквитался.

— Что он сказанул на этот раз?

— Смеялся над тем, что я пришла на каблуках. Сказал что-то в духе того, что высокие каблуки носят девушки с низкой самооценкой.

Ксанта нахмурилась:

— Не обращай внимания. У Гриффа свои закидоны. Иногда он ревнует.

— С какой стати?

— Ты привлекательная девушка, нравишься парням. А Грифф часто западает на натуралов. Ему потребовалось много времени, чтобы принять свою сексуальность. Он до сих пор не принял ее до конца.

— Ясно...

Тишина наполнилась гулом закипающего чайника. Он задрожал, затрясся и наконец со щелчком выключился.

— Ты пьешь чай с молоком? — спросила Ксанта.

— Я живу на молочной ферме.

— А, ну да. Овсяное сгодится? Другого у меня нет. Вообще-то оно приятное на вкус. Сладкое.

— Да, пусть будет овсяное. У тебя что, непереносимость лактозы?

— Ха-ха, нет. — Она покраснела. — Вообще-то я веганка.

Я ахнула в притворном изумлении:

— Правда?

— Ага, я стараюсь это не афишировать.

— За веганами такого не водится.

— Да уж, мы новые Свидетели Иеговы. Ну так что, каку тебя сложилось с этим твоим херлером?

— Все круто. Он попросил мой телефон, но я дала ему неправильный номер, — соврала я.

— Почему?

Я пожала плечами:

— У нас нет ничего общего.

— Откуда ты знаешь?

— Мне вечно нравятся парни, с которыми у меня нет ничего общего.

— Может, ты просто не даешь себе труда узнать их получше.

— Может быть. А как насчет тебя? — спросила я. — Есть парни на примете?

— Вообще-то есть один. Мы познакомились на прошлой неделе и теперь переписываемся. Ничего серьезного, но он милый. Изучает физиотерапию в Университетском колледже Дублина. Вообще-то он тоже херлер, но у него на странице ни одной портретной фотки, только матчи по херлингу. Странно как-то. — Ксанта открыла на мобильнике его аватарку и повернула экран ко мне. — Его тут толком не видно. Он в шлеме.

— Я его знаю, — сказала я. Это был тот самый парень, который на мессе стоит позади всех. — Мы учились в одной школе.

— О боже! Сума сойти. Какой он?

Я надеялась, ей не было слышно, как застучало сердце у меня в ушах.

— То есть я его не знаю. Кажется, мы даже парой слов ни разу не перекинулись.

— Но он тебе нравится?

— В каком смысле?

— Ну как человек. Он милый?

— Ты с ним знакома. Ты знаешь его лучше, чем я.

— Он центральный защитник? Мне он сказал, что он центральный защитник.

— Уверена, что он тебе не соврал. Я сто лет не видела ни одного матча по херлингу.

Я читала в местной газете о каждой игре с его участием. В прошлую субботу его счет с позиции крайнего нападающего составил 5:1.

— Кажется, он хорошо играет. Только про херлинг и говорит. Настрой у него серьезный.

— Ага.

— Ты когда-нибудь видела его в игре?

— А то. У нас много хороших игроков. Они всюду клюшки таскают, даже на мессу. Оставляют их возле церкви, когда входят, а после службы забирают.

— О боже, он ходит к мессе? Прелесть какая!

— Ага. Заняться у нас особо нечем, так что это скорее повод пообщаться и поглазеть на соседей.

Ксанта улыбнулась:

— Ты и правда живешь в девятнадцатом веке.

— Иногда.

— Просто чума. Ладно, мне пока все это нравится! Завтра мы идем в кино. Спрошу его, знает ли он тебя.

— О господи, не надо. В смысле, в лицо мы друг друга знаем, но не знакомы.

— Не сомневаюсь, что он от тебя в восторге. Похоже, у вас очаровательная деревушка.

— Спасибо. Я только... — Я показала в сторону ванной. — Я только схожу пописаю.

— Не обязательно мне это сообщать.

— О чем? — не поняла я.

— О том, что ты идешь писать.

— Ой, извини. Это с похмелья, — сказала я, закрываясь в туалете.

В висках стучало. Руки тряслись. Я вовсе не плачу из-за парня, которого почти не знаю, это просто похмелье, убеждала я себя. Другого и быть не может.

Поезд

Я могла поехать домой в любое время, но оказалась на станции в час пик. Вагон был набит битком. Жарило, как в печке. Люди понемногу сдавали личное пространство. Руки тянулись к желтым стойкам и поручням, пальцы, плечи, бедра и сумки прижимались друг к другу. С этими незнакомцами я успела пережить больше физических контактов, чем с собственной родней, а поезд еще даже не покинул станцию Коннолли.

Мельком я заметила, как кто-то забрасывает в вагон сумку со спортивным снаряжением, и у меня зашлось сердце — но это был не он. Я позволила себе пофантазировать о том, что произошло бы, окажись это он. Нам пришлось бы поздороваться. Поболтать о том о сем. А может, наши взгляды встретились бы на одну опасную секунду, а потом мы отвели бы глаза, и мир снова встал бы на место. Мы бы молча стояли бок о бок, и я гадала бы, слышит ли он биение моего сердца, чувствует ли такую же умопомрачительную щекотку в голове.

Хорошо одетая женщина в сапогах до колен влетела в вагон и стала проталкиваться к местам для инвалидов.

— Я беременна, — объявила она.

Не сомневаюсь, что все подумали одно и то же: не так уж она и беременна. В конце концов, она же на каблуках. Скорее всего, пассажиры нашего вагона услышали эту новость раньше, чем большинство ее родни и друзей.

Мне стало жаль трех пенсионеров и мужчину, рядом с которым стояли костыли. Женщина за семьдесят уступила место. Самопровозглашенная беременная уселась, закинула ногу на ногу и достала журнал. Я заметила, что какой-то лысый мужчина неодобрительно цокает и качает головой. Он поймал мой взгляд, и я отвела глаза. Я на горьком опыте научилась не вступать в разговоры с незнакомыми ворчунами.

В результате меня притиснули к красивому мужчине в деловом костюме. Худощавый, но хорошо сложенный, он был бы похож на Экшен-Мена, если бы тот не был родом из Голуэя, а родился и вырос в каком-нибудь из гэлтахтов. Сквозь тесную белую рубашку с готовыми отлететь пуговицами, прилегавшую к телу плотно, будто корсет, виднелись грудные мышцы. Один из немногих пассажиров, которые ничего не слушают в наушниках и не смотрят в телефон, он неотрывно глядел в пол.

Поезд дернулся, замедляясь перед очередной остановкой. Меня швырнуло на мужчину. Я пробормотала извинения, но он меня даже не заметил. Мы по-прежнему соприкасались плечами. Я устала. Прислонив голову к желтой стойке, я стала клевать носом.

* * *

Поезд рывком тронулся, и я проснулась. Моя голова лежала у мужчины на плече.

— Простите, пожалуйста! — Я отскочила в сторону.

— Ничего страшного. — Он, кашлянув, пригладил рубашку. — Я и сам задремал.

Я почувствовала, что краснею. Еще ни разу не взглянув ему в глаза, я ощущала, что мы стали слишком близки. Он направился к выходу из вагона. Мы были в Мейнуте. В вагоне объявили, что это конечная. Мужчина нажал на мигающую зеленую кнопку, чтобы открыть двери.

Теперь я смотрела на него иначе. Постепенно узнавала его, будто актера, играющего новую роль в другом фильме. Он попал в контекст и занял свое место в моей системе координат. Я побывала у него в голове и только что проснулась. И я знала, как он собирается это сделать. Он обдумывал это каждый день в поезде по пути домой с работы. Он планировал лучший способ самоубийства.

Это случится в следующем месяце. Он наплетет что-нибудь своей беременной жене, которая будет смотреть «Игру престолов», лежа на угловом диване вместе с их собакой. Она привыкла, что по вечерам он отправляется покататься на машине в одиночестве. Она это одобряет. По ее мнению, ему полезно выбираться из дома. А то он сам не свой с тех пор, как потянул крестообразную связку и вынужден был отказаться от подготовки к ультрамарафону. Итак, он отправится в одну из своих поездок, выключит радио и примется кричать на самого себя, пока не расплачется, пока не ощутит, что испытает облегчение, только покончив со всем. Он вылетит с дороги, чтобы уж наверняка. Сымитирует аварию, чтобы не причинять родным еще большего горя.

* * *

Я сдержала свой первый порыв тронуть его за плечо. Что я смогу сказать? Передать ему некое таинственное послание? Обнять его? Какой бы вариант действий я себе ни представляла, все они казались слишком театральными для окончания повседневной поездки на пригородном поезде. Поэтому я только смотрела, как он исчезает за турникетом вместе со всеми остальными.

Инкуб

За нами гонятся. Нас целая толпа — эти люди мне незнакомы, но во сне. как это бывает, я их знаю. Кажется, я возглавляю бегство, потому что не останавливаюсь, чтобы помочь остальным. Сон буксует, словно застряв между движущимися шестернями, а потом захватывает меня целиком.

Я в пещере. Мы скованы вместе — человеческая цепь, бредущая к водоему. Нас сталкивают в воду. Вода горячая, как жидкий огонь. Я плыву прочь и, обнаженная, оказываюсь на пляже. Маленькая девочка накрывает мне плечи одеялом из фольги, словно я только что пробежала марафон, и жестом велит встать в очередь из обгоревших на солнце людей.

Атмосфера, будто в приемной у санаторного дантиста. Я жду, пока меня не вызывает женщина в островерхой шляпе. Забрав у меня одеяло, она осматривает мое тело. Потом берет скальпель и осторожно делает надрез надо лбом поперек линии роста волос.

Она начинает снимать кожу с моего кричащего лица. Волосяной шлем отваливается с затылка, будто скорлупа с разбитого кокоса. Женщина медленно и методично орудует скальпелем, стараясь освежевать меня с головы до ног, не порвав кожи.

* * *

Я проснулась с криком, хватаясь за лицо. Я была в маминой постели. Мама притянула меня к себе и перевернула подушку холодной стороной вверх. Она крепко обняла меня и стала укачивать, приговаривая: «Ш-шшш. Ш-шш!» — мне на ухо. Я так рыдала, что она не могла разобрать моих слов, но я все повторяла раз за разом:

— Внутри меня был мужчина, внутри меня был мужчина, внутри меня был мужчина...

Стромбус

Я снова проснулась, прижимая к уху что-то холодное и твердое. Это морская ракушка, которая обычно лежит у мамы на комоде, — стромбус, больше моей ладони, с белыми завитками и раскрытыми розовыми губами, за которыми виден рот. Я просунула в ракушку пальцы. Внутри она гладкая и почти влажная, снаружи — сухая, будто древняя керамическая пиала.

— Доброе утро. — Мама сидела в изножье кровати.

— Зачем? — спросила я, показывая ей ракушку.

— Иногда я ей пользуюсь. — Она пожала плечами. — Я не вкладывала ее тебе в руку, просто положила рядом с подушкой. Ты потянулась к ней, и она тебя успокоила. Ты металась во сне. — Она коснулась моего лба тыльной стороной ладони. — У тебя температура.

Я чувствовала себя как с похмелья.

— Который час? — спросила я.

— Это не важно.

— Мне надо быть в колледже.

— Помнишь, как ты сюда пришла?

— Мне приснился плохой сон, — сказала я.

— Правильно, — сказала она и, потянувшись через кровать, взяла меня за руку. — Тебе приснился чужой сон.

Я села в постели.

— Чего?

— Ты же не думаешь, что сама такое навоображала?

— Господи, мам, со мной все в порядке.

Она смотрела на меня так пристально, словно поймала меня за мастурбацией.

— Я знаю, что ты знаешь, что это не твой кошмар.

Я легла и накрыла голову подушкой.

— Мне нужно в колледж.

— Сейчас два часа дня.

— Что? Почему ты меня не разбудила?

— Тебе надо было хорошенько выспаться.

— Мам, оставь меня, пожалуйста, в покое.

— Ты у меня в постели.

— Ладно, тогда я ухожу. — Я скинула с себя одеяло и сбросила с кровати. — Ты чем-то меня опоила?

— Что? Зачем мне тебя опаивать?

— Проехали.

— Что за вопросы такие?

— Мам, прости меня. Пожалуйста. Это все мой дурной сон, а сейчас я хочу забыть о нем и нормально прожить этот день, точнее, его остаток.

— Это не твой сон. Он не был твоим. Ты его только увидела, как свидетель. — Мама смотрела на меня в упор. — Ты сама сказала: «Внутри меня был мужчина».

— Ты оставила мне пообедать? — Я попыталась сменить тему.

Она плюхнулась на кровать.

— У тебя давно не было таких снов.

Стоило мне выйти из комнаты, как тошнота исчезла. Я представила себе анфиладу дверных проемов и скользнула сквозь них, прежде чем выйти в поле навестить Билли.

Пробуждение

Я постучала в дверь трейлера, но Билли дома не было. На кухонной стойке стоял раскрытый лэптоп. Это серебристый макбук с синей заставкой. По монитору, будто рыбы по подиуму океанского дна, парили определения слов. Я дотронулась до тачпада, и экран загорелся, открыв увенчанный синей шапкой мир Фейсбука. Аккаунт, с которого туда вошли, был мне незнаком. На юзерпике размером с ноготь, явно с закосом под другую эпоху, красовался мужчина в прикиде сороковых годов. Я нажала на картинку. На экране выскочила сепия — старик в твидовом пиджаке. С нижней койки слетело пуховое покрывало, и из-под одеял явился Билли.

— О дивный новый мир, где обитают такие люди6

— Прикидываешься на Фейсбуке Патриком Каванахом? — спросила я.

— Всего лишь поддерживаю его строптивый дух.

— Зачем?

— Я решил воскресить из мертвых и перенести в киберпространство самую большую сволочь в истории. Выбор стоял между ним, Сталиным и бровями Яхья Хана.

— Понимаю. Вполне разумно.

— Поди-ка сюда, — позвал он, выбегая из трейлера.

Я следую за ним и останавливаюсь в дверном проеме. Он раскидывает руки и преклоняет колена перед спутниковой тарелкой на крыше дома.

— Узри! Я дарю тебе новое измерение. Или узника, уползающего назад в Сократову пещеру, чтобы поклоняться новым, более ярким теням.

— Во сколько тебе это обошлось?

— Что-что? Кажется, ты сказала: «Спасибо, Билли, я перестану предъявлять тебе нелепые требования и воспользуюсь счастливой возможностью учиться в колледже»?

— Это мой ноутбук? — улыбнулась я.

Билли покачал головой:

— Ох уж эти женщины. Будем пользоваться им вместе. Надо же мне как-то обновлять свои несчастные статусы.

— Почему бы тебе не посидеть в Фейсбуке под собственным именем, жалкий лузер? Хотя лучше забудь, что я это сказала. Откуда у тебя такие деньжищи?

— Хочешь жить — умей вертеться, — ухмыльнулся Билли. — Твоя мать сказала, ты весь день в кровати провалялась.

— Я вчера вырубилась как убитая. Даже не понимала, сколько проспала, пока не проснулась.

— Ты только проснулась? Ну ты даешь.

— Ага. Мне приснился плохой сон.

Билли посмотрел на меня:

— Ты же не говорила об этом матери?

— Ну...

— Дебби, какого хрена? Так вот почему она такая довольная. Нечего ее поощрять.

— Я ей не говорила, она сама поняла.

— Да что ты.

— Я проснулась у нее в постели — наверное, пришла туда во сне. Так что я не прибегала к ней, чтобы пооткровенничать.

— Ну, по-моему, именно это ты и сделала.

— Не могу же я контролировать себя во сне.

— Начинается... Слушай, Дебс, об одном тебя прошу: постарайся ради своего же блага не вспоминать свои сны. Пожалуйста.

— И как мне это сделать?

— Запросто. Не надо видеть сны. Как по мне, метод вполне рабочий.

— Хочешь сказать, ты не помнишь своих снов?

— Не помню. И ты не вспоминай, если сама себе не враг.

— Игнорируй свои сны — очень здравый совет.

— Другими словами, Покахонтас, река раздваивается, а ты гребешь в своем маленьком каноэ. Ты можешь поплыть либо по рукаву с ровным, спокойным течением, либо по бурному руслу. Не приходи ко мне плакаться, если в конечном счете лодка твоего разума перевернется, как перевернулась лодка твоей матери. Она больна, Дебс. Не позволяй ей утянуть тебя на дно.

— Мне страшно засыпать.

— Когда ты была маленькой, она застращала тебя, внушив, будто ты обладаешь даром видеть чужие сны. Я еле удержался, чтобы ее не побить.

— Я такого не помню.

— Вот и хорошо. Не обращай на нее внимания. — Дядя похлопал меня по спине. — А теперь иди подкрепись. Потом возвращайся сюда — научишь меня пользоваться Ютьюбом.

Молочная ванна

Ложиться спать мне было страшно. Хотелось пойти и постучаться в дверь трейлера, но я уже не ребенок. Пора перестать выглядывать из окна спальни в поисках полной луны. Я попыталась воткнуться в телефон, но интернет был слишком медленный. От прохладной стороны подушки казалось, словно моя голова покоится на воде. А потом вспомнилось, как однажды мама искупала меня в молочной ванне.

Прокравшись вниз по лестнице, я накинула поверх пижамы одну из курток Билли, открыла заднюю дверь и с облегчением ощутила на лице ночной ветер. В свете моего телефонного фонарика телятник походил на серебряный замок. Я взяла бидон и пустое ведро.

Молоко шелковой струей ударило в дно ведра. Почувствовав, что кто-то схватил меня за локоть, я обернулась и увидела теленка, посасывающего мою руку. Он отступил в глубину хлева. Я протянула к нему руку и пошевелила пальцами. Он снова подошел, наклонив голову. Наконец, обнюхав меня и лизнув кончики моих пальцев, он позволил просунуть их себе в рот.

Расстроенный, что не сумел добыть из моих пальцев желанное молоко, он сосал их все сильнее. Во рту у него было тепло. Я ощущала ребрышки на его нёбе. Вынула руку. По ней тянулась слюна, соединяя пальцы перепонками.

Я поволокла тяжелое ведро к задней двери. Оно стукалось о ногу.. В поле ревела корова. Направив на нее фонарик, я увидела, что она телится, опустившись на колени. Теленок все еще был в амниотическом мешке.

Я знала, что это плохо. Обычно розовый воздушный шар рвется и несколько часов свисает с коровьего хвоста, пока не придет Джейкоб и его не съест. Я смотрела, как корова выталкивает из себя мешок, будто гигантского кальмара. Он склизким пузырем соскользнул в траву. Стоит только ткнуть его, и он лопнет. Я понимала, что надо позвать Билли, но не знала, как объяснить, что я забыла во дворе в такой поздний час. И так устала, что даже не была уверена, что это происходит на самом деле.

* * *

Медленно, стараясь не расплескать ни капли из ведра, я поднялась по лестнице, наполнила ванну горячей водой и вылила в нее молоко. Оно расползалось под водой, словно дым. На поверхности, сцепившись стеблями, плавали веточки сушеной лаванды. Мама бросала в ванну симпатичные белоголовые сорняки из сада, похожие на побеги гипсофилы, но я от них покрываюсь сыпью.

Однажды, когда мне приснился очень плохой сон, мама искупала меня в молочной ванне. Я разбудила ее, забравшись к ней в кровать и коснувшись холодными пятками ее сонных ног. Когда она открыла глаза, я на мгновение затаила дыхание, но она не стала рутаться. Выпроводив меня из постели, она отвела меня в ванную и велела раздеться, пока она принесет из телятника молоко. Я стояла на холодной кафельной плитке в предутренней тишине и, скрестив руки на плоской груди, смотрела, как из кранов хлещет вода. По загривку рябью бежали волны мурашек. Мертвенный свет окрашивал все синевой.

Мама вернулась с тяжелым ведром молока, зажав в кулаке букетик маргариток из сада. Я переворачивала их, сидя в ванне, и смотрела, как белые зонтики с пурпурными кончиками лепестков подпрыгивают на воде вверх тормашками.

Она попыталась научить меня задерживать дыхание под водой. Продержавшись полсекунды, я с плеском вынырнула на поверхность. Она снова толкнула мою голову под воду, но я укусила ее за палец. Тогда она за волосы вытащила меня из ванны и выдернула пробку. Я смотрела, как слив глотает головки моих маргариток.

— Теперь ты довольна? — заорала мама. Ее крик эхом отскакивал от стен ванной. Я истошно рыдала. — Держи голову под водой, — велела она. — Это поможет от снов.

Поэтому я постаралась изо всех сил. Я оставалась под водой, пока горячие цвета не засверкали и не прожгли дыры в моих веках. Когда я поднялась из-под воды, у меня горело горло, но к маме вернулось хорошее настроение. Собрав пористые желтые сердцевинки маргариток, она принялась кругами втирать их мне в спину, а потом грубыми, быстрыми движениями обсушила меня полотенцем.

— После этого будешь спать крепким сном, — сказала она, щекоча дыханием волоски у меня в ухе. — Крепким сном, — повторила она и оказалась права: после молочной ванны сновидения ушли.

Молочная вода обожгла мне палец ноги, потом ступню, наконец достигла подбородка и озером разошлась вокруг шеи. Сливки поднялись кверху, на поверхности свернулись белые островки. Из ванны поднимались клубы пара, и я все туже наматывала цепочку пробки на большой палец ноги, пока боль не стала ощутимой.

Я лежала в воде враскоряку, пока кончики пальцев не сморщились, как у мудрой старухи. Торчащие из воды коленки мерзли. Прижав к груди веточки лаванды, я притворилась трупом в гробу или обнаженной невестой. Провела букетом вверх-вниз по телу, изгибаясь, чтобы дотянуться до задней поверхности бедер, и поглаживая каждый участок кожи. Лицу от цветов стало щекотно.

* * *

Под душем, вымывая из волос молоко, я позволила себе заплакать. Слезы приносят облегчение, утешение, как когда я касаюсь своего тела перед сном, чтобы убедиться, что я — по-прежнему я, что я еще здесь, еще жива.

Эпитония

Проснувшись, я нашла под подушкой письмо. Наверное, ночью мама услышала шум воды в ванной. Я открыла конверт, и мне в ладонь выпала крохотная ракушка. Я тотчас ее узнала — это одна из моих любимиц. Она называется эпитонией, или винтовой лестницей, потому что изнутри ее спираль устроена именно так.

Ракушки помогают. Собирай их на пляжах. Промывай под краном. Носи в карманах как обереги. Раковины умеют слушать. Ракушки — это окаменелые мысли, окостенелые сны. Они знают, каково покидать себя, оставляя позади холодную костяную эхо-камеру в ожидании, что их череп займут другие.

Я держала малюсенькую белую ракушку на ладони. Снаружи она — как штопор. Изнутри — как винтовая лестница, ожидающая, пока по ней не скатится сон.

Теория литературы

Единственное, чему я научилась в колледже, это скрытность. Главным образом я скрывала свою родню. Не то чтобы я никогда о ней не говорила. Напротив, я постоянно упоминала родственников в разговорах, превращая их в мрачных персонажей гротескных романов Патрика Маккейба. Вот почему я обозлилась, когда Ксанта вынула из моей тетради листок бумаги и, нахмурившись, стала его изучать. Это было мамино письмо. Письмо, в котором лежала эпитония.

— Это ты написала?

— Нет, отдай.

Еще раз взглянув на письмо, она вернула его мне.

— Если ты его написала, то надо его отправить.

— Оно не мое.

— Тогда кто его написал?

— Мама.

— Она поэтесса?

— Куда там! — Я рассмеялась.

— Ну, это талантливо написано.

— Это чепуха на постном масле.

— Нет, правда, у нее талант.

Я не могла понять, чего она хочет — польстить или поддеть.

— Это никто не напечатает.

— Еще как напечатают. Я бы хотела с ней познакомиться. С твоей мамой.

— Познакомитесь на Рождество.

На зимние каникулы Ксанта собиралась поехать знакомиться с семьей своего нового парня. Поскольку дорога к ним шла через нас, в Стефанову ночь, мы с ней собрались пить в пабе горячий виски. Я уже решила, что надену.

Тем утром я пошла в спортзал. Мой комплекс ограничивается беговой дорожкой, потому что это единственный тренажер, которым я умею пользоваться. Мне не хватает уверенности в себе, чтобы с идиотской ухмылкой попытаться управиться с остальными. Все равно я не настолько накачанная, чтобы идти в зону силовых тренажеров. Мне страшно, что меня сшибут с ног или отпихнут парни с роскошными бицепсами.

Я пробежала десять километров. Иногда я вступаю в пассивно-агрессивное соревнование и пытаюсь обставить соседей по дорожке, особенно если они симпатичные. Какой бы опустошенной я себя ни ощущала, последний километр я всегда пробегаю на полной скорости — просто чтобы почувствовать, что по-прежнему существую. Грохот сердца заставляет осознать: я здесь. Я жива.

* * *

После зала я встретилась с Ксантой и Орлой у гуманитарного корпуса. Мы устроили пикник: взяли большую пачку чипсов и ржаные булочки. Я купила хумус, чтобы макать в него свою булку.

Лучше было бы обойтись без Орлы. Наши разговоры становятся интересней, когда Ксанте удается от нее отделаться, но, когда она с нами, мы ее терпим — ужасно так говорить, но это правда. Ксанта стала заманивать меня на занятия йогой.

— Я бы с удовольствием, — ответила я, — только... это таким средним классом отдает!

— Сама ты средний класс, — сказала Ксанта.

— Неправда. Я фермерша.

— Ерунда. Ты покупаешь хумус в «Теско». Смирись, ты средний класс.

— Ладно, но ты тоже.

— Я не отрицаю своих привилегий. Я с ними смирилась. Научилась быть благодарной. Пытаюсь избавиться от ненависти к себе.

— Но моя семья не считается зажиточной, ни у нас в деревне, ни вообще, — защищалась я.

— Ой, да ладно. Тебе хватает денег на учебу в колледже, дешевое вино на вечеринках и пачку чипсов по пути домой.

— Это правда.

— Принадлежность к среднему классу не делает тебя плохим человеком.

— Да, только избалованным.

— Отлично, я собиралась начать заниматься йогой, но теперь буду просто упиваться чувством вины за привилегии среднего класса, — жалобно произнесла Ксанта.

— Я не о том.

— А о чем?

— Ни о чем. Не слушай меня.

— У тебя что сейчас? — спросила Ксанта, когда я собралась уходить.

— Теория литературы.

— Ты имеешь в виду вокабуляр для задротов?

— Я имею в виду, что ты недалека от правды.

* * *

Семинары — это боль. В конце прошлой пары ассистентка-преподаватель спросила нас, согласны ли мы с французскими структуралистами. Последовало долгое молчание, во время которого мы все сосредоточились на том, чтоб оставаться невидимыми. Несколько храбрых голов сделали неопределенное движение, не решаясь ни кивнуть, ни покачать — так, не зная, как точно пишется слово, калякаешь буквы одну поверх другой. Преподавательница выдохнула и сказала:

— Мы все находимся во власти языка. Класс!

Все переглянулись, пытаясь подглядеть правильную реакцию. Мы так и не поняли, серьезно она говорила или иронизировала, но на всякий случай посмеялись.

На этой неделе мы учились применять к текстам психоанализ. Уверенности в рассуждениях о прочитанном сразу прибавилось. Семинар превратился в заумное фривольное бинго с двусмысленностями вместо чисел.

— Холмс и Ватсон — несомненно, любовники.

— Согласен, текст просто напичкан фаллическими символами: в смысле, трубка, ручка, одна на двоих сигара...

— А ты что думаешь, Дебора Марта? Тебя же зовут Дебора Марта, верно? — Преподавательница заметила мое молчание. Я по глупости вписала в бланк регистрации свое второе имя и теперь выглядела еще большей деревенщиной.

— Зовите меня Дебби, — говорю я.

— Что скажешь о психоаналитическом прочтении Артура Конан Дойла, Дебби?

— Ну... Если всюду выискивать члены, непременно найдется целая куча. — Лицо у меня горело. Послышались смешки.

— Разумное утверждение, — улыбнулась преподавательница.

— Я бы назвал это скорее субъективным мнением. Мнением, не подкрепленным ни текстом, ни вторичной критикой, — заявил парень, который в неделю марксизма утверждал, будто мы живем в бесклассовом обществе.

— А что думаешь ты... Николо? — спросила преподавательница у парня, который еще не высказался, — красивого итальянца, любителя курить самокрутки перед гуманитарным корпусом. Он выглядел так, словно сошел со страниц Элены Ферранте.

— Извините, какой был вопрос? — переспросил он.

— Считаешь ли ты, что полезно видеть всюду члены, — подсказала я.

— Нет, — с видимым облегчением ответил он. — Нет, не считаю.

Бэтмен

В халате Ксанта выглядит подозрительно уютно.

— Значит, мы не идем тусить? — спросила я.

— Нет настроения. — ответила Ксанта. — Хочу утром сходить в библиотеку.

— Ясно.

Настроения у нее нет, потому что у нее есть парень.

— Прости, — сказала она.

— Не надо извиняться. Все в порядке.

— Может, позовешь с собой Орлу?

Я посмотрела на спальню Орлы. Ее дверь, как обычно, была закрыта.

— Орлу? А она вообще дома?

— Не знаю.

— Можно подумать. ты живешь с привидением.

— Т-с-с, вдруг она дома.

— Он-то к тебе собирается? — спросила я. — Если хотите побыть вдвоем, я могу поехать домой.

— Нет, не глупи. Обычно я езжу к нему. Его универ у черта на рогах, зато квартира у него получше этой ночлежки.

— Симпатичная ночлежка.

— Спасибо.

* * *

Отношения Ксанты с парнем, который нравился мне с незапамятных времен, я воспринимала сравнительно спокойно. Она редко о нем упоминала, поэтому я расспрашивала, каку них дела, поддразнивала ее, даже улыбалась и хихикала — но еще ни разу не смогла заставить себя произнести его имя.

Я перестала спать по ночам. Раньше я убаюкивала себя фантазиями о нем, они внушали мне чувство безопасности. Разнообразные сценарии, которые я раскручивала в воображении, всегда заканчивались одинаково: не поцелуями и тому подобным, а моей головой на его плече или его рукой, обхватившей меня, — первыми робкими шагами к близости.

Меня бросало то в ярость и ненависть к себе, то в гнев и злость на него. По-настоящему гадкой частичке меня казалось, будто он использует Ксанту, чтобы вызвать мою ревность, но то было всего лишь мое эго, то и дело нырявшее в Зазеркалье в попытке отыскать хоть намек на невероятное: что он тоже думает обо мне.

* * *

У меня вошло в привычку копить примерное поведение, будто купоны, которые можно обменять на тусовку. Тусовка означает выпивку, а выпивка — передышку от головы. Я радуюсь алкогольному забвению, опьянению. Когда я вырубаюсь, я не вижу снов. Просыпаюсь я похмельная, но похмелье предсказуемо. Я заранее знаю, как буду себя чувствовать. Плохо, но все-таки самой собой. Милой, непринужденной, детской версией себя, считающей стакан воды величайшим чудом на земле.

Это мое альтер эго Грифф окрестил Тазом, потому что, по его словам, утащить меня домой под утро так же трудно, как запихнуть в такси Тасманского дьявола из «Луни тюнз». Управляться с Тазом легче всего, если выпускать его на волю хотя бы раз в неделю. По словам Ксанты, это как выгулять собаку. Выплеснув накопившуюся энергию, собака в конце концов устанет и успокоится.

Тусуемся мы обычно по средам. Иногда вдобавок по понедельникам или вторникам, но по средам — всегда. Кроме сегодняшнего вечера. Я считала само собой разумеющимся, что мы пойдем тусить, и предвкушала это целый день. Даже целую неделю.

— Кажется, мои соседки идут в «Коппере», — сказала я.

— Ой, тебе тоже надо пойти!

— Если честно, что-то неохота.

Ни про каких соседок я ничего не знала. А подумывала отправиться тусить в одиночку. Даже если бы я пошла с Ксантой, мы все равно, скорее всего, потеряли бы друг друга на танцполе.

— Ты уже привезла с собой прикид и все такое. Соберись здесь, возьми такси и встреться с ними там.

— Когда я туда доберусь, они наверняка уже накидаются в хлам, — возразила я. — Они начинают пить еще в автобусе.

— Ну так купи бутылку вина и выпей ее здесь, пока будешь собираться. Я за тобой прослежу.

— Ладно, — согласилась я.

— Круто! Рада за тебя.

В клубе мало хорошо выглядеть. Надо много улыбаться. Иначе подойдет какой-нибудь парень и посоветует не вешать нос. Именно это и произошло в зоне для курения. Он взял на себя роль моего личного комедианта и положил руку мне на поясницу. Не знаю, почему я смеялась над его ужасными шутками, — наверное, просто изо всех сил старалась быть вежливой. Когда он наклонился меня поцеловать, я сказала ему, что у меня есть бойфренд.

— Нет у тебя никакого бойфренда, — заявил он.

— С какой стати мне его выдумывать? — спросила я.

— Потому что я тебе не нравлюсь.

— Неправда, — соврала я.

— Слушай, лапуля, тебе не хватает только неоновой вывески с надписью «Открыта для предложений», так что не парься. Просто прими небольшой совет от дядюшки Майка: не стоит динамить мужчин. Тебе давным давно надо было послать меня лесом. Я большой мальчик и способен справиться с отказом.

— То есть мне нельзя разговаривать с мужчинами, не сообщив, что у меня есть бойфренд.

— Не забывай, — он поднял палец, — что бойфренда у тебя нет. — Он подмигнул и похлопал меня по руке. — Приятной ночки.

Самый красивый парень на танцполе был в футболке с Бэтменом. Я прибилась к компании медсестер, с которыми познакомилась в очереди в туалет. Я думала, он подрулит к высокой блондинке с бесконечными ногами. Но он поглядывал на меня.

Прежде чем подкатить, он дождался поддержки от группы «Вестлайф». Его друзья пересеклись с нами диаграммой Венна, и он взял меня за руку, притворяясь Шейном. Пли Никки. Или Кианом. Уж точно не Марком.

Он предпочитал театральный подход. За ухом у него виднелась черная коктейльная трубочка, которую он согнул на манер микрофона Бритни Спирс. Он забавный, высокий и обаятельный и наверняка перецеловался здесь с половиной девчонок. Но я все равно с ним зажигаю, и он уже ведет себя как влюбленный.

— Ты классно целуешься, — это первое, что он сообщил мне, когда мы оба отстранились, чтобы отдышаться. — Хочешь, уйдем отсюда?

* * *

Я потребовала, чтобы перед тем, как ехать домой, мы купили в «Бэбилоне» жареной картошки. Поболтала с персоналом. Обещала пригласить их на ферму и научить доить коров. В придачу к пакетику картошки мне выдали бесплатную бутылку воды и бумажную шляпу. Он держал меня за руку и восхищался моими навыками общения.

— Да ты девчонка что надо!

— Не изображай удивление, Рой Кин, — говорю я.

— Но ты все-таки классная. Таких нечасто встретишь.

Он был из Корка, учился там чему-то мудреному.

В Дублине он остановился у друга, так что туда мы вернуться не могли. Я понимала, что придется вести его к Ксанте. Но была слишком трезва, чтобы ложиться спать.

* * *

Я понимала, что хожу по натянутому канату ожиданий. Я никогда еще не занималась сексом, но ему об этом знать было не обязательно. Мне уже случалось признаваться в этом парням, и они таращились на меня, как на какое-то мифологическое существо. Некоторые из них мне не верили, ведь я так запросто целуюсь. Я не против попробовать их на вкус. Мне по-прежнему кажется, что поцелуи чисты и невинны. Даже романтичны. Поцелуи — это притворство. Они успокаивают. Что-то большее — это уже не игра. Это опасно. Это значит открыться другому человеку.

* * *

— Сразу хочу сказать: заниматься с тобой сексом я не собираюсь, — предупредила я.

— О господи, я и не думал...

— Ну, а большинство парней думает.

— Боже мой, нет.

— И я тоже ночую у подружки, так что, если мы туда вернемся, будем вместе спать на диване. И я хочу только одного — спать.

— Здорово. Я очень хочу с тобой спать. То есть типа на самом деле спать.

— То есть перепихон тебе не светит.

— Ты леди, Дебби. Настоящая леди. — Он поцеловал мне руку.

* * *

Он сидел на переднем сиденье такси и вежливо беседовал с таксистом. И настоял, что сам расплатится, когда мы выходили. Вырубившийся Джек лежал в спальнике перед дверью в квартиру. Ксанта познакомилась с ним, когда занималась волонтерством в «Саймон коммьюнити». По понедельникам мы приглашали его на обед, и он чувствовал себя вольготней всех остальных, сидевших за столом. Он подробно рассказал нам о своей игромании, но о выпивке не упоминал никогда. Когда Ксанта начала давать ему деньги, я предупредила, что он их просадит на выпивку и наркоту, а она ответила: «Я бы тоже так поступила, если бы спала на улице». На прошлой неделе он сказал мне, что я похожа на его дочь.

Пока я рылась в сумке, пытаясь найти ключ Ксанты, Бэтмен наклонился и сунул в спальник Джека купюру в двадцать евро. Так чт,. когда мы вошли в квартиру, я поцеловала его уже всерьез. Потому что он заслужил.

Я шикнула, когда он заговорил.

— Извини! — ответил он громким шепотом и споткнулся о велик Ксанты по пули в гостиную.

Тогда я стала целовать его, чтобы заставить замолчать. Мы легли на диван, и он расстегнул мне лифчик одной рукой. Впрочем, все шло хорошо, пока он не начал расстегивать мне джинсы.

— Нет-нет, помни, что я говорила. — Я оттолкнула его руку.

— Прости, прости. — Он снял с себя джинсы и футболку с Бэтменом и снова попытался расстегнуть мои джинсы.

Мне стало смешно:

— Нет, серьезно, я не могу.

— У тебя месячные, что ли?

— Ага, — соврала я.

Он задумался.

— Я не против.

— Зато я против.

Он смотрел на меня щенячьими глазами:

— Ну пожалуйста...

— Нет.

Он сел, откинулся на спинку дивана и вздохнул, глядя в потолок.

— Ты меня убиваешь.

— Извини, — сказала я. — Но я предупреждала.

— Знаю-знаю. Просто это реально жестко. Буквально. — Он показал на свою ширинку. Ребячество, но мне это казалось настолько трогательным, что я поцеловала его, словно искупая какую-то вину. Он притянул меня к себе. Потом стащил с себя трусы и стал давить мне на затылок.

— Нет, нет, — повторяла я.

— Блин, да ладно! — возмутился он. — Нельзя приводить мужиков домой, а потом не давать!

— Я же предупреждала, что мы просто ляжем спать.

— Ага, а потом начала вот так целоваться? У меня уже яйца синие. Ты понятия не имеешь, как это больно.

В кухне загорелся свет. В дверях появилась полусонная Ксанта.

— Дебс, все в порядке?

— Санта, прости, пожалуйста! — Я улыбнулась ей сквозь слезы. — Не хотела тебя будить.

— Приветик. — сказал он, снова натягивая трусы.

Она его проигнорировала.

— Ничего страшного, я просто услышала голоса. Все нормально?

— Привет. Как тебя зовут? — спросил он.

— А кто интересуется? — нахмурилась она.

— Прошу прощения. Я немного пьян. А твоя подруга привела меня к тебе домой, а теперь... — Он приложил ладони ко рту и прошептал: — Я же не виноват, что она отказывается заниматься со мной сексом. Ну и ладно. Все путем, просто она динамщица.

— Сочувствую, — сказала Ксанта, поднимая с пола его футболку с Бэтменом и джинсы.

— Ты очень красивая, — шепнул он.

Ксанта открыла окно и вышвырнула его одежду в темноту.

— Эй!.. — завопил он, вскакивая. — Какого хрена? Гребаная психованная сука!

Он бросился на нее, и я испугалась, что сейчас он ее ударит, но она не отступила ни на шаг. Они застыли нос к носу.

— Выметайся из моей квартиры, — сказала Ксанта.

— Знаете что? Вы мне на хрен не сдались. — Он отошел подобрать с пола свой бумажник и ботинки. — Господи боже мой... Две фригидные стервы.

Уходя, он споткнулся об ее велик и хлопнул дверью.

* * *

— Спасибо, — всхлипнула я ей в плечо.

— Ш-ш-ш... — Она поцеловала меня в макушку, укачивая в объятиях. — Пошли, поспишь в моей кровати.

Она за руку увела меня из гостиной и дала пачку салфеток для снятия макияжа. Я посмотрела в зеркало. Тушь размазалась по всему лицу.

— Спасибо, — дрожащим голосом повторила я и долго снимала макияж, стараясь почувствовать себя чистой.

— Все в порядке? — спросила Ксанта.

— Ага.

— Дебби, так нельзя.

— Знаю, это было тупо. Прости, пожалуйста.

— Все нормально. Я не против, чтобы ты приводила парней. Без вопросов. Просто береги себя, понимаешь?

— Я думала, он хороший, — пролепетала я.

— Хорошие парни так себя не ведут.

— Круто ты его отшила.

— Знаю.

— Научишь меня так же?

— Ладно.

Она протянула мне чашку чая.

— Боже, как я тебя люблю! — вырвалось у меня.

— Я тебя тоже.

Результаты

В тот день ожидались результаты сочинений, и все притворялись, что им наплевать. Мы словно забыли, что поступили на этот факультет только потому, что все как один — отличники, которые подпитываются внешним подкреплением. Многие мои однокурсники получили столько выпускных баллов, что поступили бы даже на медицинские факультеты. Как горюют наши семьи, острили мы, что нам не хватило мозгов выбрать себе более полезную специальность. Стань хоть кем-то, говорила мама Орлы. Иди в колледж, станешь хоть кем-то. Раздумывая, каким бы кем-то стать мне, я услышала шепот прямо в ухо: «Профессором». Меня корежило от одной этой мысли. Все равно что захотеть стать стариком в твидовом костюме, который читает Шекспира и дымит трубкой.

Мы выходили с лекции по «Кентерберийским рассказам», когда к Ксанте подбежал какой-то парень в водолазке и, положив руки ей на плечи, сообщил:

— Вывесили, — и, поправив очки, унесся в направлении кафедры английского.

— Я в туалет, — сказала я Ксанте.

Она сжала мою ладонь:

— Я тебя подожду.

* * *

Изнутри на двери кабинки под рекламой двадцатипроцентной скидки на восковую эпиляцию бикини было выцарапано:

«Сколько ни стараюсь, до 2.1 не дотягиваю. Что со мной не так?»

Узел у меня в животе затянулся еще туже. До сих пор я успешно скрывала, что с самого начала занятий не смогла прочесть ни строчки художественной литературы. Я обнаружила в себе скрытый талант ломать комедию. К семинарам я вооружалась кратким содержанием книг, взятым с сайта Спаркнотс. Впитывала сюжетные перипетии и описания персонажей, словно научные факты, радостно вживаясь в амплуа недоучки, поднахватавшейся умных слов. Скудных сведений, почерпнутых из интернета, вполне хватает, чтобы всех рассмешить. Удивительно, сколь многое сходит с рук, если гладко рассуждаешь о текстах, которых даже не читала.

Я привыкла, что меня называют умной. В средней школе мне было легко, потому что я не подвергала сомнению ничего из того, чему меня учили. Если бы в учебнике истории написали, что Гитлер победил в войне, я бы в это поверила. Я не могу осознать факты, пока они не стали частью сюжета. Вне художественной литературы фотосинтез и генетика не имеют смысла. Выученное я никак не применяла на практике, потому что оно все равно улетучивалось из головы.

Дело в том, что я идиотка, но на экзаменах могу сыграть интеллектуалку. В ночь перед контрольной я напихивала себе в голову как можно больше подробностей той истории, которую мне предстояло рассказать. Мерила шагами спальню, чувствуя себя актрисой, разучивающей реплики. А на следующий день, исторгнув все это из себя на бумагу, я выходила из класса, и все якобы мной усвоенное оказывалось начисто стерто из памяти. Я получала «отлично» и ощущала внешнее подкрепление. Поэтому я нравилась и учителям, и себе самой.

Учиться в колледже я не умею. Тут не предлагают выбрать готовый ответ, как на школьных выпускных тестах. Это сочинение — первая письменная работа, которую мы сдавали, — было посвящено американской литературе. Во вступлении я рассказала, как в детстве смотрела «Покахонтас», и даже включила фильм в список использованной литературы. Я краснела, воображая, с каким смехом препод все это читал. Но вдруг это сойдет за свежий подход? Нам говорили, что оценка 1 означает вклад в научную мысль. Возможно, занудному миру науки не хватает диснеевской живости?

Мы с Ксантой шли под руку к кафедре английского, борясь с предвкушением. Мы успели обсудить вероятность получения оценки 2.1. Она бы нас совершенно устроила. Высшая оценка иллюзорна, хорошая — вполне достижима. Пробившись сквозь толпу, мы пробежали глазами результаты. Оценку 2.2 получила всего пара человек. У подавляющего большинства, как и ожидалось, стояло 2.1. Ближе к началу списка виднелась одна отличная отметка и одна удовлетворительная, заработанная, как всем было известно, великовозрастным студентом — единственным из нас, кому хватало смелости задавать дурацкие вопросы посреди лекции.

Я нашла свой студенческий номер. Меня так и подмывало провести пальцем поперек списка, чтобы убедиться, что я не ошиблась строкой, но вокруг было слишком много народу, и моя оценка плавала в море других. Где-то рядом с моим номером реяла отметка 2.2. Я быстро отвела взгляд и запретила себе таращить на нее глаза. Разумеется, она исчезнет, уйдет прочь, как бродячая собака. Главное — не смотреть. Она мне не принадлежит.

— Довольна? — спросила я Ксанту.

— Да, — сказала она. — А ты?

— Да. Пойду искать ботанов, получивших «отлично», и макну их башкой в унитаз.

На лице Ксанты появилось то же смущенное выражение, как в тот раз, когда она призналась в своем веганстве.

— Ах ты жопа, да это же ты! — сказала я достаточно громко, чтобы все остальные услышали и поняли, что это именно она. Это ее мне надо превзойти.

— Прекрати. — Она пихнула меня локтем.

— Да ладно, кто тут вправе беситься, тот я.

— 2.1 — прекрасный результат.

— Но не отличный, — ответила я. — А тебе респект.

* * *

Психотерапевтка представилась, но я ее не слушала. Я по-прежнему думала о том, как на меня посмотрел охранник внизу. Льстила себе мыслью, будто он удивился, что со мной что-то не так. Прежде чем подойти к регистратуре, я заперлась в туалете, чтобы по-быстрому выплакаться. Мне выдали бланк регистрации.

Анализируя себя по шкале от одного («никогда») до десяти («постоянно»), я осознала, что даже депрессия у меня так себе: в среднем пять-шесть из десяти. Оказывается, жизнь можно оценить по той же десятибалльной шкале, что и диктанты в начальной школе, только с диктантом проще — ошибка или есть, или нет. Труднее было решить, насколько мне близки банальности вроде «Я чувствую себя неудачницей». Поставить себе десятку было бы мелодрамой и кокетством, поставить ноль — наглостью. Я ограничилась скромными четырьмя баллами из десяти. Утверждение «Я с трудом засыпаю и плохо сплю» я оценила на два из десяти. Засыпаю-то я легко и сплю крепко. У меня проблема с самим сном. Таких вариантов, как «Я не узнаю собственных сновидений» и «Мне кажется, что мать промыла мне мозги и постепенно заражает своим сумасшествием», тест не предлагал.

Психотерапевтка расспрашивала меня о семье. Я не упомянула о маминых долгосрочных отношениях с душевной болезнью, потому что, на мой взгляд, с тем, что я получила 2.2, они никак не связаны, — а ведь как раз из-за этого я и записалась на консультацию. Потом она перешла к расстройствам настроения. Когда она подробно остановилась на тревожности, я перестала кусать ногти. Меня возмущает это обвинение.

Тревожность — модное слово для беспокойства, а беспокойство не диагноз. Депрессия — модное слово для хандры, но это более сильный синоним. Я бы простила себя, если бы схлопотала 2.2 из-за депрессии. А всего лишь из-за легкого беспокойства — непростительно. О депрессии пока и речи не шло. Среди студентов свирепствует эпидемия депрессии. В области душевных болезней депрессия — то же самое, что оценка 2.1, а эта психотерапевтка даже ее мне не поставила.

Я попробовала еще раз:

— Просто я... как будто стала меньше радоваться жизни. Я не справляюсь с домашкой. Все время чувствую себя усталой.

Психотерапевтка сочувственно кивнула и развела руками, словно читая лекцию на Ютьюбе.

— Учеба в колледже — дело нелегкое. Все говорят о вечеринках и свободе, обещают, что ты найдешь себя и раскроешься как личность. Никто не предупреждает о домашних заданиях и ощущении, что должен прыгнуть выше головы.

— Я все это знаю, — перебила я, но она продолжала говорить.

— Давай представим, что мы идем по Графтон-стрит.

Представить обстоятельства, которые могли бы вынудить меня идти по Графтон-стрит с этой женщиной, я не в силах.

— И ты замечаешь свою подругу. Назови мне какую-нибудь из своих подруг.

— Орла, — сказала я, подняв ее в ранг подруг из категории раздражающих знакомых.

— Прекрасно, значит, ты говоришь: «Привет, Орла!» — но Орла ничего не отвечает и продолжает идти. — Психотерапевтка смотрела на меня так, будто только что срежиссировала самую драматическую сцену в гипотетической вселенной. — Что бы ты почувствовала в такой ситуации?

— Эм-м, облегчение?..

— Какие мысли пришли бы тебе в голову?

— Ну, что теперь не придется с ней разговаривать.

— Может, назовешь еще какие-то мысли и чувства?

— Эм-м, наверное, я бы удивилась.

Она кивнула.

— А почему ты бы удивилась? — Она покручивала ладонью, давая понять, что я подбираюсь к сути.

— Потому что она меня как будто не узнала.

— Интересно. Видишь, как мы торопимся с выводами. Тебе не показалось бы, что она на тебя злится или нарочно игнорирует?

— Вряд ли.

— Что ж, хорошо. Это всего лишь один из примеров того, какую пользу приносит когнитивно-поведенческая терапия, или КПТ. Занимаясь КПТ, мы учимся отдавать себе отчет в том, насколько наши мысли связаны с нашими чувствами. Мы можем распознать мысль и то, какие чувства она у нас вызывает. Мы можем поймать эту мысль. — Она сжала в кулак пустоту. — И проанализировать ее, прежде чем спешить с чувствами.

Она достала брошюру и открыла ее на странице со схемой, похожей на круговорот воды в природе.

— Итак, случайная встреча с Орлой, — сказала она и обвела синей ручкой слова «психологический триггер», — наводит на раздумья. Почему она не поздоровалась? Она на меня злится? Я ей не нравлюсь? Эти вопросы вызывают удивление. — Она показала пальцем на меня. — А может быть, гнев или грусть. Зато если мы будем мыслить в более позитивном ключе, например, решим, что она, скорее всего, тебя не узнала или просто задумалась, то сможем повлиять и на чувства, связанные с этой мыслью и этой встречей.

— Но все может оказаться наоборот, — нахмурившись, возразила я. — Может, она меня ненавидит.

— Да, но это весьма маловероятно. Разумней было бы подумать, что она тебя не заметила.

— Я первым делом так и подумала.

— Точно. — Она закрыла брошюру. Черно-белую обложку украшало изображение девушки за тюремной решеткой. Над ее головой висела туча. Из тучи лил дождь. Поверх тучи пузырчатым шрифтом было написано: «Социальная тревожность». — Вот кое-какая информация, можешь забрать ее домой. Здесь есть несколько упражнений, которые ты, возможно, найдешь полезными.

Я уже приготовилась, что она начнет учить меня не совать в нос карандаши.

— От генерализированной тревожности страдает каждый десятый студент колледжа, — сообщила она, протягивая мне брошюру через стол.

«Прекрасно», — подумала я. Мало того, что тревожность, так еще и генерализированная.

— Это очень распространенное расстройство, — добавила она. — Ты далеко не первая, кто сегодня пришел ко мне с такой проблемой. — Она улыбнулась. — А теперь, пока ты не ушла, заполни, пожалуйста, короткий онлайн-опросник.

Она усадила меня за свой стол. На этот раз от меня требовалось оценить по десятибалльной шкале, насколько сеанс соответствовал моим ожиданиям. Чувствуя, как она нависает над моим плечом, я отметила все утверждения десятками и рассыпалась в благодарностях на пути к двери.

— Приятно это слышать, — сказала она. — Удачи тебе, и помни: надо радоваться каждому дню. Жизнь — это путь, а не цель пути.

Я спросила в регистратуре, надо ли мне записаться на следующий сеанс. Сотрудница посмотрела в компьютере, что написала обо мне психотерапевтка, и сказала:

— Нет, она пишет, что вы здоровы.

Прежде чем уйти, я ненадолго заперлась в туалете, чтобы передохнуть и снова поплакать.

Дар исцеления

Женщина застенчиво подкатила детскую коляску по подъездной дорожке к нашей задней двери. Я отправила их в трейлер. Давненько у Билли не было посетителей. Я представляла, как она войдет и застукает его в одних трусах, попивающим виски и читающим какую-нибудь из старых газет, которые он там копит штабелями. Хотелось надеяться, он не пьян.

Билли — целитель поневоле. Дар исцеления у нас в роду. Если человек скажет вам, что знает человека, который знает человека, который умеет исцелять, то одним из тех, к кому вас пошлют, окажется Билли. Дальше — лотерея. Но большинство народу воспринимают его лечение всерьез. По словам Билли, сам он в него мало верит, но оно вполне безвредно. Многим помогает. Иногда он попросту прикалывается, но тем не менее показатели у него солидные. К нему обращаются кто с чем, от ожогов до младенческих колик, приходят фермеры со стригущим лишаем, подростки с бородавками или экземой, мужчины средних лет с подагрой или радикулитом.

* * *

Услышав, что женщина выкатила коляску за ворота, я направилась к трейлеру и успела подглядеть, как Билли прячет обручальное кольцо своего деда и написанную от руки молитву, которыми пользуется для исцеления. Заметив меня, он смутился:

— М-да...

— Колики? — спросила я.

— Нет, у нее была жуткая экзема. Вокруг ушей все шелушилось.

Билли не ведет прием и не берет денег, но некоторые в благодарность присылают ему подарки. Большинство дарителей — женщины, очарованные трейлером и им самим. Они видят, что он собирает всякие безделушки, и норовят пополнить его коллекцию. Женщина по имени Джули подарила ему дорогой виниловый проигрыватель. Я потеряла счет вещицам, которые попали в трейлер в качестве подарков или были раздобыты самим Билли, — это и подсвечники, и садовый гном, и крошечное латунное кресло-качалка. Большинство открыток из своей коллекции он хранит в шкатулке, но самые любимые приклеивает к стене возле кровати.

— Я сегодня ездил повидаться с Дирдрой, — сказал Билли, усаживаясь в кресло.

— Понятно...

Мне было ясно, что лучше не спрашивать, как она поживает. Я навещала прабабушку вместе с Билли всего однажды, когда была совсем маленькой. Помню, как сидела в зимнем саду монастырского дома престарелых, ела черствое печенье «Кимберли Микадо» и пила чай с молоком из фарфоровой чашки с блюдцем. Монахиня немногим моложе самой Дирдры вкатила прабабушку в кресле-коляске, остановила кресло перед телевизором и с натянутой улыбкой оставила нас одних. На Дирдру с экрана смотрел весь актерский состав мыльной оперы «Домой и в путь», но она глядела в пространство.

С прабабушкиной губы свисала нитка слюны. Билли стер ее салфеткой, но вскоре изо рта у Дирдры снова потекло. Прабабушка не осознавала, что у нее гости. Вряд ли она вообще понимала, что в ее мире существует кто-то еще.

— Если я когда-нибудь тоже стану таким, пристрели меня, — сказал Билли мне в ответ.

— Думаю, у тебя есть еще несколько лет.

— Молодые тоже болеют. Бывает и ранняя деменция. Посмотри на свою мать.

— Билли!..

— Что?

— У мамы нет Альцгеймера!

— Она к нему уже близка.

Я наполнила чайник. Билли попытался сменить тему.

— У вас есть рождественские экзамены?

— Нет, только сочинения.

— И вас будут оценивать по результатам сочинений?

— Да.

— Значит, ты будешь стремиться получить «А».

— Ну, оценочная система в колледже отличается от школьной. — Я чувствовала, что у меня начинает гореть лицо. — Там нет никаких «А» и «В». Можно получить отличие первого или второго класса.

— Ага, значит, жалкие отличия второго класса — это не по нам.

— Было бы здорово, если бы получилось без них обойтись, — сказала я, стараясь не покраснеть.

— Я в тебя верю. А что нужно, чтобы получить «отлично»?

— Надо набрать больше семидесяти процентов.

— Смех да и только. В школе ты по девяносто набирала, — напомнил Билли.

— Да, но то были детские игрушки.

— Так и сейчас ничего не изменилось.

— Ага, конечно.

— Я серьезно. Если не можешь объяснить свою мысль ребенку, значит, она вообще не стоит раздумий, — сказал он.

Чайник закипел и плевался кипятком. Я достала из шкафа грелку.

— Что ты делаешь? — спросил Билли.

Я показала на крышу:

— Сегодня полнолуние.

— А... — Он вздохнул. — Я сегодня не в настроении смотреть на звезды.

— Ладно. — Я убрала грелку обратно.

— А сейчас ты что делаешь? — спросил Билли.

— Ты же сказал, что не в настроении.

— Можешь ведь и сама подняться. Тебе не нужно, чтобы я держал тебя за ручку.

— Я тебя что, раздражаю?

— Ты раздражала меня с самого своего рождения.

— Спасибо. — Я плюхнулась на его кровать.

— Чай не будешь заваривать? — спросил он.

— Нет, я и не собиралась.

Я смотрела в потолок.

— Хочешь чая? — спросила я.

— Не откажусь.

— Отлично. — Я сползла с кровати и снова подошла к чайнику.

— Джеймс сегодня вытащил вывернутого теленка, — сказал Билли.

— В каком смысле вывернутого?

— Ну... — Билли свел ладони. — Все, что должно быть внутри... — Тут он их раскрыл, точно книгу. — Было снаружи. Как будто кто-то взял нож, вскрыл ему брюхо и просто выворотил все органы. Все четыре ноги срослись, будто он висел на крюке в скотобойне. Когда Джимбоб сутул руку в утробу его матери, чтобы его нащупать, он мог втиснуть пальцы между его ребрами. Можно было ухватить его за сердце, и все такое.

— И сердце билось?

— Ага. В утробе он был еще жив. Бедняга. Джеймс вызвал ветеринара. В конце концов пришлось делать кесарево.

— И он выжил?

— Видала когда-нибудь, чтобы по ферме бродил вывернутый теленок?

Я вынула чайные пакетики из кружек и бросила в мусорное ведро. Билли подлил себе еще больше молока, чем я, на случай, если чай слишком горячий. Прежде чем сделать глоток, он дует себе в кружку. Он терпеть не может обжигать язык.

— Жесть, — сказала я.

— Ага, и ветеринар сказал, что сталкивается с таким случаем второй раз за двадцать пять лет. Впрочем, на моей памяти это не самый странный отел.

— А какой был самый странный?

— Когда корова принесла двойню. Самого отела я не видел. — Дядя вскинул руки. — Но когда я зашел в коровник ее проведать, она уже управилась. Дело было сделано. На абсолютно здорового теленка, лежавшего возле нее, она не обращала никакого внимания, а вместо этого лизала комок серо-голубой шерсти. Он был похож на лопнувший футбольный мяч — ни ушей, ни глаз, ни головы, ни ног, вообще бесформенный. А корова вылизывала его за милую душу.

— Он был жив?

Билли уставился на меня во все глаза.

— Видала когда-нибудь, чтобы по ферме катался комок шерсти?

— Извини.

— Он не был жив, но в утробе он жил.

— Как и вывернутый теленок?

— Ага.

— А второй теленок родился здоровым? — спросила я.

— Еще каким! Совершенно нормальным. Вот такие пироги. Но тот. другой, напутал меня до усрачки.

— Что, вообще не было головы?

— Вообще.

— Но сердце-то у него должно было быть.

— Ага. Наверняка. А то как бы он развивался и отращивал шерсть. Но тут я задумался, что характеризует живое существо. В смысле, был ли тот комок шерсти живым только потому, что жил, пока был в утробе?

— Видел ли он сны? — вслух подумала я.

Билли откинулся в кресле, забросил ногу на ногу и выдохнул.

— И в самом деле, хороший вопрос, — сказал он. — Интересно, видел ли он сны.

Отбор мощности

Я трясусь на тракторе, разливающем жидкий навоз. Пружины сиденья поскрипывают, и прицепленная сзади цистерна срет через дырку удобрением. Потом все замедляется, и сон пробуксовывает, будто застряв между движущимися шестернями. Мысли еще несутся на полных оборотах, но трактор плохо засасывает. И, пытаясь вылезти из трактора, чтобы проверить вакуумный насос, я словно двигаюсь под водой.

Как только я замечаю, что вал отбора мощности вращается, сон снова разгоняется и все начинает происходить в ускоренном режиме. Я всегда ужасно боялась ВОМов. Они пугают меня до усрачки. Не сосчитать, сколько раз я встречала в магазине безруких и безногих парней, который оторвало конечность, затянутую в механизм. Рокочущая трубка выглядит невинно, будто пластиковый желток из киндер-сюрприза, но стоит ей увидеть хотя бы нитку из твоей рубашки, и она тебя сцапает. Это ближайшее подобие черной дыры.

Я проверяю вакуумный насос, потому что трактор слабо всасывает. Когда я наклоняюсь, из моего уха выпадает наушник, я вытягиваю руку, чтобы его поймать, и оказываюсь пойманной сама — механизм сотрясается от смеха, глумясь над моей кожей и костями, заглатывая меня все глубже, и наконец...

* * *

Мама позвала ужинать. Я проснулась, выкинув ногу в сторону, словно в попытке прервать свое падение. Едва я оторвала голову от подушки, как сон выскользнул у меня из уха. Мама злилась, что мужчины еще не вернулись. Билли предположительно был еще в постели, но Джеймс к ужину никогда не опаздывает. Мама почистила для него картошку, чтобы все было готово к его приходу, и красиво разложила еду на тарелке, а тарелку поставила в духовку на слабый огонь, чтобы ужин не остыл. Потом бросила две неочищенные картофелины на тарелку Билли и накрыла ее пищевой пленкой, чтобы он поел позже.

— Сегодня утром Джеймс доил в одиночку, — сообщает мне мама, усаживаясь к столу. — Он не хотел тебя будить.

Я отхлебнула молока.

— Не виновата же я, что Билли — такой соня.

Она пожала плечами, продолжая перемешивать морковь с картошкой в своей тарелке:

— Я просто сказала.

Я опустила взгляд на еду, которую она положила мне, — мой ужин выглядел не настолько красиво, как на тарелке Джеймса, но и не так небрежно, как у Билли.

Кажется, будто еда разложена знакомым, неким идеальным образом, будто рядом с картофелиной соседствует единственно возможное количество горошин и кусочков моркови. Этот кусок лосося я точно уже видела.

Меня охватило неприятное дежавю.

Я словно смотрела повтор какой-то телепередачи, только в телике была я сама — точно я и телик, и своими глазами смотрю на экран.

И тут как раз хлопнула задняя дверь, и я наблюдала изнутри себя, как встаю со стула и иду в прихожую, навстречу запыхавшемуся Билли, кричащему, что с Джеймсом произошел несчастный случай. Его руку затянуло в вал отбора мощности. Дядя велел нам позвонить в скорую, и мама бросилась к телефону, крича:

— О господи, о господи, о господи!

Билли выбежал обратно в поле, сжимая в руках стопку кухонных полотенец.

Я не двинулась с места. Я знала, что произошло. Я только что от этого проснулась.

Билли говорит, что иногда, если смотреть прямо на звезду, она может исчезнуть. Смотреть вдаль лучше всего краем глаза. Если я пытаюсь смотреть на сон прямо, он исчезает. Только когда я ему не угрожаю, он подбирается поближе и кокетливо маячит на краю памяти. Я думаю обиняками, чтобы приманить его к себе.

Я кружила вокруг сна в поисках утраченных подробностей, но не понимала, где заканчиваюсь я и начинается Джеймс. Джеймс звал на помощь, но единственным, кто находился достаточно близко, чтобы услышать его крик, был спящий в трейлере Билли. К тому времени, как Билли проснулся, Джеймс потерял слишком много крови.

* * *

Возможно, я могла бы спасти его, если бы всерьез отнеслась к тому сну.

Поминки

Мы не знали, будут ли нам рады на поминках, но все равно решили пойти — ради Джеймса. Я собралась слишком быстро и бродила по дому, не зная, чем себя занять. Прибралась в кухне и гостиной — вынесла мусор, подмела, пропылесосила, вытерла пыль с каминной полки и изнутри и снаружи шкафов-витрин. Только когда мама в облаке пара появилась из ванной с замотанными в полотенце волосами, я решила тоже помыть голову.

До упора повернув горячий кран, я тщательно терла кожу мочалкой. Взяла бритву, побрила подмышки и ноги. Поколебавшись, опустила ее между ног и побрила и там.

После душа я нарядилась и заглянула к маме. И увидела ее на коленях перед зеркалом, стоящим на низком подоконнике возле кровати. Наклонившись к своему отражению с щипчиками в руке, она пыталась выдернуть волосок, выбившийся из кончика левой брови. Но никак не могла ухватить его корень и орудовала пинцетом наугад, клоками выдирая плотные заросли над левым глазом. Щипчики вырывали волосы и щипали кожу, оставляя розовые бороздки на открывшемся участке лба. На глазах у мамы выступили слезы, на коже — капельки крови.

— Мам?

Она вздрогнула:

— Я тебя не заметила.

— Хочешь, я тебя накрашу?

— Только если тебе хочется.

— Ага, я слишком рано собралась, — сказала я, хотя мы уже опаздывали. — Так мне будет чем заняться.

Она отложила щипчики. Я встала на колени рядом с ней, чтобы оценить нанесенный ущерб. Ее брови напоминали неудачные рисунки, нарисованные и полустертые ребенком. Я плюнула на ватный шарик и дала ей, чтобы прижала над глазом и остановила кровь.

Все содержимое своего гардероба мама побросала на кровать. Я произвела ревизию: белая хлопковая футболка и синие джинсы, белая мужская рубашка, серый кардиган, красный вязаный джемпер — любимый джемпер Джеймса. Он называл его по-ирландски — красным geansai.

Я капнула маме на лоб, щеки и кончик носа увлажняющего крема — он холодил пальцы, как лед.

— Побольше консилера под глаза, — попросила мама.

— Ага, — я похлопывающими движениями нанесла густой тональник на синие крути. — Хочешь рискнуть и воспользоваться тушью?

— Хочу ли я походить на человека? Да, пожалуйста.

— Я просто говорю, у тебя же нет водостойкой...

— Дебби, накрась меня тушью. Все будет нормально. У меня есть салфетки.

Глаза у мамы почти полностью карие, но в левом глазу есть трещинка, наполовину голубая, будто изнутри пытается вырваться другой человек.

— Посмотри вверх. — Волшебная палочка туши коснулась ее ресниц и преобразила взгляд. — Помада?

— Вон та, тускло-розовая, сойдет.

— Почти готово. — Взяв карандаш, я дорисовала ей левую бровь.

— Можем выпить перед выходом? — вполголоса спросила мама.

— Конечно.

— Не верится, что его больше нет, — сказала она.

— Знаю.

Наши взгляды встретились. Самое время рассказать ей о том сне. Но я молчала.

* * *

Поминки по Джеймсу проходили в пабе его матери ровно через месяц после его двадцать пятого дня рождения. Мы уворачивались от женщин, которые обходили собравшихся, рассчитывая чуть подбодрить их чаем и печеньем на бумажных тарелках. Помещение заполнялось людьми. Заметив на табурете у барной стойки Билли, я подтащила маму к нему.

— Где он? — спросила я.

Билли кивнул на аквариум, отделявший бильярдный стол от остального паба.

— Пристрелить бы гения, который согласился поставить гроб на бильярдный стол.

— Ты серьезно?

— Видимо, так захотела Ширли.

— Ширли сама не знает, чего хочет. Она еще не отошла от потрясения.

— Как она? — Билли наклонил голову к маме, которая по-прежнему держала меня за руку. Пальцы ее свободной руки запутались в сети волос, которые она протягивала поперек лица.

— Дома мы немного выпили, — объяснила я.

— Пожалуй, это была не лучшая идея.

— Не начинай.

— Я просто говорю, что это, пожалуй, была не самая умная...

— Кто бы говорил.

На это ему ответить нечего.

— Как Ширли? — спросила я.

— Ну, сама понимаешь...

— В смысле, как она себя ведет? То есть по отношению к тебе?

— Отлично, я уже подошел и посочувствовал.

— Как думаешь... — Я запнулась и начала сначала: — Как ты думаешь, Ширли не попытается тебя засудить? Ну, сам знаешь за что.

— За то, что это случилось у нас на ферме? Вряд ли. Хотя я не ожидал и того, что она положит своего погибшего сына на бильярдный стол. Но вообще-то ко мне у нее претензий нет.

— Думаешь, нам можно к нему подойти?

Билли на мгновение задумался.

— Ага, только постарайся за ней присматривать.

— Да уж стараюсь.

* * *

Подходя к аквариуму, я почувствовала, как мамины пальцы сжали мою ладонь. Вода в аквариуме была чернильно-синяя, а внутри высился пластиковый город, похоже построенный из лего. Раньше там жили рыбы — черно-белая рыба-ангел по имени Гиннесс и пара золотых рыбок, Джин и Тоник, — но со временем люди неизбежно начали подливать в аквариум по глотку их тезок. Слабый свет от галогеновых ламп в углах аквариума пронизывал воду электрическими прожилками и отбрасывал синеву за стекло, так что иногда казалось, будто выпиваешь в аквариуме.

Мы встали в очередь, медленно продвигающуюся к гробу. Бильярдный стол был накрыт белой скатертью. Из-под стола вылезла маленькая девочка с измазанным шоколадом лицом и натянула скатерть на себя, словно плащ, прежде чем неуклюже протопать в толпу дожидающихся своей очереди принести соболезнования.

Ширли стояла у бильярдного стола в изголовье открытого гроба, гладя сына по волосам. Когда ей пожимали руку, на ее лице появлялось страдальческое выражение, словно все ей мешали. Ее бывшего мужа возле гроба видно не было. Похоже, она запретила ему заходить дальше аквариума, и он, разжалованный в такие же рядовые скорбящие, как мы, обретался где-то в пабе.

Гроб Джеймса занимал почти весь бильярдный стол. Ниже груди тело было накрыто саваном. Джеймса обрядили в костюм, белую рубашку и черный галстук. Из-за несчастного случая один рукав был пуст. Одинокая ладонь покоилась на груди, в пальцы были вложены четки. Низ гроба застелили игровой футболкой, на ней красовались медаль графства и награда «Игрок года», которую он выиграл на рождественском ужине с танцами.

Оказавшись во главе очереди прощающихся, я поняла, как мало времени смогу с ним провести. Я провела пальцем по его указательному пальцу, от кончика ногтя до костяшки. На ощупь кожа у него была холодная и липкая, как грибная шляпка. Хотелось поднять ему веки и увидеть мертвые луны, лежащие в глазницах. Я жалела, что не могу раздеть его и рассмотреть культю на месте руки. Его раздувшаяся, складчатая шея напомнила мне хлебных человечков, которых я лепила из остатков теста. Странно было думать, что Джеймс жил внутри этой оставшейся нам восковой фигуры, в присутствии которой никто не знает, как себя вести.

Я подошла, чтобы пожать Ширли руку, и она заключила меня в объятия.

— Ох, булочка... — Она зовет меня булочкой или цыпленком, потому что никогда не помнит, как меня зовут. — Все хорошо, цыпленочек, я тебя не виню. Я ни за что не стала бы тебя винить, — шепнула она мне на ухо.

— Мне очень жаль, Ширли. — Я отстранилась и обернулась, чтобы показать маме, что я по-прежнему на ее стороне, но она уже исчезла.

Из акустической системы, установленной в углу бара, раздался пронзительный треск. Отец Джон постукивал по микрофону ладонью. Он был явно не в состоянии читать розарий. Оттянув одним пальцем воротничок, он поднес кулак ко рту, чтобы заглушить отрыжку.

На толпу опустилось смущенное молчание — мы словно не могли решить, боимся ли по-прежнему дьявола или просто наделены вежливой ирландской терпимостью к людям, которые городят чушь. Отец Джон закрыл глаза, успокаивая волны в своей голове.

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа.

— Аминь.

— Мы собрались здесь, чтобы утешить и поддержать семью Кэссиди в это тяжелое время...

Монотонный голос отца Джона заставил меня обвести взглядом толпу, и, само собой, перед моими глазами, подобно божьему посланнику в спортивном костюме Гэльской атлетической ассоциации, предстал он. Приятно было снова его увидеть. Приятно, что он видит меня.

Заметив, что младший брат Джеймса Марк выскользнул через черный ход, я решила последовать за ним. Сказала себе, что мне нужен свежий воздух.

Машины были не столько припаркованы, сколько брошены перед пабом. В сравнении с улицами Дублина наша деревня — всего лишь перекресток затерянных дорог. Марк, ссутулившись, сидел на гравии спиной к стене и обнимал свои колени. Я села рядом с ним.

Он перевел дыхание, словно вынырнув из-под воды.

— Господи, Дебби, я тебя не заметил. Как делишки?

— Неплохо. Слушай, мне жаль...

— Спасибо.

— Столько народу собралось.

— Лучше бы все они свалили на хрен, если честно, — сказал он. — В смысле, я не про тебя. Просто...

— Понимаю.

Какое-то время мы сидели, погрузившись каждый в свое молчание.

Наконец я пришла в себя. Марк потушил сигарету о гравий. Я стала подниматься, но он положил ладонь мне на локоть, и я снова села. Позволила себя поцеловать. Сосредоточилась на механических движениях его рта. Его язык скользил у меня внутри, подбородок напрягся. Наши губы шлепали друг о друга, и он негромко причмокивал, словно теленок. Я протолкнулась ему в рот, пытаясь высосать из него пустоту, но он отстранялся.

— Прости, — сказала я.

Было видно, что его тошнит и от себя, и от меня. Я поднялась, пытаясь отряхнуть с джинсов чувство вины.

На обратном пути в паб, перед туалетными кабинками, я столкнулась с его девушкой.

— Прости, — повторила я.

Уровень шума в пабе снизился до тихого ропота дожидающихся начала мессы прихожан, если не считать криков, доносившихся из-за аквариума. Ропот стал громче, и люди обернулись на меня.

Какой-то мужчина, которого я не узнала, подошел ко мне и сообщил:

— Она отказывается вылезать из гроба.

Все пялились на меня в ожидании реакции. Подойдя к аквариуму, я увидела, что Ширли в слезах стоит у изножья гроба и орет на лежащую на Джеймсе маму. Мама распласталась на теле Джеймса и запустила окоченевшие пальцы его уцелевшей руки себе в волосы. Ее руки обвили его талию, голова покоилась на его груди. По ее лицу, пятная его белую рубашку, ручьями бежала тушь. Сотрудник похоронного бюро держал ее за ногу — единственную часть ее тела, которую сумел оторвать от покойного. Он стоял с отрешенным видом, словно ждал, пока ему скажут, что делать.

Я подбежала к гробу и положила ладонь маме на поясницу. Забралась на бильярдный стол, наклонилась над мамой. Мышцы ее были напряжены, она изо всех сил вцепилась в Джеймса. Закрытые веки трепетали.

Нагнувшись к ее уху, я шепнула:

— Мама.

И почувствовала, как ее глаза открылись. Ее тело напряглось, и я попыталась еще раз:

— Пошли-ка отсюда домой.

Я обхватила маму за талию и помогла ей сесть. Теперь ее ноги вытянулись по обеим сторонам промежности Джеймса. Подняв его тяжелую мертвую ладонь, она провела губами по костяшкам его пальцев. С помощью Билли мне удалось поднять маму и спустить на пол. Мы взяли ее под руки и. взвалив ее на себя, медленно побрели сквозь расступившуюся толпу.

Гусеница

Наутро после поминок я обнаружила маму в гостиной, свернувшейся в кресле и с раскладной книжкой «Алиса в Стране чудес» на коленях. Помимо страниц книги, она не замечала никого и ничего. Она проводила в кресле неделю за неделей. Начала она с тихого перелистывания заключенного между ее пальцев мира, но с течением дней остановила выбор на единственной странице — с Гусеницей.

Еда в холодильнике начала портиться. Я выбросила помидоры и обросшую бородой голубику. Картошка в задней прихожей отрастила щупальца. У Билли хватало соображения не приходить на ужин. Он заруливал в паб. и Ширли делала ему сэндвичи. Он предложил мне присоединиться. Я устроила ему разнос. Дойкой я занималась больше, чем когда-либо. Я притворялась, что меня это бесит, но каждый выход из дома был облегчением.

В колледже началась неделя чтения. Я чувствовала себя виноватой: вместо того, чтобы читать, я листала Фейсбук, искала фото с лыжных прогулок и ужинов под открытым небом на итальянских виллах. Ксанта была в йога-лагере в Непале. Она без конца присылала мне фотки, на которых стоит на голове и медитирует на вершине горы. Интересно, кто все это снимает. Она постила в инстаграмных сториз изречения о любви к себе и мотивирующие цитаты. О Джеймсе я ей не рассказывала. Я все еще не могла в это поверить. И не хотела разводить на его смерти собственную личную драму.

Ксанта писала:

«Дебс! Медитации изменили мою жизнь. Тебе тоже надо попробовать у себя на ферме.»

Я набрала в ответ:

«Я годами медитирую на ферме. Мы называем это дойкой.»

Каждый раз, как я входила в комнату, мама вздрагивала. Чтобы не пугать ее, я всякий раз пыталась обозначать свое присутствие, преувеличивая каждое движение и топая, как на сцене. Когда это не срабатывало, я принималась мурлыкать мелодию из «Большого побега». И воображала, будто это действует, пока не поняла, что она вообще перестала меня замечать.

Я заваривала ей чай и приносила сигареты. Наливала белого вина, надеясь выманить ее из транса, но она к нему не притрагивалась. Людям все еще было неловко о ней спрашивать, но к тому моменту, когда пройдет достаточно времени, я приготовила ответ. «Она справляется», — скажу я и не совру. Она справляется, дымя сигаретами и вырывая полоски картона из детской книжки-раскладушки. Она отодрала со страницы целую гусеницу и разорвала ее на клочки, с которыми все еще продолжает играть, но это лучше, чем ничего.

Я опустилась на колени рядом с мамой, чтобы подать ей ужин, надеясь поймать ее взгляд и мечтая, чтобы она что-нибудь сказала. Она затянулась сигаретой и посмотрела сквозь меня.

Потом выпустила облако дыма мне в лицо.

— Ты кто?

— Дебби, мам. Я Дебби.

Она покачала головой.

— Кто?

* * *

Я говорила себе, что вызову врача, когда она перестанет есть пюре, которое я готовила ей из моркови и картошки с молоком и сливочным маслом. Когда она перестала есть сама, я пообещала себе, что позвоню врачу, когда она не сможет глотать. После того как она начала мочиться под себя, я даже набрала номер, но нажала на «отбой», прежде чем успели снять трубку. У меня не было слов, чтобы объяснить, что с ней не так.

Лестница

Этот стук я принимала за пульс, отдающийся в ушах, пока не выбралась из постели. Ритмичный звук стал громче. Он доносился с лестничной площадки. Голова у меня онемела. Хотелось одного — снова залезть под одеяло и заглушить удары, но они уже были у меня внутри. Промежутки тишины между ними становились длиннее. Каждый раз. как мне казалось, что все закончилось, раздавался новый.

Я открыла дверь спальни и на цыпочках вышла на площадку. Мама мешком лежала у подножия лестницы, волосы рассыпались по нижней ступеньке. Она подняла голову: взгляд не выражал ничего, кроме покорности ритму того, что она делала, сжатые зубы напоминали сломанные надгробия, щербатые и желтые, тонущие в болоте крови. Она опустила глаза, чтобы убедиться, что зубы находятся вровень с краем второй ступеньки. Развалины рта изготовились к удару, и она обрушила его со всей силы.

Я успела сбежать по лестнице, чтобы не дать ей сделать это еще раз. Обхватив руками мамину голову, я подняла ее за подбородок. Вывороченные губы, воспаленные, испещренные синими венами, кровили, словно сырая рыба, один передний зуб откололся, другой выпал, оставив алую дыру в десне. Из-под голых век струились слезы. Ресниц и бровей не осталось, вырывать было нечего, но она принялась выдирать пряди волос.

Я силой опустила ее руку и погладила ладонь. На ее макушке зияла лысина, мягкая и беззащитная, как младенческий родничок. На меня уставились крошечные дырочки в коже. Что делать?

От потной вони перехватывало горло. Я оторвала ее от пола и потащила вверх по лестнице. Попыталась взвалить ее на спину, но она не держалась за мою шею. Я то и дело теряла равновесие. Она сползла вниз по стене, я пыталась ее поднять, но мне не хватило сил. Она все время падала.

В конце концов мы добрались до ванной. Я усадила ее на пол, прислонив к стенке ванны. Ее голова упала на грудь и болталась из стороны в сторону. Я стянула с мамы штаны. Промежность была покрыта кровавой коркой, с лобковых волос свисали сгустки засохшей менструальной крови, она спеклась и отшелушивалась кусками. Я стала состригать волосы маникюрными ножницами и собирать их, чтобы выбросить в мусор. Мама раз за разом выплевывала салфетку, которую я совала ей в рот, чтобы остановить кровотечение. Из носа у нее тоже пошла кровь. Едва я дотронулась до него, она вздрогнула.

Когда приехала скорая, вежливые мужчины стали задавать вопросы. Я им сказала, что она упала с лестницы. Мне было плевать, что они мне не верят и обращаются напрямую к матери, как будто ей не все равно, что с ней происходит.

— Она вас не слышит, — сказала им я.

Они посветили ей в глаза фонариком, как в кино.

— Как давно это продолжается? — спросили они.

— Как давно у нее идет кровь?

— Нет, сколько она уже не отвечает на внешние раздражители? — поясняют они.

— Не знаю... давно.

— Несколько часов? — спросили они.

Я покачала головой:

— Недели две.

* * *

— Она упала с лестницы, — сказала я.

— Вы видели, как она упала?

— Да, — соврала я.

— И дома больше никого не было.

— Никого.

— А ваш отец?

— Он с нами не живет.

— Значит, в доме живете только вы и ваша мать?

— Да. Дядя живет рядом.

— Понятно, а где он находился...

— Он доил коров. Слушайте, ей в последнее время тяжело пришлось. Скончался ее близкий друг. Она скорбит.

— Примите мои соболезнования.

— Спасибо.

— Кто? — спросила мама.

* * *

Похоже, нас раскусили. Мне собрались назначить соцработнпка, но, когда я сказала, что мне восемнадцать, им осталось только развести руками. Все в порядке, заверила их я. Мой дядя дома. Мне не придется справляться в одиночку. Они ответили мне, что уход за матерью не моя забота.

Я сжимала края одеяла из фольги, которым один из санитаров накрыл мне плечи. Когда он мне его дал, я подумала, что это неуместно до смешного. Я же не спаслась из горящего здания и не пробежала марафон. Теперь я была благодарна за это одеяло.

Который час, я не знала и растерялась, поняв, что на улице светит солнце. Это была рассинхронизация, как после долгого путешествия.

Когда я доставала из автомата шоколадку, в вестибюль больницы вбежал Билли.

— С тобой все в порядке?

— Ага.

— Где она?

— Сюда. — Я повела его назад к палате. — Только не путайся, когда ее увидишь. Она вышибла себе два зуба, а еще два сломала. У нее перелом носа и так называемой стенки орбиты.

— Глазница сломана? — переспросил он.

— Кажется, да.

— Что случилось?

— Она билась головой о ступеньки.

— Что? Почему?

— Откуда я знаю? Билли, мама не разговаривала со мной несколько недель. С врачами она тоже не говорит. Вряд ли она вообще понимает, что происходит.

Со смешанным чувством превосходства и вины я дала ему время осознать мои слова. Мы добрались до палаты и зашли за занавеску, задернутую вокруг койки. Была ли мама в сознании, понять было трудно. На носу у нее был гипс. Под глазами — лиловые мешки. Левый глаз заплыл.

— Ее выписывают, — сказала я.

— В таком состоянии?

— Говорят, дальше она может восстанавливаться дома.

— Она же, блин, овощ.

— Говорят, все показатели жизнедеятельности в норме.

Билли сидел на стуле, уронив голову в ладони. Потом выпрямился и вздохнул.

— Хорошо, — повторял он, будто пытаясь убедить в этом самого себя. — Хорошо.

* * *

Два дня я провела дома, одевая маму, кормя ее и укладывая спать. Билли ворвался в заднюю дверь, когда я сажала ее на унитаз. Увидев, как я держу ее за талию, сражаясь с молнией на ее джинсах, он схватил ключи от машины.

— Поехали, — крикнул он. — Больше так продолжаться не может.

* * *

Следующие тринадцать часов мы провели в приемном отделении, дожидаясь консультации врача. Дежурная медсестра нервничала, пока мы не сообщили, что уже были в больнице и ее выписали.

Мама смотрела в пустоту, пока врач скороговоркой оглашал нам список вариантов, большинство из которых для человека в ее состоянии никак не годились. Самым диким его предложением была тренировка осознанности. Мы с Билли переглянулись.

— К сожалению, больным без индивидуальной медицинской страховки ждать очереди на стационарное лечение приходится долго до безумия. — Последнее слово он произнес без всякой иронии.

— А если у нее будет страховка? Что, если я застрахую ее прямо сейчас?

— Ну, никаких гарантий нет, но шансы на выздоровление определенно возрастут.

— Предоставьте это мне. — Билли пожал врачу руку, словно продал ему стадо коров.

Отель «Мир»

Дяде позвонили: место для мамы появилось. Билли реагировал так, будто ему удалось в последнюю минуту забронировать номер в отеле.

— Отлично, хорошо. Огромное спасибо. Спасибо.

Он показал мне большой палец.

Мамины сумки я уже собрала. Этого звонка мы ждали дни напролет. Каждый раз, как Билли подходил к задней двери, мне приходилось сдерживаться, чтобы не выбежать ему навстречу и не начать умолять, чтобы он позвонил им еще раз.

Билли повесил трубку.

— Дебс, я ее отвезу. Тебе ехать не обязательно. Я сам справлюсь.

— Я хочу увидеть, что это за место.

Он вздохнул:

— Ладно.

В машине я постоянно открывала и закрывала глаза, чтобы убедиться, что не сплю. Желудок сжался в кулак, словно пытаясь вцепиться в реальность. Стоило закрыть глаза, я оказывалась дома, где пахло коровьим говном и бубнило говнорадио. Стоило их открыть, и дождь коверкал город за окном. Мимо пролетел Хьюстонский вокзал. Гордая, что его узнала, я ухватилась за него, как за веху собственной нормальности.

* * *

Все знают клинику Святого Патрика. Сюда приходят сдаваться алкоголики и анорексики. Я думала, что она находится в пригороде, но здание красного кирпича стоит ровнехонько посреди Дублина.

— Это Джонатан Свифт придумал, — сказала я, когда дядя остановил машину.

— Что?

— Я про это заведение. Он завещал деньги на строительство.

— Это мужик, который написал «Путешествия Гулливера»?

— Да, а еще «Скромное предложение», в котором предлагал есть детей.

— У твоего деда была отличная присказка. Проголодавшись, он говорил: «Прямо сожрал бы детскую задницу сквозь стальной стул».

— Мило, — сказала я.

Едва мы вывели маму из машины, как дождь ударил ей в лицо. На мгновение мне показалось, что крохотные водяные брызги совершат чудо. Она дрожала от холода, а стоять на ногах не могла. Мы с Билли, подхватив под руки, подвели ее к главному входу.

Маме выкатили кресло, но у нас создалось впечатление, что, по мнению персонала, оно ей не требовалась. Усадив маму на сиденье, медсестра обернулась и подмигнула Билли:

— К концу недели поставлю ее на ноги.

Мы оставили мамины вещи в ее палате, и медсестра провела нам экскурсию по клинике. Мы шли по светлым помещениям. Стул будто утверждал свою фиолетовость. Столы были неоспоримо синие. Куда бы я ни взглянула, круги встречались чаще овалов. Квадраты преобладали над прямоугольниками. Все здесь напоминало начальную школу, где меня заставляли закрашивать пространство между контурами.

Нам показали музыкальную комнату и художественную студию. У них имелась и библиотека. Медсестра, похоже, оптимистически полагала, что мама станет упражняться в спортзале.

— Это лишь малая часть того, чем мы будем заниматься, — сказала она.

Мне понравилось, что, говоря о моей матери, она использовала королевское «мы». Маме это шло.

* * *

Мы не успели опомниться, как пришла пора оставить маму одну обживаться в этом незатейливом месте. Дождавшись, пока Билли выйдет, я стала рыться в ее чемодане в поисках стромбуса. Я даже не была уверена, что положила его, но теперь он казался необходимым. Наконец, копаясь в одежде, я почувствовала холодное прикосновение причудливой, завитой костяной раковины.

Я поднесла стромбус к маминому уху. Ее взгляд не изменился. Я положила ракушку себе в ладонь и накрыла маминой рукой. Я точно подкладывала яйцо птице, молча умоляя взять под крыло эту хрупкую чужую надежду.

Механика любви

Я сидела у Ксанты на диване, глядя, как по экрану ее ноутбука бегут титры «Трудностей перевода». Она сказала, что это ее любимый фильм, а я никогда его не видела, поэтому мы его и включили. Оказалось, он всего-навсего про мужика из «Охотников за привидениями» и Скарлет Йоханссон, которые болтаются по Токио и сражаются со скукой. И вот фильм закончился. Я почувствовала себя дурой, поскольку ждала, что в нем что-нибудь произойдет. Ксанта стала объяснять, почему считает режиссера гением. Как выяснилось, я не знала ни одного кинорежиссера, кроме Стивена Спилберга.

— Тебе не понравилось, — сказала она.

— Неправда! — возразила я, но она поняла, что я вру. Во время лучших, по ее мнению, моментов она всякий раз посматривала на меня и следила за моей реакцией.

Ксанта чистила ногти, собирая грязь на ноготь указательного пальца и смахивая на пол.

— Такие фильмы надо смотреть в одиночестве, — заявила она.

Меня это задело. Предполагалось, что ей следует меня утешать. Я попала в ее график в роли подруги, оказавшейся в беде. Я наконец рассказала ей про Джеймса, и ее желание проявить себя в качестве верного друга тотчас утроилось. В календаре над ее столом я заметила отведенное мне время — Ксанта вычеркнула волонтерскую работу в Обществе святого Викентия де Поля и йогу, чтобы смотреть со мной кино и заваривать мне чай. Она обрызгала диван лавандовым спреем, чтобы помочь мне расслабиться, и даже подарила мне так называемый набор для релаксации. Это обувная коробка со СПА для ванны, салфетками, ароматическими свечами и шоколадом — и я знала, что она не поможет мне его съесть. Ксанта никогда не ест. Она то притворяется, что у нее расстройство желудка, то винит пищевые аллергии, но я ее раскусила. Пока она была в туалете, я заглянула в крошечный желтый молескин на ее столе и увидела список блюд, которые она сегодня ела, с расчетом калорий.

Овсянка на воде, 40г 149

Полгрейпфрута 52

Рисовый хлебец 35

Соевый йогурт с медом, 100 г 81

Салат «Суперфуд» 203

Чай с овсяным молоком 22

ПОЧИСТИЛА ЗУБЫ.

ВСЕГО: 542

Я неловко поблагодарила ее за набор для релаксации. Про маму я ей даже не сказала. Предполагалось, что я оплакиваю Джеймса, но до меня до сих пор не дошло, что его больше нет. Если я заставляла себя о нем думать, то не чувствовала вообще ничего.

С тех пор как я последний раз была у Ксанты, она произвела в квартире кое-какие усовершенствования. Во время своего последнего шопингового помешательства она скупила целый магазин комнатных растений.

— Если честно, мне стыдно, что их так много, — оправдывалась она. — Я увидела в Инстаграме пост про самые неприхотливые комнатные растения, щелкнула на него, и меня понесло. Я столько потратила, что получила бесплатную доставку.

Она знакомила меня с ними, будто с новыми членами семьи.

Ее веки были накрашены желтыми тенями, глаза густо обведены черной подводкой. Желтое шелковое кимоно гармонировало с живыми подсолнухами в ее ванной.

Я увидела на ее кухонном столе банковскую выписку. На ее счете значилось пять тысяч евро. Не помню, когда на моем последний раз был положительный баланс. Билли переводил мне триста евро в месяц. До поступления в колледж я думала, что это куча денег.

Мы решили посмотреть серию «Девочек Гилмор». Выскочило окно с рекламой, из тех, что обязательно надо посмотреть пять секунд, прежде чем можно будет перейти к сериалу.

Существует вопрос из трех слов, который ты НИКОГДА не должна задавать мужчине, если хочешь отношений или замужества, а не просто интрижки на одну ночь.

Ксанта собралась нажать на крестик.

— Оставь, — сказала я.

— Серьезно?

— Разве тебе не интересно, какой вопрос, по мнению этого социопата, женщины никогда не должны задавать мужчинам?

Она откинулась на спинку дивана.

— У этого мудозвона больше шестидесяти миллионов просмотров, — сказала я.

— Спорю на свою левую бровь, что для того, чтобы узнать этот сокровенный вопрос, придется на что-то подписаться.

Этот вопрос — «Ты меня?»

— Ну, это больше, чем я рассчитывала получить.

Я спрашивал МНОГИХ женщин,

и всего одна из сотни ответила ПРАВИЛЬНО.

Всего один процент.

ИТАК,

Знаешь ли ты, что это за ВОПРОС?

На экране появилась фотка мужика со скрещенными на груди руками и поднятой бровью. Среди его титулов — автор бестселлеров, эксперт по отношениям и телезнаменитость. Сайт назывался «Механика любви». Он рекламировал курсы, на которых учат разбираться в мужской психологии и сводить мужчин с ума.

— Люди реально на это подписываются, — сказала Ксанта.

— Кажется, я знаю вопрос.

— Напомни, что там было?

— «Ты меня...» и пропуск.

— И что ты думаешь?

— «Ты меня трахнешь?»

— Господи, Дебби.

— Что?

— Ну ты даешь.

* * *

Интересно. Ксанта когда-нибудь говорит это ему? Покупает ли красивое нижнее белье, чтобы его завести? Может, их секс — одно надувательство? Она перед ним притворяется или у них настоящая близость? Признавался ли он ей в любви? Я пыталась запихнуть эти мысли поглубже себе в глотку. Меня тошнило. Может, получится сходить в туалет и, вставив два пальца в рот, избавиться от ревности?

* * *

— Ты меня обожаешь? — спросила Ксанта.

— Конечно, — ответила я, слишком быстро.

— Нет, я пытаюсь заполнить пробел, — рассмеялась она.

Я уставилась на нее.

— Ну, пробел в вопросе.

— А.

— Но спасибо за теплые слова. — Она сощурила глаза. — Иногда мне кажется, что я тебе совсем не нравлюсь.

— Что? Как это не нравишься?

— Хм-м...

— Просто я тебе завидую, — призналась я.

— Ну, я тебе тоже завидую.

— Ты? Почему?

Она пожала плечами.

— Ты кажешься более настоящей, чем остальные. Наверное, из-за фермы. Ты не погрязла в мирке колледжа. Я завидую, что ты живешь с мамой и что у тебя близкие отношения с родными. Я бы с родителями не выдержала.

— Я хочу вырваться из дома, — сказала я.

— Что с тобой?

Заметив, что у меня дрогнул голос, Ксанта бросилась в атаку. Я почувствовала, что она победила. Добилась сегодняшней цели — побыть моей утешительницей.

К черту, подумала я.

— Маме нехорошо.

— Еще бы, после всего, что ей пришлось пережить.

— Нет, по-настоящему нехорошо. Она в больнице.

— О господи. Что с ней?

— В Святом Пэте. — с нервным смешком проговорила я. — Прямо через дорогу. У нее нехорошо с головой. Всегда было нехорошо. В смысле, с головой. Но в таком плохом состоянии я ее еще не видела.

— Вам всем тяжело пришлось, — сказала Ксанта, поглаживая меня по плечу.

— Я убила Джеймса, — прошептала я.

— Ох, Дебс, ну что ты. Это был несчастный случай.

— Он умер по моей вине.

— После травмирующих событий люди часто винят себя. Это нормально.

— Нет, — настаивала я, пытаясь вырваться за рамки клише. — Я видела, как это произошло. Я видела все во сне, когда это происходило. Я была там во сне. Я знаю, что это звучит как безумие. Я знаю, что это глупо, но я была там, когда это произошло, и могла этому помешать.

— Дебс, тебе просто приснился плохой сон.

— Этот плохой сон был явью. Все происходило в реальном времени. Я была там, когда это происходило. Во сне я была Джеймсом. Я чувствовала, как он умирает.

— Звучит и в самом деле ужасно. По-настоящему ужасно.

— Я заговорила, как моя мать, — бормотала я в ее одеяло.

— Все хорошо, Деб. — Она гладила меня по спине. — Все будет хорошо. Обещаю.

* * *

Ксанта все еще терла мне спину. Я уже нарыдалась до дурноты.

— Прости, пожалуйста, — сказала я.

— Не извиняйся. Тебе надо было выговориться.

— Теперь мне стыдно.

— Чего тебе стыдиться?

— Ты считаешь меня психопаткой.

— Неправда.

Я посмотрела на нее.

— Серьезно, я так не считаю, — сказала она. — Ты ведь знаешь, что ты моя лучшая подруга?

— У меня не было подруги с младших классов.

— Ну, у тебя не было выбора. У тебя опять появилась лучшая подруга. Ты от меня не избавишься.

— Ладно. — Я хлюпнула носом.

— Ну что, теперь посмотрим «Девочек Гилмор»? Ранние годы Джесса и Дина?

— Команда Джесса, — говорю я.

— Джесс — сволочь.

— Но он любит читать!

— А еще он сволочь!

— Они все сволочи. Самовлюбленные сволочи — все как на подбор. Кроме Кирка... и Лейн.

Она открыла свой ноутбук. На экране по-прежнему висела реклама «Механики любви».

— «Ты меня...» и пропуск... — сказала Ксанта. — Как насчет «Ты меня любишь?» Это их сто процентов спровадит.

— Возможно.

— Сто процентов.

Она нажала на кнопку воспроизведения, и мы принялись пританцовывать в такт знакомой музыкальной заставке из «Девочек Гилмор».

Уроки выпивки

Наутро после тусовки Билли нашел меня в телятнике — в полной отключке. Я была в своем проверенном платье в обтяжку и туфлях на каблуках. Он отнес меня в дом и уложил в постель, поставив на прикроватную тумбочку кувшин воды, а на пол — ведро. Позже, после того как я выпила воды и сблевала в ведро, он постучал в дверь моей спальни.

— Дебс?

— Да?

Дядя просунул голову в дверь и ухмыльнулся:

— Тела усопших воскресли и явились многим.

— М-м-м-м.

— Ты вроде собиралась ночевать у Санты? — спросил он.

— Собиралась, — просипела я.

— Как ты добралась домой из Дублина?

— Не помню.

— Как ты ушибла ногу?

Приподняв одеяло, я увидела внушительный лиловый синяк на бедре.

— Без понятия, — сказала я.

— Чем нагрузилась? — спросил Билли.

— «ВКД Блу».

— Господи помилуй. Надо устроить тебе уроки выпивки.

— Хм-м-м.

— Я серьезно. Не допущу, чтобы моя родня накачивалась алкопопами у народа на виду. Это обыкновенная сладкая газировка со спиртом. Сколько ты выпила?

— Не знаю.

— С водкой мешала?

— Может быть.

— Остается единственное средство. — Билли сел на край кровати и пощупал мне пульс. — Назначаю тебе пивную терапию.

— Я не люблю пиво, оно на вкус как моча.

— Придется привыкнуть. Иначе никак.

— Билли, уйди.

— В это воскресенье. В восемь часов. Отведу тебя в паб и научу пить как следует.

* * *

В воскресенье мы вместе доили коров.

— Что наденешь в паб? — спросил Билли, перекрикивая электродоилку.

— Боишься, что наши прикиды будут плохо сочетаться? — крикнула я в ответ.

— Ты же не собираешься надеть ходули, в которых была той ночью?

— Вряд ли.

— Это радует.

— А что, неплохо было бы приковылять воскресным вечерком к Ширли в паб на шпильках?

— Я просто спросил.

— По-твоему, у меня совсем кукуха поехала?

Я стащила из маминого гардероба синий джемпер. В последнее время я часто носила мамину одежду. Джемпер я надела с черными джинсами. Подумала, не надеть ли шлюханские ботфорты, чтобы побесить Билли, но в конце концов выбрала мартенсы. Он ждал меня у ворот.

— Ну как, зачетно?

— Эти вроде ничего. В них ты, пожалуй, сможешь ходить.

— Что ты имеешь против высоких каблуков?

— Против самих каблуков я ничего не имею. Но когда они на ногах молодежи, то превращают вас всех в новорожденных телят, делающих первые шаги.

Не найдясь с остроумным ответом, я позволила ему думать, будто он победил.

— Мужики, скорее всего, уже там, — сказал Билли.

— Какие еще мужики?

— Мужики. Ты же не думала, что мы будем пить вдвоем?

— Ох, Билли, с кем мне придется разговаривать?

— Можешь ни с кем не говорить, если не хочешь. Все, что от тебя требуется, — это проставляться, когда придет твоя очередь.

— Я буду просто платить за себя.

Билли остановился посреди дороги.

— Вот еще. Ты будешь вести себя цивилизованно. Надо понимать, что такое хорошо и плохо. Попомни мои слова, водка — это плохо. Ты бы знала это, если бы хоть раз видала свою бабушку в пьяном виде.

* * *

Стариковский бар — крошечная каморка за дверью справа от входа в паб «Кэссиди». Это тесное местечко с деревянными табуретами, приберегаемое для завсегдатаев. В людные вечера оттуда открывается обзор всего паба, кроме бильярдных столов за аквариумом. Это ВИП-зона, что-то вроде театральной ложи — идеальный наблюдательный пункт для любопытных старых хрычей.

— Дебби пришла, чтобы впервые законно выпить пивка, — объявил Билли. — Ширли, что порекомендуешь?

Ширли вышла из-за стойки и обняла меня, расплющивая груди о мое лицо.

— Иди ко мне, цыпленочек. Билли, а ты что думаешь?

Оба смотрели на меня, будто гордые родители. Билли показал на пивную подложку и подтолкнул ее ко мне. На подложке была изображена улыбающаяся рыжеволосая девушка с кружкой пива в руке.

— Хочешь попробовать?

Я пожала плечами.

— Два «хейнекена», пожалуйста.

— Как там Джейкоб? — спросила Ширли, наливая нам пиво.

— У бедной скотинки совсем крыша поехала, — сказал Билли.

— Как у всех нас, — сказала Ширли.

После смерти Джеймса Ширли хотела забрать Джейкоба к себе домой, но Джейкоб уперся. Когда он от нее убежал, она позвонила Билли и попросила поглядывать, не объявится ли он у нас. Билли нашел его на старом месте — пес сидел в тракторе, прислонив голову к оконному стеклу, и дожидался Джеймса. Когда Билли попытался его вытащить, тот заскулил, и дядя оставил его в покое, решив, что со временем пес вылезет сам. С тех пор Джейкоб не покидал трактора, даже чтобы поесть. Нам приходилось кормить его прямо там. Когда я взбиралась по ступеням трактора, чтобы бросить жестянку собачьего корма в миску Джейкоба, стоящую на сиденье, на меня находило странное чувство. Я ощущала присутствие Джеймса. Будто я навещала его могилу.

* * *

В углу стариковского бара есть закуток, где Билли, как известно, собирает свою свиту. Там, потягивая остатки со дна кружек, сидели двое мужчин.

— Мужики, это Дебби. Дебби, это мужики, — представил нас Билли.

Мне хватило ума не ожидать, что Билли их назовет по имени. Мне полагалось знать, кто они такие.

Один из них, Дули, делит свое время между поеданием сэндвичей, заботами о престарелой матери и пивными посиделками с Билли. Другого, помоложе, лет тридцати с чем-то, звали Муни. Его я узнала: он раздает на мессе причастие.

Билли усадил меня и изложил план действий.

— В общем, мужики уже допили, а значит, скорее всего, будут угощать друг друга. О них можно не беспокоиться, они сами друг о друге позаботятся. Единственный, о ком ты должна беспокоиться, — это я. Я купил тебе пива и ожидаю, что в следующий раз платишь ты.

Муни улыбнулся:

— Это еще что? Билли дает уроки выпивки?

— Надо сказать, это его профиль, — заметила я.

Мужчины засмеялись.

— Дебби, а какая у тебя любимая отрава? — спросил Дули.

Я уже усвоила, что ответ «водка» не приветствуется, поэтому ответила:

— Вино.

— О господи. — Билли потер висок. — Так, ладно. Бокал вина хорош к ужину или чтобы скоротать часок в компании хорошей книги, но нельзя пить вино всю ночь. Не то накачаешься до чертиков.

— Билли, ты сам-то когда-нибудь пользуешься своими советами? — спросил Дули.

— Заткнись, — сказал Билли. — Что еще? Слушай, у посиделок в пабе есть одно золотое правило: если тебя угощают выпивкой, во что бы то ни стало надо преставиться в ответ.

— Я уже полчаса сижу с пустой кружкой и дожидаюсь, пока этот жмот купит мне добавку, — сообщил Муни.

— Не слушай его, Дебби, он трепло, — сказал Дули, но встал и вытащил из заднего кармана бумажник.

Билли продолжил, словно его не прерывали:

— Если хочешь сэкономить и переходишь на шкалики, меняй водку на виски и учись употреблять в чистом виде. Если чувствуешь, что развозит, заказывай газированную воду со льдом и лаймом и делай вид, что это джин. Только ни в коем случае не покупай джин на самом деле. Джин — обдираловка и пробивает на слезу. Не торопись. Держись золотой середины, чтоб и побухать, и не вырубиться. Нет в этом никакой свободы. Не жди, что за тобой присмотрят, когда надерешься так, что стоять не сможешь, а если кто за тобой все-таки присмотрит, того обязательно надо поблагодарить по трезвяку, как бы стыдно тебе ни было, — дядя выдержал паузу, вглядываясь в мое лицо в поисках понимания. — Существуют негласные правила выпивки в компании. Ты не обязана принимать угощение только потому, что кто-то предлагает тебе выпить. Той ночью ты перепила не в последний раз, — добавил он. — Ты вправе иной раз хватить через край, главное не делать из этого привычку.

— То есть не закончить, как ты? — спрашиваю я.

Когда Муни смеется, на его щеках появляются ямочки.

— Придержи язык, — одернул Билли и тотчас переключился на Ширли, которая подзывала его к стойке. — Я на минутку, — сказал он.

* * *

Мы с Муни погрузились в молчание. Я порвала пивную подложку на мелкие кусочки и снова сложила их вместе, сосредоточенно уставившись на клочки и притворяясь, что не замечаю его взгляда.

— Знаешь... — Он умолк, и я подняла на него глаза. — Ты вылитая мать.

— Так говорят, — ответила я, снова опуская взгляд на разорванную пивную подложку.

— Мы с ней учились в одном классе. Мейв Уайт. Сроду таких умных девчонок не встречал.

Я смущенно кивнула. Он говорил о ней так, будто она умерла.

— Как она? — спросил Муни.

— Так себе, — сказала я.

— Как увидишь ее, передай, что Мюрт Муни о ней спрашивал.

— Ладно.

* * *

Увидев Билли и Дули, возвращающихся в компании Ширли, я вздохнула с облегчением.

— Лапонька, мы тут с Билли обсуждали, как поступить с машиной Джеймса. — Ширли положила ладонь мне на плечо. — Мы подумали, что ты могла бы ездить на ней в колледж.

— Но я не умею водить, — возразила я.

— Ты будешь не первой из местных, кто сел за руль, не умея водить, — сказал Билли. — Я тебя научу.

— Но я даже теории не знаю.

— Так выучи. — Ширли начала раздражаться.

— Прости, я не имела в виду... Ты уверена?

— Конечно, лапонька, — сказала она.

— Спасибо, Ширли.

— Пожалуйста, — ответила она, убирая со стола пустые кружки. Похоже, она начисто забыла, что Вайолет изначально принадлежала Билли.

— Билли, — сказала я, когда Ширли отошла за пределы слышимости, — Вайолет десять лет не выезжала на шоссе.

— Не обязательно ехать до самого города. На первых порах будешь добираться на ней до станции.

— Но у нее нет даже ремней безопасности.

— С этим мы разберемся. — Билли осушил свою кружку и повернулся ко мне. — Твоя очередь.

Радуясь, что с этой темой покончено, я встала и направилась к барной стойке. Муни проводил меня взглядом.

К моей шестой кружке мы с Мюртом Муни стали лучшими друзьями. Дули и Билли отошли на другую сторону бара поиграть в бильярд.

— Мне нравятся твои ямочки, — решилась сказать ему я.

— У тебя они тоже есть, — сказал он, тыкая пальцем мне в щеку.

— Английское слово dimple — «ямочка» — происходит от немецкого tümpel, что означает «прудик». Прикольно, будто бы у тебя прудик на щеке. — Я ткнула его в ответ.

— Ты умница, вся в маму, — сказал он.

— Или колдобина. Колдобина у тебя на лице. Здоровенный кратер. — Я снова ткнула его пальцем.

Он посмотрел на меня.

— Пошли, — сказал он, вставая. — Подышим свежим воздухом.

Я взяла пальто и, прихватив кружку, вышла вслед за ним на дорогу. Я уже знала, куда мы идем.

* * *

Ворота в Форнокс были открыты. Мюрт что-то говорил, но я не слушала. Мне стало бы жутко в этом месте, если бы мы не были пьяны. Я взбежала по ступеням холма и скатилась вниз. Я носилась кругами, все быстрее и быстрее, пока не поняла, что вот-вот упаду.

И позволила ему себя поймать.

А потом услышала голос Билли у себя в голове:

— Чем вы там на хрен занимаетесь?

Мюрт скатился с меня и встал. Билли смотрел на нас сверху.

— Ей-богу, Билли, она сама на меня вешалась, — сказал Мюрт. — Я бы ни за что... В смысле, она же ребенок, я только...

— Да, Мюрт, ты прав. Она ребенок.

— Билли... — пролепетала я.

— Не надо!

* * *

Всю дорогу домой мы молчали. А когда подошли к воротам, Билли повернулся ко мне и сказал:

— Знаешь поговорку: «Чтобы вырастить ребенка, нужна целая деревня»? Так вот, в твоем случае ребенка зачала целая деревня. Любой местный может оказаться твоим отцом. Так что подумай дважды, прежде чем совать язык кому-то в рот... Боже милостивый, Дебс. Мюрту Муни ты нужна как рыбе зонтик. Он по-прежнему сходит с ума по Мейв, а ты знаешь, что надо быть сумасшедшим, чтобы сходить по ней сума. Нельзя бросаться на мужчин...

— Я на него не бросалась.

— Как, в таком случае, ты это назовешь?

— Мы просто поцеловались.

— Черта с два. Дебби, я просто пытаюсь тебе помочь.

— Помочь с чем? Я уже не ребенок.

— Ошибаешься! Ты самый настоящий ребенок, у тебя вся жизнь впереди.

— И что теперь, на задних лапках перед тобой ходить? После каждого жизненного урока повторять: «Спасибо, дядя Билли, я хочу быть как ты, когда вырасту»?

— Дебс, ты не станешь такой, как я, — сказал Билли, поворачивая назад, в сторону паба. — Ты копия своей матери.

Уроки вождения

Возвращаясь домой с пробежки, я наступила на острую грань решетки над ямой возле входа на пастбище. Мозоль на пятке горела огнем еще до моего выхода из дома. Мне нравилось раздражать ее, разгоняясь все быстрее и быстрее. Я вытерла пот со лба. Кончики пальцев соскребли с кожи соленую корку. Из-за мозоли я еле доковыляла до дома за стаканом воды. Открывая дверь, я заглянула в телефон, чтобы узнать, какое расстояние пробежала. Тринадцать километров. «Неплохо, — подумала я. — Я довольна».

— Здорово, Дебби!

— Господи!

Посреди кухни стоял Марк Кэссиди в одних трусах.

— Как делишки? — спросил он, натягивая через голову футболку.

— Что ты здесь делаешь?

— Помогал Билли с дойкой. Как делишки? — повторил он.

— Отлично, — сказала я. — Сам-то как? Как Дервла?

— Отлично, — сказал он.

Дервла — его девушка. Мы оба удивились, что я о ней спросила.

— Билли еще в доильном зале?

— Ага, должен быть на последнем ряду. Мне пришлось уйти пораньше. У нас игра.

— Ясно, — сказала я. — Желаю удачи.

Спускаясь по лестнице в доильный зал, я слышала, как Билли хлещет корову обрезком пластиковой трубы.

— Шевели... булками... чумазая... уродина!

Корова отказывалась подходить к первому кормораздатчику. Она до смерти напуталась, ее парализовало от страха. Билли все лупил ее, и она пыталась лягнуть его задней ногой — не то в знак протеста, не то от безысходности. Это была первотелка, с хвоста у нее еще свисала плацента, раскачиваясь из стороны в сторону при каждом брыкании. Все ее тело дрожало, и наконец, когда Билли остановился, чтобы перевести дух, она грациозно шагнула вперед и встала там, где надо.

— Почему Марк Кэссиди у нас в кухне? — спросила я.

— Он мне помогал.

— Почему ты не позвонил мне?

— Потому что тебя вечно нет дома, когда ты нужна. Я тебя везде ищу, чтоб ты мне подсобила, а ты черт-те где, бегаешь по дорогам. А он предложил помочь. Мне что, надо было отказаться?

Дядя включил первую доилку в ряду самых смирных коров. С привычным перестуком четыре насадки-щупальца принялись качать молоко из каждого соска. Его ручейки сливались в единую реку. Интересно, понимают ли коровы, сколько мы у них отнимаем.

* * *

Я как раз ставила чайник, когда Билли явился в дом со двора.

— Довольно топорно заменять Джеймса на Марка. — заметила я. — Одного Кэссиди мы уже убили.

— Ширли не будет возражать.

— Плевать мне на Ширли.

— Готова к первому уроку вождения? — спросил Билли.

— Когда?

— Сейчас.

— Спасибо за предупреждение. — Я знала, что эта мысль взбрела ему в голову только что.

— Пожалуйста. Я бесплатные уроки предлагаю, а ей предупреждение подавай.

— Надеюсь, ты понимаешь, что перед экзаменом мне придется брать настоящие уроки.

— Фигня все это.

— А вот и нет. Нужно, чтобы мне зачли занятия.

— Попросим Мюрта Муни расписаться. Он инструктор.

— А что, так можно?

— Может, тебе и нет, а мне — да.

Дядя открыл дверцу холодильника и нахмурился.

— Это еще что за хрень? — Он уже заметил картонный пакет.

— Овсяное молоко.

— А у овса теперь есть сиськи?

— Я хочу пробовать что-то новое.

— Ты платишь за фальшивое молоко вместо того, чтобы даром пить настоящее. Я-то думал, колледж сделает тебя умнее.

— Я расширяю свои горизонты.

Он вздохнул.

— Совсем от рук отбилась. Пошли. Захвати ключи от машины.

* * *

Вайолет кашляла, пока заводилась.

— Кажется, у нее грипп, — сострила я, надеясь, что урок отложат в связи с болезнью машины.

— Ничего, очухается. По пули остановимся, чтобы ее заправить.

— По пути куда?

— Пока не знаю. Зависит от того, как будешь справляться с поворотами.

— Мы поедем по шоссе? — спросила я.

— А ты как думала?

— Сомневаюсь, что мне можно выезжать на шоссе, Билли.

— Конечно, можно. Давай. Включай передачу.

Я захлопала глазами.

— Первая передача. Это здесь. Ну же. Жми сцепление и двигай рычаг.

— Напомни, где тут сцепление?

— Не задавай идиотских вопросов. Там же, где и у трактора.

— Билли, я не поеду в город.

— Почему это?

Я представила, как Вайолет заглохнет на горбатом мосту по тли в гараж и, покатившись назад, врежется в другую машину, потому что я не умею как следует ставить на ручник.

— Прежде чем мы куда-то поедем, мне нужно знать, куда ехать. Не все сразу. Это мой первый раз.

Билли вздохнул:

— Ладно. Для начала прокатимся по округе. Такой план вас устроит, ваша милость?

— Ладно.

— Езжай налево, — сказал Билли.

— Я не поеду вверх по холму.

— Хорошо, тогда направо. Включай поворотник.

Я попыталась, но вместо этого включила дворники. Билли сделал вид, что не заметил. Я выехала за ворота. Уже сейчас все происходило слишком быстро.

— Переключайся на вторую, — сказал Билли, но я уже не владела собственным телом.

Вайолет возмущенно заревела.

— Сцепление! — приказал Билли, и я выжала педаль.

Он переключил за меня рычаг на вторую и третью скорость.

Мир за окнами растекся, и я понеслась так быстро, что казалось, будто мы растворяемся в дороге.

— Не останавливайся, — сказал Билли.

Я посмотрела на спидометр. Вайолет не разогналась и до тридцати.

Единственный способ себя перебороть — это представить, что за пределами машины все ненастоящее, изгнать все и вся в мир фантазии. Сразу стало легче. Я сама переключаюсь на четвертую скорость, думая, что это наверняка видеоигра, потому что невозможно так быстро перемещаться по реальности. Показалась встречная машина. Дорога была узкая, и мы шли на столкновение.

— Стой, стой, да стой же ты, чтоб тебя!.. — крикнул Билли, но я уже теснила встречную машину на обочину. — Что за на хрен! Убить меня пытаешься? В другой раз, как увидим машину, ты останавливаешься. И нечего губы дуть.

Мы были уже на финишной прямой, съезжали по Холму Часовщика, когда на дороге показалась еще одна машина.

— Сбавь обороты, сбавь обороты, — сказал Билли.

Я сняла ногу с педали газа, но мы неслись вниз по холму, а я забыла, как тормозить. Я все равно пыталась остановиться.

— Кювет, кювет, это кювет!!!

Вайолет вылетела на крутой вираж, как в сериале «Придурки из Хаззарда», и я попыталась слиться с дорогой...

— Матерь божья! — Билли явно растерялся.

Мы каким-то чудом оказались на нашей подъездной дорожке. Как мы туда попали, я не помню.

— Прости, — сказала я, сжимая руль, чтобы он не видел, что у меня дрожат руки. — Я совершенно отключилась.

Это был тот редкий случай, когда Билли не хватило слов.

— Следующий урок проведем в поле? — предложила я.

— Нет. — Он вылез и хлопнул дверью. — В следующий раз едем в город. Пора тебе взяться за ум. Ты не ценишь того, что я пытаюсь для тебя делать. Колледж — пожалуйста. Машина — пожалуйста. Уроки — пожалуйста. Очнись уже наконец, черт тебя дери, а?

Восьмое декабря

В пятницу маму выписывали из Святого Пэта. Ее трехнедельная образовательная программа подошла к концу, и в клинике сочли, что пациентка готова к следующей стадии реабилитации. Мама позвонила Билли, чтобы сообщить ему, что хочет сходить по магазинам.

— Я бы заглянула в город и кое-что купила, прежде чем поедем домой.

— В пятницу?

— Да, когда ты меня заберешь.

— Мейв, ты уверена? — спросил Билли. — Твой врач в курсе?

— Это его идея. Новый этап в схеме моего восстановления.

Пятница приходилась на восьмое декабря — в этот день мы с Билли каждый год отправлялись в город посмотреть на рождественскую иллюминацию. Раньше мама никогда с нами не ездила.

— Восьмого числа там будет полно народу, — предупредил ее Билли.

— Знаю. Поэтому-я и хочу поехать. Важно доказать себе, что я способна провести день в городе.

— Ясно. Но знаешь, как говорится: поспешишь — людей насмешишь.

— Билли, ты заберешь меня или нет?

— Конечно, заберу. Но можно я все-таки потолкую с этим врачом?

— Нет.

— Ясно. Значит, восьмого?

— Восьмого.

— Тогда до встречи.

* * *

Мы сидели перед кабинетом психиатра. Прежде чем выписать маму, он хотел поговорить с Билли.

— Такое ощущение, что меня вызвали к директору школы, — пробормотал Билли.

— Доктор Аллен готов вас принять, — сообщила дама из регистратуры.

— Удачи, — пожелала я.

— Ты пойдешь со мной.

— Кажется, меня не приглашали.

— Тебя приглашаю я. Идем.

Мы зашли в кабинет, и нам навстречу встал высокий красивый мужчина.

— Мистер Уайт? — Он протянул руку.

— Давай просто Билли и на «ты».

— А это, должно быть, Дебби. — Врач улыбнулся. — Приятно познакомиться.

Я заставила себя выдержать взгляд его карих глаз и почувствовала, что краснею.

— Садитесь, пожалуйста. Меня зовут доктор Патрик Аллен. Я старший консультант и отвечал за лечение Мейв. Думаю, вы найдете ее существенно переменившейся. Нашими заботами у нее наступило улучшение.

— Что ж, мы рады это слышать.

— Да. Итак, мы диагностировали у Мейв биполярное расстройство, которое иногда также называют маниакально-депрессивным. Вы когда-нибудь сталкивались с этой болезнью?

— Это когда человека мотает, как флюгер? — спросил Билли.

— Можно сказать и так. Перемежающиеся аффективные фазы повышенного настроения, известные как маниакальные состояния, и фазы подавленного настроения, то есть депрессивные периоды. Расстройство называют биполярным из-за чередования противоположных эмоциональных полюсов. Случается, что острые маниакальные или депрессивные эпизоды провоцируют симптомы психоза. Когда нам удалось разговорить Мейв, она рассказала нам о недавней смерти близкого друга и соседа Джеймса. По нашему мнению, именно смерть Джеймса вызвала у нее психотический эпизод.

— Ну, док, это я и сам мог бы тебе сказать, — заметил Билли.

— Да. Так вот, мы обсудили планы лечения. Я назначил Мейв курс медикаментов, за приемом которых вам надо будет следить. Важно убедиться, что она регулярно принимает лекарства в нужных дозах. И, разумеется, она продолжит еженедельные терапевтические беседы со мной.

— Надо привозить ее сюда раз в неделю? — спросил Билли.

— Да.

— И это все?

— Ну да. Я хочу сказать, номер моей помощницы у вас есть. Если захотите со мной связаться, можете без колебаний...

— ...звонить твоей помощнице.

— Да.

— И как она поможет, если моя сестра опять начнет наяривать зубами об лестницу?

— Ну, она передаст мне все, что вы ей сообщите.

— Ага, вместе с сотнями сообщений от других больных, которых вам не по карману здесь держать.

— Мистер Уайт, уверяю вас, мы следим, чтобы все наши пациенты получали необходимый уход.

— Зови меня Билли. Понимаю, ты тут не виноват, Пэдди. Меня бесит сама система.

Билли встал и снова пожал ему руку. Врач сказал, что Мейв будет ждать нас в вестибюле.

— Думаю, вы увидите у нее значительные улучшения, — сообщил доктор Аллен.

При виде нас мама робко улыбнулась.

— Надо что-то делать с твоими зубами, — сказал Билли.

Мама закрыла рот.

— Ничего, нормальные зубы, — заверила я. Я сказала ей «мамочка!» и надолго крепко сжала в объятиях.

С ее носа сняли гипс, отек с лица сошел. Фиолетовая гематома на переносице пожелтела.

Билли потер руки и подмигнул нам обеим:

— Ну что, деревня, готовы к очередной вылазке в город?

* * *

Все выглядело нереально. Мама вернулась к нам, обретя дар речи, способность ходить и пылкую веру в могущество психотерапии. Похоже, диагноз пришелся ей по душе. Слово «биполярка» она произносила с изумлением, будто нашла в кармане джинсов купюру в полсотни евро.

— Представляете? — спросила она нас, широко распахнув глаза. — Доктор Аллен подумывает использовать мой случай для своей следующей научной статьи.

В маминой привязанности к своему врачу не было ничего удивительного. Мама всегда питалась похвалами. Она нуждалась в восхищении. Даже в преклонении. Похоже, она нашла в этом мужчине все, чего лишилась со смертью Джеймса.

Мама погремела перед нами таблетницей, словно коробком драже. Это было разноцветное пластиковое колесико, разделенное на треугольные ячейки, на каждой из которых стояли первые буквы дней недели. Напоминало прибамбас для настолки.

— Взял с меня слово, что я буду их принимать, — сказала мама, подперев ладонью подбородок. — Хоть они и замораживают мне мозг. Знаете, как бывает, — наедешь на кочку, и мозг как бы подпрыгивает в голове? Примерно то же самое, только он от них постоянно, — она вскинула руки, — вверх-вверх-вверх.

— Главное, чтобы помогли, — сказал Билли.

— Посмотрим. Он особенно заинтересовался моим исследованием сновидений.

— Правда?

— Я одолжила ему несколько своих учетных журналов.

— Ты дала ему свои дневники?

— Билли, это не дневники. Это исследование.

— И все-таки, Мейв. Разве это не нарушение врачебной этики?

— К твоему сведению, изучение моих снов является неотъемлемой частью моего лечения.

— Ну-ну, — только и сказал Билли.

* * *

Машину мы оставили на парковке у торгового центра «Джервис». Мама хотела зайти в кафе «Бьюлис», так что я предположила, что лучше бы припарковаться на Друри-стрит.

— Где находится «Джервис», я знаю, — возразил Билли. — Так что едем в «Джервис».

Мы перешли по мосту на другой берег Лиффи. Прокладывать путь сквозь толпу оба они доверили мне. Я подгоняла их на светофорах. Как только зеленый человечек становился оранжевым, они уже боялись переходить улицу.

— Вы прямо как парочка туристов, — сказала я.

— Мы и есть парочка туристов, — сказал Билли, хватая маму за руку и переводя ее через дорогу. Приятно было видеть, как он к ней предупредителен.

Они остановились полюбоваться на рождественскую иллюминацию на Графтон-стрит.

— Nollaig Shona, — сказала мама и обняла меня рукой за плечи. — Когда ты родилась, я хотела назвать тебя Коллег, в честь Рождества.

— Правда?

— Да. Твой дедушка не позволил. Сказал, что тебя будут дразнить.

— Я все равно родилась не в Рождество.

— Какая разница? Это прекрасное имя.

— Дублин превратился в рассадник расизма, — проорал Билли сквозь грохот электрогитары, терзаемой уличным музыкантом. — Вон магазин под названием «Коричневый Томас». Впрочем, было бы еще хуже, назови они свою лавку «Черный Томас» или «Белый Томас». Пли «Желтый Томас».

— Билли, больше нельзя называть черных черными, — сказала мама. — Они цветные.

— О боже, — простонала я.

— По-ирландски они называются daoine gorma. Синие люди. Не помню, откуда это пошло. Как-то связано с дьяволом.

— Знаешь, Билли, иногда я забываю, почему меня так нервирует твоя трепотня, — сказала мама. — И туn ты опять как сказанешь!

— Это моя-то трепотня нервирует? Тебя?

* * *

Перед входом в «Бьюлис» стояла очередь. При виде витражей, блестящего паркета и гигантской рождественской елки глаза у мамы загорелись.

— Однажды я видела здесь Шинейд О’Коннор, — сияя, сообщила мама. — Она поняла, что я ее узнала, и подмигнула так, будто просила меня не раскрывать наш маленький секрет.

— Потом она украла из книжного библию, а остальное — история, — говорит Билли.

— Ты про меня или про Шинейд?

— В последнее время вас все сложнее различить.

— Спасибо за комплимент, — сказала мама. — Эта женщина — гений.

Я попыталась сменить тему.

— А вы знаете, что тут раньше работала Лиза О’Нил?

— В «Бьюлисе»?

— Ага.

— Вот это я понимаю талант, — заметил Билли.

— Кто это такая? — спросила мама.

— Тебе бы понравилась Лиза О’Нил, мам.

— Мейв с недоверием относится к музыке, которую никогда не слышала, — сказал Билли. — Она предпочитает музыку покойников.

— Неправда.

— Еще как правда. Моцарт, Бах, Люк Келли...

— Шинейд О’Коннор жива, и я сама ее нашла.

— Можно подумать, она была никому не известной певичкой. В девяностые «Ничто не сравнится с тобой» заиграли по радио до смерти. Ее несчастная лысая головенка плакала по телику в каждом пабе.

* * *

По пути к Генри-стрит Билли заметил билборд и принялся на него ругаться. Это была агитация против молочного животноводства. Постер изображал корову, вылизывающую своего теленка. За надписью «Молочная индустрия отнимает малышей у матерей» следовал призыв под знамена #ВыбирайВеганство.

— А что вы нам, суки, предлагаете? — ревел Билли. — Оставлять теленка при корове, пока он не вырастет и не начнет крыть собственную мамку? Так, по-вашему? Плодить инбридных уродов, как в королевских семьях? Чтобы у коров вымя разрывалось от мастита? А?

— Билли, — сказала я, — не обращай внимания.

Мама пихнула меня локтем.

— Мы вот-вот пройдем мимо почтамта. Это его успокоит.

* * *

Дублинская игла маму не впечатлила.

— И Джойс рядом с ней похож на карлика. — Она неодобрительно поцокала языком, шагнув к обледенелой статуе. Джойс задрал нос и оперся на трость. Ладонь его лежала на бедре, шляпа была сдвинута набекрень. Мама взирала на него снизу вверх.

— Любовь, любовь, любовь моя, я одна без тебя, почему?

Мы с Билли переглянулись.

— Вот где можно пожрать на славу. — Билли кивнул на вращающуюся дверь кафе «Кайлмор».

— Мам, так что ты хотела купить? — спросила я.

— Мне нужна новая обувь, чтобы идти ко всенощной.

— Отлично, нам будет где поискать, — сказала я, увлекая ее прочь от статуи.

После полуторачасовых колебаний мама купила в обувном отделе универмага «Арноттс» пару сапог — черные кожаные ботильоны на невысоком каблуке и с золотыми пряжками. Она переобулась прямо в магазине и прошагала в них пол-улицы. Потом сморщилась, сняла их и объявила, что хочет вернуть.

Продавщица пришла в ярость.

В следующем магазине мама сняла туфли и принялась бродить босиком, рассматривая товары. Мы уже подустали. Билли помрачнел. Заходить в другие магазины он отказался и вставал у входа, скрестив руки на груди и беседуя с охранниками.

Я заметила серебряные сапоги на шнуровке, которые Ксанта, по ее словам, купила в благотворительном секонд-хенде за десятку. Эта пара стоила сто сорок пять евро. В самый раз для рейва на Луне.

Когда я обернулась, мамы рядом не было, остались только ее туфли. Далеко уйти она не могла. Я еще минул десять бродила по магазину, дожидаясь, пока она появится.

* * *

Наконец я вышла к Билли с мамиными туфлями в руках. Он беседовал с до боли общительным мужчиной из «Эмнести Интернэшнл», одним из людей в желтых куртках, которых я научилась избегать.

— Дебби! Ты ни за что не догадаешься, кто этот человек. Мы с ним родственники!

— С тобой ее тоже нет, — сказала я, чувствуя, как голова начинает идти кругом. — Билли, кажется, я ее потеряла.

Дядино лицо вытянулось:

— Мейв?

— Голубчик, она твоя дочь? — спросит мужчина в желтой куртке. — Обратитесь на информационную стойку в универмаг «Дебнемз», и ее имя объявят по громкой связи.

Спустя два часа и обойдя пять информационных стоек, мы нашли маму на Мур-стрит. Она лежала в дверном проеме, обнимая бездомного подростка. Билли схватил ее за шиворот, пытаясь поднять, но она застегнулась в спальный мешок вместе с мальчиком. Мальчик застонал, закатив глаза.

— Простите, простите! — Мама извинялась, словно уснула в церкви или проспала мессу.

Я предложила надеть на нее туфли, но Билли сказал, что не надо.

— Сюда она и без них добралась.

По дороге домой все молчали. Я проверила телефон. На нем высветилось сообщение от Ксанты:

«Надеюсь, вы с мамой и Билли классно провели этот денек. Вы все это заслужили.»

Билли заехал во двор. Когда мы вышли из машины, он спросил:

— Как по-вашему, Святой Пэт вернет мне деньги?

Я решила, что он шутит, но тут мама заплакала.

— Гребаная херня! — заорал он на нее. — Ты гребаная психичка! — Он плюнул ей в лицо. — Как меня задолбало все это дерьмо!

— Мы все устали, — сказала я. — Время позднее. Пожалуйста, давайте просто пойдем спать.

* * *

Я уложила маму в кровать и поставила на тумбочку стакан воды.

— Хочешь, я останусь с тобой? — предложила я.

Подбородок у нее дрожал.

— Если не трудно.

Я забралась к ней в постель.

— Не выключай свет, — попросила она, обняв меня за талию и положив голову мне на грудь.

— Мам, зачем ты это сделала?

Она вздохнула.

— Когда вы приехали, чтобы забрать меня из клиники, мне хотелось провести нормальный, приятный день в городе со своей семьей. Я предвкушала его. Я была к нему готова. Я представляла, как мы попьем кофе в «Бьюлис», пройдемся по магазинам...

— Мам, мы все это сделали.

— Все из-за этих долбаных сапог. Я поняла, что никогда не смогу найти подходящие. И понеслось. Я решила, что вижу очередной тревожный сон. И попыталась вырваться, поменять его направление. И поменяла. Меня просто... унесло течением.

— Но ты помнишь, ЧТО СЛУЧИЛОСЬ?

— О да. Но я и сны почти все помню. Иногда мне кажется, что я жива, только пока сплю. Так что и в этот раз особой разницы не было. Этот мальчик попросил денег, и я просто села рядом с ним. Мы разговорились...

— Мам, ты позволила ему... Ты с ним переспала?

— С мальчиком? — Мама улыбнулась. — Он меня удивил. Когда мы уснули, к нему пришли невероятно прекрасные сны.

Алиса в торговом пассаже

— Ну что, классно провели день? — спросила Ксанта.

— Очень, — сказала я. — Сходили в «Бьюлис», посмотрели на иллюминацию, слегка пошопились...

— В Длинную комнату ходили?

— Это где?

— Дебби, ну ты что! Длинная комната? Келлская книга? Все туристы мокнут в очереди под дождем, чтобы только на нее взглянуть!

— С маминой концентрацией нам в очереди не выстоять!

— Вам и не надо стоять в очереди! Нас пускают как студентов, и каждый может провести с собой двух гостей.

— А я никогда там не была.

— К твоим услугам одно из прекраснейших мест на свете, а ты никогда там не была?

— Свожу их в следующий раз.

— Обещай, что скоро туда сходишь. Хочется затащить тебя туда прямо сейчас.

— Схожу, схожу.

* * *

Мы дожидались, пока Орле проколют нос, в Торговом пассаже на Джордж-стрит. Орла для моральной поддержки позвала с собой Ксанту, а та потащила с собой меня.

— Стоило ей разок побывать в «Работяге», и она возомнила себя нефором, — пробормотала Ксанта.

Мы только что оставили Орлу возле киоска в компании продавщицы, которая помогала ей выбрать кольцо для пирсинга.

— Если бы Билли увидел меня с бычьим кольцом в носу, мне была бы крышка.

— Как мама себя чувствует после возвращения домой?

— Хорошо.

Ксанта остановилась у другого киоска, чтобы полистать постеры. Я рассматривала значки на пробковой доске — с них на меня глядели Коко Шанель, Фрида Кало, Чарли Чаплин и Че Гевара. Я так и не смогла решить, кого из них я настолько почитаю, чтобы носить на одежде.

Ксанта гладила постер «Покахонтас».

— Моей первой любовью был Джон Смит из «Покахонтас», — сказала она. — Мне нравилось, что он кормил печеньем енота Мико, нравились его желтые волосы. Я воображала, что мы поженимся. Конечно, я тоже была мультяшкой. Превратилась в мультяшку ради него. Потом я выросла и поняла, что он патологический лжец.

— Да еще и говорит голосом Мэла Гибсона.

— Ага. Не лучший выбор.

Ксанта перелистнула постер, и перед ней оказались «Ведьмы» Роальда Даля.

— Вот это книга, — сказала она.

— Улет.

— В фильме все испортили, когда превратили его в конце обратно в мальчика.

— Точно. Мышонок и бабушка размышляют о надвигающейся смерти. Счастливая развязка, которую мы все заслуживаем.

— Какая у тебя любимая книга? — спросила Ксанта.

— «Приключения Алисы в Стране чудес». Нет, подожди... Хотя нет, ты решишь, что я дура.

— Нет, продолжай, — сказала она.

— Моя любимая книга — та самая книга-раскладушка «Алиса в Стране чудес», которую мне читала мама. Целиком «Приключения Алисы в Стране чудес» Льюиса Кэрролла я ни разу ни читала. Я пыталась, просто... Мне не нравится, как он рассказывает ее историю. Знаю, звучит напыщенно, но он своим повествованием будто поймал ее в ловушку.

— Ну, Алиса всем своим существованием обязана чудаковатому математику, питавшему склонность заводить дружбу с маленькими девочками, — заметила Ксанта.

— Именно, — сказала я. — Но на самом деле она не должна принадлежать никому, тем более Льюису Кэрроллу. Она существует независимо от него.

— Но ведь это он ее придумал, — возразила Ксанта.

— Нет, не придумал.

— Именно что придумал, сама посуди. Но как бы там ни было, по-моему, ты чересчур усложняешь свои отношения с Алисой.

— Может быть. Это Билли научил меня так думать. Все началось с греческих мифов. Он сказал, что они никому не принадлежат.

— Мифы — другое дело. Что они никому не принадлежат — это всем известно.

— Но ведь когда-то наверняка принадлежали! В общем, он вечно рассказывал мне истории про древних греков, только это были его собственные истории. А потом просил меня их пересказывать. И говорил, что в этом вся суть историй. Они не принадлежат никому.

— Похоже, Билли сам легендарная личность.

— Не без того.

Ксанта схватила с одного прилавка цилиндр, с другого — карманные часы и сунула в рот трубку.

— Безумный шляпник, — сказала она, показывая на шляпу, — карманные часы Белого кролика и кальян Гусеницы — ну почти. Выбери что-нибудь одно.

— Зачем?

— Я подарю тебе это на Рождество.

— Нет, не подаришь. Мы не обмениваемся рождественскими подарками.

— Не будь Гринчем!

— Что-то мне подсказывает, что Гринч просто был на мели.

— Ладно! — И Ксанта со вздохом положила цилиндр на место.

Интересно, что она подарит на Рождество своему парню. Новую клюшку? Ракушку и носки? Нет, Ксанта придумает что-нибудь получше. А что подарит ей он? Вряд ли он умеет выбирать подарки.

— О чем задумалась? — спросила Ксанта.

— А у тебя какая любимая книга?

— На такой вопрос невозможно ответить.

— Ты сама мне его только что задала!

— Я не ожидала, что ты ответишь.

— Ну хорошо, спрошу так. Если бы тебе пришлось остаток жизни читать одну книгу, какую ты бы выбрала?

— «Просто дети» Патти Смит.

— Кто такая Патти Смит?

— Ох, Дебби...

* * *

Обойдя почти весь пассаж, мы увидели киоск с фотографиями. Это были обыкновенные туристические снимки Дублина — вид с моста Хапенни, георгианские двери, статуя Оскара Уайльда. Следом за ними шли морские — россыпь сердцевидок и беззубок, вынесенных на серый, покрытый водорослями пляж. В углу фотографии улыбались вставные челюсти.

— Большинство их вообще не замечает, — сказал мужчина за прилавком, когда Ксанта показывала на них мне.

Она улыбнулась ему.

— Слышали когда-нибудь про Стеклянную бухту? — спросил он и показал на другой снимок, побольше и подороже. Это была панорама окруженного снегом пляжа, только вместо гальки на нем искрились самоцветы.

— Ни фига себе! — сказала Ксанта.

— Это Уссурийский залив в России. В советскую эпоху он был свалкой разбитых бутылок и фаянса.

— Подождите, все это — просто стекло?

Мужчина кивнул.

Фотография пляжа превратилась в калейдоскоп времени — коллаж из многих лет разрушения. Я представила, как море баюкает пустые стекляшки, шлифуя и обтачивая, словно команда парикмахеров и визажистов, готовящая актера к появлению на красной дорожке. И вот наконец они готовы предстать в обличье самоцветов — красоты, застывшей во времени.

— Это вы снимали?

— Да, на обратном пути из Японии. Я провожу там много времени. Собственно, съемки снега — моя специализация. — Он показал еще на несколько фотографий.

— Это тоже стекло?

— Нет, снежинки.

— Да ладно!

— Макросъемка.

— Вот это да.

Ксанта купила заключенный в рамку снимок Стеклянной бухты и пару фотографий снежинок.

— Отличные рождественские подарки, — похвалил мужчина.

Он заворачивал ее покупки с таким видом, будто отдает их за гроши.

— Приложу свою визитку на случай, если у вас возникнут вопросы, — подмигнул он.

Снимок в рамке был такой большой, что мне пришлось помочь Ксанте его нести.

— Этот парень раздевал тебя глазами, — сказала я ей.

— Фу, не выдумывай!

— Ксанта, этого бы не заметил только слепой.

— Он просто хотел продать свои работы. Они мегакрутые. Я и не знала, что снежинки и вправду так выглядят.

— В смысле?

— Я думала, их так только в мультфильмах изображают.

— Да ты что?

— Ну как животным пририсовывают улыбки и одевают их в человеческую одежду. Я думала, что снежинки — это просто такие крупинки.

Я расхохоталась.

— Ты чего? — не поняла Ксанта.

— Ты сейчас серьезно?

— Да!

— Поверить не могу, что единственная на всем потоке студентка, получившая «отлично», не знает, как выглядят снежинки.

Ксанта тоже рассмеялась:

— Я просто думала, что это рисунок.

— Не слишком ли затейливо для рисунка?

— И правда.

— Не представляю, как можно прожить жизнь, не постигнув знаменитую концепцию шестиконечного снежного кристалла, — сказала я.

— Ладно, я идиотка, прости.

Какое-то время мы молча рассматривали напольную вешалку с футболками.

— В детстве мама читала мне сказку про снежинку, которая не верила в снег, — сказала я.

— Жду не дождусь встречи с твоей мамой.

— Ну, скоро познакомитесь. Билли уже шутит, что Санта приедет на Рождество.

— Ха-ха, прикол. Скорее бы.

Из киоска, где делают пирсинг, вышла какая-то женщина. За ней плелась Орла.

— Ваша подруга упала в обморок, — сообщила нам женщина.

— Боже, ну ты как? — спросила Ксанта.

Орла сморщилась:

— Я упала в обморок до того, как игла вошла в кожу.

На обратном пути мы зашли в магазин, чтобы Орла купила энергетик.

— Не хочешь сейчас пойти в Длинную комнату? — спросила Ксанта.

— Нет, я записана к врачу, — ответила я.

— Что случилось? — встрепенулась Орла.

— Просто хочу получить рецепт на противозачаточные, — сказала я, надеясь, что она не заметит, как я покраснела.

Когда мы последний раз ездили тусить, у Ксанты случилась легкая истерика. Она перебрала с аперитивами, и по пути в клуб ее стошнило в такси, поэтому мы сразу поехали домой. Она рыдала взахлеб и все повторяла, как себя ненавидит. Я сняла с нее новый короткий комбинезон и переодела в пижаму. Грифф заставил ее выпить пинту воды. Мы уложили ее в постель, подоткнули одеяло и попытались поднять ей настроение, уверяя, что ей совершенно не за что себя ненавидеть: она красивая, талантливая, умная и забавная.

Но тут Гриффин хватил через край.

— То есть не поймите меня неправильно. Дебби, в тебе есть некая деревенская привлекательность, ты эдакая девчонка из соседнего двора, но ты, Ксанта, могла бы стать моделью «Виктории сикрет». Даже сравнивать нечего.

— Ценю твою честность, полностью с тобой согласна, — сказала я.

Ксанта скривилась.

— Почему ты злишься? — спросила я. — Мы же делаем тебе комплименты.

— То есть ты многим ей обязана, Дебс, — не унимался Гриффин. — Парни подходят к вам, чтобы подкатить к Ксанте, а в результате спят с тобой.

— Только я с ними не сплю. — Я откинула волосы за плечо. — Я леди.

— Ага, почаще себе это повторяй.

— Что? Я не шучу. Я с ними не сплю. У меня никогда не было секса.

Наступило странное, растерянное молчание, а потом Грифф рассмеялся.

— Да ладно. Ксанта, ты слышала? Она пытается убедить меня, что она девственница, а сама спит с разными парнями после каждой нашей тусовки.

— Я уезжаю с ними домой, — поправила его я. — Но я с ними не сплю.

— Дебби, — икая, проговорила Ксанта. — Ты целуешься очень... страстно. В этом нет ничего плохого, просто парни сильно заводятся, а это обычно приводит к постели... а ты тащишь их в спальню, так что...

— Ноя всегда заранее предупреждаю их, что ничего не будет.

— Надо же... — Ксанта даже протрезвела. — Слушай, Дебби, у тебя уже был секс. Я сама это видела. Ты занималась сексом на том диване.

— Ребят, у меня не было секса. Клянусь. Мы всяким занимаемся, но без проникновения.

— Я видела проникновение, — сказала Ксанта.

— Что? У тебя есть очки ночного видения и бинокль?

— Я и без них обошлась! Господи, Дебби. Я думала, ты предохраняешься. Тебе надо провериться.

— Ничего мне не надо!

Только тут до меня и дошло, насколько неприлично приводить парней в квартиру Ксанты. Я поступала так потому, что до ужаса боялась, что, когда мы вернемся, там будет ее парень. Я часто представляла, каково будет пытаться заснуть на диване через стенку от них.

— Не знаю, зачем я их сюда привожу. Прости, пожалуйста, — пробормотала я.

— О боже, я тебе не запрещаю их приводить.

— Это некрасиво.

— Нет, все в порядке. Просто... меня беспокоит, что ты не помнишь, что происходит.

— Помню. Ничего не происходит.

— Дебби, сходи к врачу. Запишись на прием. Проверься на ЗППП.

— Я не проститутка.

— Дебби, я тоже считаю, что тебе стоит сходить к врачу. Просто на всякий случай, — сказал Грифф. Казалось, ему одновременно смешно и стыдно за меня.

— Никто не называет тебя проституткой, — сказала Ксанта. — Но ты должна помнить, что происходит, когда ты пьяна. Ты блокируешь воспоминания. Я говорю это только потому, что люблю тебя. Пожалуйста, запишись к врачу. Ради меня.

Я листала журналы, стараясь отвлечься от шоу Джереми Кайла, которое показывал телевизор в приемной. В регистратуре я соврала, сказав, что у меня боль в ухе, и собралась ломать комедию и дальше, потому что не знала, как заговорить о том, что меня действительно тревожит. Наконец красивый молодой врач, которому я надеялась не попасться, назвал мое имя.

— Чем могу помочь? — спросил он, пригласив меня в кабинет.

Я дождалась, пока он закроет дверь. Заготовленные реплики испарились из моей головы.

— М-м-м, ну, во-первых, мне следует извиниться. Я соврала сотруднице регистратуры, что у меня боль в ухе, потому что мне было немного стыдно ей рассказывать.

— Хорошо, ничего страшного.

— Я хотела спросить, можете ли вы сделать какие-то анализы, чтобы понять, занималась я сексом или нет. Понимаю, это странная просьба. Я просто... не уверена. — Слова срывались с языка, спотыкаясь друг о друга. Я сосредоточенно смотрела на его туфли.

— У вас произошел инцидент? — мягко спросил он.

— Эм-м, даже несколько.

— Я имею в виду изнасилование.

— О господи, нет. Просто иногда я выпиваю, а потом ничего не помню.

Он постучал ручкой по столу.

— Что ж, ладно. Определить, живет ли человек половой жизнью, с помощью медосмотра практически невозможно.

— Конечно. Извините, это глупо. Я зря потратила ваше время.

— Нет-нет. Вы определенно правильно сделали, что пришли и поговорили со мной. Существует ряд мер, которые мы можем предпринять. Вы можете записаться на сдачу анализов на ЗППП. Скорее всего, вам не о чем волноваться. Пожалуй, вам стоит подобрать какое-либо противозачаточное средство. Мы с вами пройдемся по вариантам. Но самое главное... — Он написал на рецептурном бланке телефонный номер. — Мне действительно кажется, что вам полезно будет поговорить с психотерапевтом. Это бесплатная услуга, и они там делают отличную работу.

Я взяла листок. Врач объяснил, как принимать противозачаточные, которые, по его мнению, лучше всего подходят студенткам вроде меня. Потом дал мне рецепт и напомнил о записи на сдачу анализов. Я поблагодарила его, но на анализы не записалась и в аптеку с рецептом не пошла. Звонить по тому номеру я тоже не собиралась.

Еж

Под решетку у пастбища провалился еж. Я наклонилась взглянуть на игольчатый бугорок в углу ямы. Представила, как накануне ночью он, вытянув мордочку, ползал в темноте, нес на спине свой колючий плащ и топал по траве маленькими ножками, а потом упал в щель между двумя железными перекладинами.

— Тупой придурок, — сказала я, опустившись на корточки, чтобы получше его разглядеть. Он особо ничего не показал. Рядом с ним лежали на боку два его недавно умерших собрата. Их тушки развернулись, обнажив беззащитные пузики. И выглядели куда более расслабленными, чем их еще живой приятель.

Я легла на живот, глядя на него сверху сквозь решетку. По траве прошуршали шаги, и решетка скрипнула под тяжестью ботинка. Билли сел на корточки рядом со мной.

— На что смотрим?

— Вот. — Я показала в угол.

— Тупой придурок.

— Знаю.

— Вообще-то они уже должны были впасть в спячку. Декабрь выдался теплый, но через пару недель пойдет снег.

— Спасибо, Мэт Эраннхз.

— Пойду принесу из сарая лопату подлиннее и попробую его достать. Иногда они так напыживаются, что невозможно вытащить их через решетку.

— Нет, не надо. — Я схватила за руку, пока он не успел уйти. — Лучше оставить его здесь. Не можем же мы доставать их всех.

— Этот вон здоровый какой. Пройдет не меньше пары дней, прежде чем он начнет медленно умирать от голода.

— С другими беднягами так и случилось. Где ты был, когда надо было вызволять их?

— Вот уж не думал, что у тебя садистские наклонности, Деб.

— Я не садистка, просто такая хрень происходит постоянно. Ты не можешь каждый раз мчаться на помощь и корчить из себя спасателя.

Поднявшись, Билли принялся мерить шагами решетку.

— Значит, мне нельзя избавить бедного ежика от гибели?

— Нет, нельзя, и нельзя оборачивать все в шутку. Это не смешно.

— Да я уж понял, — сказал он. — Просто ты кажешься немного...

— Немного что?

— Ничего. Ладно, оставлю ежа в покое. Мне попросить у него прощения?

— Уходи.

Дядя ушел, а я продолжила лежать на дороге, думая про сжавшийся у меня в животе кулак. Я смотрела, как под решеткой раздуваются иглы, пока не начала чувствовать их острые уколы у себя внутри.

Рукав волшебника

Я проснулась от жажды. Потное лицо прилипло к кожаному дивану Ксанты. Щека отклеилась от него со звуком, с каким расцепляется застежка-липучка. Голова еще кружилась с перепоя. Я начала привыкать к городскому шуму по утрам. Вот гудит проезжающий трамвай. Кажется, будто его звонки бьют мне в череп.

Скрипнув, открылась дверь спальни Ксанты. Я обернулась и увидела, как в кухню входит смущенный Грифф.

— Доброе утро, — сказала я.

— Доброе утро, — пробурчал он, закрыв волосами лицо. — Через пятнадцать минут я должен вести пару.

— Желаю удачи.

— Думаешь, поздно писать имейл, что занятие отменяется?

— Пожалуй, что да.

— Так. — Он понюхал у себя под мышками. — У тебя есть дезодорант?

— С собой нет.

— Ксанта! — крикнул он и снова направился в спальню.

* * *

После его ухода в кухню крадучись вошла готовая к отпору Ксанта.

— Что за хрень? — спросила я.

— Да ничего не было!

— У тебя есть парень.

— Грифф — гей.

— Вы целовались?

Она молчала.

— У тебя есть парень!

— Хватит. Я знаю.

Я вздохнула:

— Ксанта, он тебя использует. Он знает, что может когда угодно забраться к тебе в постель, и тут ничего хорошего ни для тебя, ни для него.

— Мы просто обнимались, — упорствовала она.

— Правда?

— Не знаю.

Я протянула ей чашку чая.

— А ты что, никого вчера не привела? — спросила она.

— Почему ты так удивляешься?

— Просто... Ну, это хорошо. Прогресс...

Я уже собралась обидеться, когда до меня дошло, что это один из редких случаев, когда я, отправившись тусить с Ксантой, не вернулась к ней в квартиру с очередным незнакомцем.

— Как сходила к врачу? — спросила она.

— Хорошо.

— Что обсуждали?

— Мое сексуальное здоровье, — с невольным сарказмом сказала я.

— Получилось определить... ну, занималась ли ты сексом?

— Воспоминания постепенно возвращаются. Например, один раз у меня там все ныло. Потом. Наутро. И у меня шла кровь. Но я не уверена, что это не из-за его пальцев...

— Ты правда не помнишь?

— Да. В общем, отчасти дело в алкоголе. Но, кроме того, я отделилась тогда от своего тела. Примерно как когда отправляешься на пробежку, но напрочь забываешь, что бежишь. И даже потом вся вспотеешь, но саму пробежку не помнишь.

— Я могу понять, что секс может стать механическим, когда войдет в привычку, но чтобы в первый раз?.. Ты не помнишь свой первый раз?

— Я даже не знаю, был ли это первый раз. — Я подняла на нее взгляд. — Ты мне не веришь.

— Дело не в том, что я тебе не верю, просто... так не бывает.

Сама-то Ксанта наверняка потеряла невинность утром, в мягком свете солнца. Он, разумеется, спрашивал, не больно ли ей, а она выглядела прелестно, как Риз Уизерспун в той сцене из «Жестоких игр». Было ли это недавно? Было ли это с ним?

— А у тебя когда был первый раз? — спросила я.

— У меня его пока не было.

— Ясно...

— Если меня спрашивают, я говорю всем, что был. И сама себе почти верю. Как-то раз мы с Гриффом были на грани, но я не решилась. Он до сих пор меня этим дразнит.

— Вот урод.

— Если подумать, я рада, что не отдала ее ему.

— Девственность — это, знаешь ли, не подарок.

— Я знаю, но он мог бы потом меня этим шантажировать.

— Только если бы ты сама ему позволила, — сказала я. — В детстве я терлась о подлокотник дивана в гостиной. Мама, когда заставала меня, шлепала, как собаку. Аты помнишь, когда впервые, ну... себя потрогала?

— Кажется, я делаю это неправильно.

— Невозможно делать это неправильно.

— Нет, я погуглила, и я точно делаю неправильно. К тому же я ненавижу свою вагину.

— А что ты гуглила? — спросила я.

— Как мастурбировать, — пробормотала Ксанта.

Я достала из сумки ноутбук.

— Что ты делаешь? — спрашивает она.

— Гуглю мастурбацию. Хочу узнать происхождение слова.

— Ботанка.

— А ты в детстве не увлекалась этимологией? — спросила я. — Она была моим любимым развлечением. Хм. Латынь, девятнадцатый век. Происхождение неизвестно. Ого. Знаешь, какие синонимы у слова «мастурбировать»? Работать над собой. Любить себя.

— Господи.

— Ну так что ты делаешь неправильно? — спросила я.

— Я не могу прикасаться к ней напрямую. У меня самые противные гениталии на свете.

— Ты слишком много о себе воображаешь. Гениталии у всех противные.

— Мои самые мерзкие, — сказала она.

— Откуда ты знаешь?

— У меня рукав волшебника.

— Чего?

— Посмотри в Гугле.

— Это что-то из «Гарри Поттера»? — спросила я.

— Нет, это не из «Гарри Поттера».

Искомое определение обнаружилось только в словаре жаргона.

— «Женские половые органы, раздолбанные и растянутые настолько, что им не видно конца». Не предложение, а недоразумение какое-то.

— Я знаю.

— Ох уж эти мужики, — фыркнула я. — Обвисшая пилотка? Серьезно?

— Ничего смешного. Складки как бы... болтаются. Ужасно стремно.

— И как же ты... исхитряешься?

— Через трусы. По-другому никак. Я не могу к ней прикоснуться. Некоторые выпрямляют себе зубы, но, если бы можно было изменить в себе что-то одно, я бы выбрала нормальные половые губы. Я бы хотела щель для монет.

— Кем ты себя возомнила, торговым автоматом?

— Я серьезно. Подумать страшно, что ее кто-то увидит.

То, что парень Ксанты до сих пор не видел ее голой, меня удивило и немного утешило.

— Обычно никто не присматривается, — заверила ее я.

— Я заметила, какая она уродливая, только после урока полового воспитания в средней школе. Ничего общего с рисунком. Мне захотелось обрезать торчащую губу покороче. Я даже стащила у папы хирургические ножницы и зажала лишнюю кожу между холодными лезвиями. В общем, я так и не решилась. Смелости не хватило.

— Господи, Ксанта. Знаешь, в некоторых культурах с девочками принято так поступать.

Она кивнула:

— Клиторэктомия? Ага, знаю. Наша культура позволяет нам калечить себя самим.

Бешеная корова

Мама сидела на кухне в темноте. Открытый ноутбук подсвечивал ее лицо голубым. Это слегка шокировало — как если бы Джейкоб попытался набрать лапами номер ресторана, чтобы заказать на дом еду. Заметив меня, она захлопнула ноутбук.

— Не знала, что ты умеешь им пользоваться, — сказала я.

— Я наводила справки, — фыркнула она, отводя взгляд.

Я села рядом с ней и открыла ноутбук. ожидая увидеть что-нибудь про сны, но на экране была страница Википедии про коровье бешенство.

— Кажется, я им заразилась.

— Чем?

— Губчатой энцефалопатией крупного рогатого скота. К твоему сведению, людей она тоже поражает. Симптомы подходят.

Я взяла ее за руку.

— Мам, ты не больна коровьим бешенством.

— Черт подери, никто не верит ни одному моему слову.

— Я не говорю, что я тебе не верю.

— Мне лучше знать, что происходит в моем теле.

— Ладно, но согласись, что ты, возможно, все-таки не больна коровьим бешенством, — сказала я.

Она сложила на груди руки.

— А возможно, больна!

— Да, но это очень и очень маловероятно.

— Достаточно улютребить в пищу зараженное мясо, а я вполне могла его съесть. Я понимаю, что это бред, но от одного вида мяса меня начинает тошнить.

— Хорошо, давай просто на время откажемся от мяса. Как тебе такое?

— А можно?

— Да, конечно, можно, — заверила я.

— Было бы здорово. Но как же Билли?

— А что Билли?

— Как же ужины?

— Плевать на него, будет есть, что дадим.

Я просмотрела другие вкладки, которые открыла мама. Она читала в базе научных текстов «Джей-стор» статьи про коров.

— Ладно. Что, даже ветчину не будем? — спросила мама, видимо усомнившись в своем будущем вегетарианстве.

— Тебя тошнит от ветчины? — спросила я.

— Вроде нет.

— Отлично, значит, ветчину можно оставить.

— Хорошо, спасибо. Чем тогда мы будем питаться?

— У меня есть подруга-веганка. Попрошу у нее какие-нибудь рецепты.

— Как-то напряжно все это. А что насчет рагу?

— Ну, там тоже есть мясо.

— Против такого мяса я не возражаю. Может, просто не будем есть стейк?

Ни разу не видела, чтобы мама ела стейк.

— Ладно, договорились, — сказала я.

— Спасибо, Дебби.

— Не за что.

Три подводные коровы — белая, красная и черная, в кандалах на задних ногах, — стоят на вырастающей из моря горе. Когда они поднимаются из-под воды, у них выпучиваются глаза.

Проснувшись, я старалась нащупать в памяти подробности сна. Часть перед подводными коровами... Вспомнились картинки веб-страниц. Я как будто готовилась к экзамену и старалась уложить в голове материал.

И все-таки они казались смутно знакомыми. Там были факты про коров.

Я открыла ноутбук и проверила историю посещенных сайтов с чувством, что вижу эти страницы не впервые. «Стельным коровам полезно употреблять в пищу водоросли» — это я уже видела во сне. «Подгрудок — это отвислая кожа на шее или горле коровы» — еще один из приснившихся мне фактов. «Первоначально слово cumhall значило “рабыня”». Во сне мне тогда вспомнился Финн Маккул, древнекельтский герой, про которого нам рассказывали в школе: Фин (то есть «светлый», «белый») — сын рабыни. Я задумалась о своей фамилии, Уайт, которая тоже означает «белый». Но перед сном я ничего этого не знала. Все эти факты нашла мама, а не я.

Выводы напрашивались сами собой, и я отказалась их принимать. Я не провалилась в кроличью нору маминого разума во сне, это невозможно.

Кофе

Телефон вибрировал.

Это была Ксанта.

«Как насчет попить кофе?»

«Всегда. Пересечемся в «Старбаксе»?» — ответила я.

«Я в хипстерской кофейне на Саут-Уилъям-стрит.»

Она скинула мне координаты. Мне очень хотелось попросить ее встретиться в «Старбаксе», потому что там мы встречались всегда. Я знаю людей, которые там работают, так что мы можем общаться без неловкости.

Я только-только привыкла называть обыкновенный кофе «гранде американо», не краснея как дура.

Но пришлось настроиться на освоение новой территории и, следуя за синей точкой в гугл-картах, направиться в кофейню.

* * *

Было только четыре часа дня, но уже смеркалось. Город погружался в темно-синий туман. Хипстерская кофейня находилась рядом с суши-баром. Вход украшала электрическая гирлянда.

* * *

Внимание на меня обратили не сразу. Я заказала американо у девушки с асимметричной стрижкой и кучей дырок в ушах. Она взяла деньги и вручила мне ламинированный листок бумаги. Это была карта Центральной Америки с единственной подписанной страной — Гватемалой. Сев за наш столик, я показала листок Ксанте.

— Что мне с этим делать?

— Когда твой заказ будет готов, они прокричат: «Гватемала».

— Мой заказ из Гватемалы?

— Нет.

— Тогда при чем тут Гватемала?

— Ни при чем. Просто они так разбираются, кому какой кофе подать.

— Почему нельзя спрашивать у клиентов, как их зовут, как в «Старбаксе»?

Она засмеялась:

— Любишь ты «Старбакс».

— Просто так логичнее.

— Дебби, в «Старбаксе» кофе паршивый.

— Почему ты тогда его пьешь?

— Потому что ты всегда хочешь туда ходить!

— Гватемала! — крикнул кто-то.

Я подняла ламинированную карту, и передо мной поставили мой кофе. Кружка оказалась немногим больше рюмки для яиц, с такой малюсенькой ручкой, что смысла в ней было мало. Словно мы пришли на кукольный прием. Ксанта смотрела сквозь меня и вытирала со щек слезы, словно они не имели к ней никакого отношения.

— В чем дело?

Она покачала головой:

— Ни в чем.

— Что случилось?

— Ничего.

— Не может быть, чтобы ничего не случилось. — Я протянула ей салфетку, прилагавшуюся к моему кофе. Не верилось, что у нее хватает духу плакать в общественном месте.

— Нет, ничего не случилось, — сказала она и вытерла щеки. — Просто день не задался.

— Но... — Я уставилась на ее пакеты с покупками. — Ты же ходила по магазинам.

— Ага. — Она рассмеялась. — Я всегда хожу по магазинам, если день не задался.

— Но ты вечно ходишь по магазинам.

— Вот именно, — она вздохнула. — Просто я чувствую себя куском дерьма и сама не знаю почему.

— Но ты не кусок дерьма. Совсем наоборот.

— Спасибо.

— Я серьезно.

Она стала доставать из пакетов покупки и выкладывать их на стол: медитативную раскраску, дневник настроений, пунктовый ежедневник, портфель с принадлежностями для рисования, свечи, ароматические палочки, бомбочки для ванны, эфирные масла, пижамы, маски для лица, массажную ванночку для ног, пушистые тапки-носки. В последнюю очередь она достала книгу по самопомощи и повернула ее названием ко мне. Книга называлась «Преодолеть депрессию».

— У меня депрессия, — хлюпнула носом Ксанта. — Почему так тяжело это произнести?

Я думала, что вся кофейня превратилась в затаившую дыхание публику, дожидающуюся моего ответа, но оглянувшись вокруг, поняла, что все заняты своими делами.

— Ох, Санта. — Я протянула руку и сжала кончики ее пальцев.

Я позволила ей рассказать мне обо всех своих проблемах. Про психотерапевта за восемьдесят евро в час, который, по ее мнению, с ней заигрывает. Про бесполезность рабочих тетрадей по КПТ и медитаций. Про йога-лагерь, куда она ездила в неделю чтения и где выплакала все глаза, но никому ничего не сказала, потому что не хотела, чтобы люди раскрыли ее тайну — страшную тайну, что иногда ей случается немного загрустить.

Мне хотелось ее встряхнуть. Хотелось надавать по ее прекрасным щекам и вправить ей мозги. Хотелось сказать ей, что у нее не может быть депрессии. Что врач, видимо, поставил ей ошибочный диагноз. Если я не заслужила право на депрессию, то она уж тем более его недостойна. Потому что она куда менее несчастна, чем я. По крайней мере, по идее.

Снег

Вот уже две недели, как нас занесло снегом — отличный повод не ходить в колледж. У Гриффа в Фейсбуке появилось видео эпической битвы в снежки на Фронт-сквер. Я смотрела, как по кампусу скачут розовощекие люди, одетые по последней лыжной моде. От их восторженных лиц на меня повеяло тревогой. Кажется, я никогда не почувствую себя студенткой. Если бы я была там, то пряталась бы в библиотеке, пока все не закончится.

Билли все пытался выманить меня из дома, но я ему говорила, что у меня слишком много домашних заданий. По идее, я как раз должна была писать сочинение по «Джуду Незаметному». Время от времени дядя спрашивал, как продвигается Джуд, и я пыталась впечатлить его своим ответом. Книгу он не читал, но примерно знал основное содержание. Это позволяло внушить ему люблю чепуху, которую мне удавалось вычленить в собственной голове.

Сочинение хотелось написать хорошо, потому что мне нравилась преподавательница. У нее были короткие розовые волосы, и она приносила на занятия выпечку. И, в отличие от остальных, не общалась с нами свысока. А разговаривала так, словно мы тоже можем ее чему-то научить.

На вводном занятии по Томасу Гарди она сказала, что ей надоело преподавать его произведения.

— А мне он нравится, — тихо, но с вызовом сказала я.

Она посмотрела на меня.

— Мне он тоже нравился в шестнадцать лет. — Потом прижала ладонь ко рту, будто сказала что-то ужасное: — Боже, зачем я это ляпнула? Прости, пожалуйста.

Я не могла понять, почему она посчитала нужным извиниться. В начале следующего занятия она обратилась ко мне по имени.

— Дебби. Я подумала о том, что сказала тебе на прошлой неделе и почему я так сказала. Прости, что повела себя высокомерно.

— Все в порядке, — заверила я.

— В твоем возрасте я тоже любила Гарди. Но потом выросла и поняла, что он несправедлив к своим персонажам. Все персонажи Гарди... желают недостижимого. На самом деле я злюсь на него за то, что у всех у них несбыточные мечты.

— «Мечты его были столь же грандиозны, сколь ничтожно окружение». — ответила я. Эти слова поразили меня, когда я гуглила цитаты из «Джуда Незаметного».

— Точно, — улыбнулась преподавательница.

— Почитай «Тесс», — сказала она позже, проходя мимо меня на выходе из аудитории. — Тебе понравится.

Не сумев попасть к ней на занятие, я послала ей имейл с объяснением, почему не смогла прийти, разыгрывая роль несчастной девушки из глухой деревни. Она отправила мне ответное письмо с предложением попить вместе кофе после снегопада и разобрать материал, который я пропустила. Но потом замело всю страну. Университет был закрыт уже неделю, и я решила, что она наверняка все забыла. Я твердила себе, что это неважно. Поговорив со мной наедине, она бы только поняла, что я дура.

* * *

Дойка превратилась в кошмар. Сегодняшнее утро я провела на открытом воздухе, пытаясь в темноте разморозить трубы паяльной лампой. Мы бы не справились, если бы не Марк Кэссиди. Он помогал чистить коровники и кормить телят — прямо подарок небес. Билли поехал на экскаваторе расчищать дороги, чтобы можно было добраться до магазина. Вчера он съездил туда на тракторе, чтобы купить Ширли еду, и привез маме из паба ящик мини-бутылочек вина. Когда Билли засовывал их ей под кровать, мама проснулась от звона стекла и удивленно прошептала «спасибо».

* * *

Сидя в четырех стенах, мама страдала. Для восстановления ей требовались свежий воздух и контакт с природой. Обычно она сразу после пробуждения, прямо в пижаме, выходит во двор. Потом встает босыми ногами на траву, закрывает глаза и дышит. Это называется заземление. Мы с Билли согласились, что это лучше, чем позволять ей обжигаться в зарослях крапивы. Когда начался снег, она упрямо не желала отказываться от своего утреннего ритуала и расчищала снег со своего участка травы. А потом подхватила грипп и сдалась.

* * *

Попасть на свои консультации в городе мама не могла. Видимо, психиатра достали ее бесконечные звонки, потому что он посоветовал ей местную психотерапевтку. Совсем местную. Она живет через дорогу от нас.

— Одри Кин? — нахмурился Билли. — Одри Кин — мозгоправка?

— Да, психотерапевт, — сказала мама.

— Моя старая учительница фортепьяно Одри Кин? — спросила я.

— Да, — повторила мама. — И, судя по всему, она свое дело знает.

— О господи. Мейв, ты не сможешь ходить к Одри Кин, — вздохнул Билли. — Это слишком близко к дому.

— Билли, я нездорова. Мне надо с кем-то поговорить.

— Ну так поговори со своей дочерью.

Я зыркнула на Билли.

— Одри была так добра, что скостила гонорар, — сказала мама. — Она просит всего полсотни.

— Полсотни евро! — воскликнул Билли. — Сколько шкаликов вина ты можешь на это купить?

— Это минимальная ставка.

— Значит, по-твоему, я должен отстегнуть тебе полсотни из своих денег, чтобы ты пошла и вывернула душу нашей соседке. А мне с этого какая выгода?

— Билли, пожалуйста.

Заставив ее еще немного попотеть, он оставил на кухонном столе пятьдесят евро и ушел на дойку.

Мама приняла душ, потом уложила волосы феном. Я впервые с самых поминок увидела ее при макияже.

— Хорошо выглядишь, — сказала я.

— Спасибо. — Она улыбнулась и тут же прикрыла рот, стесняясь своих зубов. — До скорого.

— Удачи.

* * *

Три часа спустя я сидела в кресле и ждала, когда она придет домой. Она открыла дверь и при виде меня вздрогнула.

— Господи.

— Извини, — сказала я.

— Все в порядке, просто не ожидала тебя увидеть.

— Как все прошло?

— Отлично. — Она плюхнулась на диван. — Приятно было поболтать с кем-то, кроме голосов в моей голове, если ты понимаешь, о чем я.

— Понимаю, — сказала я. — Она заставляла тебя играть на фортепьяно?

— Ха-ха, нет.

— Знаешь, что мне больше всего нравилось на уроках фортепьяно?

— Что?

— Ходить в туалет. У Одри Кин потрясающий туалет, я таких больше не видела. Просто волшебный. Я отпрашивалась по два раза за занятие. Горящие свечи. Расслабляющая музыка. Набор одинаковых полотенец. Чистое блаженство.

— Я там не была.

— Ты не представляешь, что упустила.

— Не помню, чтобы ты ходила на уроки фортепьяно, — сказала мама.

— Я упросила Билли записать меня на занятия, потому что девочки из школы учились играть. Долго это не продлилось. Но Одри Кин — настоящая леди.

— Что правда, то правда, — сказала мама. — Кстати, она предложила принять и тебя, если будет желание. По-моему, тебе бы это не помешало.

— Я подумаю.

Гладкая артемида

Я пыталась вспомнить, как выглядит сад Одри Кин подо всем этим снегом. Под ним скрывалась аккуратная живая изгородь из лавра и пергола, ведущая к пруду. Горели рождественские гирлянды. Розовый куст все еще держался, хотя лепестки и подморозило. Прежде чем улизнуть из дома, мне пришлось дождаться, пока Билли уйдет в паб. Он оставил маме пятьдесят евро на кухонном столе, и она отдала мне купюру неохотно, как будто я лишила ее сеанса обманом.

Одри открыла дверь. Я почувствовала запах хвои, корицы и сдобы.

— Не стой на морозе! — Одри за руку втянула меня в прихожую и захлопнула дверь. — Дебби, — проговорила она, глядя на меня так, будто была не до конца уверена, кто я такая. — Рада снова тебя видеть.

— У вас потрясающие волосы, — сказала я.

Волосы Одри приобрели чудесный серебристый оттенок.

— Вы нисколько не изменились. — Я улыбнулась.

— Зато ты изменилась!

— Спасибо. — Я расплылась в улыбке, отчаянно желая ей понравиться.

Она забрала у меня куртку, шапку, шарф и перчатки и повесила на батарею.

— Проходи! — Она открыла дверь по левую сторону от себя.

Ностальгия тянула меня в музыкальную комнату, расположенную дальше по коридору. Не знаю, почему я воображала, что сеанс состоится в той же комнате, где я разучивала мажорные и минорные гаммы, но Одри проводила меня в гостиную-оранжерею. Нас ожидали два кресла у камина, стоящие друг против друга. Стеклянный потолок накрыло одеяло голубого снега. Казалось, мы под землей.

Одри отодвинула каминную решетку, открыла медный ящик и щипцами подбросила в огонь немного торфа. Медь сверкнула, словно золото.

— Что предпочитаешь — чай, кофе или горячий шоколад?

— Чай, если можно.

— Пожиже или покрепче?

— Покрепче. С капелькой молока, пожалуйста. С большой капелькой.

— Угощайся печеньем. Туалет дальше по коридору. Вторая дверь направо.

Она закрыла за собой дверь. Я не спешила садиться, потому что не знала, какое из кресел отведено мне, и жадно разглядывала ее книжный шкаф. Мне нравилось, что с книгами по психотерапии соседствуют романы про Гарри Поттера.

На столике у камина стояли глиняная ваза с ракушками, тарелка песочного печенья, ароматного, будто только что из духовки, два стакана воды и коробка салфеток. Я достала из вазы гладкую артемиду, она же дозиния — две сцепленные белые створки, — и вертела их в пальцах, рассматривая узор. Вдоль ребрышек тянулись синие полукружья.

Я разняла створки. Замок сломался у меня в руках, и обе половинки обсыпали стол песком. Я еще прибиралась, когда вернулась Одри.

— Не переживай, в этих ракушках полно песка, — сказала она, поставив мою чашку чая на подставку. — Между прочим, твоя мама сделала то же самое.

Она села, и я последовала ее примеру, словно на ток-шоу.

— Это вы так начинаете психоанализ?

— Бинго, — сказала она. — Ты когда-нибудь обращалась к кому-то вроде меня?

— Нет, — соврала я, решив, что сейчас вежливость важнее честности.

— Ну а я на какой только терапии не была, — сказала Одри. — Некоторые ее виды помогали мне больше, чем другие. Иногда я уже на первом сеансе понимала, что больше не вернусь. — Она посмотрела на меня как на сообщницу. — Какие бы психологические приемы ни шли в ход, по сути, терапия сводится к разговору между двумя людьми. К моей попытке тебя понять. Поэтому я всегда отношусь к первому сеансу с новым клиентом как к пробному прогону. Если в конце этого сеанса ты почувствуешь, что я тебе не подхожу, я не возьму с тебя платы. Такое случалось много-много раз. Не могу же я рассчитывать, что придусь по душе всем. Я по-прежнему буду пожимать тебе руку во время приветствия мира на мессе.

Я рассмеялась — слишком громко:

— Ладно.

— Все, что ты мне скажешь, останется в стенах этой комнаты. Я никогда не остановлю тебя в магазине, чтобы обсудить наши сеансы. Когда мы встречаемся за пределами этой комнаты, я твоя старая учительница фортепьяно. Мало кто из местных знает, чем я теперь занимаюсь.

— Билли удивился.

Кажется, Одри это позабавило.

— Мы с Билли учились в одном классе.

— Правда? Вы выглядите старше.

Она подняла брови:

— Это из-за седых волос?

Я прикрыла рот ладонью.

— Ой, господи. В смысле, мудрее. Точно, мудрее.

Одри не ответила. Я отхлебнула чай, чтобы чем-то себя занять. Поменяла местами скрещенные ноги. Посмотрела на свои ладони, лежащие на коленях. Стала разглядывать ногти.

— Итак, — заговорила она. — Будет непросто начать с нуля, потому что мы друг друга уже знаем. Вернее, полагаем, что знаем друг друга. Я подумала, что неплохо для начала рассказать тебе две вещи, которые ты, скорее всего, обо мне уже знаешь, и одну вещь, которой ты не знаешь. Потом я попрошу тебя сделать то же самое. Согласна?

Я кивнула.

— Хорошо, значит, две вещи, которые ты, по-моему, обо мне уже знаешь, довольно очевидны. Я учительница фортепьяно, и мой отец был местным аптекарем.

— Я его помню, — сказала я.

Мистер Кин давно ушел на пенсию, но я до сих пор не забыла, как он стоял за прилавком в белом халате. Он выглядел несчастным и говорил в нос.

— Тебе, вероятно, неизвестно, что я училась на врача. В колледже я изучала медицину, но, получив диплом, долго не практиковала. Когда мне было немногим больше двадцати, у меня диагностировали депрессию, и я провела некоторое время в больнице. Так я заинтересовалась психиатрией и в конце концов занялась ей профессионально.

— Ясно... — Я никак не могла подобрать уместный ответ.

— Может быть, ты знаешь обо мне еще что-то, о чем я не упомянула?

— Да. У вас в доме великолепный туалет.

— Ха!

— Самый волшебный на свете.

— Спасибо, — сказала она. — Теперь твоя очередь.

— Хорошо. Ну, вы знаете мою мать. И если вам случалось говорить с ней хоть сколько-нибудь продолжительное время, то вам известно и о снах. — Я пыталась угадать ее реакцию, но лицо Одри оставалось непроницаемым. — Вам, вероятно, неизвестно, что я боюсь закончить так же, как мама. Я боюсь, что на всю жизнь застряну дома и не смогу справиться с реальностью. И чувствую, что, если не поговорю об этом с кем-то как можно скорее, этот страх меня убьет, — произнесла я, глядя на свои ладони. — То есть кончать с собой я не собираюсь. У меня вообще не возникает мыслей о самоубийстве.

— Понимаю, — сказала Одри. — Мне известно о тебе еще кое-что, о чем ты не упомянула. Ты была привязана к Джеймсу Кэссиди, который недавно погиб. Я знаю, как тяжело это подействовало на твою маму. На тебя его смерть тоже наверняка сильно повлияла. Даже не представляю, как трудно вам всем пришлось. И иногда ты очень целеустремленно бегаешь по дороге. А еще у тебя, по всей видимости, очень близкие отношения с дядей.

— М-м-м, — протянула я.

— Как Билли относится к твоему визиту ко мне?

— Билли не знает, что я здесь.

— Кто дал тебе деньги на визит сюда?

— Билли думает, что к вам ходит мама, а не я.

— Значит, если ты решишь приходить ко мне на регулярной основе, придется как-то решать денежный вопрос?

— Ну, Билли уже был настолько добр, что оплатил год моего обучения в колледже... — Я не стала ей говорить, как разозлится дядя, если узнает, что я к ней обратилась, но мне почему-то казалось, что она и так это знает.

— Понятно. Что ж, если ты решишь вернуться ко мне снова, я ничего с тебя не возьму. Во всяком случае, мне будет гораздо удобнее работать с тобой на таких условиях.

— О господи, нет, я так не могу.

— Тебя это не устраивает.

— Нет. То есть спасибо вам огромное, но вы же оказываете мне услугу.

— А давай ты взамен будешь мыть мне туалет?

— Это и близко не покроет стоимость ваших сеансов.

— Ты недооцениваешь, насколько я ненавижу работу по дому.

Я рассмеялась:

— Предлагаете стать моим мистером Мияги?

— Точнее, его более молодой версией с волосами получше. — Она протянула мне руку. — Ну что, договорились?

— Договорились, — сказала я.

Хотя совсем рядом пылал камин, руки у нее были холодные.

Первые впечатления

Из-за погоды мы были не уверены, что Ксанта сможет приехать. Поезда и автобусы все еще не ходили. Утром ее парень забрал ее с площади Сент-Стивен на отцовском ренджровере и повез знакомить со своими родителями.

Она прислала мне сообщение, что идет к нам посмотреть на ферму.

Я не ожидала, что она появится так быстро. Мойка ломилась от посуды, и у нас кончилась туалетная бумага.

— Блин-блин-блин-блин-блин. — Я схватила несколько грязных тарелок, сунула в мойку и написала в ответ:

«Встречаемся у церкви!»

На улице было солнечно. Холод проникал прямо в грудь, обжигая легкие. В снегах все выглядело неземным. На деревню словно набросили покрывало, которое скрыло все скучное и подкрепило сказку о моем доме, которую я сочинила в колледже. Это казалось почти что жульничеством.

Я увидела, что она ждет возле кладбищенских ворот. Она заметила меня, и мы начали махать друг другу слишком рано. На ней была черная шапка из искусственного меха и бордовое пальто. Подойдя поближе, я обнаружила, что в руках у нее корзина для пикника.

Мы поступили так же, как всякие девчонки, когда давно не виделись: изумленно вытаращились друг на друга, потом обнялись и долго, во весь голос, визжали.

— Ну ты как?

— Сама-то как?

— Отлично выглядишь!

— Выглядишь шикарно!

Мы обе понимали, до чего это нелепо, но отклоняться от сценария не полагалось.

— Откуда такое пальто? — спросила я.

— Из «Оксфаме».

— Кто его пожертвовал, Анна Каренина?

Я изучала образ, который она выбрала, чтобы предстать перед семьей своего парня. Ксанта умудрилась найти парикмахерскую, открытую в снегопад. Челка была подстрижена, волосы безукоризненно уложены. Из-под шапки виднелись черные бархатные наушники. Она была прекрасна. А на мне под тренировочным костюмом и лыжной курткой из «Альди», вытащенной из сушильного шкафа, по-прежнему красовалась пижама.

— Куда ты собралась с этой корзиной? — спросила я.

— Тут всего ничего.

— Санта, она огромная!

— Ну, неспроста же меня зовут Сантой.

— Спасибо, — сказала я. — Не стоило беспокоиться.

— Я так рада, что я здесь.

— Тебе уже провели гран-тур по деревне? — спросила я.

— Нет.

— Значит, тут у нас церковь, школа и паб. — Я показала на стоящие впритык здания. — Тур окончен, чаевые приветствуются.

— Мы вечером в этот паб идем?

— Ага, это паб «Кэссиди».

— Похож на чей-то дом.

— Так и есть.

— А твой дом в той стороне?

— Ага, в двух шагах, ближе к холму с вопящими детьми. Билли разрешил малышне устроить на одном из наших полей временную лыжную горку.

— Боже, до чего потрясно!

— Как встретила Рождество? — спросила я.

— Ой, отлично, утром волонтерила в приюте для бездомных.

— Кто бы сомневался.

— Кажется, мама рассердилась, что я не побыла дома с ней. Днем ей надо было на работу, так что мне составлял компанию только Кевин из фильма «Один дома».

— А папа тоже работал?

— Если честно, не знаю. Папа с нами не живет.

— О боже. Прости.

— Да ладно, все в полном порядке. А где твоя мама и Билли? — спросила она прежде, чем я успела втиснуть очередной вопрос.

— Мама спит, но Билли должен быть где-то неподалеку.

Стоило нам миновать решетку возле пастбища, как примчался Джейкоб и зарылся носом Ксанте в промежность.

— Джейкоб, отвали от нее.

— Какая славная собачка!

Ксанта пыталась разглядеть его морду, но он упорно тыкался ей между ног.

— Да, бывают и похуже, — сказала я.

Когда пошел снег, Джейкоб наконец покинул кабину трактора и перебрался спать в сарай. Он набрал вес, потерянный после смерти Джеймса, и снова стал похож на себя.

Я забрала у Ксанты корзину и отнесла на кухню, пытаясь увидеть дом ее глазами. Кухня у нас темная и сырая, почти такая же маленькая, как в ее городской квартире. Морские раковины на подоконнике похожи на грязную глиняную посуду. От некоторых деревянных шкафчиков отвалились ручки, линолеум покоробился и пузырился под ногами.

— У тебя такой потрясный дом!

— Сейчас это скорее свалка, — сказала я. — Трейлер посмотрим до ужина или после?

— До ужина, пожалуйста. Ты не против, если я воспользуюсь вашим туалетом?

— Да, только... Я страшно извиняюсь, но у нас кончилась туалетная бумага. — Я распахнула шкафчики в поисках рулона бумажных полотенец или еще чего-нибудь, что можно было бы ей предложить.

— Все нормально. — Она достала из кармана пальто упаковку бумажных платочков. — Я обойдусь вот этим. Где сортир?

— Наверху. Первая дверь налево.

* * *

Услышав журчание унитаза, я вздохнула с облегчением: по крайней мере, бачок работает. Дожидаясь ее возвращения, я барабанила пальцами по столу. Потом, услышав приглушенные голоса, со всех ног ринулась наверх. Слишком поздно — мама уже отвела Ксанту в Табернакль, и та обходила спальню, оглядывая стены, будто в Лувре.

Я попыталась минимизировать ущерб.

— Ксанта, это моя...

— Какая невероятная комната! — Ксанта обернулась, хорошенько рассмотрев приклеенную к гардеробу страницу из «Поминок по Финнегану». — Как же я счастлива с вами познакомиться, Мейв.

Она вела себя, будто на аудиенции у папы римского. Мама вцепилась в рукава своего красного вязаного geansai, натянула их на ладони и с явным подозрением следила за тем, как Ксанта прикасается к реликвиям Табернакля. Комната и правда выглядела впечатляюще, особенно по сравнению с остальным нашим домом.

— Шикарно, — шепнула Ксанта, возвращая на законное место череп по имени Себастьян.

— Красивое пальто. — Мама смотрела на Ксанту со смесью восхищения и зависти.

— Большое спасибо, — улыбнулась Ксанта. — Дебби говорила, вы писательница?

Мама нахмурилась:

— Неужели?

— А что вы пишете? — Ксанта заправила за ухо выбившуюся прядку волос.

Мама заморгала.

— Простите, видимо, на такой вопрос ответить невозможно.

— Я записываю сны. — Мама поспешно достала из-под стола несколько стопок тетрадей.

— Ксанта, пожалуй, нам пора навестить Билли, — сказала я, но мама уже дала ей полистать тетрадку со сказкой про Эшлинг.

— Я записываю сны, которые ко мне приходят, — объяснила мама. — Большинство из них не укладываются в повествовательную форму, поэтому иногда я записываю что-то на диктофон или пытаюсь набросать общие очертания и самые яркие образы.

— Что, прямо каждое утро? — Ксанта выдвинула стул и села за письменный стол. — Дебби, если ты не против, я бы все-таки выпила чаю.

Я вздохнула.

— Мам, хочешь чай?

Мама закусила губу.

— В корзинке, которую я привезла, есть чай с бергамотом, — сказала Ксанта.

— От чашечки бергамотового чая не откажусь, — пробормотала мама.

— Отлично! Я тоже, — сказала Ксанта, листая страницы маминого учетного журнала. — Спасибо, Дебс.

К моему возвращению мама успела зажечь благовония, и они обсуждали тай-чи и раскрытие чакр.

— Честное слово, Мейв, это изменит вашу жизнь. — Ксанта приняла из моих рук чашку чая с бергамотом. — Ты молока добавила? — спросила она.

— А надо было?

— Нормально, я и так попью.

— Нет, в холодильнике есть овсяное, — сказала я. — Мам, тебе подлить молока?

— Да, пожалуйста.

Я вышла из комнаты и протопала вниз по лестнице, чтобы снова выступить в роли официантки.

* * *

Прошел час, а мама с Ксантой продолжали беседовать о сновидениях. Мама расслабилась и говорила свободно, иногда смеялась, позволяя Ксанте увидеть дырки на месте своих зубов.

— Честное слово, Мейв, вы как глоток свежего воздуха, — сказала Ксанта, сжимая мамину ладонь. — У людей такие узкие взгляды на то, что они принимают за реальность. Мы видим проблески нашего общего воображения только в произведениях изобразительного искусства и музыке.

— Ну, люди боятся показаться невеждами, — отвечала мама. — И им трудно принять мысль, что, погрузившись на глубочайшие уровни сна, мы освобождаемся от самих себя. Наше общество слишком сковано индивидуализмом. Настоящее вдохновение приходит извне, из коллективного бессознательного, из неизвестности, способной существовать только в сновидениях. Моцарт сочинял музыку, находясь в состоянии сна. Кафка писал исключительно по ночам. Даже молекулярная структура ДНК была открыта во сне. — Мама вскинула руки, как бы говоря: «Какие еще доказательства вам нужны?»

— И на этой ноте нам, пожалуй, пора прогуляться, — сказала я. — Ксанта еще не видела ферму.

— Хотите пойти с нами? — предложила маме Ксанта.

Я глянула на маму.

— Нет, я лучше сяду писать, — сказала мама, отпуская ее ладонь. — Ты меня вдохновила.

Я с трудом сдержалась, чтобы не закатить глаза. Перед уходом Ксанта поспешно записала на обложке тетради про Эшлинг список рекомендуемых книг, название занятий по йоге и свой номер телефона.

* * *

— А Мейв пойдет вечером в паб? — спросила она по пути в трейлер.

— Вряд ли.

— Я могла бы говорить с ней часами.

— Ты ей понравилась.

— Ну, я не ожидала, что она окажется настолько... — Ксанта остановилась. — Ты хоть понимаешь, какая у тебя потрясная мама?

— Она кому хочешь мозги заморочит.

— По-моему, она рассуждает очень разумно.

— Ты просто с ней не жила.

* * *

Стоило открыть дверь трейлера, как нашим взглядам предстал Билли, добавлявший пустую банку из-под «хейнекена» к башне из пивных жестянок, которая заменяла ему рождественскую елку.

— Билли...

— Тс-с-с, — сказал он, поднял руку и поставил банку на верхушку башни. Потом повернулся к нам: — Это, должно быть, и есть Санта.

— Здравствуйте, Билли. — Ксанта пожала ему руку. — Приятно познакомиться.

Билли посмотрел на меня:

— А у нее крепкое рукопожатие.

— Не железное, но твердое. И определенно не влажное, — сказала Ксанта.

— О, влажные рукопожатия — Иудины. Никогда им не доверяй.

Улыбка Ксанты дрогнула. Я поняла, что она нервничает. Она обошла жилище Билли, заложив руки за спину, изучая интерьер и притворяясь, что не замечает его взгляда.

— Ксанта, — произнес он. — Я ожидал увидеть блондинку.

— В детстве я была белокурой малюткой.

— Ты тезка инопланетной горной гряды.

— Кажется, вы про землю Ксанфа на Марсе, — предположила она.

— Женщина на Марсе. Благословенная среди мужчин.

— О боже! — взвизгнула она и, встав на колени, заглянула в картонную коробку на дядиной кровати. Я подошла посмотреть, что там. В коробке сидел еж.

— Это Эдвард, — сказал Билли.

— Какой милый!

— Рад, что кто-то так считает. Дебби хотела его убить.

— Неправда.

— Он довольно тяжело дышит, — заметила Ксанта.

— Я знаю. — Билли сел на корточки рядом с ней. — Можно подумать, он смолит по сорок сигарет в день. Он ударился мордой, так что, наверное, в этом все дело.

— Гляньте, какие маленькие ножки!

— Между прочим, ноги у него гораздо длиннее, чем кажется. — Билли показал на линию, где кончались иглы и начинался живот. — У Эдварда очень сильные мышцы. Таскать на спине такую кучу иголок — все равно что носить дорогущее вечернее платье. Когда Эдварду нужно удирать, эти мускулы поднимают платье, и он может свалить очень быстро.

— Да ты просто Дэвид Аттенборо, — заметила я.

— Как вы втиснули сюда пианино? — спросила Ксанта.

— Лучше не спрашивай, — вздохнула я. — Половина клавиш не работает, оно расстроено, и никто не умеет на нем играть.

Ксанта пробежала пальцами по клавишам и стряхнула приставшие к ним клочья пыли.

— Вот эта девочка умеет, — заметил Билли.

— Ой, господи, нет, — ответила она.

— Это видно по осанке. — Билли пихнул меня локтем. Можно подумать, речь опять шла о еже. — Сейчас она сядет пряменько, как струнка.

— Ксанта, мы тебя не заставляем, — предупредила я.

— Я не знаю, что сыграть.

— Сыграй, что хочешь.

— Только не грустное, — сказал Билли.

Я ударила его по руке.

— Сыграй, что хочешь.

Клавиши у пианино грязно-кремовые, цвета пожелтевших от никотина ногтей. Кончики пальцев Ксанты коснулись их, и она, склонив голову, стала наигрывать мелодию.

— Что это? — спросил Билли.

— «Рассвет». Это из саундтрека к «Гордости и предубеждению».

— Того, что с Кирой Найтли? — уточнил Билли.

Ксанта перестала играть.

— Вы поклонник Киры?

— Ну, ей не помешала бы парочка дополнительных сэндвичей с ветчиной.

Ксанта рассмеялась.

— Билли, нельзя говорить про женский вес, — возмутилась я.

Он завел глаза, разыгрывая спектакль для Ксанты.

— Продолжай играть, — сказал он ей. — Ты настоящая Марианна Дэшвуд.

— Ксанта больше похожа на Джейн Фэрфакс, — возразила я.

— Не могу поверить, что вы читаете Остин! — Ксанта снова перестала играть и во все глаза уставилась на Билли.

— Это его новое порочное увлечение, — сообщила я.

— Ничего порочного тут нет, — сказал Билли. — Эта женщина — гений.

Стоило Билли посмотреть на Ксанту, как в его глазах загорелся давным-давно погасший огонек.

Двенадцать пабов

В паб Ксанта пришла в новом джемпере с красноносым оленем Рудольфом, в узкой юбке из черной кожи, тонких колготках и сапогах до колен. Увидев, что она одна, я почувствовала облегчение и разочарование. Я уже настроилась увидеть их вместе.

— Где твой парень? — спросила я.

— Подойдет попозже, — ответила она, устраиваясь в закутке рядом со мной.

— Что будешь пить? — спросил Билли.

— Пожалуй, «хейнекен».

— Вот это я понимаю, — обрадовался Билли. — Ширли! Принеси-ка нам еще кружку, как будет минутка.

Мы готовились к долгой ночи. У нас в деревне вечеринка уродливых свитеров проходит в Стефанову ночь и знаменуется сбором пожертвований на нужды местного клуба Гэльской атлетической ассоциации. Все называют ее «Двенадцать пабов».

— А вы в двенадцати пабах участвуете? — спросила Ксанта.

— Господи, вот еще, — ответил Билли. — Нагрузка великовата.

Паб Ширли стоит на островке земли там, где дорога разделяется на две. Кто-то из местных заложил традицию после каждой кружки обегать вокруг паба, причем каждый крут считается за новый паб. Одолеть двенадцать кругов способны только самые стойкие, но к обычаю тут относятся со всей серьезностью.

— Я, может быть, пробегу пару крутов для смеха, — сказала я. — Вообще-то это весело, пока детей не отправляют по домам. Они носятся какуторелые.

— Балдеют от газировки, — сказал Билли.

— Во сколько начало?

Билли обернулся и рявкнул в сторону барной стойки:

— Ширли, во сколько марафон?

Ширли подошла к нам и поставила кружку Ксанты рядом с Билли.

— В семь.

— Ширли, это Ксанта, подруга Дебби из колледжа.

— Очень приятно, — сказала Ксанта.

— Привет, детка. — Ширли потрепала ее по голове и унесла со стола пустые кружки.

Ксанта достала телефон — наверное, чтобы убедиться, что он придет до семи. Сердце у меня уже выпрыгивало из груди.

Ксанта расспрашивала Билли про дойку.

— У них есть имена?

— Нет, но у них есть номера.

— А вы их различаете?

— Мы привыкли узнавать их по вымени.

Ксанта расхохоталась.

— Я не шучу, — сказал Билли. — Это правда.

— Ксанта — веганка, — сообщила емуя.

Билли поднял брови с резким вдохом.

— Я не утверждаю, что я против всякого молочного животноводства, — пояснила она.

— У тебя есть футболка с надписью «Овсяное молоко — это свобода для коров».

— Я не против того, чтобы фермеры зарабатывали на жизнь. К тому же вашим коровам, кажется, сильно повезло, — сказала она дяде.

— Этим сучкам живется лучше, чем нам, — проворчал он.

* * *

Билли решил изобразить щедрого дядюшку и не позволил нам платить за выпивку.

— Ты же учил проставляться по очереди, — напомнила я, когда он велел мне убрать деньги.

— Сейчас Рождество, — сказал он, как будто это я всю зиму хандрила и ныла, что на ферме от работы не продохнуть.

Мы с Ксантой смотрели, как он обходит паб, осыпая всех поздравлениями.

— Тоже мне политик, — сказала я.

— Он потрясный.

— Стыдобища.

— Дебби, не знаю, как тебе сказать, но твой дядя — симпатяга.

— Что? Фу! Прекрати. Он старый.

— Не такой уж он и старый. И он читает Остин.

— Это я заставляла его смотреть вместе со мной экранизации. И он старый.

— Не такой уж и старый.

— Ла-ля-ля-ля-ля, я заблокирую воспоминания об этом разговоре.

— Я просто сказала.

— У тебя есть парень. — напомнила я.

Она засмеялась:

— Можно встречаться с парнем и симпатизировать другим людям.

— Только не моему дяде. Серьезно, прекрати, пожалуйста.

— Значит... — Ксанта искала новую тему для разговора. — Мейв не смогла прийти?

— В этом году, после смерти Джеймса, ей тяжело здесь бывать, — объяснила я. — Ширли — мать Джеймса, и, ну... Они с мамой не слишком ладят.

— Значит, она дома одна?

— Да, но ей нравится быть наедине с собой.

Ксанта собралась что-то ответить, но промолчала.

— Как встретили Рождество? — спросила она вместо этого.

— Никто не умер, и ладно.

— Неужели так плохо?

— В этом году я попыталась запечь индейку. То есть сначала я хотела устроить вегетарианский ужин, но Билли об этом и слышать не желал. А мы никогда не готовим индейку на Рождество.

— А что вы обычно едите?

— Курицу по-мэрилендски.

— Серьезно?

— Ага, — сказала я.

— С чем?

— С вареной картошкой и фасолью.

— Звучит уныло.

— Знаю. Поэтому в этом году я попыталась взять бразды. В общем, не знаю, что я сотворила с индейкой, но она получилась несъедобной. В итоге пришлось скормить ее Джейкобу. Он пришел в восторг.

— А сами что ели? — спросила Ксанта.

— Картошку и фасоль.

— О боже.

— И для разнообразия несколько картофельных вафель.

— Без двух блюд из картошки на столе Рождество не Рождество, — заметила Ксанта. — А как на подарочном фронте?

— На удивление хорошо. Билли накупил мне горы всякой всячины типа пены для ванны и парфюма. Я за него немного волнуюсь. Себе на Рождество он купил пару альпак.

— Что?! — Ксанта хлопнула ладонями по столу.

— Ага, заказал их в интернете у каких-то фермеров с севера. Говорит, они не смогли их доставить из-за снега. — Я показала ей в телефоне пару альпак, глядящих прямо в объектив, будто придурочные плюшевые мишки с жирафьими шеями и безумными стрижками.

— Какая милота!

— Мы уже дали им имена. Того, что с ирокезом, зовут Джекси, а у Милдред искорка в глазу.

— Мальчик и девочка, чтобы разводить маленьких альпак! — Ксанта сияла.

— Господи, сомневаюсь, чтобы он загадывал так далеко вперед. До сих пор не могу поверить, что он на самом деле их купил. В этом году он жутко сорит деньгами.

— Какой же он крутой!

— Как прошло знакомство со свекром и свекровью? — спросила я.

— Отлично. По-моему, они классные. Но было стремновато. Я потратила столько времени и усилий, готовясь перед ними предстать. Не знаю. Такое впечатление, что он хвастается мной, как побрякушкой, найденной на обочине.

Ксанта даже вообразить не могла, что практически любая из девчонок, сидящих в этом пабе, убилась бы ради того, чтобы он представил ее родителям как свою девушку. Они ее сразу просекли. Не успела она войти, как Аланна Бёрк оглядела ее с головы до ног. Как бы я ни завидовала Ксанте, я почувствовала гордость. Посмотрите на эту прекрасную женщину, которая решила быть моей подругой! Моей! Подругой той, с кем в школе никто не дружил! Шлюшка, которую вы всегда подозревали в гадостях и странностях, пробивается в люди. Дружба с Ксантой словно делала меня чище и приличней, но в то же время невообразимо удручала, ведь как бы я ни старалась, мне никогда с ней не сравниться.

— Он придет попозже? — спросила я.

— Ага. Странно, что вы до сих пор как следует не познакомились.

— Выходит, нельзя будет задавать ему обычные вежливые вопросы типа откуда он родом?

— Ха-ха, пожалуйста, задай ему этот вопрос.

— Он подумает, что я тупица.

— Вообще-то он сказал, что ты была умнее всех в школе.

— Ну, это вранье, — не без удовольствия возразила я. Ксанта так на меня смотрела, что я была готова поклясться — она тоже немного мне завидует.

* * *

Ксанта хотела пойти поиграть в бильярд с Билли, но там был Мюрт Муни, и я боялась, что Билли начнет меня за него стыдить.

Мы подошли к стойке. Я поздоровалась с Марком, который проходил мимо с подносом напитков.

— Кто это? — спросила Ксанта.

— Брат Джеймса. Он теперь помогает Билли с дойкой.

— Ты никогда о нем не говорила. — Ксанта подняла брови. — Он симпатичный.

— Марк мне как брат. Я бы к нему даже багром не прикоснулась, — сказала я.

— Я ничего такого и не имела в виду.

— И вообще, у него есть девушка.

Она вскинула руки:

— Я ничего не говорила.

Был уже восьмой час. Участники марафона пили по третьему заходу, потея в шерстяных джемперах. Несколько блюстителей правил злились на нашу компанию, постоянно забывающую снимать с кружек невидимых эльфов, прежде чем выпить.

Ксанта снова заглянула в телефон.

— Это он? — спрашиваю я.

— Да, он немного опасается приходить. Просто он не пьет. И боится показаться занудой. Я пыталась убедить его, что выпить из вежливости кружку пива не смертельно. Он держится со мной немножко натянуто.

— В смысле, сердится?

— Нет, он никогда не злится. Просто как бы отстраняется. Кажется, если бы я ему не нравилась, он от меня вообще бы нос воротил.

Я рассмеялась:

— Ой-ой, бедная Санта. Нельзя жаловаться на слишком красивую внешность.

— А я и не жалуюсь. Вдобавок то же самое можно сказать и обо мне. Не знаю, стала бы я с ним встречаться, если бы мне не нравилось, как он выглядит. Разговоры у нас не слишком крышесносные.

Эта новость обрадовала меня больше, чем следовало. Я отхлебнула, пытаясь скрыть восторг, и решила, что Ксанту надо напоить. В стельку.

* * *

Его я заметила, как только он вошел. Девчонки из школы тут же оживились. Они болтали более увлеченно, смеялись громче, фоткались и выглядели пугающе счастливыми. Он, тоже явно взвинченный, хлопал по спине знакомых парней. Для херлера он казался слишком тощим. Лица других ребят из команды похожи на картофелины, а сами они — на молодые версии своих отцов. А у него острые скулы и длинные пальцы. Из него бы вышла прекрасная женщина. Похоже, он стеснялся своей женственности, потому что, когда знал, что за ним наблюдают, выделывался изо всех сил. Какая-то девушка остановила его, чтобы сделать совместное селфи, и он обнял ее за плечи и показал на нее пальцем, склонив голову набок.

Он подкрался к Ксанте сзади и закрыл ей глаза ладонями. Я попыталась встретиться с ним взглядом, не краснея.

— Кто бы это мог быть? — сухо проговорила Ксанта.

Он опустил руки и чмокнул ее в щеку.

— Дебби, — он протянул мне руку. — Спасибо, что замолвила за меня словечко.

— Ой, да что уж там. — Я пожала ему руку, чувствуя, как заливаюсь румянцем.

— Что пьем? — спросил он Ксанту.

— Можешь взять мне бокал белого вина?

— Дебби, а ты? — он посмотрел на меня.

— Нет-нет, у меня еще есть. — Я подняла бокал.

— Два бокала белого, — сказала Ксанта.

— Нет, серьезно, мне не надо.

Когда он ушел, я пнула ее в ногу:

— Не давай ему покупать мне выпивку.

— Пусть делает, что хочет. — Она вздохнула. — Мне стыдно, что я на него жаловалась.

— Ты не жаловалась, ты говорила правду. Это не запрещено.

* * *

Он вернулся с двумя бутылками белого вина и двумя чистыми бокалами.

— Я сказала два бокала! — Ксанта шлепнула его по запястью.

— Все равно бутылки выйдут дешевле!

— О господи, что ты делаешь! — сказала я. — Спасибо большое.

Он развел руками:

— За дальнейший дебош я не отвечаю.

Встав, он налил вина Ксанте, держа другую руку за спиной.

— Как прошел день?

— У Дебби мне понравилось больше, чем у тебя, — сказала Ксанта.

— Дай угадаю: там больше книг?

— Больше книг, больше коров, больше веселья.

— Дебби, она ругает меня, что я не читаю, — пожаловался он.

— Даже «Гарри Поттера»? — спросила я.

— Я смотрел фильмы.

Мы обе покачали головами.

— Это не одно и то же.

— Я не виноват, у меня болезнь. Стоит мне взять в руки книгу, и я впадаю в нарколепсию. Просто вырубаюсь. Я не могу это контролировать. В общем, я не такой начитанный, как вы.

Я улыбнулась Ксанте, радуясь, что он, по крайней мере, отнес нас с ней к одной категории.

После нашей второй бутылки вина Ксанта набралась уверенности, чтобы сразиться в бильярд с мужиками. Она без особого успеха попыталась использовать кий в качестве гимнастической булавы. Билли окликнул ее, и она резко развернулась, едва не обезглавив кием Дули.

Я думала, что парень уйдет вместе с херлерами, но он занял место Ксанты рядом со мной.

— Как тебе Тринити? — спросил он.

— К-хм, хорошо. — Во рту у меня настолько пересохло, что я не могла говорить. Пришлось сглотнуть и попытаться еще раз. — Немного великоват после деревни. А как Университетский колледж?

— Честно говоря, аналогично. Он огромный. В кампусе есть перекрестки с круговым движением и все такое.

— Надеюсь, ты не поражался этому вслух? — спросила я.

— Я попал на первые полосы газет: «Деревенщину поразили круговые развязки».

Я рассмеялась.

Он кивнул в сторону стойки:

— Отец Джон — это что-то!

За стойкой стоял наш священник и раздавал всем чипсы, будто облатки. Участники марафона выстроились в организованную очередь и продвигались к нему, молитвенно сложив ладони.

— Боже, — сказала я.

— Он без ума от тусовок.

— Без ума от Иисуса и пива.

Над нами навис призрак неминуемого молчания. Все темы мы уже почти исчерпали.

— Ксанта нереально крутая, — произнесла я, глядя, как она залпом выпивает рюмку.

— Она классная. Мне ужасно повезло, что мы познакомились.

— Хорошо, — кивнула я. — Хорошо.

— Вы же близкие подруги.

Я не поняла, утверждение это или вопрос, поэтому снова просто кивнула.

— Народу навалом, — сказал он.

— В ночь двенадцати пабов всегда так.

Я глянула на девчонок из школы. Они пристально наблюдали за нами. Любая из них отдала бы свою намазанную автозагаром ногу, лишь бы с ним поговорить. Не знаю почему, настроение у меня испортилось. Такой долгожданный момент оказался банальным. Через несколько секунд молчания я поняла, что мне скучно.

— Мне надо в туалет, — сообщила я.

Кажется, ему стало легче. Он поднялся, чтобы меня пропустить. Мы не задели друг друга плечом, между нами не пробежала искра.

Я снова развернулась к нему лицом:

— Представляешь, мы же с тобой впервые поговорили!

Глаза у него округлились:

— Да, действительно!

— Ага. — Я пошла дальше, но снова вернулась: — Знаешь, учитывая, что мы ни разу не разговаривали, у меня с тобой удивительно сложные воображаемые отношения. Будто бы я затаила обиду или злюсь на тебя непонятно за что, понимаешь?

— Наверное... — Он кивнул, но его взгляд на секунду скользнул в сторону. Значит, понятия не имеет, о чем я.

Я бросилась прочь от того, что только что сказала, протолкнулась мимо очереди за пивом, мимо сбившихся в кучку, обутых в туфли на шпильках девчонок из школы, мимо Билли, который снимал на телефон Ксанту, показывающую пальцем на табличку над печью с надписью «Жопогрелка».

* * *

Девушку в соседней кабинке рвало. Я сидела на стульчаке и глубоко дышала. Не знаю, на что я рассчитывала. Теперь меня взяло зло на себя. Зло на почти не знакомого парня за то, что он не вписался в мои фантазии. Он встречается с Ксантой не для того, чтобы вызвать мою ревность. Он настоящий, хороший, скучный парень, которому я просто не нравлюсь.

Я отправила Ксанте сообщение:

«Зачем ты заигрываешь с моим дядей?»

Мой лежавший на полу телефон завибрировал, и на нем вспыхнуло сообщение от Ксанты:

«Чего?!»

Телефон зазвонил. Я не ответила.

Пришло еще одно сообщение:

«????????»

Через несколько минут в дверь кабинки принялись колотить.

— Дебби, впусти меня.

Если я не шевельнусь и не издам ни звука, ситуация может рассосаться сама.

Над дверью кабинки появилась голова Ксанты.

— Так и будем разговаривать?

Я ей открыла. Она ворвалась в кабинку и захлопнула дверь.

— Ну, в чем дело?

Я пожала плечами, как избалованный ребенок.

— Что случилось?

— Твой парень считает меня психопаткой.

— Неправда. Пусти пописать.

Мы поменялись местами, и Ксанта спустила колготки.

— Боже, — вырвалось у меня.

— Что?

— Вот это заросли!

— Что, прости?

— Ты не бреешь пилотку! Какое счастье! Ему нравятся твои заросли?

— Что? Нет! Он их еще не видел.

— А, ну да.

Она спустила воду, натянула колготки и одернула юбку.

— Ты нравишься Билли, — сказала я.

— С чего ты взяла?

— Только не говори, что ты с ним не заигрывала.

— Яс ним не заигрывала. Я пытаюсь хорошо провести время. Что на тебя нашло?

— Да то, что ты заигрываешь с моим дядей.

— Я впервые встретилась с твоими родными и хочу произвести хорошее впечатление.

— Ты могла бы постараться с ним не заигрывать.

— Да какая на хрен разница, если бы даже и заигрывала?

— У тебя есть парень!

— Думаешь, я, блин, не знаю? Дебби, люди тебе не принадлежат. Ты не можешь управлять чужими чувствами. Богом клянусь, иногда мне кажется, что у меня роман с тобой.

— Иди ты в задницу, Ксанта. — Я открыла дверь кабинки и обнаружила целую очередь из своих соседей.

* * *

Я попыталась поднять перегородку, чтобы зайти за барную стойку, и сшибла несколько стаканов. Когда они вдребезги разбились об пол, все радостно завопили. Марк взял совок и щетку и стал подметать осколки. Я привалилась к нему.

— Дебби, кажется, тебе пора домой.

— А ты пойдешь со мной? — промурлыкала я.

— Нет, Дебс.

— Ты меня выгоняешь?

— Я просто сказал, что, по-моему, пора домой.

— Мне? — Я показала на себя.

— Да.

— И больше никому?

Он вздохнул.

— Двойную водку с тоником, пожалуйста, — сказала я.

— Дебби, я больше не могу тебе наливать. Тебе уже хватит.

— Тут всем уже хватит, Марк. С какой стати ты прицепился ко мне? Потому что я тебе нравлюсь?

— Нет, Дебс.

— Значит, ты не пойдешь со мной домой?

— Дебби, у меня есть девушка.

— В прошлый раз тебе это не мешало.

— В прошлый раз у меня голова шла кругом. Мой брат лежал мертвый в гробу, твоя мама лежала на нем сверху, а ты накинулась на меня как бешеная.

— Ого. — Его слова заметались у меня в голове. Я тотчас протрезвела. — Спасибо.

— Прости. Слушай, Дебс, я хочу быть твоим другом. По-моему, ты просто чума — в смысле, безумно прикольная, но мне ты не нравишься.

— По-твоему, я безумная, — медленно произнесла я.

— В смысле, безумно прикольная. Ты нереально прикольная!

— Ясно.

— Ты на меня злишься?

— Нет.

— Точно?

— Да, — сказала я. — Вообще-то ты прав. Мне пора домой.

Он хлопнул меня по спине и улыбнулся:

— Завтра скажешь мне спасибо.

* * *

Ксанта курила перед пабом, дожидаясь меня.

— Дебби! Что за хрень? Что с тобой?

Схватив за локоть, я выдернула ее из толпы курильщиков.

— Со мной-то все нормально, это ты себе захапала все проблемы и несчастья.

— Ты что, смеешься над... Ты единственная, кому я рассказала о своем психическом заболевании.

— Ты единственная, кому я рассказала о своем психическом заболевании, — передразнила я, размахивая руками.

Она уставилась на меня, как на незнакомую.

— Тебе прямо не терпелось рассказать мне о своем психическом заболевании, — продолжала я. — Но это просто очередная разводка на деньги! Ты заплатила врачу, чтобы он сказал тебе, что ты особенная. Печальная и модная. Ты настолько полна мрака и света, Ксанта! Ты такая сложная! Такая многогранная! А не просто смазливая девчонка.

— Депрессию не выбирают, Дебс, — дрожащим голосом пролепетала Ксанта.

— Иди ты знаешь куда? У тебя уже и так все есть, но ты все равно недовольна. Мне плевать, сколько денег ты тратишь, чтобы испортить себе жизнь. Ты гребаная снежинка, Ксанта, — сказала я, отходя в сторону. — Просто снежинка, и все.

Пелена снега и алкогольный туман сделали мир нереальным. Холода я пока не чувствовала, хотя пальто осталось на сиденье в закутке. Я брела домой, оставляя шум паба позади. Участники марафона превратили снег на дороге в коричневую слякоть.

К воротам мне навстречу выбежал Джейкоб, но я отпихнула его прочь. Порылась в сумке в поисках ключа. Раньше мы никогда не запирали дверь, но в последнее время мама стала всего опасаться. Я вставила ключ в замок, но он не поддался.

— Еще чего! — простонала я.

Я обошла дом. Трейлер тоже оказался заперт. Раньше он никогда не запирался. Билли говорил, что поставит замок, когда у него появится что-нибудь достойное внимания грабителей. Теперь мне казалось, он сделал это нарочно, мне назло.

Я забралась на крышу и легла на спину. Мои веки отяжелели, и я начала замерзать. Холод полз по ногам в живот. Мне представилось медленное погружение в море — солнечная зона, сумеречная зона, полуночная зона, бездна... хадальная зона, Аид, царство зимней владычицы Персефоны.

Внутри

В трейлере вдруг закашляли. Раздался грохот. Наверное, внутри что-то упало. Мои ногти царапнули лед на его крыше. Я посмотрела на свои ладони. Они очень красные, но холодно мне не было. Казалось, мое тело парит в снежном шаре, полном белого вина. Я поднялась, пытаясь настроить свое плавающее зрение по линии горизонта, уставилась вдаль на голубоватый свежевыпавший снег, упиваясь великолепным мгновением свободы, когда выпивка торжествует над реальностью. «Оно того стоит, — думала я. — Хотя бы ради таких минут стоит пить».

Меня мучила жажда. Спрыгнув с трейлера, я набила рот снегом. Он обжег мне язык, и я его выплюнула.

Из трейлера все еще доносился какой-то шум. Я вспомнила про ежа. Может быть, он сбежал из коробки? Дверь по-прежнему была заперта, так что я соскребла с окна лед и, вглядевшись в пятачок чистого стекла, увидела, как раскачивается туда-сюда одно из дядиных твидовых пальто. Еще немного расчистив стекло, я отступила от окна. И увидела ладонь.

Ладонь принадлежала Билли. Он висел на потолке, не касаясь ногами пола. Раскачивался туда-сюда, туда-сюда.

— Билли! — Я стала колотить кулаками в окно. — Билли!!!

Я огляделась, ища, чем бы разбить стекло. Меня трясло. Но ничего не было. Ничего.

А потом из-за трейлера опрометью выбежала мама с молотком. Она дернула за дверную ручку.

— Заперто! — крикнула я, но она уже бежала к окну.

— Отойди! — Мама ударила молотком в окно. Разбила первый слой стекла, потом второй, пока дыра не увеличилась настолько, чтобы в нее можно было пролезть, и стала протискиваться сквозь острые края, раня себе ладони и лицо. Подтянувшись на руках, она забралась внутрь, встала и перерезала веревку. Билли рухнул на пол.

— Я позвоню в скорую! — крикнула я.

— Они не приедут в снегопад.

Я позвонила Ширли, но ее телефон сразу переключился на автоответчик.

— Не входи, — сказала мама.

— Он жив?

— Оклемается.

— Не ври.

Я наполовину влезла в окно, но мама вытолкнула меня наружу. Я повторила попытку, но на этот раз она схватила меня за ладони и сжала их, пока к ним не вернулась чувствительность. Нас обеих трясло. Она смотрела на меня, закусив верхнюю губу. Подбородок у нее дрожал.

— Я сказала, не входи.

И я осталась снаружи.

Я ходила кругами. Джейкоб наскакивал на меня с визгом. Понял: что-то случилось. Я не могла стоять на месте и не могла думать. Думай. Я посмотрела в поля и бросилась бежать.

* * *

Рассерженная Ширли отодвинула засов паба.

— Билли! — в истерике тараторила я. — Он повесился! Он умирает. Он умер.

Мы с Ширли и Марком бросились назад через поля. Ширли задавала вопросы, но я не могла на них ответить.

— Но скорая не доберется сюда по сугробам, — повторяла она.

— Я знаю, я знаю, я знаю, — повторяла я.

Дверь трейлера была открыта. Когда мы ворвались внутрь, мама усаживала Билли в кресло.

— Иисус, Мария и Иосиф! — прохрипел он. — Что вы здесь делаете?

— Живой! — Я потянулась его обнять, но он отмахнулся.

— А что мне сделается? — ответил он, глядя мимо меня на Марка и Ширли. — Отлично выглядите, ребята.

Ширли была в ночной рубашке, а Марк — в трусах и куртке. Оба смотрели на осколки стекла на земле, веревку на полу и борозды у дяди на шее. Он поднял воротник пиджака, чтобы их прикрыть. — Не буду вам мешать, — пробормотала мама и, протиснувшись мимо Ширли, вышла из трейлера.

— Билли, ты как? — робко спросила Ширли.

— Все в ажуре! Я ее просто разыграл, а она перебудила весь приход. — Голос Билли дрожал. Лицо у него было багровое, и он не мог перестать кашлять.

Наступило неловкое молчание. Марк и Ширли смотрели себе под ноги.

Билли хлопнул в ладоши.

— Ну, раз уж мы все собрались, можно и вечеринку устроить.

— Билли, наверное, нужно вызвать скорую, вдруг ты себе что-то повредил? — Ширли полезла за телефоном.

— В шкафу есть бутылка виски, а на верхней полке — кружки. — Билли кивнул Марку, и тот достал бутылку.

Ширли повернулась ко мне:

— Лапонька, ты как?

— Все нормально. — Я положила руку дяде на плечо. — Билли, ради Бога, позволь нам тебе помочь.

Билли посмотрел на мою ладонь у себя на плече и засмеялся:

— Знаешь что? Я вообще не понимаю, как мы можем быть родней. Ты настоящая истеричка.

Ширли обняла меня за плечи.

— Пойдем, детка, отведу тебя домой.

— Ей, наверное, приснился плохой сон, — сказал Билли.

Вывернувшись из тисков Ширли, я дала ему по лицу. И почувствовала удовлетворение. В дядиных глазах блеснула правда.

— Да как ты только смеешь! — сказала я и повернулась к Ширли: — Я сама дойду.

Нелли

Я постучала в дверь Табернакля. Мама распахнула дверь и обхватила меня руками.

— Жаль, что тебе пришлось это увидеть, — шептала она, баюкая меня в объятиях.

— Как ты узнала? — спросила я. — Как ты узнала, что он это сделает?

Она нахмурилась:

— Можно тебя кое о чем попросить? Подожди, пока я допишу, а потом я все объясню.

— Ну мам...

— Пожалуйста. Это важно.

— Ладно.

Она села на стул по-турецки и принялась что-то быстро-быстро строчить в своей тетради про Эшлинг.

У меня стучало в висках. Но шуршание маминой ручки успокаивало. Я легла на кровать и стала рассматривать ее стену слов.

Раньше мама говорила мне, что приклеивает страницы к стенам, чтобы сделать их толще и уберечь свои секреты от Нелли, которая живет за обоями. Нелли была плодом фантазии моей бабушки. Та утверждала, что по ночам, когда мы спим, Нелли высовывает нос из обоев и заползает в наши мысли.

Мама приладила на стену вырезку из газеты с новым стихотворением. Оно называется «Рэглан-лейн». Это стихотворение Брендан Кеннелли написал в ответ на «Рэглан-роуд» Патрика Каванаха.

— Однажды я видела Брендана Кеннелли на скамейке в Тринити, — шепнула я Нелли.

Мама села в изножье кровати и стала растирать мне ноги. Ее ладони горели огнем.

— Ты с ним поздоровалась? — спросила она.

— Нет. У него весь пиджак был в перхоти — целые сугробы. Казалось, его голова создает собственный климат и сыплет снегом в сентябре.

Мама просунула пальцы между пальцев моих ног и начала растирать там.

— Мам, скажи мне, что происходит.

Она по очереди тянула меня за пальцы ног, слегка поворачивая каждый, пока он не хрустнет, прежде чем перейти к следующему. Мой мизинец щелкнул, будто сломанная вилочковая кость.

— Как ты узнала, что нужно его проведать?

— Зачем, по-твоему, я столько сплю? По словам Билли, он снов не видит. Это неправда. Его сновидения приходят ко мне. Я за ними присматриваю. В этот раз я проснулась и что-то почувствовала. Я знала, что происходит.

— Мам, ты спасла ему жизнь.

Она покачала головой и протянула мне свою тетрадь со сказкой про Эшлинг.

— Я его записала. Записала сон. Все, что смогла вспомнить. Теперь, когда я попыталась пригвоздить его словами, он испорчен, но я старалась, как могла. Почитай. Похоже на детское воспоминание. Когда Билли снится мама, он снова становится маленьким мальчиком.

Я раскрыла тетрадь на последней записи.

Песочный человек

Младенец на этикетке бутылки с укропной водой похож на старичка. Когда я достаю бутылку из тайника под мойкой, мама начинает напевать рекламный слоган:

— От бабушки к маме, от мамы ко мне.

Укропную воду дают младенцам, но мама говорит, что все мы большие дети — даже мамы. Мне можно пить не больше наперстка, а маме — целый стакан, потому что она больше меня.

Мне поручено наливать маме стаканчик на ночь, когда папа ложится спать. Это поручение досталось мне только потому, что я застал ее, когда она пала в кухне, и она не хотела, чтобы я кому-то рассказал. Мама объяснила, что у нее не получается засыпать так же легко, как у папы. Ей нужен ее Песочный человек. Песочный человек — это я.

Песок лежит в зеленых капсулах, которые мама берет в аптеке Кина. Их присылают с Луны. Там есть фабрика, где крошечные лунные человечки вдувают лунную пыль в капсулы времени и отправляют их маме, чтобы помочь ей заснуть. Один раз я попробовал лунную пыль: она оказалась гадкой на вкус. Когда мы возвращаемся из аптеки, мама выламывает капсулы из фольги и высыпает лунную пыль в нарядную сахарницу, которая должна пустовать до Рождества. Мама делает это быстро. У нее дрожат руки. Она разрезает фольгу ногтем, открывает капсулы и высыпает песок в сахарницу.

Каждую ночь я готовлю напиток по своему особому рецепту. Я наливаю укропную воду в бокал для вина и добавляю две крышечки водки. Потом размешиваю в жидкости ложку песка и смотрю, как он исчезает, словно сахар в чае.

В последнее время мама спит мало. По ее словам, даже когда у нее получается заснуть, она видит плохие сны. Поэтому каждую ночь я добавляю в ее напиток лишнюю ложку песка. Каждую ночь я кладу на одну ложку больше, просто на всякий случай. Я быстро размешиваю песок. Не хочу, чтобы мне влетело, как в тот раз, когда я открыл все окошки рождественского календаря и выпустил Иисуса слишком рано.

В бокале столько песка, что он перестал исчезать. Я снова взбалтываю содержимое бокала, но песок остается на дне, будто выпавший снег. Мама садится рядом со мной. Мы чокаемся — наперсток звякает о бокал — и она залпом выпивает его до дна.

Причина

Я отправилась в трейлер проведать Билли. Он подметал стекла щеткой на совок. Осколки выглядели как лед, проломивший окно, а Билли — как хлопотливый привратник зимы.

— Береги ноги. — предупредил он.

— Все в порядке, я в обуви.

— Концерт окончен. Публика разошлась, — сказал Билли. — Спасибо, что привела их.

— Я не знала, что делать.

— Ну, зато теперь мы знаем, что на тебя нельзя положиться, если что-то действительно произойдет.

— Билли.

Он прекратил подметать и поднял взгляд:

— Что?

— Мы можем поговорить об этом как следует?

Он жестом пригласил меня сесть.

— Валяй.

Я села, оглядывая стопки старых газет, не заправленную постель и закоптелую кухоньку. Билли переоделся. На подлокотнике кресла лежал крошечный осколок стекла. Я подобрала его и катала между большим и указательным пальцами.

— О чем ты хочешь поговорить? — спросил Билли, вываливая град осколков в мусорное ведро.

— Это была не шутка.

— Что не шутка?

— Причина, по которой ты сейчас в водолазке.

— Я всегда так одеваюсь.

— Притворяйся сколько угодно, но я знаю, что я видела.

— Да что ты.

— Да.

— Ну так расскажи мне. Расскажи, что ты знаешь.

Я подошла к шкафчику под мойкой и стала в нем рыться, пока не нашла в глубине то, что искала. Я показала дяде пустую бутылку из-под укропной воды.

Билли рассмеялся:

— Так вот какой херней забивает тебе голову мать?

— Она это записала.

— А ты, стало быть, теперь помогаешь ей толковать сны? Хочешь быть пожизненной свидетельницей этих ее сновидений? Ты, наконец, купилась на ее бред.

— Я понимаю, что, когда произношу это вслух, все кажется бессмыслицей. Мне самой не верится, но...

— Но Мейв забивает тебе голову херней. Говорю тебе, Дебби, как только ты станешь к ней прислушиваться, пиши пропало.

— Мама только что спасла тебе жизнь. Ты жив только благодаря ей. И вот какова твоя благодарность.

— Благодарность? Это еще что за новости! По-твоему, я мало делаю для Мейв?

— Я не в том смысле.

— Хрен ли я могу сделать для твоей матери больше, чем делаю?

— Ну, она знает...

— Что она знает? Скажи мне, что она знает?

— Она знает, почему ты пытался покончить с собой. Она знает причину.

— Причину?

— Да, Билли, причину.

— Тебе нужна причина? Хочешь, назову? Ни мое детство, ни моя мать, ни мои гребаные сны тут ни при чем. Причина в тебе. В тебе. Когда-то ты была для меня единственным смыслом жизни. Я старался сделать из тебя человека, старался изо всех сил, а теперь ты стала такой же, как твоя мать. И я умываю руки. А теперь выметайся отсюда.

— Я не оставлю тебя одного.

— Выметайся, или я вышвырну тебя за шиворот.

* * *

Когда меня нашла мама, я сидела перед трейлером. Зубы у меня стучали, но холода я не чувствовала. Я не чувствовала вообще ничего.

Она присела на корточки рядом со мной.

— Тебе пора на сеанс к Одри.

— Я не могу пойти.

— По-моему, это было бы тебе на пользу.

— Почему все притворяются, будто все в порядке?

— Ничего не в порядке. Поэтому мне и кажется, что тебе надо пойти. Ты опаздываешь уже на час, но я позвонила и извинилась. Я сказала ей, что ты уже идешь.

Офелия

Одри вручила мне таз с моющими средствами. Желтые резиновые перчатки, спрей для мытья стекол, рулон бумажных полотенец, зеленая металлическая губка, синяя впитывающая тряпка, бутылка чистящего средства и бутылка «Туалетного утенка» разложены, будто подарки в праздничной корзине.

Она показала мне зубную щетку.

— Это для труднодоступных уголков, куда не доберешься тряпкой.

Я кивнула.

— Не торопись. У меня высокие требования.

— Понимаю.

* * *

Я думала, Одри знает. Я думала, мама ей сказала. Я думала, она откроет дверь, и я упаду в ее объятия, и она крепко меня обнимет, а дальше я ничего не думала, потому что была полностью уверена, что это произойдет.

* * *

Я оглядела совершенно чистый туалет, чувствуя, что вот-вот взорвусь. Может, стоит расколотить зеркало. Посмотрим, получится ли у меня встать в унитаз и, балансируя на одной ноге, попытаться себя туда смыть. Хотелось, чтобы она вернулась и увидела, что я лежу в ванне крови, вскрыв себе вены, — страшное зрелище, способное поразить саму Офелию.

Вместо этого я решила изобразить мученицу. Совершить самый радикальный, самый противоестественный поступок, который могу придумать: я принялась драить каждый дюйм туалета Одри.

* * *

Кафель в душе едва не отваливался. Когда я оттирала зазоры между коричневыми шестиугольными плитками, белые частички крошились, словно обломки ракушки, которую я раздавливала в белый песок.

Я все еще отскребала от плитки песок, когда в дверь постучала Одри.

— Дебби?

— Я не закончила.

Она заглянула внутрь:

— Просто уже поздно.

— Ой, извините.

— Все в порядке. Не хочешь пойти в гостиную? Я поставлю чайник.

* * *

— Прошлой ночью Билли пытался себя убить.

Я произнесла это в тот момент, когда она протянула мне чашку чая. Рука Одри замерла, и чашка дрогнула.

— Он жив?

— Ага. — Я забрала у нее чашку. — Все притворяются, что ничего не случилось.

Одри стояла перед огнем, держась за каминную полку.

— Я думала, мама вам сказала.

— Нет, не сказала. Билли?

Я кивнула.

— Это... Даже представить не могу, каково тебе.

— Он сказал, что пошалил, хотел нас разыграть. Но это откровенная брехня. Он со мной не разговаривает. — У меня потекли слезы. — Он ужасно на меня взъелся.

— Ох, Дебби...

Почувствовав ее объятия, я зарыдала сильнее и громче. Прижалась к ней, чтобы убедиться, что она настоящая, боясь, что, если отпущу ее, она исчезнет.

Леди Брэкнелл

Мне ничего не снилось. Проснулась я не дома. Я лежала на диване. Кажется, у меня затекла рука, потому что я видела ее перед собой, но совершенно не чувствовала. Ладонь шевелилась.

— Ой!

— Все в порядке, — пробормотала Одри.

— Простите, пожалуйста! — Я вскочила с дивана.

Стоять над ней казалось еще более странным.

— Все в порядке. — Она села и начала сжимать и разжимать кулак. — Я пыталась переложить тебя на кровать, но ты упиралась. Ну а поскольку ты не отпускала мою руку, мне не оставалось ничего другого. У тебя впечатляющая хватка — даже во сне.

— Мне так стыдно!

— Ничего страшного. — Она хлопнула в ладоши. — А теперь давай завтракать.

— Ой, нет...

— Не спорь. Ты не уйдешь отсюда, пока не поешь.

Одри бодро вышла из комнаты, а я не знала, пойти за ней или остаться. Моя одежда воняла, ладони потрескались, и от меня пахло чистящим средством. Я чувствовала себя так, словно провела ночь со своей старой учительницей фортепьяно.

* * *

Я поплелась в кухню. Она была маленькая, но уютная и пахла выпечкой. Одри бросила ломтики бекона на фольгу и сунула их под гриль. Боковую сторону ее холодильника сплошь облепили поминальные карточки. Чем дольше я смотрела на умиротворенные лица, тем менее мрачными казались эти магнитики.

— Надеюсь, ты ешь мясо, — сказала Одри, кидая на сковородку сосиски.

— О да, — сказала я. — Могу я чем-нибудь помочь?

— Вообще-то, если хочешь, можешь покормить кур.

— Конечно. — Я почувствовала облегчение оттого, что не придется стоять в неловком молчании. — Молодцы они, что зимуют.

— Они у меня морозоустойчивые. Мешок с кормом за дверью. Наполни их кормушку — ты ее увидишь, как зайдешь в курятник. — Она сняла с крючка куртку и протянула мне. — Накинь это и надень капюшон: пусть думают, что это я. А то как бы не занервничали.

Ночью выпал свежий снег, но расчищенную тропинку, ведущую от задней двери к курятнику, лишь слегка запорошило. Мешок с кормом оказался тяжелее, чем я думала. В конце концов я стала волочить его за собой. Перед курятником я увидела почтенную курицу, стоящую на одной лапе и брезгливо поднявшую другую, как наступившая в лужу старушка.

Мне вспомнилось, как мы развлекались в начальной школе. В заборе, отделяющем сад Одри Кин от школьного двора, была дыра. На переменах мы пролезали туда и играли в игру под названием «Поймай цыпленка». Если нам это удавалось, мы подкидывали его в воздух, и он впадал в исступление. В глубине души мы чувствовали, что это жестокая игра, но очень уж было прикольно. На кур нападала трясучка, стоило нам на них взглянуть. Забавно было смотреть, как они пытаются сбежать, пронзительно кудахтая, словно зовя на помощь.

Я высыпала корм в кормушку. Остальные куры одна за другой высунули головы из своих ящиков. К кормушке, вытянув шею и распустив перышки, подбежала коричневая квочка.

— Приятного аппетита! — Я попыталась ее погладить, но она отскочила в сторону.

Стол был сервирован чашками и блюдцами из делфтского фарфора. Такой же сервиз собирал пыль в трейлере Билли. Помню, в детстве я водила пальцем по синему ивовому узору, пока дядя рассказывал мне легенду о двух голубках. На столовом серебре играло утреннее солнце. Возле блюда с беконом, сосисками и запеченными на гриле помидорами стояла плетенка со свежими булочками и баночки с джемом и сливками. Я улыбнулась при виде десертной тарелки с белыми гренками, чтобы макать в яйца всмятку. Одри заварила кофе и разлила по винным бокалам апельсиновый сок. Держа в руке бокал, я почувствовала себя светской дамой. Захотелось оттопырить мизинец, делая глоток.

— Как там куры? — спросила она.

— Отлично. Одна из них явно брезгует ступать на снег. Похоже, она много о себе понимает. Она воротила клюв от корма, как будто рассчитывала, что ей подадут икру.

— Это, должно быть, Леди Брэкнелл, — сказала Одри.

— У них у всех есть имена?

— Да. Леди Брэкнелл, Лорд Горинг, Герцогиня Бервик, Алджернон, Гвендолен и Бенбери. Раньше их было больше, но нескольких унесла лиса.

— «Будь собой. Прочие роли уже заняты», — процитировала я.

— Да. Оказывается, у кур немало общего с персонажами Оскара Уайльда. Все как одна — невротичные истерички.

— По крайней мере, они оригинальны. В наше время трудно быть оригинальным. — Я тут же пожалела, что ляпнула такую банальность.

— Думаю, люди могут быть оригинальными, просто им не всегда хватает смелости быть самими собой. Нам нужна смелость. Смелость — качество редкое, как зубы у кур.

— А сколько у кур зубов? — спросила я.

— У кур нет зубов.

— Ясно...

— Отсюда и поговорка.

— Да, теперь дошло. — Я невесело рассмеялась.

— Непростая публика, — сказала она.

— Я помню ваших кур еще со школы, — сказала я, постукивая ложкой по верхушке вареного яйца.

— А они наверняка помнят тебя. Ты была одной из тех, кто их гонял.

— Нам было интересно, смогут ли они взлететь.

— Помню, я смотрела из кухонного окна, как ты подбрасываешь в воздух Леди Брэкнелл. Хотелось всыпать тебе по первое число.

— Почему вы меня не отругали? — спросила я, чувствуя, что краснею.

— Ты брала у меня уроки фортепьяно. Я не хотела тебя отпугнуть.

— Бедняжки боялись нас до ужаса.

— Да уж! Вы настолько их замучили, что они перестали нестись.

— Что?

— А потом мне позвонила учительница и попросила разрешения показать ученикам кур. Пришлось сбегать в магазин, купить яйца и подложить в гнезда.

— Я это помню! Неужели они не снесли ни одного из тех яиц?

— Ни одного. А уж как вы носились по курятнику, щупая солому под их дрожащими перышками и крича: «Еще одно, еще одно»! Сама невинность!

— Яйца из них выскакивали, как из торговых автоматов!

— Если бы! — смеется она. — Все было сплошной показухой.

— Ха!

— Безумие чистой воды. Как я спешила в магазин, чтобы купить дюжину яиц к вашему приходу! Яйца успели пролежать под курицами считаные минуты. Они были еще холодные после холодильника.

— Спасибо, что сделали это для нас, — сказала я. — И еще раз простите.

— Ты была совсем маленькая, — ответила она. — И выросла в славную девушку.

* * *

Когда я уходила, Одри подарила мне коробку яиц.

— Если хочешь, можешь вернуться завтра и домыть туалет.

— Я приду.

— Я дам тебе совок и щетку, чтобы ты подмела душ. Ты вчера растерла в песок почти весь цемент между плитками.

— О боже. Извините.

— Я бы на твоем месте расколотила зеркало. Если бы я знала, какой у тебя выдался день, то не заставила бы тебя убираться в ванной.

— Ничего страшного, — сказала я, снимая с батареи свою куртку. — Думаете, снег когда-нибудь перестанет?

— Кто знает? По радио сказали, что это сильнейший снегопад за двадцать пять лет.

— В Донегале вчера было минус двенадцать.

— Господи. — Она открыла передо мной входную дверь.

— Спасибо за все.

— Не за что. Слушай, можешь кое-что для меня сделать?

— Что?

— Попробуй сегодня поговорить с Билли.

— Он не станет со мной разговаривать, — сказала я.

— Не обязательно заводить серьезный разговор. Просто загляни и проведай его. Сдается мне. ему не помешает компания.

— Я все равно не знаю, что ему сказать.

— Поболтайте о погоде.

Я уставилась на нее.

— Я серьезно, — сказала она. — Мы же ирландцы.

— Заводить с Билли разговоры о погоде — все равно что беседовать с Мэт Эранн.

— Вот и прекрасно. Он будет в своей стихии.

Я хмыкнула.

— Пообещай, что попробуешь.

Она не закрыла дверь, пока я не ответила:

— Ладно.

Снежинки

Дверь трейлера оказалась заперта, поэтому я подошла к разбитому окну. Толкнула внутрь лист волнистой оцинкованной стали, которым Билли отгородился от холода, мира и меня. Тот лязгнул о пианино, и я протиснулась в трейлер. Казалось, я попала в мавзолей. Веселые дядины безделушки только нагоняли жути. Он лежал в кровати лицом к стене — не то спал, не то игнорировал меня.

Я отдавала себе приказы. Проверь, что он все еще дышит. Вскипяти чайник. Наполни грелки и заверни их в кухонные полотенца. Пристрой одну ему в ноги: другие подложи под его ладони. Подойди к шкафу и достань стопку спальников. Расстегни их и укрой ими дядю. Вернись в дом и принеси два электрообогревателя. Второй обогреватель я попыталась протащить через сад за провод, но колесики увязли в снегу. В трейлере не хватило розеток, так что я принесла удлинитель и пакет с продуктами.

Открой ноутбук. Зайди на Спотифай. Поставь «Пилигрима» в исполнении The Gloaming. Включи газовую духовку. Разбей в миску одно из яиц Одри. Оливковое масло, мед и пахта. Взбей. Просей муку, чтобы получились белые горные пики. Цельнозерновая мука, пищевая сода, соль, подсолнечные и тыквенные семечки. «Тыква» оказалась любимым английским словом одной польской девушки из поезда. Услышав, как она говорит об этом подруге, я зарядилась радостью на целый день. Сухие ингредиенты в миске выглядели, как внутреннее пространство амфитеатра. Я залила их водой и стала месить пальцами клейкое тесто, глядя, как оно лениво опадает в жестянку.

Закрой дверцу духовки. Она уже пахнет теплом. Открой в браузере новую вкладку. Загугли погоду и погрузись в этот вихрь, готовая вооружиться информацией.

Просто ее... так много.

Снова закрой ноутбук и поставь сковороду на конфорку. Включи газ. Сосиски плюются. Ломтики бекона шипят. Промокни с них жир бумажным полотенцем, вытри насухо, как вылезших из бассейна детей. Разбей еще несколько яиц. Желток подрагивает, белок растекается и загибается по краям поджаристой коркой. Когда будет готово, достань глазунью из сковороды. Осторожно.

* * *

Я трясла его за плечо.

— Билли.

Ноль реакции. Я села на кровать, пытаясь удержать на коленях поднос, и рассматривала полный завтрак, выложенный на фарфоровой тарелке из шкафчика с хорошей посудой.

Я предприняла еще одну попытку:

— Билли.

Сквозь матрас прорвался вулканический пердеж.

— Господи боже. — Я зажала нос. — Ну ты и скотина.

Дядя перевернулся в постели.

— Это мне?

— Ага, — сказала я. — Не хочешь — не ешь.

Он принюхался.

— Чем это пахнет?

— Твоим пивным пердежом.

— Нет, вкуснее.

— Хлебом.

— Понятно. — сказал он, садясь. — Спасибо.

Я протянула ему поднос. Дядя выглядел смущенным.

— Слушай, Дебс, я не имел в виду...

— Я не хочу об этом говорить, — перебила я.

Он посмотрел на тарелку с едой.

— Выглядит аппетитно.

— Нечего разыгрывать удивление.

— Ну, я и правда удивлен. Слушай, который час?

— Дули придет подоить с Марком. Я ему уже позвонила.

Он посмотрел на меня.

— Я сказала, что у тебя похмелье.

— Я отлично себя чувствую.

— Ты нездоров.

— Я отлично себя чувствую.

— Я запишу тебя к врачу.

— К кому, к Скелетору? — спросил он с полным ртом.

Наша местная терапевт настолько тощая, что мы все подозреваем у нее анорексию.

— Может, она просто худая от природы.

— Она живой мертвец. Я не пойду к этому мешку с костями. Она даже о себе позаботиться не в состоянии.

— Ну, я все равно тебя запишу.

— Валяй.

Дядя молча доел завтрак. Я открыла ноутбук и забила в Гугл всплывшее в памяти имя. Найдя, что искала, я повернула экран к Билли.

Он взял у меня компьютер. Я забрала его тарелку и оставила его наедине с галереей снежинок.

— Где ты их нашла? — спросил он.

— Один мужик продавал их фотографии в Торговом пассаже на Джордж-стрит. Я взяла у него визитку.

— Какая красота!

— Как стеклянные, правда?

— Полвека назад мы высадились на Лучу. Мы умеем менять гены и клонировать овец, но до сих пор не знаем, как растут снежинки. Они совершенны. — Билли закрыл ноутбук и выглянул в окно. — Помню день, когда ты родилась. Ты была так совершенна, что я чувствовал, будто даже смотреть на тебя недостоин. Это был самый счастливый день в моей жизни. И я этого не ожидал. Ни капли не предвидел. Стишком злился на Мейв за то, что она залетела. А потом появилась ты. Крошечное розовое чудо. Само совершенство. Я не хотел, чтобы мир тебя испортил.

— Ну, сейчас это все-таки случилось.

— Я не то имел в виду, — сказал он.

— Билли, ты не можешь контролировать все, что со мной происходит.

— Я знаю.

— Мне так не кажется. Ты слишком долго напрягал нервы. Ты вечно заботишься о нас с мамой, но забываешь о себе.

— Брехня все это, Дебс.

— Ничего не брехня. Ты живешь в этом сраном трейлере почти без отопления и напиваешься до чертиков. Почему ты себя не бережешь?

— Потому что я убил свою маму, — вполголоса произнес он.

— Это был несчастный случай.

— Всю свою жизнь я пытался это исправить... но понимал, что все напрасно. Я просто ждал, когда произойдет очередное несчастье.

Я обняла его и позволила выплакаться в моих объятиях. Его рыдания сотрясали кровать и меня. Он плакал, пока моя одежда не промокла от слез. Я дала ему салфетку и, когда он вытер глаза, увидела маленького мальчика, который хотел помочь своей маме уснуть.

Кабинет редкостей

Одри прилежно конспектировала каждое мое слово. Пока я рассказывала ей, как все прошло с Билли, она вовсю строчила в записной книжке. Когда я уже умолкла, она какое-то время продолжала писать, а потом подняла глаза и встретилась со мной взглядом.

— Мне нужно делать записи, чтобы ничего не забыть. Было бы здорово, если бы моя память была более склонна к накопительству, но она упорно все выбрасывает.

Мне хотелось спросить Одри, с чего она взяла, что ведение заметок про мои разговоры с Билли ей каким-то образом поможет.

— В общем, к врачу он идти отказывается, — продолжала я. — Я записала его и сказала ему, что заставлю его пойти, но этого не будет.

— Зато снежинки ему вроде бы понравились.

— Да, тут мне повезло.

— По-моему, ты на верном пути. — Одри встала с кресла и подошла к барному шкафу. Достав с полки винную бутылку, она протянула ее мне. Бутылка была пуста, не считая крошечного рояля с партитурой и дамы с серебристыми волосами.

— О господи! — вырвалось у меня. — Это же вы!

— Да. У меня много свободного времени.

Я встала, подошла к шкафу и достала еще несколько бутылок. В каждой из них были разные композиции: еще одна крошечная женщина с серебристыми волосами, сидящая в кресле и занятая вязанием, миниатюрное стихотворение Леонарда Коэна на пюпитре, крошечные фигуристы, кружащие среди зимней сказки. Некоторые бутылки были доверху наполнены перьями, маргаритками, бабочками и ракушками.

— Потрясающе, — сказала я.

— Бросив пить, я заскучала по своему барному шкафу. Мне не хватало привычного ритуала — хотелось достать бутылку вина, откупорить ее и налить себе бокал. Это помогало мне снять напряжение. Шкаф опустел, но на него было грустно смотреть, все равно что на стоячий гроб. Поэтому я вместе с другими пенсионерами стала ездить в город на вечерние курсы по сборке кораблей в бутылке. Кораблями я никогда не увлекалась, так что решила заменить их тем, что мне нравится. Я называю этот шкаф своим кабинетом редкостей.

— Он обалденный, — ответила я, рассматривая разномастные бутылки.

— Приходилось спорить с внутренним голосом, который называл меня жалким ничтожеством и напоминал, что было бы куда проще использовать шкаф по прямому назначению. Выпивка позволяла мне жалеть и щадить себя. Мне было трудно расслабиться без бокала или бутылки вина. Я до сих пор этому учусь. Но на самом деле выпивка не позволяла мне почувствовать вкус жизни. Она делала меня вялой, вредной, легкомысленной или заторможенной. Я пила столько, что совсем потеряла способность на чем-либо сосредоточиться. — Одри достала бутылку, в которой фигурки отца и дочери показывали на сидящую на дереве птицу. — Мама умерла, когда мне было десять лет. Когда мы навещали ее на кладбище, прилетала малиновка и садилась на надгробие. Иногда папа брал меня наблюдать за птицами. Стоило мне увидеть малиновку, я говорила: «Смотри, это мама».

— Как мило!

— У папы много лет был Альцгеймер. В конце концов он перестал быть собой. Я ужасно боюсь, что кончу так же. Что потеряю память. Потеряю разум. Но даже если это случится, по крайней мере, кто-то сможет открыть этот шкаф и показать мне вещи, которые я люблю, показать, кем я когда-то была.

Я энергично кивнула, не зная, что еще сделать или сказать.

* * *

— По-моему, со снежинками у вас с Билли должно что-то получиться, — сказала Одри. — Не бойся узнать о них побольше. Общий интерес очень полезен.

Одуванчик

Ксанта сказала, что мы слишком много переписываемся. Она бы предпочла поговорить очно. Квартиру она оставила незапертой. Я постучала в открытую дверь и протиснулась в узкий коридор. Пришлось перелезть через ее велик, словно через ногу долговязого вышибалы, не желающего меня впускать. Комнатные растения, которые она купила перед Рождеством, пожухли. Из кухни тянуло странным запахом.

Она сидела на кровати, закутавшись в желтую простыню из египетского хлопка, ниспадающую складками, будто платье с церемонии «Оскар». Эту простыню любимого цвета китайских императоров Ксанта заказала, когда мы сидели на лекции по Вирджинии Вулф. На подбородке у Ксанты виднелся прыщ, волосы были грязные. Я впервые увидела ее с растрепанной челкой.

— Привет, — сказала я и уселась на край кровати. — Орла до сих пор в Клэре?

— Она не вернется.

— Ясно... Почему?

— Она бросила учебу.

— Ясно...

— Да, оказывается, ей тут было довольно хреново. Она ненавидела колледж. Ей было сложно завести друзей.

— Мне как-то совестно... — промямлила я.

— Что бы ты сделала по-другому? — фыркнула Ксанта.

— Наверное, ничего.

На полу стояли тарелки с хлопьями — гречневыми с миндальным молоком. Это единственный вид хлопьев, который Ксанта себе позволяла. Одна тарелка была перевернута. Бежевая жижа выплеснулась и засохла на ковре.

— Как...

— Мы расстались на прошлой неделе.

— Мне очень жаль.

— Я сказала ему, что еще не разлюбила Гриффа, и в этом есть как минимум доля правды. А для Гриффа я никогда не буду достаточно хороша, если не отращу яйца и третью ногу.

— По-моему, все устроено немного по-другому. — Я заметила на экране ее ноутбука застывших в объятии Лорелай и Рори. — На каком ты сезоне? — спрашиваю я.

— На том, когда до меня дошло, что они самовлюбленные суки. Обе.

— Ясно, — выдохнула я.

— Мама мне не звонит, — сообщила она. — Я всегда звоню ей сама. Поэтому я перестала звонить, чтобы проверить, заметит она это или нет. Мы не разговаривали уже полторы недели. Ни звоночка. Она даже ни разу не написала, чтобы поинтересоваться, жива ли я вообще.

— Наверняка она просто занята.

— А папа... он вообще никогда мне не звонит. Наверное, он позвонил бы, только если бы стряслось что-то ужасное. Даже не знаю, о чем мы с ним стали бы говорить. Вышло бы жутко неловко.

— Мне кажется, у нас с Билли получилось бы точно так же.

— Это не то же самое. Мы с папой вообще не общаемся, если не считать ежемесячных переводов с его банковского счета на мой.

— Наверняка ты преувеличиваешь, — попыталась возразить я.

— На прошлой неделе я набила себе тату. Хотелось рисунок со смыслом. — Ксанта повернулась спиной и, откинув волосы в сторону, показала перевернутый одуванчик — стебель рос из затылка и загибался к левому плечу. — Помнишь, ты рассказывала, как прибегала в трейлер и платила Билли одуванчиками за сказки на ночь? — спросила она, снова повернувшись ко мне. — Смотри, у меня на плече улетающие семена.

Я разглядывала черные крапинки, испещрившие ее плечо.

— Круто.

— Это как бы снежинки.

— Слушай, на самом деле я не считаю тебя снежинкой, — сказала я.

— А как тебе сама татуха? Только честно.

— Замечательно.

— Не умеешь ты врать, — заметила Ксанта.

— Просто меня немного напрягает причина, по которой ты ее набила.

— Я не собираюсь опять это обсуждать. Я сделала тату не потому, что мне нравится Билли. Просто... не всем повезло вырасти под крылышком волшебного дяди, который играет с тобой и рассказывает сказки, ясно?

— Да, но, по-твоему, нормально, что ты набила татуировку, символизирующую мое детство?

— Дебби, одуванчики тебе не принадлежат. Спустись на землю. Мир не крутится вокруг тебя.

— Я так никогда и не считала!

— Правда? Да ты даже в мои отношения с бывшим влезла!

— Пошла ты в жопу, Ксанта! — Я встала с кровати. — Меня все это заколебало.

Уходя, я споткнулась о велик.

— И велосипед твой гребаный — в жопу!!! — крикнула я и хлопнула дверью.

Глория

Чем дольше я отмывала ванную Одри Кин, тем больший простор для уборки там обнаруживался. Я прошлась зубной щеткой по верхнему краю плинтуса. Из старомодных колонок играло радио — у Одри они стояли по всему дому. Жаль, что у нас таких нет. Я всегда стесняюсь выйти из кухни, когда там включено радио. Мне неловко, что оно будет говорить в пустом помещении. А еще я боюсь что-нибудь пропустить — вдруг там скажут что-то интересное или начнут перемывать мне косточки, пока я не слышу?

Передавали «Диски необитаемого острова». Наверное, в подкасте. Билли уверяет, что Би-би-си в здешних краях не ловится, если вы не из протестантов и не способны мысленно подключаться к радиоволнам. Я улыбнулась, услышав голос Кирсти Янг. Она дядина идеальная женщина, ради которой он и снизошел до прослушивания Би-би-си на ноутбуке. Он посчитал, что раз уж шотландцы внедрились на Би-би-си, то и нам нечего отставать. Я застукала его, когда он угорал от хохота, слушая Шеймаса Хини, Билли зашикал на меня и согнулся от смеха, вообразив, как Шеймас Хини топает по своему необитаемому острову в желтых мартенсах.

Нежный голос Кирсти представил ее гостью, Глорию Стайнем, о которой я только смутно что-то слышала. Мне нравилось ее имя. Glorious — «великолепный» — одно из моих любимых английских слов. Мне нравилось, как оно ложится на язык.

Первым делом Глория Стайнем выбрала мамину утреннюю песню — «В центре города» Петулы Кларк. Ее отец был мечтателем. У него был трейлер, и они часто переезжали. Кирсти навела ее на разговор о матери, крутой журналистке, которая перенесла нервный срыв и на какое-то время попала в психушку. Большую часть детства Глория присматривала за матерью: мама часто погружалась в мир грез и говорила со слышимыми ей одной голосами. А потом Кирсти напомнила Глории, как та призналась, будто проживает непрожитую жизнь своей матери.

Я отложила зубную щетку и легла на прохладную плитку пола. Слезы собрались в уголках глаз и покатились по вискам в волосы, щекоча кожу, будто мокрые перышки.

* * *

Одри подарила мне ежедневник, чтобы я могла планировать свою неделю. Я составила списки дел на следующий месяц. Записалась на сдачу анализов и, хоть и нервничала перед приемом, это, пожалуй, был самый простой пункт в списке. Остальные задачи казались невыполнимыми. Попросить прощения у Ксанты. Перестать пить. Перестать целоваться с людьми, которые мне не нравятся.

— Важно помнить, что, если ты выпьешь или поцелуешься с незнакомцем, это не трагедия. Скорее всего, ты сделаешь и то, и другое снова. Ты всего лишь человек. К тому же ты студентка колледжа, а значит, должна давать себе еще больше поблажек. Но ты можешь гордиться, что заметила в своих поступках возможные признаки саморазрушительного поведения.

— Не знаю, стоит ли рассказывать Ксанте про Билли, — сказала я. — Вряд ли ему бы это понравилось. К тому же незачем ее расстраивать.

— Похоже, ты приняла решение, — ответила Одри.

— Значит, не рассказывать? — спросила я.

— Дебби, ты не обязана никому ничего говорить.

— Ладно.

— Тебе стало легче?

— Да, — сказала я.

— Мы с тобой еще не обсуждали сны. На нашем первом сеансе ты сказала, что эта тема волнует тебя больше всего. — Одри перелистнула записную книжку. — Ты сказала: «Я боюсь закончить так же, как мама. Я боюсь, что на всю жизнь застряну дома и не смогу справиться с реальностью. И чувствую, что, если не поговорю об этом с кем-то как можно скорее, этот страх меня убьет».

— Не помню, чтобы я такое говорила.

— Ты готова это обсудить?

— Вы вроде бы сказали, что я не обязана никому ничего рассказывать?

— Так и есть. Если ты не готова обсуждать свои сны, ничего страшного.

— Дело не в том, что я не готова, — сказала я. — По-моему, я никогда не буду готова. Я не могу это описать. И боюсь, что вы мне не поверите.

— Тебе важно, чтобы я поверила?

— Вы шутите?

— Какая разница, поверю я тебе или нет?

— Я даже сама себе не верю. Они совершенно бессмысленны. Всю жизнь мне говорили, что сны — это ерунда, а моя мать — сумасшедшая, и я никогда в этом не сомневалась. Так что да, если я соберусь с силами и попытаюсь их объяснить, мне важно, чтобы вы послушали без заведомого убеждения, что у меня плохо с головой. Важно, чтобы кто-то — хотя бы один человек — мне поверил.

— Ладно. — Одри закрыла записную книжку и наклонилась вперед в кресле. — Я слушаю.

— Ну, так нечестно, вы припираете меня к стенке. Я не знаю, с чего начать.

— Что ты сейчас чувствуешь?

— Злость. Меня злит, что вы не можете залезть ко мне в голову и узнать, что происходит. Меня злит, что приходится объясняться.

— Это заметно. Ты никогда не думала их записывать?

— Свои сны?

— Да, и их влияние на твою жизнь. Твоя мама много пишет. Кажется, это ей помогает.

— Мама пишет ужасно.

— Значит, по-твоему, в самом записывании снов нет ничего плохого, главное — писать хорошо?

— Я этого не говорила.

— Но тебе хотелось бы писать хорошо, а не плохо.

— Ну да, — сказала я.

— Откуда тебе знать, хорошо ли ты пишешь, если ты никогда ничего не писала?

— Маме легко, ее не волнует, что подумают о ней люди.

— Равнодушие к чужому мнению освобождает, — согласилась Одри. — Но, возможно, оно придет со временем.

— В общем, когда я пытаюсь об этом написать, ничего не получается. Кажется, будто я вру. Вряд ли мне кто-то поверит. Подозреваю, что через несколько лет я сама себе не поверю. Рассказывать истории, даже о себе самой, надо через призму времени. Мне восемнадцать лет. Рано оглядываться на прошлое. И я не могу сказать, что однажды, давным-давно, со мной произошло то-то и то-то, потому что это все еще происходит.

Одри посмотрела на меня так, словно решение было очевидно.

— Ну так не говори «давным-давно».

Лозоходец

Когда я была помладше, Билли вечно отправлялся повидаться с кем-то насчет собаки. Я приходила в радостное возбуждение, пока до меня не стало доходить, что собак мне после этих его встреч достается маловато.

Когда Джеймс выговаривал дяде за то, что тот попусту меня обнадеживает, Билли всегда отвечал: «Вот и славно. Пусть учится ни от кого ничего не ждать. Здоровая доза скепсиса еще никому не вредила».

Иногда я спрашивала, можно ли съездить с ним, на что он пожимал плечами и бормотал: «Если хочешь», давая понять, что ему бы этого не хотелось. Потом откровенно притворялся, будто забыл, что я хочу поехать. Вайолет стремительно уносилась прочь по подъездной дорожке, а я бежала вслед.

Поэтому я удивилась, когда Билли зашел ко мне в спальню и разбудил меня, бросив на одеяло ключи от машины.

— Поехали, — сказал он. — Повидаемся с одним человеком насчет собаки.

— Что?

— Ты хочешь поехать или нет?

— Хочу.

— Хорошо, потому что ты поведешь.

Пришлось выключить радио, чтобы сосредоточиться. Сердце колотилось под девяносто, но время шло довольно спокойно. Мне везло: на перекрестках было тихо и по пути не попадалось никаких запутанных развилок. Я следовала дядиным указаниям.

— Налево, поворачивай налево.

Я включила правый поворотник.

— На другое лево.

Мы колесили по извилистым дорогам, пока Билли не скомандовал съехать на подъездную аллею, ведущую к высоким каменным стенам и большим неприветливым воротам. Место называлось «Усадьба Бэллимор». Таблички поменьше гласили: «Счастливые мордашки — детский сад раннего развития по системе Монтессори» и «Набор открыт!».

Автоматические ворота открылись. Я включила передачу, и Вайолет покатила вперед по аллее. Билли велел мне подъехать к дому сзади. При нашем приближении задняя дверь открылась и какая-то женщина помахала нам рукой.

— Будь умницей, остановись здесь и постарайся ее не задавить. — Дядя потянулся назад и достал здоровенную палку.

— Эй, Гэндальф, куда это ты с ней собрался?

— Она мне пригодится. — Он поставил старый корявый сук между колен.

Мы вылезли из машины и, шаркая по гравию, подошли к женщине в пушистом халате и тапках. Следы сна еще не до конца исчезли с ее лица.

— Так это вы мужчина с палкой? — спросила она Билли.

— Он самый. А это моя ученица, — ответил дядя, кладя ладонь мне на плечо.

— Давайте я покажу вам место, — сказала она.

Она отвела нас в сад с несколькими клумбами и ухоженной лужайкой. Яблони были старые, пахло от них странно. Гнилые яблоки кишели мухами и другими насекомыми. На траве стояла хижина из палок — внушительный вигвам с пластиковыми кружками и тарелками внутри. Одна из кружек была наполнена цветочной кашицей. Я вспомнила, как в детстве сделала из одуванчиков духи, которые пахли мочой.

Билли бродил по саду с палкой. Он держал ее за верхний конец, где сучок раздваивался, словно вилочковая кость. Женщина наблюдала за ним, будто пытаясь понять, что он делает. Вообще-то он ничего и не делал, просто расхаживал, время от времени останавливаясь, чтобы помахать палкой.

— Дети возвращаются домой и жалуются родителям, — сказала женщина. — Сами знаете, как разносятся слухи. Люди не хотят оставлять туг своих детей. Можно подумать, я бог знает как над ними издеваюсь. Какой-то кошмар. Мы живем в этом доме четыре года и никогда такого не было. Никогда. Летом к нам приезжали гости, и их дети были в восторге от сада — так и родилась идея устроить занятия по Монтессори. Я всегда любила быть в окружении детей. Здесь какая-то жуткая атмосфера. Столько нелепых несчастных случаев. Я за год пять раз кости ломала — пять раз!

— Раньше дом принадлежал хозяевам конного завода через дорогу, — сказал Билли.

— Да, верно.

— Вы купили его у их сына, который унаследовал усадьбу.

— Да, у Майкла Коркорана.

— Недавно вы расширили сад.

— Да, для занятий по Монтессори.

Билли говорил тем же голосом, каким рассказывал мне в детстве сказки.

— Раньше здесь было поле — часть конезавода. Человек, продавший вам этот дом, Коркоран... Его сестра... в детстве она упала здесь с лошади. Ей было лет семь-восемь. Она сломала шею.

Женщина ахнула:

— Это столько всего объясняет!

— Правильно ли я понимаю, что до того, как вы расширили сад, эти яблони были здоровее, чем сейчас?

— Да! Я пекла яблочные пироги. Дети всегда обожали здесь играть, но теперь и близко не подходят к саду. Как вы узнали?

— Земля рассказывает истории. Нужно только уметь слушать. Поймите, я не Иоанн Креститель. Я подрастерял навыки. Давненько этим не занимался. Мой отец был лозоходцем и пытался передать свои умения мне, но я считал все это, извиняюсь за выражение, несусветной херней.

Женщина рассмеялась. Билли успел ее очаровать.

— Я могу нейтрализовать тут почву, обычно это снимает напряжение. Расширение сада привлекло мощный поток плохой энергии, созданной смертью той девочки. Дети обычно очень восприимчивы. Они буквально впитывают энергию. У меня есть ощущение, что именно она виновата в ваших переломах.

Женщина закивала:

— Звучит убедительно.

— Обещать ничего не могу, но у меня есть ощущение, что, как только земля излечится, деревья в вашем саду снова начнут приносить здоровые плоды.

— Огромное вам спасибо.

— Не гоните коней, я пока ничего не сделал.

— Делайте все, что считаете нужным. Сколько я вам должна?

— Совершенно нисколько.

— Не могу же я вам не заплатить!

— Можете. Я не могу гарантировать, что это сработает.

Женщина выглядела смущенной.

— Зайдите хотя бы на чашечку чая, как закончите.

— Разумеется. А сейчас прошу извинить нас с ученицей...

— Ах да, конечно. Удачи! — Она отступила, показывая нам большие пальцы.

— Пошли, — сказал мне Билли и снова направился к машине. Достав из багажника Вайолет два длинных стальных кола, он вручил их мне.

— Что мы будем с ними делать? — спросила я.

— Воткнем в землю. Что-то вроде акупунктуры. — Он достал еще четыре кола и молоток.

Мы вернулись на лужайку и подошли к дальней изгороди. Билли показал мне, куда поставить колья, и вбил их в землю.

— Как ты все это узнал? — спросила я.

— Не знаю.

— Но ты знал.

Он перестал долбить молотком.

— Сложно объяснить. Не знаю, откуда я знаю. Вот почему я давно этим не занимался. Чувствую себя мошенником.

— Но ты оказался прав.

— Слава богу.

— Значит, ты уже занимался этим в детстве?

— Да. Отец брал меня с собой.

— А почему ты это бросил?

— Потому что не верил. Не мог в это поверить.

— Почему тогда мы здесь?

— Потому что я хочу выздороветь. И один человек сказал мне, что, если я начну заниматься этим и помогать людям, то, возможно, почувствую себя лучше.

— Понятно. Ну так это хорошо?

— Ага.

— А почему ты взял с собой меня?

— Один человек сказал мне, что, возможно, стоило бы показать тебе, чем я занимаюсь. Ну, потому что ты вроде как считаешь себя помешанной. Наша семья богата на наследственные помешательства.

— Ты собираешься сказать мне, что это за человек?

— Одри Кин.

— Ты ходил на сеанс?

— Однажды она ни с того ни с сего пришла в трейлер и пригласила меня к себе на ужин. Я не хотел показаться невежливым. К тому же она здорово помогла Мейв, так что я согласился.

— Ясно. Значит, ты просто зашел к ней поужинать.

— Да.

— Только один раз?

— Ну, она хорошо готовит, и мне было неудобно, что она так расстаралась. Я хотел отплатить ей за доброту, поэтому в благодарность тоже сводил ее на ужин.

— И куда вы ходили, в паб?

— Нет.

— А куда?

— Не скажу.

— Что ты надел?

— Одежду.

— И как, удалось ей тебя разговорить?

— Вполне. Мы же ходили в одну школу. И наши отцы дружили. Они ходили вместе наблюдать за птицами, и папа рассказывал Кину про лозоходство. Вот откуда ей все известно.

— Она чудесная женщина, — сказала я.

— Она леди.

— Ты еще будешь приглашать ее на ужин?

— Я сводил ее на ужин один раз. В благодарность.

— Понятно. Все-таки она чудесная женщина.

— Она леди.

Амюз буш

Зимние каникулы продолжались, но я поехала в библиотеку, чтобы почитать кое-что для сочинений, которые предстояло сдать в начале триместра. В кампусе было тихо. По пути в комплекс библиотек Беркли я ни с кем не обменялась ни словом, не считая охраны. Я увидела выходящего через турникет Гриффа, но он слишком сосредоточенно поправлял прическу, чтобы меня заметить. У меня в кармане завибрировал телефон. Пришло сообщение от Ксанты.

«Привет. Хочешь познакомиться с моими родителями?»

Она прислала мне адрес и назначила встречу в семь.

Ресторан больше напоминал нью-йоркский, чем дублинский: стены из красного кирпича, растения размером с деревья. Официант, кажется, решил, что я в своем тренировочном костюме и с рюкзаком за плечами заблудилась и забрела сюда по ошибке. Ему было за пятьдесят, он явно торчал на смене сверхурочно, но вымучил улыбку, потому что живет на чаевые. Он проводил меня на террасу с обогревателями и электрическими гирляндами. Ксанта сидела, потягивая из бокала белое вино. Я нервничала, но она заметила меня с видимым облегчением.

— Привет, — сказали мы.

Официант отодвинул для меня стул. Я сняла рюкзак и села.

— Желаете выпить? — спросил он, уже удаляясь.

— Нет, спасибо.

Ксанта дождалась его ухода:

— Слушай, прости меня...

— Не надо извиняться. Я тоже вела себя по-свински.

— Ладно. Хорошо. — Она глубоко вздохнула. — Кажется, папа не придет, а мама опаздывает.

— Сейчас только без пяти семь.

— Я сказала им, что ужин в шесть.

— Ясно...

Какое-то время мы сидели молча и наконец услышали шаги. Обернувшись, я увидела идущую к нам женщину в темно-синем костюме. Волосы у нее были уложены. Похоже, ей самой нравился стук ее шпилек по кафельной плитке ресторана.

— Что за повод? — спросила она Ксанту, подойдя к столу. У нее была великолепная дикция радиоведущей и трудноопределимый акцент. Я заметила, что оправа ее очков подходит к костюму — и то, и другое совершенно одинакового оттенка синего. Интересно, подбирает ли она разные очки под каждый наряд.

Ксанта встала и представила нас:

— Мама, это Дебби. Дебби, это моя мама Джин.

Джин пожала мне руку и смерила взглядом, отмечая мои грязные волосы и тренировочный костюм.

— Господи, надеюсь, ты не собираешься сообщить мне, что ты лесбиянка?

Я замотала головой.

— А если и так? — спросила Ксанта.

Я перевела взгляд с Ксанты на ее маму.

— Я не лесбиянка, — проговорила я, для убедительности ткнув себя пальцем в грудь.

— Нет, мам, ну почему ты устраиваешь из этого проблему? — Ксанта снова села, закинула ноту на ноту и подперла рукой подбородок.

Джин улыбнулась мне и опустилась на стул.

— Ксанте нравится меня эпатировать. Ей нравится эпатаж. — Она округлила глаза. — Удивительно, что она не привела сюда своего отца.

— Я его пригласила.

— Ну разумеется.

— Он только что написал мне, что опаздывает.

— Если твой отец сюда заявится, я перепишу свой дом вот на этого человека. — Джин хлопнула по руке официанта. Тот натянуто улыбнулся.

— Желаете что-нибудь выпить? — предложил он.

— Можно взглянуть на винную карту? — спросила она.

— Вина представлены на обратной стороне. — Он перевернул ее меню.

— Это все, что есть?

— Да, — отозвался он таким тоном, словно посылал ее лесом.

— Тогда мы будем только воду.

— С газом или без?

— Можно из-под крана.

Официант ушел, а Джин посмотрела на меня так, словно впервые увидела во мне человека, а не статистку на съемках фильма о жизни ее дочери.

— Я не уловила, как тебя зовут.

— Дебби.

— Что ты изучаешь, Дебби?

— Английскую литературу.

— В Тринити?

Я кивнула.

— Где ты живешь?

— На ферме в Килдэре. Это молочная ферма, — добавила я, чтобы сказать еще хоть что-то.

Официант возвратился с водой и наполнил наши фужеры.

— Можно нам, пожалуйста, хлеб и оливки на стол? — спросила его Джин.

— Разумеется. — Он забрал со стола винные бокалы со звуком, напоминавшим перезвон церковных колоколов во время мессы.

— Сколько у вас коров? — Джин снова перевела внимание на меня.

— Ой, не знаю. Я никогда не считала, — попилила я, но Джин не улыбнулась.

Отвечать на этот вопрос меня научил Билли. Будь он здесь, он бы сказал: «О таком даже налоговый инспектор не спросил бы». Спрашивать фермера, сколько у него коров, сразу после знакомства — все равно что спрашивать у новых знакомых о годовой зарплате. Большинство людей такого не поймут.

— Я выросла на молочной ферме, — сказала Джин. — Я доила коров перед тем, как идти в школу, и еще раз вечером, по возвращении домой. Терпеть это не могла.

— Ничего себе! — Мне показалось, что она нечасто делится подобными сведениями о себе.

— Я решила стать врачом, когда мне было три года.

— Ничего себе, — повторила я. — Вы молодец.

— У меня не было выбора. — Она поджала губы.

Меня подмывало спросить, с чего она взяла, что у нее не было выбора, кроме как определиться с карьерой в ясельном возрасте. Хватило двух минут в обществе Джин, и она уже начала меня напрягать. Я знаю таких, как она. Она из тех, кто устраивает людям допросы об их будущем и сразу чувствует туфту.

— Дебби, а ты будешь в следующем году сдавать эти самые... — Она покрутила ладонью в воздухе в поисках нужного слова: — Экзамены на получение стипендии?

— Не знаю. — Я старалась не краснеть. Она смотрела на меня так, словно знает, что в начале года я схлопотала 2.2 за то сочинение. — Если честно, сомневаюсь, что мне хватит ума.

— Хватит, — сказала Ксанта.

— Ну, не знаю, — сказала я. — А вот Ксанте стоит попробовать. — Я кивнула на нее через стол. — Ей обязательно дадут стипуху.

— Я знаю, — согласилась Джин. — Однако это вам еще ничего не гарантирует? Я про диплом по литературе.

— Пожалуй, что нет. К счастью, всегда есть пособие по безработице, — сказала я и поняла, что только что превратилась в человека, смеющегося над собственными шутками.

Появился официант с корзинкой хлеба и тарелкой крошечных, маслянистых розовых рулетиков с зеленой начинкой.

— Оливок у нас нет, но шеф-повар приготовил амюз буш.

— Нет оливок? — изумилась Джин.

Официант стиснул зубы и обратился к ножкам стола.

— Боюсь, что нет, но это закуски из авокадо и семги с лимоном и жареным во фритюре киноа.

— За это надо платить? — спросила Джин.

— Нет.

— Ладно.

* * *

Дальнейший ужин проходил столь же томительно. Основное блюдо Джин вернула на кухню. Официант предложил ей другое за счет заведения, но она отказалась. Шоколадное суфле на десерт подали бесплатно.

Я горячо поблагодарила официанта, чем, судя по всему выбесила его еще больше.

О Джин я не узнала почти ничего, кроме того, что, по ее мнению, утка конфи может быть передержанной, даже если она с кровью. Ксанту закидоны матери, похоже, не смущали. Когда Джин встала, чтобы расплатиться, я незаметно сунула двадцатку под чайное блюдце.

— Пошли ко мне? — со странной кривой улыбкой предложила Ксанта.

* * *

Выйдя из ресторана, Джин как будто растерялась. Она спросила Ксанту, хватает ли той денег. Ксанта кивнула.

— Ладно, оставлю вас вдвоем. Дай мне знать, если что-то понадобится. Приятно было познакомиться, Дебби.

— И мне тоже, Джин.

Мы проводили ее взглядом. Она удалилась, цокая шпильками по тротуару.

— Ну? — спросила Ксанта.

— Что «ну»?

— Как она тебе?

— Своеобразная женщина.

Ксанта рассмеялась.

— Я люблю свою мать, но... мне бывает сложно ей симпатизировать.

— Это заметно.

* * *

До ее дома мы шли молча. Я была словно в легком тумане. В квартиру я вошла с радостным облегчением, мне не терпелось сесть. Ксанта открыла бутылку красного вина и достала из шкафа два бокала.

— Мне просто воду, — сказала я. — Стараюсь не налегать на алкоголь.

Я ждала, что она вскинет бровь или что-нибудь скажет, но ничего такого не произошло. Со стаканом воды я свернулась в клубок на кожаном диване и накрыла колени лоскутным пледом.

— Просто не понимаю, как ты... из нее появилась? — произнесла я наконец. — Тебя что, удочерили?

— Если честно, мне кажется, что мы очень похожи.

— Это не так.

— Нет, правда. — Ксанта села рядом со мной, и диван вздохнул под нашим весом. — Просто я вечно стараюсь понравиться. В этом смысле я восхищаюсь мамой. Она такой потребности не испытывает. Редкое качество у женщин.

— Она изо всех сил отталкивает людей. Официант ее чуть не убил. Ты не такая. Тебя все любят.

— Любят ли? — Ксанта смотрела в свой бокал и крутила его в руках. — Или им просто приятно, как я себя подаю? Мама родилась в большой и очень бедной семье. Решив стать врачом в трехлетием возрасте, — Ксанта закатила глаза, — она отказалась от своей родни и всего, что с ней было связано. Осталась в полном одиночестве.

— Независимая трехлетка, — сказала я.

— Она не шутила.

— Представляю ее в синем детском комбинезончике и очках в тон.

— Вот-вот. — Ксанта отпила глоток вина и сморщилась. — Гадость какая!

— Что, пробкой отдает? Попросим Джин его вернуть?

Ксанта не засмеялась.

— Прости, — сказала я. — Зря я перемывала косточки твоей матери.

— Мама просто... — Поерзав на диване, Ксанта продолжила: — Моя мама — перфекционистка. Мы обе такие. Это не делает меня лучше других. Это меня парализует. Это мешает всему, за что бы я ни бралась.

— Вообще-то это как бы делает тебя лучше, — возразила я. — Ты единственная на потоке получила «отлично».

— Я получила «отлично» только потому, что силой заставляла себя ходить в библиотеку каждый день. Я написала шесть разных черновиков одного сочинения. Хочешь знать, как получить «отлично»? Ругай себя. Постоянно. Обесценивай все, что пишешь. Повторяй себе, что ни на что не годишься, если не получишь больше семидесяти процентов. Мне даже нравится себя ненавидеть. Это моя зона комфорта.

— По-твоему, все остальные себя обожают?

— Вот почему я так зациклилась на твоей семье. Вы все такие...

— Долбанутые? — подсказала я.

— Ага. И прекрасные.

Я протянула Ксанте руку. Она уставилась на нее.

— Пожми ее, — сказала я.

Она взяла мою ладонь.

— Хорошее рукопожатие, — восхитилась я.

— Почти идеальное.

— Добро пожаловать в клуб, — сказала я.

Желтый книжный

Шла первая неделя триместра Илария. Мы с Ксантой уже десять минут стояли перед солнечным желтым фасадом книжного магазина. Вглядываясь в витрину, мы пытались сквозь собственные отражения разглядеть, открыт ли он.

— Мы уже не сможем войти. Мы слишком долго стоим на улице. Будет странно.

— Почему? Еще как можем, — сказала Ксанта. — Что будешь делать, когда войдем?

— Эм-м, посмотрю книжки?

— И?..

— Может быть, что-нибудь куплю?

— Тебе нельзя ничего покупать. Это нечестно.

— Я же все равно с ним поговорю.

— Тогда это будет не разговор, а сделка.

— Позволь лишь обратить твое внимание на парадокс: ты запрещаешь мне делать покупки.

* * *

С тех пор как я перебралась к Ксанте, в желтый книжный мы заходили регулярно. Она не позволяла мне платить за аренду, что Билли, по его словам, устраивало как нельзя лучше. Мы прочесывали благотворительные секонд-хенды в поисках вещиц для украшения квартиры. Купили виниловый проигрыватель и начали собирать пафосную коллекцию классики и джаза. А еще мы пополняли свою букинистическую коллекцию.

Ходу от нашей квартиры до желтого книжного было пятнадцать минут. Он напоминал уютную гостиную. Там имелся ковер и кресло-качалка с пледом. Они хорошо ухаживали за своими растениями. Мне нравился один из ребят, которые там работали, — итальянец с моего курса по теории литературы.

Звякнул дверной колокольчик. Тип за кассой поднял взгляд, улыбнулся нам и продолжил читать книгу. Ксанта отправилась в уголок классики. Я водила пальцем по корешкам книг. Блуждание по книжному во многом похоже на собирание ракушек на пляже в особо урожайный день. Хочется забрать с собой каждую.

Я забываю, какие книги уже купила и какие из них прочла. Ксанта говорит, у нее то же самое. Не хочется захламлять полки непрочитанными книгами, поэтому мы с ней согласились составить список для чтения. И запретить себе покупать новые книги, если их некогда читать. Что-то вроде попытки самосовершенствования.

— Можно я куплю это? — Ксанта показала мне «Бесконечную шутку».

— Издеваешься?

— Прости, мамочка!

Она ждала, пока я завяжу разговор с тем парнем. Я ее игнорировала и продолжала разглядывать книги.

— О господи, Дебби! — ахнула Ксанта.

Я обернулась: стоя на коленях, она вытащила какую-то книгу и показывала ее мне.

— О боже! — Я опустилась на колени рядом с ней.

Лорелай и Рори улыбались нам с обложки книги о закулисной истории «Девочек Гилмор».

— Книга всей жизни!

— Прямо положить на кофейный столик.

— У нас нет кофейного столика.

Ксанта листала ее с таким благоговением, словно перед ней было издание бибисишного сериала «Планета Земля».

— Тут целый раздел про Эмили!

— Эмили? — Парень перестал читать свою книгу и уставился на нас с таким видом, будто мы только что оскорбили его мать. — Эмили — конченая стерва. То есть там все персонажи морально неоднозначны, кроме Лейн. Лейн лучше всех.

— Ты за Дина или за Джесса? — спросила Ксанта.

Он задумался:

— За то, чтобы Люка оставили в покое.

Ксанта кивнула:

— Респект!

— Не поймите меня неправильно, — сказал он, упаковывая купленную нами книгу в два пакета. — Я не собирался смотреть все серии «Девочек Гилмор». Мне надо было писать сочинение по «Улиссу», когда вдруг бац! — и все произошло само собой.

— Разделяю твои чувства, — сказала я.

— Мы же с тобой вместе ходим на семинары, — напомнил он мне.

— Ах да! — отозвалась я, делая вид, что не сразу его узнала. — Теория литры?

— Да. Теперь я тебя вспомнил. Ты ведь Дебби, правильно? Ты смешная.

Наступило неловкое молчание. Я прикидывала, оскорбление это или комплимент.

— Надо как-нибудь вечером устроить викторину по «Девочкам Гилмор», — предложила Ксанта.

— Отличная идея, — сказал он.

— Приятно познакомиться...

— Я Ник, — представился он. — Мне тоже приятно. Увидимся.

* * *

— Ты ему явно более чем понравилась, — сказала я по пути домой.

Ксанта остановилась и сложила руки на груди.

— Посмотри на меня. Хватит так себя вести по отношению ко мне и к себе.

— Я просто говорю правду.

— Вовсе нет. Ты сама себя изводишь. Хуже того, ты принимаешь меня за человека, которым я не являюсь.

— Нет, ты именно такая.

— Дебби, мне было бы приятно, если бы ты просто назвала меня хорошим человеком. Ты считаешь меня хорошим человеком?

— Да.

— Спасибо. Ты считаешь хорошим человеком себя?

— Эм-м.

— Посмотри на свое отражение в том окне и скажи себе, что ты хороший человек.

Я посмотрела на свое отражение.

— Давай, — упрашивала она.

Я посмотрела на девушку в окне. Лицо ее беззаботно. Она не хмурится. Мое лицо обычно морщится от беспокойства, но сегодня я сделала аккуратный макияж. Ночью я хорошо спала. Сны никуда не делись, просто я научилась мириться с их появлением и исчезновением. Ксанта купила мне пачку гватемальских кукол-утешительниц, и я держу их под подушкой. Мама подарила мне заключенную в рамку пословицу, чтобы я поставила ее в своей новой спальне и помнила, что все мы живем в тени друг друга.

Ar scath a cheile a mhaireann nа daoinei.

Я была одета в чужую одежду, которую на прошлой неделе раздобыла в благотворительном секонд-хенде. Приятно носить вещи, у которых уже есть собственная история.

— Я счастлива, — сказала я девушке в окне. — Я очень-очень счастлива.

Серебряный остров

Мама победила в поэтическом конкурсе. Несколько недель назад мы заметили объявление в местной газете, и я сказала, чтобы она послала свои стихи. Приз составил всего двадцать евро, но Одри посоветовала маме как-то отпраздновать победу. Мама захотела, чтобы мы все поехали на остров. Я спросила, можно ли взять с собой Ксанту. Тогда мама предложила позвать и Одри.

Билли отнесся к этой затее скептически.

— Бедную женщину наша семейка уже достала, — сказал он.

— Да ладно, Билли, мы ведь приглашаем ее только в благодарность.

— По-моему, в благодарность лучше оставить ее в покое.

— Ну, я ее уже позвала, и она согласилась.

— Потрясающе.

— Рада, что ты так считаешь.

* * *

Мама и Билли ездили на остров в детстве. Там до сих пор стоит крытый соломой бревенчатый дом, принадлежавший многим поколениям моей семьи. Это наше родовое гнездо. Нам удалось отследить предков вплоть до двадцатых годов — в начальной школе корень моего генеалогического древа украшали собой Джеймс и Бриджит О’Доннелл. Помню, я тогда получила золотую звездочку за старания. Мне помогла мама. Она всегда увлекалась нашими истоками.

По ее словам, она привозила меня на остров, когда я была маленькой, но я этого не помню. Я вообще не помню, когда мы в последний раз ездили отдыхать. Обычно Билли не мог отлучиться с фермы, но в этот раз Марк и Дули сказали, что возьмут дойку на себя и присмотрят за всем, пока мы не вернемся.

Мама тщательно распланировала путешествие. Она написала своей троюродной сестре Джуди и спросила, где спрятан ключ от дома. Джуди время от времени отправляет маме письма, напечатанные на машинке, и вкладывает в каждый конверт карту таро и запечатывает воском. Она сразу ответила и сказала, что ключ лежит в саду, внутри обезглавленного Будды.

* * *

Одри явилась к нам домой в полной экипировке для пешего туризма. Я ждала, что Билли поднимет ее на смех, но этого не произошло. Дождавшись приезда Ксанты, он огляделся по сторонам во время неловкой паузы в разговоре и сказал:

— Благословен он среди женщин.

Ехать предстояло четыре часа. Билли предложил вести по очереди, но я хотела доказать себе, что могу домчать туда Вайолет в целости и сохранности. Билли сидел на пассажирском сиденье рядом со мной, а мама, Ксанта и Одри были втиснуты сзади.

— Что мне вбить в гугл-карты? — спросила я.

— Денежный остров, — сказала мама.

— Дзынь-дзынь! Он что, так и называется?

— Ага. Это плохой перевод с ирландского. Раньше он назывался Inis Airgead — Серебряный остров. Но airgead также переводится как «деньги», так и повелось звать его Денежным.

— Любопытный факт, — сказал Билли. — Спасибо, Мейв.

— Буду называть его Серебряным островом, — сказала я.

Едва машина тронулась с места, Билли велел Ксанте запевать. Та послушно затянула «Американский пирог». Пока Вайолет ползла вверх по Холму Часовщика, я смотрела в зеркало заднего вида на исчезающую деревню.

— Вот это песня, — шепнул Билли, откинувшись на спинку сиденья.

* * *

Мы успели доехать до Типперэри, прежде чем поняли, что гугл-навигатор увел нас не туда. Мама хотела остановиться у магазина и запастись продуктами, а остальным хотелось лишь поскорее добраться до места.

— На острове нет магазинов, — настаивала она.

— Мам, ты последний раз бывала на острове в каменном веке. Я уверена, что с тех пор там многое изменилось.

— Ну а я считаю, что если мы не подготовимся, то и ехать не стоит. Можете высадить меня здесь, и я пойду домой.

— Из Типперэри? Далековато будет.

— Сяду на автобус. Или поймаю попутку.

— Мам, так больше никто не делает, это опасно.

— Храни господь беднягу, который остановится, чтобы подобрать тебя на обочине, — пробормотал Билли. — Ему мало не покажется.

— По-моему, Мейв дело говорит, — сказала Одри. — Было бы здорово приехать во всеоружии.

После ее выступления в мамину поддержку в машине повисло удивленное молчание.

— По шли есть магазин «Супервалью», — сказал Билли. — Можно заехать туда.

* * *

До острова мы добирались восемь часов, сквозь кромешную темень и ливень. Вайолет трясло от ветра, и я крепче сжала руль, стараясь ее успокоить.

— На остров надо переправляться на пароме? — вполголоса спросила Ксанта.

— Нет, там есть мост до большой земли.

— Слава тебе господи, — сказал Билли.

Фары осветили тощую бороденку травы посреди узкого проселка. Одолев мост, мы разразились робким «ура». По-прежнему были сомнения, что мы едем в правильном направлении, но мама настаивала, что это то самое место. Только когда я вписала Вайолет в резкий поворот, Билли подтвердил: дом стоит на вершине этого холма.

— Я же говорила, — повторила мама. — Я говорила вам, черт вас раздери. Вечно мне никто не верит.

* * *

К тому времени, как мы добрались до дома, сделалось так темно, что мы не сразу нашли ключ. Мы бродили под проливным дождем, водя телефонными фонариками по черной хляби.

— Какого размера этот Будда? — спросил Билли.

— Она не сказала. — отозвалась мама.

— Как мы поймем, что это Будда, если у него нет головы?

— По сиськам? — предположила я.

— Почему нельзя было оставить ключ под цветочным горшком? — злился Билли.

— Слишком очевидно.

— Зато безголовый Будда посреди сада не вызовет никаких подозрений.

Последней из машины вылезла Одри. Всю поездку она плохо себя чувствовала, поэтому мы уговорили ее не мокнуть и посидеть в салоне. Едва выйдя оттуда, она заявила:

— Нашла!

Будда стоял у торца дома, рядом с мешком дров.

— Одри, вы моя героиня, — сказала я.

Она отдала ключ маме, и та вставила его в дверь. Провернуть его удалось не сразу. Блестящая желтая дверь состояла из двух половин, будто в сказочной избушке. Мама распахнула верхнюю створку, а нижнюю удалось открыть изнутри.

— Билли, занеси в дом дрова, чтобы они к утру высохли, — сказала мама.

Он выполнил просьбу. Остальные ввалились в дом с сумками, радуясь, что укрылись от дождя.

— Вот это да! — Одри первая отреагировала на обстановку.

Мы находились в помещении, которое когда-то было единственной комнатой старого крестьянского дома. Центр композиции — камин. Возле него стоял большой латунный ящик с углем и старыми газетами.

Каминные принадлежности сверкали на подставке, словно великанские подвески.

На крючках с внутренней стороны двери висели гидрокостюмы. От них пахло летом. Я посмотрела на собранные в общую рамку фотографии, украсившие собой грубые стены. Счастливые, озорные лица. Дети строят песочные замки, стоя по щиколотку в море. Постановочный семейный снимок, на котором маленький мальчик дурачится и показывает камере язык.

Рядом со мной возник Билли и показал на мальчика:

— Вихор узнаешь?

— О боже! Это ты!

— Было дело, — сказал он. — А вот и ты. — Он указал на другой снимок, на котором он, уже похожий на привычного себя, катал на тачке какого-то ребенка.

— Не помню, чтобы я здесь бывала.

— Вечно мне никто не верит, — сказала мама, целуя меня в щеку.

— Нет, я в не том смысле. Просто кажется, что я должна хотя бы смутно это помнить.

— Ну, тебе было три года.

— Три с половиной. Я помню, как ты говорила всем, что тебе три с половиной.

— У тебя тут такие потрясные толстенькие щечки, — сказала Ксанта.

— Я похожа на разодетого пупса.

* * *

Распределение спальных мест прошло не без осложнений. Мама заявила, что будет ночевать на односпальной кровати в детской, а мы с Ксантой займем там двухъярусную кровать.

Билли сказал, что ляжет на диване, но Одри об этом и слышать не захотела.

— Я взяла с собой матрас. Я посплю на полу.

— Ты не будешь спать на полу. Ты наша гостья и займешь спальню.

В голосе Билли звучали угрожающие нотки. Одри упорно качала головой.

Мама хлопнула в ладоши.

— Решено, Билли спит на диване, а Одри — во второй спальне.

— Мне неудобно забирать себе целую спальню, — упиралась та.

— Ну а мне неудобно спать на чем-то, кроме дивана, — возразил Билли. — Я и так уже вышел из зоны комфорта. Не заставляй меня спать в домашней кровати.

— Хорошо, — уступила Одри, любезно признавая поражение.

* * *

Мы проголодались, но готовить не было сил, поэтому перекусить решили хлопьями и сэндвичами с чипсами.

Мы ждали, что мама спросит, рады ли мы, что заехали в магазин, но она молчала, прекрасно понимая, что все мы об этом как раз и думаем. После ужина дружно решили пойти спать. В доме была холодрыга. В одном из шкафов мама нашла стопку халатов. Они пахли плесенью, но мы плотно закутались в теплую ткань. Я забыла зубную щетку, так что пришлось воспользоваться здешней, древней, которая хрустела на зубах, точно соломенная.

Ксанта расположилась на верхней койке. Я уперлась ногами в стальную сетку под ее матрасом.

— Что за хрень? — спросила она.

Я убрала ноги, и сетка со скрипом прогнулась вниз.

— Прости, это я.

— Все еще куролесите? — шепнула мама.

— Нет, — хором ответили мы, чувствуя себя непослушными детьми.

— Ну-ка спать.

* * *

Когда я проснулась, сквозь белые ставни пробивалось солнце и в воздухе пахло чем-то жареным. Мама и Ксанта еще спали. Я вышла из комнаты, шлепая по полу босыми ногами. Мне было неловко, что Одри встала первой, и я решила, что надо помочь ей с завтраком.

По радио крутили «Джека и Диану». Билли в розовом халате и с трубкой во рту подтанцовывал, стоя над сковородой.

Я наблюдала за ним, прислонясь к дверному косяку. Он меня не замечал, пока я не сказала:

— Покажи Джеймса Дина.

— Господи Иисусе! — Он поспешно запахнул полы халата, чуть не выбросив сосиски из сковороды.

— Нет, это всего лишь я.

— Доброе утро, Дебби, — сказал он.

— Доброе утро, Билли. Скажи на милость, где ты откопал трубку?

— Это моя курортная трубка.

— Пытаешься впечатлить нас своими кулинарными навыками?

— Я проголодался. Я в кои-то веки не с бодуна, а под рукой ни единой коровы. Надо же мне было чем-то заняться. Я попытался развести огонь, но мне не удалось.

— Давай я загуглю, как это делается?

Он рассмеялся.

— Подожди, пока твоя мать проснется. Ее тут называют Гестией.

— Гестия — старшая дочь титанов, — сказала я.

— В конце концов Кронос ее проглотил. Она страшно недооцененный персонаж. Богиня семейного очага.

Я посмотрела на очаг.

— Смотрю на этот дом, и хочется обзавестись собственным камином, когда вырасту.

— Нынче советы графств не разрешают строить дымоходы.

— Не обламывай мне мечту. Какой замечательный дом! — Я дотронулась до старых стен гостиной. — Сейчас так уже не строят.

— Похоже на дом Патрика Колума.

— Стихотворение было вовсе не про его дом, а про дом старой бродяжки.

— Твоя правда.

— Почему вы перестали сюда приезжать? — спросила я.

— Да просто недосуг было. Не так-то легко отлучиться с фермы.

— Хочешь сказать, из паба?

Я заметила на стене карту острова на ирландском языке. Под ней был перевод всех названий.

— Смотри, карта! — крикнула я. — Некоторые названия — просто умора.

Билли вышел из кухни и встал рядом со мной.

— Oileann nа nGamhna — Телячий остров, — сказала я, показывая на одно из пятнышек вокруг главного острова.

— Скорее скала посреди моря, — сказал Билли.

— Loch nа Reillige — Кладбищенское озеро.

— Я знаю, где это, — сказал Билли, поглаживая щетину на подбородке. — Когда-то мы искали там сокровища.

— Классно было бы наведаться на какой-нибудь из этих островов. Oileann nа Luchoige — Мышиный остров.

— О да. Тамошняя миграционная служба пускает исключительно грызунов, — сказал Билли. — Зимний сад уже видела?

— Тут есть зимний сад?

— Да, небольшой. Вон за той дверью, после спальни.

Я медленно повернула дверную ручку, боясь разбудить Одри. Но когда я прокралась на застекленную веранду, она уже сидела там, скрестив ноги, и медитировала.

— Простите! — прошептала я.

— Да нет, заходи! — рассмеялась она.

С веранды открывался обзор всего острова. Я села на диван и выдохнула. Наш дом окружало несколько дачных коттеджей. Отсюда можно было увидеть пляж за холмами, гладкие черные дороги и наш жалкий маленький палисадник.

— Как вы спали? — спросила я.

— Как младенец.

Ее лицо сияло, а волосы были влажные.

— Вы уже приняли душ?

— Я поплавала в море.

— Что?!

— Это было великолепно.

На веранду ворвались мама и Ксанта. Мама распахнула объятия, чтобы обхватить руками всю панораму.

— Боже, как классно! — взвизгнула Ксанта.

— Одри уже купалась в море! — сообщила я.

— Да ты с ума сошла, Одри! — сказала мама.

Одри подмигнула:

— Мы все здесь сумасшедшие.

— Во сколько же ты встала?

— С рассветом. Не так уж и рано. В семь часов.

— Я в это время десятый сон видела, — сказала мама.

— Скорей бы поплавать, — сказала Ксанта.

Ахнув, мама нагнулась и вытащила из-за кресла-качалки старый кнопочный аккордеон.

— Не могу поверить, что он до сих пор здесь.

— Это твой?

— Бабушкин. Она играла в маршевом оркестре и знала только одну мелодию. Погодите. — Мама наморщилась, пытаясь нащупать пальцами воспоминание, и начала медленно наигрывать песню.

Вошел Билли, в халате и с подносом чая. Я помогла ему внести блюдо с обугленными сосисками и тостами.

Он хлопнул в ладоши, довольный:

— Подкрепитесь, дети мои. У нас впереди долгий день.

* * *

Мы отправились на экскурсию по острову. Мейв и Билли поочередно брали на себя обязанности гида. Первая достопримечательность — заброшенный дом. Заглянув в окна, можно было разглядеть мебель и декор времен семидесятых годов, иконы и, как ни странно, раскрытый на июле календарь с Мэрайей Кэри.

Мы стояли на вершине громадной скалы с необитаемой стороны острова и смотрели, как ветер взбивает море. Волны были увенчаны огромными шапками пены. Ветер подхватывал ее клочья, и они пролетали мимо нас, будто снег.

Мы отправились на пляж Брайана — тот самый, что виднелся с веранды. Я надела под одежду купальник, но сомневалась, что отважусь окунуться.

— Почему он называется пляжем Брайана? — спросила я дядю.

— Так звали мужика, который парковал над ним свой трейлер.

— Это Брайан вдохновил тебя инвестировать в трейлер?

— Господи, вот еще. Это был жуткий старый пердун.

Ксанта и Одри сразу разделись до купальников и бросились в волны. Мама осталась со мной и Билли. Мы гуляли по пляжу, собирая понравившиеся ракушки. Я выбирала самые белые сердцевидки, которые только могла найти. Хотелось увидеть, какой оттенок серого или бежевого они приобретут, когда высохнут.

— Мне кажется, твои ракушки не подружатся с моими, — сказала мама.

Я разглядывала щербатые черенки и лунатии на ее ладони:

— У тебя тут одни двоечники.

— Да ты у нас сноб, — заметил Билли.

— Тринити меня изменил.

— Если подумать, нездоровое хобби. — Мама разглядывала свой улов. — Почему бы не изучать моллюсков? Ведь это они создают ракушки.

— Они противные, — сказала я.

— Вот-вот. Гадкие и склизкие. Мы предпочитаем дождаться, пока маленькая жизнь умрет и исчезнет, оставив пустой и чистый скелет. Вот что такое ракушки. Представляете, если бы вместо раковин мы собирали человеческие скелеты?

— Как только тебе такое в голову приходит? — спросил Билли.

— Я просто сказала.

— Меня на это не купишь. Ракушки не скелеты. — Я показала на кончик треснутой лунатии на ее ладони. — У них есть пупки.

Мама удивленно хихикнула:

— А ведь и впрямь!

— Никогда не видела пупков у скелетов, — сказала я.

Мама обвела пальцем бугорок, которым заканчивался завиток ракушки, и прижала ее к груди.

— Они символизируют рождение, а не смерть.

— О господи, пошло-поехало. — Билли возвел глаза к небу, но на его лице проступило заметное облегчение. Мама скакала по песку, танцуя с ракушкой в ладони, будто с крошечным возлюбленным.

Мы с Билли стояли и смотрели на нее.

— На Марсе нашли следы карбоната кальция, — сказала я ему. — Ракушки из него и состоят.

— Она тебя сейчас не слышит, можешь не выпендриваться, — отозвался дядя, а потом со смехом покачал головой: — Ракушки в космосе. Представь в космосе нашу Мейв.

— Она уже и так в астрале, — сказала я.

Билли улыбнулся маме:

— Наша астронавточка!

Мы продирались сквозь заросли камыша в песчаных дюнах. Билли срезал камыши перочинным ножом, чтобы потом сплести из них кресты святой Бригитты. Он зашел в дом проверить огонь и унес их с собой. Одри и Ксанта, дрожа, вылезли из воды и помчались домой, чтобы принять горячий душ.

— Окунемся? — спросила меня мама.

Я глубоко вздохнула.

— Ладно.

Я наклонилась снять брюки и, обернувшись, увидела маму голой. Она подпрыгивала на месте, чтобы согреться. Мы обе расхохотались, глядя, как подскакивают ее груди. Я опустила взгляд на свои черные плавки. Это выглядело нечестным, но снять их я не могла себя заставить.

Был отлив, но вода уже спешила нам навстречу. Ее первое холодное касание тотчас привело меня в себя. Я взвизгнула и собралась убежать, но мама взяла меня за руку. Она была очень терпелива. Подбородок у меня трясся, ладони стали красные, а кожа — как у ощипанной индейки.

Мы вошли в воду. Казалось, мы бредем уже целую вечность, но вода доходила нам только до бедер. Море простиралось перед нами, блистая, словно ртуть. Пухлые облака отливали лиловым и синим. Мы словно устроили тестовую прогулку на небо, и я с треском ее запорола.

— Расслабься, — сказала мама.

— Прости, мам, но, кажется, я не смогу.

— Просто продолжай дышать, — сказала она. — Дыши вместе с волнами. Остановись и прислушайся. Послушай, как дышит вода.

— Все время... перехватывает... дыхание.

— Твое тело приспособится.

К своей радости я заметила, что у нее тоже стучат зубы. Казалось, я уже никогда не согреюсь.

— С тобой все в порядке. А теперь окунись с головой.

— Нет уж, спасибо.

— Давай, окунемся вместе.

— Я не готова.

Она зашла еще глубже со своей коронной присказкой: «Солнечная зона, сумеречная зона, полуночная зона, бездна...» — и нырнула.

— «...хадальная зона, Аид, царство зимней владычицы Персефоны», — закончила за нее я.

Через несколько секунд мама появилась из воды.

— Так-то гораздо лучше.

— Рада за тебя.

— Давай.

— Хватит со мной разговаривать. Просто дай мне минутку.

Я заметила волну на горизонте и смотрела, как она катится к нам. «Как только она дойдет до меня, я сдамся», — решила я. Волна приблизилась. Прошла мимо.

— Да ну на фиг, — сказала я.

— Попробуй еще раз.

— Хватит на меня смотреть.

Дождавшись, пока внутри меня что-то сломается, я согнула ноги и опустилась на колени, отдаваясь на милость моря. Накатила волна и захлестнула меня с головой. Мама выкрикнула что-то одобрительное. Вода зализала мне волосы назад. Из носа текло, во рту было солоно. Меня переполняла дурацкая гордость.

Мама брызнула в меня водой.

— Разве так не лучше?

— Нет, — упрямилась я.

— Продолжай двигаться.

Под водой я двигалась иначе. Волны таскали меня из стороны в сторону, так что я словно растягивалась за пределы своего тела. Мама взяла меня за руку и оттолкнулась ногами от дна. Я последовала ее примеру, и вот мы обе уже лежали на спине и видели одно только небо. Мама сжала мою ладонь. Я тоже стиснула ее пальцы. Вода залила нам барабанные перепонки. На мгновение мы стали друг для друга единственной связью с миром.

* * *

Посреди ночи меня затрясли за плечи. Чья-то ладонь закрыла мне рот, и я вскрикнула от ужаса.

— Тс-с-с, а то всех перебудишь, — шепнул Билли. — Выходи в сад. Захвати одеяло.

Еще мгновение я лежала в кровати, подозревая, что этот разговор произошел во сне.

Но несмотря на недоверие к реальности я все-таки вышла из дома. Билли уже ждал.

— Куда мы идем? — спросила я.

Он достал из-за спины одуванчик.

— Сегодня полнолуние. Пошли.

Легкий ветерок ласкал и баюкал остров. Мы пошли на шум волн, поглаживающих берег, и остановились перед одним из плоских утесов на пляже Брайана. Билли развернул свой спальник, будто красную ковровую дорожку, и залез внутрь.

— Тут я впервые начал их замечать.

— Звезды? — Я завернулась в одеяло и легла на утес рядом с ним.

— Раньше я приходил сюда с мамой, когда ей не спалось, — сказал Билли. — Мы тайком сбегали из дома и ложились здесь. Она выбирала звезду и рассказывала мне историю.

— Про греков?

— Ага.

Какое-то время мы прислушивались к звукам пляжа.

— Я не люблю про них думать, — сказал Билли.

— Про греков?

— Нет, про сны. Я не любил думать про сны даже в детстве, когда мама нам о них рассказывала. Мейв слушала, развесив уши, но я к ним ревновал. Они отнимали маму у меня. Я видел, что они с ней творят. Мама была сердитая. Вспыльчивая, а недосып расшатывал ее еще больше. Она никогда не выходила из дома. Я думал, что проще не обращать на них внимание. После ее смерти я перестал в них верить. Я говорил себе, что все это только у нее в голове. Так оно и было. Посмотри на Мейв. Все по-прежнему только у нее в голове, в том-то и проблема. Такое никто не вынесет. Это слишком... просто слишком. Поэтому я и волнуюсь за тебя — мало ли что они сделают с тобой?

— Я много думала о снах, и, если не считать того, что меня принимают за сумасшедшую, стоит мне о них заговорить, то они — не самое странное, с чем я сталкивалась в жизни, — сказала я. — Взять хотя бы белых медведей. Они существуют на самом деле. Статистически это куда менее вероятно, чем моя способность погружаться в сновидения и выныривать из них, — неважно, принадлежат они мне или нет. Я вообще не уверена, что мне что-то принадлежит.

— Дебби?

— Да?

— Расскажи мне историю.

СНЕЖИНКА

● Смешная, грустная, совершенно необычная история взросления (Publishers Weekly)

● «Снежинка» провозглашает появление еще одного яркого ирландского литературного голоса... (Sunday Times)

● Талантливо рассказанная история молодой женщины, которая учится ориентироваться в мире, постоянно бросающем вызов ее самоощущению (Washington Post)

● Блестящий литературный дебют о трудностях взросления и о том, как, уехав из родного дома, вскоре обнаруживаешь, что всегда и всюду «носишь» его с собой (Daily Mail).

● «Снежинка» безумна и прекрасна. Я думал, что читаю одну вещь, и она мне очень нравилась... но затем вдруг обнаружил, что читаю что-то другое, и это другое было еще лучше (Родди Дойл, автор бестселлеров «Все новые сказки», «Падди Кларк ха-ха-ха», «Кровь» и других).

● Ее неизбежно будут сравнивать с Салли Руни... Но у Луизы Нилон свой, отчетливо слышимый голос и присущий ей одной стиль (Irish Independent).

● Поразительное достижение. Луиза Нилон талантлива невероятно. Уже жду ее следующую книгу (Стейси Холл,автор бестселлера «Покровители»)

● Роман для всех, кто когда-либо чувствовал себя потерянным в этом мире (Джон Бойн, автор бестселлеров «Мальчик в полосатой пижаме», «Незримые фурии сердца» и др.).

● Мечтательная, беспокоящаяся и замечательно ироничная, Дебби Уайт несомненно покорит ваше сердце (Irish Central).

● Захватывающе, оригинально, очень искренне и глубоко трогательно (Мэриан Киз, автор бестселлеров «Другая сторона истории», «Каникулы Рейчел», «Суши для начинающих» и др.)

● Это роман для целого поколения и для всех, кто сделал первые, самые трудные шаги к взрослой жизни (Shondaland)

● Давно мне не нравилась книга так сильно... Тонкие, умные наблюдения о жизни, любви, семье, психическом здоровье, доении коров и о том, что значит достичь совершеннолетия в это время, в которое мы живем... Я чувствовала себя так, будто нашла сокровище! (Кристи Лефтери, автор бестселлера «Хранитель пчел из Алеппо»).

Примечания

1. По британской и ирландской традиции в день рождения виновника торжества подбрасывают в воздух столько раз, сколько лет ему исполнилось, а напоследок резко опускают на землю. — Здесь и далее, если не оговорено особо, — прим. пер.

2. Гэлтахты — районы, в которых в основном говорят по-ирландски.

3. Пер. Н. М. Демуровой.

4. Согласно ирландской традиции, в двадцать первый день рождения виновник торжества усаживается на стул и получает двадцать один поцелуй от гостей праздника.

5. Мой дом — твой дом (исп.).

6. Цитата из пьесы У. Шекспира «Буря» в пер. О. Сороки.

7. Стефанова ночь — ночь накануне дня святого Стефана, католики отмечают его 26 декабря.

8. Благотворительное общество помощи бездомным.

9. В британской и ирландской системе высшего образования принято оценивать знания по стобалльной системе: 70-100% («отличие первого класса», или 1, соответствует нашей пятерке); 60-69% — «отличие второго класса», начиная с уровня 2.1, приблизительно соответствует четверке с плюсом; 50-59% — «отличие второго класса», нижний уровень — 2.2 (приблизительно соответствует четверке с мину-сом); 40-49% — «отличие третьего класса» (соответствует тройке); 30-39% — «обычная степень без отличия» (соответствует двойке с плюсом, но является проходной оценкой); 0-29%, или «неудовлетворительно» (соответствует двойке).

10. Счастливого Рождества (ирл.).

11. Лиза О’Нил — ирландская фолк-певица и автор песен.

12. Цитата из стихотворения Джеймса Джойса «Я слышу: войско высаживается на острова...» в пер. В. В. Иванова.

13. Мэт Эранн — так называется ирландская государственная метеорологическая служба.

14. Пер. М. Маркович, Н. Шерешевской.

15. Мистер Мияги — персонаж фильма «Парень-каратист», мастер боевых искусств, который воспитывал в главном герое боевой дух, поручая бытовую работу вроде покраски забора.

16. «Диски необитаемого острова» — музыкальная радиопередача на Би-би-си, где гостей просят выбрать восемь аудиозаписей, которые они взяли бы с собой на необитаемый остров.

17. В Тринити-колледже учебный год делится на триместры. Второй триместр, или триместр Святого Илария, назван в честь Илария Пиктавийского, день памяти которого католики отмечают 14 января, и продолжается до апреля.

18. «Все мы живем в тени друг друга» (ирл.). Ирландская пословица, означающая, что люди заслоняют друг друга от жаркого солнца и нуждаются друг в друге.

19. Отсылка к стихотворению ирландского поэта Патрика Колума (1881-1972) «Старуха-бродяжка», героиня которого мечтает о собственном уютном доме.

Content

Нилон Луиза Снежинка

О книге

Трейлер

Пассажирка из пригорода

Не Мод Гонн

Сирша

Шлюхины ожоги

Табернакль

Эшлинг

Девушка с глянцевой обложки

Сны воды

Благословение

Умудренный философ

Двадцать пять

Сладкие ощущения

Парни

Поезд

Инкуб

Стромбус

Пробуждение

Молочная ванна

Эпитония

Теория литературы

Бэтмен

Результаты

Дар исцеления

Отбор мощности

Поминки

Гусеница

Лестница

Отель «Мир»

Механика любви

Уроки выпивки

Уроки вождения

Восьмое декабря

Алиса в торговом пассаже

Еж

Рукав волшебника

Бешеная корова

Кофе

Снег

Гладкая артемида

Первые впечатления

Двенадцать пабов

Внутри

Нелли

Песочный человек

Причина

Офелия

Леди Брэкнелл

Снежинки

Кабинет редкостей

Одуванчик

Глория

Лозоходец

Амюз буш

Желтый книжный

Серебряный остров

СНЕЖИНКА

Примечания