Наталья Павлищева

Дожить до весны

© Павлищева Н. П., 2020

© ООО «Яуза-Каталог», 2020

* * *

В большой ленинградской коммуналке жили Женька с мамой, папой, бабушкой и родственницей студенткой Милой, семья Юры Егорова – мама, папа, он и две сестрички-погодки Таня и Оля, семья Якимовых – Нинель Петровна, Кирьян Иванович и Колька, Маргарита Семеновна со своим вечно отсутствующим в командировках мужем «отвэтственным работником» Апполинарием Виссарионовичем, бывший оперный певец Станислав Павлович и чета пенсионеров Бельских, Елизавета Тихоновна и Егор Антонович. В угловой комнате жил кадровый военный Николай Григорьевич, но после того как от него под Новый год ушла красавица-жена, Николай Григорьевич дома почти не появлялся.

Командовала в квартире бабушка Жени Ирина Андреевна, она держала порядок властной рукой, и, хотя большой дружбы между всеми соседями не было, ссоры случались крайне редко и пресекались немедленно. Зато в праздники в большущем холле, куда выходили двери пяти из семи комнат, за длинным столом собирались четырнадцать взрослых, а вокруг носились пятеро детей, которых тщетно пыталась успокоить Мила, ее из-за юных лет к числу взрослых пока не причисляли. А потом обычно приходили соседи из квартиры напротив, как-то случайно оказывался рядом дворник Петрович, заглядывали поздравить друзья, и в холле становилось слишком тесно. В хорошую погоду веселье выплескивалось на улицу, в плохую первой удалялась сопровождаемая супругом Нинель Петровна, потом, зажав уши руками, Маргарита Семеновна:

– Боже мой! Содом и Гоморра.

Апполинарий Виссарионович, если бывал в этот день дома, поддакивал жене:

– Да, сплошной Содом.

На вопрос Юрки, кто такой этот Содом, Станислав Павлович рассказал библейскую историю о двух уничтоженных Богом городах. Юрка живо переиначил, и за четой Викентьевых закрепились прозвища Содома и Гомор:

– Наш Гомор опять в отъезде. А у Содомы новая шуба, пятая по счету. Может, она их ест, как моль?

Война

Мама должна прийти с дежурства рано утром и вместе с бабушкой и Женей поехать снимать дачу, но позвонила и сказала, что не сможет, срочная операция. Так бывало часто, Женина мама Елена Ивановна – опытная операционная сестра, без которой ее врач как без рук. Тогда бабушка с внучкой решили сходить в зоосад, не сидеть же в такой прекрасный летний день дома! И, конечно, позвать с собой Женькиного соседа и приятеля Юрку Егорова.

Но того не оказалось дома. Еще с осени Юрка жил у своей бабушки на Петроградской и учился в школе там же. В их крошечной комнатушке с трудом помещались остальные Егоровы. Юркиному отцу обещали новую жилплощадь, Егоровы уже договорились обменять эту будущую жилплощадь на комнату Якимовых, чтобы остаться на месте, но пока меняться было нечем, и Юрка отправился на Петроградскую сторону. Он приходил на воскресенье при любой возможности, а в тот день почему-то не пришел.

– Ну что ж, пойдем смотреть Красавицу вдвоем! – вздохнула бабушка.

– Почему это вдвоем? Как это вдвоем?! – возмутился Станислав Павлович. – А я? Я тоже хочу бегемота смотреть.

Станислав Павлович хороший, очень хороший, он для Женьки с Юркой вроде дедушки. Даже когда бабушка их ругала, Станислав Павлович умудрялся защищать. А потом ругал сам, но как-то по-другому. Юрка говорил, что он убедительно ругал.

Так они и вышли из дома втроем, чтобы пешком дойти до зоосада и посмотреть бегемотиху Красавицу. А еще слониху Бетти, любимицу всего Ленинграда. Красавица та-а-акая огромная! Бабушка даже утверждала, что она самая большая в Европе. А Бетти умная-умная. И добрая…

Пока ждали маму, думали, искали Юрку, прошло немало времени. значит, покататься на кораблике уже не успеют, остается только зоосад. Но Женя не расстроилась, не в последний же раз гулять выбрались. А после зоосада можно и в кино сходить, в «Колизее» опять «Чапаев».

Но на улице творилось что-то странное…

Дворник Петрович стоял под аркой с противогазной сумкой на боку и красной повязкой на рукаве. Снова учения? Они стали частыми, все готовились действовать по команде «Газы!», были уверены, что финны могут газ применить.

Папа говорил, что это глупости, финнам ни к чему травить гражданское население, но что готовиться все равно надо. В условиях когда весь империалистический мир против СССР, нужно быть готовыми ко всему, даже к войне.

Бабушка только качала головой и делала запасы.

– А вот это нелепо, мама! – стыдил ее папа. – Быть готовыми отразить враждебное нападение – это одно, а набивать шкафы продуктами на случай недельной тревоги совсем иное. Что вы будете делать – всю неделю под одеялом есть эти макароны?

Бабушка отмахивалась, и в огромном старинном буфете прибавлялись жестяные банки и холщовые мешочки.

– Мыши сожрут!

– Не сожрут, Левушка, Мурка не позволит, – успокаивала папу бабушка.

Да, Мурка всю парадную от мышей спасала. Поговаривали, что в других квартирах они есть, а у них ни разу не скреблись. Мурка кошка трехцветная, такие кошки хорошие мышеловы.

– Учения? – бодро обратился к Петровичу Станислав Павлович.

Тот посмотрел как-то странно и коротко и резко ответил:

– Война!

– Какая война? – даже растерялся Станислав Павлович.

– Вы что, радио не слушаете? Германия напала, с рассвета наши города бомбят и наступают. Товарищ Молотов по радио выступал только что.

– Границу пересекли? Но их уже остановили, отбросили назад?

Петрович только головой помотал:

– Прут проклятые. Больше ничего не знаю.

Конечно, стало не до зоосада, вернулись домой, включили радио, позвонили маме в больницу.

Елена Ивановна страшную новость уже знала, речь Молотова слышала, но успокоила, что с папой все в порядке, завтра прилетит из командировки, он срочно нужен здесь, в Ленинграде.

Пришла Мила, которая ночевала у своей подружки, рассказала, что по всему городу, несмотря на воскресенье, очереди в военкоматы, все в добровольцы записаться торопятся. Женя объявила, что если бы папа был дома, то обязательно записался в добровольцы! Бабушка покачала головой:

– Твоего папу не возьмут, у него бронь.

Женя представила себе папу в старинных доспехах и удивилась:

– Какая бронь? Разве он рыцарь?

Бабушка объяснила, что бронь – это запрет забирать на фронт ценных специалистов, нужных в тылу, тех, которые работают на оборонных заводах. Именно поэтому папа не участвовал в финской.

В воздухе словно разлилась тревога, окончательно испортив прекрасный июньский день. Горожане подтянулись, стали строже. В финскую такого не было… «Может, потому, что была зима и холодно?» – подумала Женя и решила, что наверняка из-за этого.

Война… то, чего так боялась бабушка, выстраивая в ряд мешочки с крупой, сахаром, солью… Женька подумала, что теперь придется бабушкины запасы уничтожать. Но ей вовсе не хотелось есть макароны, посыпая их солью. В крайнем случае можно с сахаром, хотя макароны Женька не любила совсем.

Интересно, как быстро разгромят гитлеровские вой ска? Может, папу зря отозвали из командировки? Нет, это хорошо, Женька уже соскучилась, но предпочла бы увидеть папу без вот такого повода. Бабушка всегда говорила, что война – это страшно и плохо, это беда. В финскую Женька большой беды не ощутила, хотя погиб папин бывший однокурсник дядя Ваня.

Хорошо, что у папы бронь, а то ведь он тоже мог погибнуть на войне. Жене вдруг стало страшно при мысли, что убьют кого-то знакомого или даже просто кого-то убьют. Хоть бы скорей эта самая война закончилась! А то ведь длится с самого утра.

Очень хотелось обсудить новость с Юркой, уж он-то точно знает все марки немецких танков и самолетов и то, чем Красная Армия лучше, и сумеет рассказать, как красноармейцы будут бить, наверное, уже бьют проклятых фашистов! Женьке стало досадно, что она пропускает такую важную вещь, как блистательный разгром немцев прямо на советской границе. Вокруг никто ничего толком не знал.

Прибежал Юра только на следующее утро, как раз успел проводить своего папу на фронт.

Мама Юрки бежала за мужем, цеплялась и кричала, что не пустит:

– Да на кого ж ты нас бросаешь?

Бабушка даже обругала ее:

– Дуся, прекрати! Что ты голосишь, словно на кладбище провожаешь, а не на фронт?

– Не увижу я его больше, чувствую, что не увижу.

– Не говори глупостей! Разве так мужей на фронт провожают?

Женька тоже считала, что Юркина мама провожает как-то неправильно. В фильмах суровых, но одновременно радостных мужчин провожали такие же женщины – сильные, уверенные в скорой победе своих мужей, сыновей, отцов. Они пели красивые песни, а вовсе не вопили дурными голосами. Конечно, после таких проводов побеждать врага было легко. Нет, не легко, но как-то… обязательно, что ли… В победе не сомневался никто, даже мысли такой не возникало, было только страшно, что ранят или убьют.

Но тетю Дусю не остановить, голосила, даже когда вернулась домой. За ней расплакались Юркины сестрички Таня и Оля, бабушка забрала их в комнату Титовых и дала по конфете, чтобы отвлечь. А потом посадила Женю читать маленьким сказку, а сама отправилась в кухню обсуждать дальнейшие действия с соседками и со Станиславом Павловичем. Мама снова ушла в свою больницу, Мила убежала в институт. Юрка улизнул на улицу. Жене очень хотелось туда же, чтобы узнать новости, но девчонки так жалобно на нее смотрели, что пришлось читать. Женя читала «Айболита» и думала о том, как погонят немцев.

Она даже не заметила, как посреди текста о больных бегемотиках вдруг пропела:

– Если завтра война,

Если завтра в поход,

Будь сегодня к походу готов!

На нее с изумлением и страхом смотрели четыре глаза.

– Да! – зачем-то объявила Женька и закончила припев песни из популярного фильма: – Весь советский народ за свободную Родину встанет! Поняли?

Девчонки дружно кивнули.

– А ваш папа вернется героем. Скоро. Совсем скоро. Поняли?

Снова кивок.

Ночью была воздушная тревога!

Утром по радио передали, что доблестные советские зенитчики одержали победу, возле станции Дибуны был сбит один вражеский бомбардировщик, остальные испугались и удрали. А над Кронштадтом и вовсе сбили четыре самолета врага. Дети кричали ура!

Станислав Павлович показал Жене с Юркой Дибуны и Кронштадт на большой карте, которая висела у него в комнате. Юрка попытался объяснить что-то про проклятый юнкерс, но Жене все равно, главное, что его сбили. Правда, было немного страшно, ведь эти Дибуны совсем рядом с Ленинградом, не дальше, чем место, где Титовы снимали дачу.

Утром прилетел папа, сходил на свой завод и пришел домой, чтобы собраться, их переводили на казарменное положение.

Бабушка тревожно поинтересовалась:

– Лев, ты думаешь это надолго?

Обычно называла его Левушкой, а тут полным именем. Женьке стало не по себе. Какая-то эта война не такая, как в кино…

Папа сказал, что надолго и что ошибка горсовета, что город не готовят к длительной обороне.

Мама возразила, что папа пессимист, таким был всегда, что товарищ Сталин на посту, обо всем знает и в случае необходимости пришлет Ленинграду помощь! А еще что немцев очень скоро погонят до самого их Берлина и даже до Ла-Манша. И добавила, чтобы Женя не вздумала нигде повторить папины слова, а ее слова повторять можно и даже нужно. Слова не про папу, а про немцев и Ла-Манш. Чтобы победить, особенно такого страшного и коварного врага, надо в победу верить.

Женя спросила, неужели папа не верит в победу? Папа ответил, что, конечно, верит, просто знает, что она не будет скорой.

– Еще двух дней хватит?

Папа вздохнул:

– Боюсь, двух лет будет мало.

Двух лет?! Финская длилась одну зиму, и то казалось, что вечно. А если финны начнут обстреливать Ленинград? Бабушка рассказывала, как это страшно – артиллерийская бомбежка.

Женя поинтересовалась у Станислава Павловича, где этот Ла-Манш. Тот объяснил, что пролив Ла-Манш между Европой и Англией, и показал на карте. А потом показал им с Юркой Ленинград. Друзья ужаснулись: это же так далеко! Юрка тут же заверил, что советские танкисты со всем справятся, Красная Армия победит и обязательно сбросит немцев в Ла-Манш! Он мечтал стать танкистом и считал, что это лучший род войск, презирая остальные. Ну, разве что авиацию признавал… немного…

Юрка принес линейку и измерил расстояние от Ленинграда до Кале, посчитал в уме, нахмурился, но тут же перемерил – от Бреста до этого самого Кале. Все правильно, нужно же от советской границы. По растерянности на его лице было понятно, что снова получилась внушительная цифра, но, чуть подумав, Юрка бодро сообщил:

– Полторы тысячи километров. При средней скорости танка… пусть пятьдесят километров в час – нужно всего-то тридцать часов! Да, двое суток!

Станислав Павлович возражать не стал, только сокрушенно покачал головой и ушел в кухню ставить чайник.

Юрка и сам понимал, что перегиб, а потому чуть смущенно пояснил Женьке:

– Даже если не по прямой, не по шоссе и не на максимальной скорости… все равно быстро погонят.

Но Женя подумала, что папа прав, это может продлиться долго. Если финнов отодвигали от Ленинграда всю зиму, то немцев придется двигать куда дальше…

Финляндия объявила Советскому Союзу войну! Вот глупые, неужели прошлая война их ничему так и не научила? Ведь побьет же их Красная Армия и погонит до самых их Хельсинки. Станислав Павлович что-то говорил об угрозе для Ленинграда с севера.

Дача, которую Титовы уже несколько лет снимали у родственников Станислава Павловича, совсем недалеко от Ладожского озера, в Борисовой Гриве, места там прекрасные, но опасно: финны близко. Если война, значит, там могут быть бомбежки, потому мама решила, что Женя останется дома с бабушкой.

Женя не против, ведь Юрка теперь будет жить с мамой и сестренками, а с ним не скучно. Он не как другие мальчишки, не вредничает, а что опекает и ее, как маленькую, так пусть. Сейчас война, мужчины должны защищать женщин и детей – так сказала бабушка, правда, не про Юрку, а вообще. Но Юрка как-то вдруг сразу стал солидней и старше, теперь он единственный мужчина в своей семье и даже временно ее глава. Женька смотрела на приятеля, мучась вопросом о том, каково это – быть главой семьи в одиннадцать лет.

Если бы еще не эти военные ограничения…

Как они надолго? Во время финской вон сколько со светомаскировкой насиделись, всю зиму, пока финны не запросили пощады. Когда же немцы запросят?

Война, значит, нужно снова заклеивать окна крест-накрест, как в позапрошлом году, и соблюдать светомаскировку? Мама сказала, что да.

Женя с бабушкой клеили. Нарезали газеты длинными полосками и крест-накрест наклеивали на стекла. Бабушка сказала, что это убережет стекла от вылета в случае близкого разрыва снаряда и взрывной волны. Женя ужаснулась:

– Какого снаряда?!

Но потом вспомнила, что в финскую тоже боялись снарядов и взрывной волны, однако все обошлось. Тогда была зима, и мама предложила клеить не полосы, а снежинки, располагая их в ряд, чтобы выглядело новогодним украшением окон. Понравилось не только Женьке и папе, весь их дом поклеил на стекла такие ряды снежинок.

Но теперь лето, снежинки будут выглядеть нелепо. Надо придумать что-то другое, решила Женька, но, как назло, ничего интересного в голову не приходило.

Хоть бы поскорей эта война закончилась, а то стоят прекрасные летние деньки, а она все испортит. Женя спросила Юрку, думает ли он, что война испортит все каникулы, или еще останется время купаться и загорать. Словно забыв собственные рассуждения о скорости передвижения советских танков, он ответил совсем как Женин папа:

– Думаю, это надолго. Все так говорят.

От досады Женька обозвала приятеля дураком. Юра только посмотрел как-то серьезно-серьезно и покачал головой. Ой, подумаешь, взрослый нашелся! Глава семьи… Ему одиннадцать, а Жене вот в ноябре десять будет. Правда, ему в январе целых двенадцать. Как несправедливо, Юрка всегда будет старше на эти почти два года и всегда будет этим гордиться и зазнаваться. Однажды Женя подумала, что зато может прожить дольше его на два года. Так и заявила. Юрка тогда тоже посмотрел долгим внимательным взглядом и сказал, что главное не сколько, а как прожить.

Ну почему он всегда прав?

Юрка заботливый кавалер – это сказал про него Станислав Павлович. Скажи кто другой, Юрка бы обиделся, а здесь только фыркнул:

– Никакой я не кавалер! Она же девчонка, к тому же маленькая. Вот и защищаю.

Тогда возмутилась Женя:

– Нашелся взрослый! Да ты всего на год меня старше. Я через год такая же буду. И защищать меня нечего, сама справлюсь, к тому же никто не нападает.

Юрка хороший, и то, что он подругу защищает, даже здорово, Женя чувствует себя уверенно. Хотя действительно никто не нападает.

– Во-первых, не на год, а почти на два. Во-вторых, на целых два класса. В-третьих, ты действительно девчонка, и с этим ничего не поделать, – развел руками Юрка. Они поссорились…

Шла вторая неделя, а война вовсе не заканчивалась!

В подвале их дома приказано устроить газоубежище, потому из него принялись выносить весь хлам. Но мужчины и дворник договорились оставить там доски, чтобы сделать скамьи для сидения. Женя вздыхала: неужели придется проводить время в газоубежище?

Но не время рассуждать или жаловаться, необходимость спускаться в газоубежище не такая уж большая жертва по сравнению с тем, что красноармейцы испытывали на фронте и даже гибли там. Немцы упорные, они, как какая-то страшная железная машина, катились вперед. Скорей бы уж этой машине свернули шею.

Мужчин в доме оставалось все меньше – кого-то призвали в армию, кто-то ушел добровольно, кто-то перешел на казарменное положение. Были даже такие, что эвакуировались. Позор! Эвакуироваться, бросить любимый Ленинград – значит не верить в победу над врагом. Скорую победу!

За неделю город изменился до неузнаваемости.

Большие витрины магазинов заложили мешками с песком, кое-где стекла и вовсе закрыли фанерой. Сняли все вывески, говорили, что это против шпионов, мол, местные и сами знают, где что находится, или спросят прохожих, а шпионы могут прочитать.

В парках и скверах копошились женщины, так казалось со стороны. В действительности у них тяжелая работа – рытье щелей. Такая щель замена бомбоубежища, ведь в случае бомбежки не у всех будет возможность добежать до настоящего убежища.

В городе введено затемнение, значит, включать свет можно только если окна плотно зашторены. Освещение на улицах не включали вообще, в парадных горели тусклые синие лампочки, такие же повесили над входами в убежища. Хорошо, что летние ночи в Ленинграде светлые.

Дети бегали смотреть на зенитки на площадях, на противотанковые ежи, мальчишки по-прежнему играли в войну, только теперь вместо финнов и Антанты врагами были гитлеровцы. Конечно, побеждали врага после третьего «тра-та-та», брали в плен и нещадно били. Однажды Станислав Павлович вступился за такого бедолагу, ему объяснили, что «все по-настоящему», раз этот сегодня немец, то пусть и терпит.

– А завтра?

– А завтра мне может выпасть жребий быть немцем, меня побьют, – серьезно пояснил щербатый конопатый мальчишка.

В разговор вмешался еще один:

– Чего стоишь? Побежали на площадь Жертв Революции, там зенитки поставили!

С воплем: «Ух ты!» мальчишки умчались смотреть на зенитки.

Пока это казалось какой-то игрой и даже не очень страшной. Дети играли, взрослые поняли что-то иное…

Некоторые районы области – Псковский и Новгородский (тогда они были в составе Ленинградской области) – стали называть прифронтовыми!

– Как это? При фронте?

Станислав Павлович решил проводить для квартиры политинформации. Он стал отмечать на карте города, о боях за которые сообщали по радио. К сожалению, все сообщения заканчивались словом «оставили»… Черные флажки на портновских булавках, которыми он на карте помечал захваченные гитлеровцами советские города, множились и все ближе подступали к Ленинграду.

В городе вовсю шла эвакуация, забежал попрощаться племянник бабушки Петр, он со своим Кировским заводом уезжал на восток. Его жена Алла и дочь Мариночка ехали с хореографическим училищем, по счастью, туда же – в Пермь. Алла радовалась:

– По крайней мере, будем рядом.

Многолетний приятель Станислава Павловича по службе в Кировском театре оперы и балета Иван Антонович тоже уезжал и звал Станислава Павловича с собой, но тот отказался:

– Нет, я уж лучше со своими, со своим Ленинградом останусь.

Грузились «Светлана» и «Электросила», Металлический и завод «Русский дизель», Ижорский… Паковали вещи НИИ, проектные институты, лаборатории, театры, Филармония и Капелла…

Это производило гнетущее впечатление, если уезжают и так поспешно, значит, в Ленинграде оставаться опасно? Но одновременно росла вера в то, что город все равно не сдадут! Нет, пока жив хоть один ленинградец, немцы на улицах города не смогут маршировать, как делали это на улицах других европейских городов.

– Ленинград не Париж, Вена или Варшава! Мы не пустим гитлеровцев в город!

По радио объявили, что теперь нельзя выключать репродукторы, по ним будут объявлять о воздушной тревоге. И что теперь, когда нет передач, будет постоянно передаваться звук метронома – если медленный, значит, все в порядке, а если быстрый, то тревога.

Сначала этот стук раздражал, но скоро привыкли.

В городе появились беженцы. Станислав Павлович сказал, что это очень плохой признак, люди бегут от войны, значит, она приближается.

Их размещали в зданиях эвакуированных учреждений, в школах. Женькину школу заняли под госпиталь. И мамина больница больше не больница, а госпиталь. Госпиталь – значит, есть раненые, ведь госпитали для раненых? Бабушка хмуро сказала:

– Готовятся…

Как по-разному вели себя люди. Одни с первого дня в очередях простаивали, чтобы их на фронт взяли, другие начинали прятаться, чтобы туда не попасть. Станиславу Павловичу отказали: у него больное легкое, и сердце тоже больное, да и возраст, а с Юркой, который собирался наврать, что ему уже шестнадцать, даже разговаривать не стали, просто не пустили в военкомат.

А мама рассказывала, что немало таких, кто вдруг на операцию решил лечь, хотя несрочные операции отменили. Нашлись те, кто уксус пил, чтобы обострение язвы вызвать и на фронт не попасть. Вот мерзавцы! От язвы погибнуть они не боялись, а на фронт боялись. Но таких мало, совсем мало, ленинградцы рвались на фронт, чтобы прогнать врага с родной земли, не допустить приближения к любимому городу.

Главная угроза с севера: финны не могут простить поражения в прошлой войне и рвутся к Ленинграду. Ох и погонят же их!

Прошел слух, что из Ленинграда эвакуируют самое ценное из музеев. Женя с Юркой бегали смотреть: и правда у Эрмитажа и Русского музея машины, оттуда выносят что-то большое. Юрка сказал, что это верно, ценные картины и скульптуры могут пострадать при артобстреле или воздушном налете.

– А разве мы не можем?

Юрка посмеялся над ней:

– Девчонка, сразу видно! Мы люди, мы можем в убежище уйти, а картины куда денутся?

А еще они бегали смотреть, как закрывали или красили купола. Какие эти альпинисты храбрые! Они висели на канатах и красили купола соборов и ничуть не боялись. Женя и без Юркиных объяснений поняла, чтобы вражеские летчики с самолетов не увидели. Вдруг какому-то самолету удастся прорваться к Ленинграду?

И снова мама твердила:

– Это ненадолго, просто помощь из Москвы еще не подоспела. Товарищ Сталин наверняка отдал приказ о помощи нашему городу!

Маргарита Семеновна фыркнула:

– Наивная вы, Леночка! Сколько городов сдали и Ленинград сдадут.

– О чем вы говорите?! Никто Ленинград фашистам не сдаст!

– А я что? – широко раскрыла глаза Маргарита. – Я ничего. Немцы народ культурный и строгий, порядок установят. Вся Европа под ними живет и не жалуется.

Обычно молчавшая в кухне Елизавета Тихоновна вдруг подала голос:

– Особенно те, кто в концлагерях…

Маргарита снова фыркнула:

– Это вы про евреев? Своих жалеете? – И внезапно обратилась к маме: – А у вас ведь немецкие корни, да? Вам-то чего бояться?

Мама даже побледнела.

– Я советская гражданка!

Бабушка положила ей руку на плечо:

– Спокойней, Леночка. Не обращай внимания.

Но мама все же продолжила:

– И корни у меня не немецкие.

– А… еврейские, значит? Тогда вам точно следует бояться.

Когда Маргарита Семеновна ушла, Женя тихонько поинтересовалась у мамы:

– Что значит «немецкие корни»?

– Анна Вольфовна немка, и все Гольдберги тоже.

Женя даже ахнула:

– Они с Гитлером?!

– Нет, они родились в Петербурге и никогда не бывали в Германии. Как и их родители.

Бабушка объяснила еще:

– Ты ведь умная девочка и прекрасно понимаешь, что немцы, как и русские и другие народы, бывают разные. Это просто национальность человека, от которой вовсе не зависит, хороший он или плохой. Иногда люди уезжают далеко от своей Родины, живут там, у них рождаются дети, потом внуки и правнуки, которые даже языка своих предков могут не знать. А немцы и фашисты не одно и то же. И вообще все эти разговоры – глупости!

Женя впервые видела бабушку раздраженной и не понимала почему.

Понять пришлось скоро, потому что в тот же день Колька ехидно поинтересовался:

– А ты немка, да?

– Никакая я не немка! Я русская, у меня папа русский!

– А мама немка. У нее фамилия Гольдберг.

– Это фамилия ее первого мужа, вот!

– Ага, а почему она тогда не Титова, как вы с папой?

– Потому… потому… – Женька даже не сразу вспомнила почему. Какая разница, какая у человека фамилия? – Чтобы была фамилия, как у Тани.

– Какой еще Тани? – передразнил противный Колька.

– Моей старшей сестры Тани. Она с Гольдбергами живет на Васильевском и тоже Гольдберг.

– Все равно немка!

Наверное, они бы подрались, но Кольку подхватил за ухо и повел в свою комнату Станислав Павлович. Что уж он там говорил, неизвестно, но Колька вышел и извинился перед Женей, а его родители вечером устроили настоящую атаку на Станислава Павловича. Колькина мама Нинель Петровна кричала визгливым голосом, что не позволит унижать их мальчика, а мужа, который пытался ее успокоить, кричала, обзывала ни на что не годной тряпкой! В общем, тарарам стоял весь вечер.

Наверное, Нинель Петровна сделала бы немало гадостей Станиславу Павловичу, но на следующий день они уехали в эвакуацию.

Закрывая комнату на целых три замка, Нинель Петровна нарочно громыхала ключами, чтобы все слышали, что дверь надежно заперта. Проводить их не вышел никто, а Станислав Павлович в кухне вдруг подмигнул Женьке и нарочно громко предупредил:

– Женька, будь осторожна, там мышь скреблась. Все девчонки мышей боятся.

Женя мышей ничуть не боялась, и никакие мыши в квартире не скреблись, бабушка бы этого не допустила, на то и Мурка, чтобы не было мышей. Но Женя поняла, что Станислав Павлович что-то задумал, и поддержала его:

– Ой, правда?! А где?

– Вон там, у двери Якимовых. Хорошо, что они уехали, Нинель Петровна наверняка мышей боится.

В двери кухни показалась побледневшая Нинель Петровна:

– Где мышь?! Какая мышь?!

Станислав Павлович округлил глаза:

– А разве вы еще не уехали? Да не бойтесь, мышка маленькая, она вас не съест. Разве что погрызет что-то. Езжайте спокойно.

– Уедешь тут! – взвыла Якимова и бросилась открывать замки, оказалось, что она решила проверить, все ли надежно завернуто и спрятано. Едва не опоздали.

Закончив проверку, Нинель Петровна закрыла дверь только на один замок, а ключ вдруг протянула вышедшей в коридор бабушке:

– Ирина Андреевна, присмотрите за комнатой. И впускайте туда иногда Мурку, чтобы кошачьим духом пахло.

Бабушка отказалась:

– Нет, Нинель, я не стану брать ключ. А Мурка и без того по коридору все время ходит.

К Якимовой метнулась Маргарита Семеновна, буквально выхватила ключ из рук:

– Я присмотрю! И за Муркой тоже.

Сам Якимов звал жену:

– Нинель, мы опоздаем. Уже опоздали.

Та махнула рукой и поспешила к выходу. Маргарита Семеновна, напевая, отправилась к себе, она выглядела так, словно выиграла большой приз.

Немного погодя Маргарита Семеновна загромыхала замком, открывая комнату Якимовых.

Бабушка укорила ее:

– Вы хотя бы завтра дождались.

– Я только посмотрю, нет ли мыши.

Юрка расхохотался:

– Вы же не кошка.

С того дня повелось: Юрка при виде Маргариты норовил мяукнуть. Женька, не выдерживая, прыскала от смеха. Так продолжалось, пока Станислав Павлович не взял за ухо уже Юрку, а Женьке погрозил пальцем:

– Посмейся мне!

А тогда Ирина Андреевна лишь покачала головой:

– Что если они опоздали и сейчас вернутся?

Маргариту из чужой комнаты словно ветром вынесло, поспешно закрыла замок и удалилась к себе:

– Вдруг и правда там мышь?

Якимовы не вернулись, из дома они первыми отправились в эвакуацию.

В июне это считалось позором, трусостью. Станислав Павлович развел руками:

– Крысы бегут с тонущего корабля.

Женя не удержалась:

– А мы тонем?

Станислав Павлович смутился:

– Я не про корабль, я про крыс. Мы не тонем и не потонем никогда, девочка моя.

Эти фашисты очень подлые, очень. Сначала захватили всю Европу, теперь напали на Советский Союз и упорно продолжали продвигаться вперед. Напасть, заключив договор о ненападении! Чего же о них можно сказать хорошего?

Но Женя не могла понять, куда смотрит немецкий рабочий класс. Должны же они выступить против Гитлера? Почему немецкие рабочие не заявят о том, что так нельзя поступать? Нет, они сами идут воевать, захватывать чужие земли, убивать ни в чем не повинных людей, даже детей! Они будто ослеплены, оглушены, словно забыли, что они сами люди. Или нелюди? Где же международная классовая солидарность трудящихся? Где Интернационал?

Ничего, когда немцев погонят обратно, а это будет очень скоро, буквально на днях, то все поймут, что зря пытались отсидеться в кустах.

Когда же погонят? Который день ведь немцы прут вперед, топчут советскую землю, убивают советских людей. Нет им прощения.

Скорей бы уж погнали…

Вышло постановление о сдаче всех радиоприемников. Сдать надо в пятидневный срок. Зачем?

Станислав Павлович объяснил, что при помощи радиоприемников могут поддерживать связь шпионы, заброшенные в Ленинград.

Женя удивилась:

– Пусть бы шпионы и сдавали. Мы-то не шпионы.

Юрка посмеялся:

– Надо пройти по квартирам и спросить: вы не шпион? Ах, шпион… тогда сдайте, пожалуйста, радиоприемник.

Женька и сама поняла, что сказала глупость, просто было очень жалко, что отдадут приемник и нельзя слушать, как читает книги Мария Петрова. У этой артистки такой голос… заслушаешься.

Но приемник пришлось сдать, вместо него выдали черную тарелку репродуктора, сказали включить в сеть и не выключать, все новости теперь будут по репродуктору. Женя спросила у управдома:

– И Мария Петрова тоже?

Думала, он не поймет, но он понял, ему тоже нравился голос этой артистки, и как она книги читает, нравилось.

– Не знаю, детка. Надеюсь, что и Мария Григорьевна будет выступать. Если не эвакуируется. Театры все эвакуируются.

– Жаль…

Но ладно, ленинградцы потерпят, просто обидно думать, что любимая артистка сбежит из Ленинграда при первой же опасности, как Якимовы.

Мария Петрова не сбежала, она продолжила работать на Ленинградском радио и читать книги у микрофона, став одним из «голосов блокады», как и Ольга Берггольц.

Эвакуировали маленьких детей, тех, которые в яслях, и самых маленьких детсадовских. Почему-то тревожно на них смотреть, их много таких маленьких и бес толковеньких, а взрослых с ними мало, совсем мало. А их ведь далеко везут, подальше от опасности. Как же в пути – одному кушать захочется, другому какать, третий с четвертым подерутся из-за игрушки. Это в яслях порядок и все организовано, а в пути? Вдруг кто-то потеряется, заблудится, отстанет?

Родителям тоже страшно, но как возразишь, если отец малыша ушел на фронт, мама на казарменном положении, а бабушки нет? Как хорошо, что у Женьки есть бабушка. И Станислав Павлович. Маме и папе за дочь спокойно.

У Титовых тоже был спор про эвакуацию.

Папин завод эвакуировали, ему полагалось ехать вместе с семьей, но бабушка категорически заявила:

– Нет! Я в Питере самые тяжелые годы Гражданской и после нее прожила, все повидала – и голод, и холод, и разруху. Страшней уже не будет. Я не поеду!

Женька представила, что нужно уехать куда-то в чужой город, оставив любимый Ленинград, и тоже возмутилась:

– Я останусь с бабушкой. Красавица и та осталась, а я уеду?

– Какая красавица? – изумилась мама. Когда ей объяснили про бегемотиху, только отмахнулась: – При чем здесь бегемот? Ленинград могут бомбить. Это опасно.

– А мы в убежище спустимся и пересидим. А окна мы с Женей уже заклеили. Вы езжайте, мы вас подождем дома, – заверила бабушка Елену Ивановну.

Закончился спор просто: Лев Николаевич и Елена Ивановна тоже остались, Лев Николаевич вообще оказался полезней на фронте, а Елена Ивановна в своей больнице, впрочем, все они теперь стали госпиталями.

Титовых, Егоровых и всю их коммуналку выручило то, что Ирина Андреевна и Станислав Павлович не забыли уроков голодных лет Гражданской войны.

С первых дней войны, когда трудности казались временными, тем более погода стояла отличная, Ирина Андреевна и Станислав Павлович начали заготовки. Они выкупали все продукты, которые полагались на карточки, хлеб резали и сушили, крупы перебирали и ссыпали в большие жестяные банки, все, что можно, менялось на тушенку и сгущенку…

Большая кладовая была срочно освобождена от многолетнего хлама, в ней установлены полки, которые заполнили банки, склянки, бутылки, коробки со спичками, мылом, целое ведро соли и многое другое, что, по мнению бывалого старшего поколения, должно исчезнуть из магазинов, чтобы появиться на рынке втридорога.

Бабушка вздыхала:

– Как бы я хотела ошибиться в своих опасениях. Если обойдется, сама отнесу все на помойку, а пока надо запасаться.

Еще один такой запасливый хомячок жил в их же парадной на первом этаже. Иван Трофимович и Станислав Павлович приятельствовали, хотя были из разных слоев общества, как любила говорить Маргарита Семеновна. Роднило двух пенсионеров происхождение – оба приехали в тогда еще Петроград из деревни, только Иван Трофимович из Тверской, а Станислав Павлович из-под Питера.

Деревенская смекалка теперь подсказывала удивительные решения.

Приятели привезли и с трудом притащили в квартиры какие-то железные бочонки на небольших ножках и с кучей труб. На Женькин смех бабушка грустно вздохнула:

– Это печка-буржуйка. Не думала, что снова буду пользоваться.

– Зачем, бабушка?

Возмутилась и Маргарита Семеновна:

– К чему захламлять квартиру? У нас хорошие печки.

– Наши печки много дров требуют. Если зимой будет трудно, то и дров не сможем купить.

– Что вы все каркаете, Ирина Андреевна? Извините, но ваш сын прав, вы паникерша. Это недостойно советского человека.

Бабушка спокойно объяснила:

– Большинство сильных мужчин ушли или еще уйдут на фронт, сильные женщины заменят их у станков, дрова заготавливать станет просто некому. На нас с вами надежды мало. Пусть буржуйки стоят про запас. Не понадобятся, так сдадим в металлолом.

Маргарита Семеновна немного посоображала у себя в комнате, видно, пришла к какому-то выводу и снова появилась в кухне, где терпко пахло сухарями, разложенными на большой плите.

– Вы думаете, что эти самые буржуйки могут пригодиться? Где Станислав Павлович их купил?

– Так-то лучше, – проворчала бабушка. – Еще спасибо скажете.

Глядя на Ирину Андреевну, Маргарита Семеновна тоже начала запасаться, полки ее кухонного стола и шкафов в комнате быстро заполнились кульками, мешочками и коробками. В углу высились ящики с макаронами и крупами. Правда, осознав, что печку придется топить самой и дело это грязное, предпочла разжечь свою голландку. В теплую погоду тяга оказалась плохой, и, основательно надымив, Маргарита Семеновна махнула рукой:

– До зимы немцев все равно прогонят.

Зоина сестра Аня и братик Алешка отправились в эвакуацию. Им простительно, они маленькие. А Аглая Антоновна своего Димку не отпустила, вернее, уже посадила в автобус, а потом оттуда заставила выйти, сказала, что лучше вместе. Как бы ни было тяжело, они будут вместе. Кто из них прав – Валентина Ивановна или Аглая Антоновна? Женька спросила бабушку, та сказала, что обе, они обе хотят спасти своих детей.

Мила в числе других студентов отправилась на рытье заградительных рвов. В первый раз она приехала через три дня едва живая от усталости и привезла… конфеты. Женька не могла поверить своим ушам: с немецкого самолета женщинам, рывшим траншеи, сбросили листовки и конфеты! Во всяком случае, так утверждала Мила. Мол, в листовках было написано, чтоб русские дамочки не рыли свои ямочки, поскольку те засыплют немецкие таночки. А вместе с конфетами была обещана вот такая вкусная и сладкая жизнь, если ленинградцы поднимут восстание против своих безумных вождей и не станут сопротивляться.

– Как можно принимать что-то от врага?! – ужаснулась бабушка. Остальные мрачно молчали.

– Я… я не принимала… взяла только пару конфеток Женьке… я даже сама не пробовала, честное слово, – лепетала смущенная Мила.

Она хорошая девушка, настоящая комсомолка, которая и взносы всегда платила вовремя, и на собраниях с энтузиазмом выступала, и на субботниках больше многих работала, и с подругой Ниной стенгазету своего курса выпускала. Наверное, просто растерялась или действительно хотела угостить Женьку, вот и взяла конфеты.

Конфеты были в красивых обертках, таких, что глаз не отвести! Женьке очень-очень хотелось попробовать, на мгновение она даже решила, что вовсе не будет есть обе конфеты сама, откусит только кусочек, и Тамаре с Зоей даст откусить, и Юрке с его сестричками, и бабушке, и Станиславу Павловичу, и маме оставит кусочек… В общем, конфеты надо порезать на маленькие кусочки, чтобы всем досталось хоть по чуть-чуть этого угощения.

И вдруг Женьку обожгло сознание, что угощение от врага! Она сгребла конфеты со стола и демонстративно швырнула в помойное ведро.

В полной тишине Мила выскочила из кухни. А Женька пробормотала:

– Фантиков красивых жалко.

Мила в тот же день переселилась в общежитие, якобы так легче будет добираться на занятия, и вообще… Бабушка горестно вздыхала:

– Как-то нехорошо получилось. Она хотела как лучше…

Женька возмущалась:

– Какое же это лучше?! Она не понимает, что принимать подачки от врагов недостойно советского человека! Это позор!

Юрка с подругой был совершенно согласен, он даже фантики не жалел, отчего Женьке стало немного стыдно.

– Знаешь, мне тоже не жалко. Что красивого может быть во вражеских фантиках? Сплошная гадость. Какая-то тетка изображена… вот если бы там был советский танк, тогда другое дело.

Как могло оказаться на немецкой конфетной обертке изображение советского танка, непонятно, но Юрка все равно согласился:

– Тогда конечно.

Какой кошмар! Пришло известие, что поезд, на котором увезли детей в эвакуацию, сначала просто разбомбили, а потом всех, кому удалось выбраться из горящих вагонов, еще и расстреляли из пулеметов! Они все погибли, значит, погибли и Аня с Алешкой?! Женя не могла поверить в это, Зойка тем более.

Как можно поверить в то, что военные летчики, даже фашисты, расстреливают детей?!

А Валентина Ивановна помчалась в какое-то Лычково, там застрял этот поезд. Зоин папа и старший брат на фронте, Зоя пока осталась с одной тетей, но та тоже записалась в народное ополчение. Подруга попросила Женьку ночевать у нее, чтобы было не так страшно, но бабушка предложила лучше спать у Титовых. На Женькином широком диване они вдвоем легко поместились.

Зоина мама из Лычково не вернулась. Потом какая-то женщина рассказывала, что приехавшие матери собирали останки своих детей с кустов и деревьев, так все разметало. Матери не выдерживали и сходили с ума. Наверное, и Валентина Ивановна сошла, она очень любила своих малышей.

По городу поползли слухи о немецких шпионах, которых забрасывают в город толпами. Эти шпионы ходят, все высматривают, выспрашивают, записывают или даже фотографируют, чтобы потом передать сведения своим хозяевам. Потому нужно быть внимательными и разоблачать каждого подозрительного человека!

Подобные новости в квартиру приносила Маргарита Семеновна, ее буквально распирало от слухов, Женьке казалось, что соседка на работе только и занимается сбором слухов. Маргарите Семеновне действительно нравилось узнавать новости и громогласно выкладывать их на кухне под шипение масла на сковороде и шум воды из крана. Ее новости далеко не всегда были нелепыми, Маргарита Семеновна точно знала, какие продукты и где будут давать, почему нельзя разговаривать с незнакомцами, а подозрительных направлять прямо в отделения милиции, сколько и каких шпионов арестовано за сутки.

– Да, Ирина Андреевна, вы зря не верите, а вот Аделаида Степановна рассказывала Софье Соломоновне, как в их булочной какой-то мужчина с окладистой бородой спрашивал килограмм яиц! В булочной яйца, да еще и килограмм! Конечно, его арестовали, так знаете, борода оказалась накладной! А в его чемодане пулемет в разобранном виде.

Любой хорошо одетый человек, тем более если он разглядывал дома без вывесок и номеров на незнакомой улице, немедленно попадал под подозрение и препровождался в милицию. Женька сама видела, как мужчину задержали возле соседнего дома только потому, что он не мог найти нужный номер. Но никто не роптал, все понимали, что лучше проявить излишнюю бдительность и перестраховаться, чем пропустить настоящего шпиона, который может сильно навредить. Пусть с подозрительными разбирается милиция.

Но когда прошел слух, что шпионов стали забрасывать в Ленинград именно в милицейской форме, стало еще хуже. Теперь под подозрение попадал каждый милиционер, если местные не знали его в лицо. Так однажды выручила их бывшего участкового Женькина бабушка. Они с Женей возвращались из магазина, когда услышали, как несколько человек с пристрастием допрашивают мужчину в милицейской форме. Что женщинам не понравилось в поведении милиционера, Женя так и не узнала, но возгласы слышались довольно грубые. Тот слабо отбивался:

– Да вы что, бабоньки, я же свой…

Почему-то «бабоньки» вызвало особое недовольство.

– Ты глянь, как научился говорить! Точно шпион! Я про таких слышала, – горячилась крепкая женщина, явно прикидывавшая, как вцепиться милиционеру в лицо. Ирина Андреевна окликнула:

– Федор Иванович, здравствуйте! Что случилось?

Тот узнал бабушку, растерянно развел руками:

– Здравствуйте, Ирина Андреевна. Вот, гражданки не верят, что я милиционер и при исполнении. Напасть какая-то.

Совместными усилиями от наседавшей бабы удалось отбиться, а Женька вдруг вспомнила:

– Бабушка, эта тетенька на Мальцевском рынке семечками торгует.

Торговка поспешила ретироваться. Позже осенью такое нечаянное знакомство помогло Ирине Андреевне и Женьке задешево купить земляное повидло – вареную пропитанную горелым сахаром землю с пожарища Бадаевских складов, которую вот такие ловкие бабенки продавали банками. Вернее, Титовы купили землю, а повидло сварили сами.

Очень скоро в Ленинграде ввели продовольственные карточки. Продуктов по ним можно было выкупить так много, что карточки никого не испугали, напротив, обрадовали. Ну кто из ленинградцев съедал 800 г хлеба в день, при том что были и другие продукты? Если это ограничения, то ничего страшного.

Карточки были напечатаны на хорошей бумаге, разноцветные, в аккуратных квадратиках яркие черные цифры. Жене, Юрке и Тане с Олей полагались розовые – детские, по ним выдавали больше сладостей и жиров. У Елены Ивановны зеленые карточки служащей, у Льва Николаевича тоже, но он вскоре ушел на фронт и почти не воспользовался своими. У Ирины Андреевны, Станислава Павловича и Юркиной мамы желтые иждивенческие. Детские действовали для детей до двенадцати лет, потом выдавалась иждивенческая.

Позже и бумага стала плохонькой, и краска едва заметной, но главное – числа в квадратиках совсем иные и с каждой неделей все меньше.

Первое снижение нормы произошло уже 2 сентября, с того дня и началась паническая скупка оставшихся на прилавках продуктов. Но было уже поздно…

Это по желтой иждивенческой карточке в декабре выдавали по 125 г черного, похожего на оконную замазку хлеба, где муки было меньше половины, а есть его можно только подсушенным, иначе завязнет в зубах. В первой декаде декабря, кроме этих «сто двадцать пять блокадных грамм с огнем и кровью пополам», иждивенцы не получали вообще ничего!

Но в сентябре какие-то запасы еще были дома, люди не оголодали, а потому боялись больше бомб и снарядов, сыплющихся с неба, чем голода, и интересовались скорее вестями с фронта, чем из булочных.

Сообщения с фронта неутешительные, даже Женьке понятно, что Красная Армия отступает. Почему? Ну почему?!

Упорное сопротивление фашистам оказывали защитники всех населенных пунктов, за каждую малую высоту шли тяжелые бои, Красная Армия не сдавала позиции врагу без ожесточенного сопротивления. Только почему же фашисты все время одерживали верх?

На севере финны, а с запада и юго-запада к Ленинграду все ближе (и как быстро!) подкатывала грязно-коричневая волна, затапливая один населенный пункт за другим.

Война началась 22 июня, а уже 9 июля сообщили о взятии гитлеровцами Пскова!

– Но ведь Псков Ленинградская область! Враг в нашей области? – ужаснулась бабушка.

Теперь стало понятно, почему столько зениток и противотанковых ежей на улицах, а в некоторых домах даже устроили доты. Юрка со знанием дела объяснил Женьке, что это огневая точка. Огневая точка прямо в городе? Они что, собираются воевать прямо вот здесь? Не как в кино, где доблестные танкисты мчатся на своих быстроходных машинах на врага где-то в поле или перелеске, где бойцы метко стреляют по врагу, а потом поют красивые песни вместе с красивыми девушками. В кино не показывали бои на улицах города, там всегда воевали гуманно, где-то в стороне от мирных жителей.

– А куда же мы денемся, если бои будут в городе?

Юрка только плечами пожал в ответ на неразумный Женькин вопрос:

– Не знаю, как ты, а я буду воевать. Если только фашисты появятся на улицах города, я весь песок, что для тушения зажигалок, на немцев и сброшу. И не только его. Мы с Петькой кирпичи приготовили, с чердака им на головы бросать будем, а еще битых бутылок полведра есть. Если только сунутся, все на них вывернем.

Женька восхитилась сообразительностью друга, они принялись придумывать, что бы еще такое сбросить на врагов сверху, чтобы те сами побежали из города.

Станислав Павлович сказал проще:

– Если до такого дойдет, то каждый будет зубами и голыми руками Ленинград отстаивать. Но грош цена нашим защитникам, если пустят врага на улицы города.

Друзья согласились, что лучше будет, если не пустят.

Словно прислушавшись к чаяньям ленинградцев, защитники оказали такое сопротивление, что продвижение гитлеровцев замедлилось. И все же в самом конце августа слова «после кровопролитных боев оставлен…» прозвучали о Мге. Станислав Павлович объяснил, что это означает перекрытое железнодорожное сообщение с остальной страной.

– Это надолго? – дрогнувшим голосом поинтересовалась Маргарита Семеновна.

– Сам хотел бы знать…

Станислав Павлович добровольно взял на себя обязанности политинформатора их квартиры. Он рассказывал о положении на фронте, объяснял, чем грозит то или иное наступление врага и отступление Красной Армии. По его словам получалось, что немцы вместе с финнами стремятся окружить Ленинград со всех сторон.

Женька не понимала: как это можно приехать на танке в город или село, где живут люди, что-то разрушить, обстрелять, убивать людей…

– Зачем?! Разве можно убивать безоружных людей? Как можно бомбить города, где живут те, кто им не сделал ничего плохого?

Вопросы повисали в воздухе, что могли ответить девочке взрослые? Это война…

Ленинградский горком парии решил, что в каждом доме должен быть свой грамотный политорганизатор, чтобы разъяснять положение на фронте и в городе, а также повышать бдительность граждан и крепить противовоздушную защиту дома. Бабушка твердила, что таким организатором непременно должен быть Станислав Павлович, но в горкоме назначили мелкого комсомольского чиновника, жившего во второй парадной. Он очень любил произносить речи, но совершенно не умел что-то организовывать. А еще любил парадные отчеты. Станислав Павлович старался держаться от этого Дмитрия подальше.

Из горкома тот принес тексты нескольких писем поддержки, которые присылали ленинградцам со всех концов необъятной страны. Юра и Женька решили внести свою лепту и предложили переписать тексты и разбросать в почтовые ящики. Выбрали такой:

«Товарищи ленинградцы! Знайте, что в эти грозные дни с вами вся великая Советская страна. С вами героическая Красная Армия и Военно-Морской Флот, с вами рабочие Москвы, Урала, Донбасса, Баку, Киева, Харькова, Днепропетровска, с вами колхозники Украины, Поволжья, Сибири, с вами горцы Кавказа, охотники Заполярья, хлопководы Узбекистана».

Весь вечер Женька, высунув от старания язык, переписывала это обращение на обыкновенные тетрадные листочки, а Юрка, у которого почерк, как говорила бабушка, «хромал на все буквы», раздавал их в бомбоубежище, когда пришло время спускаться туда по тревоге.

К вечеру следующего дня правая рука у Женьки отваливалась, как и у трех ее подружек, – они все переписывали и переписывали обращение. Отправили тексты родным на фронт, чтобы тоже знали, что страна помнит и поддерживает.

От усталости они начали делать ошибки, и Дмитрий категорически потребовал «прекратить безобразие, пока не наказали всех, а если листовки нужны, то их лучше принесут из типографии». Станислав Павлович утверждал, что тексты, написанные детской рукой, воздействуют куда сильней, чем бездушные канцелярские буквы, просто за девочками надо следить, но вскоре махнул рукой и он.

6 СЕНТЯБРЯ, суббота

Отныне каждые два-три дня в эфире звучали слова: «Слушай нас, родная страна! Говорит город Ленина. Говорит Ленинград».

Фашистская артиллерия опять обстреливала город. Ночью завыли сирены. С начала войны это была 129-я воздушная тревога. 128 раз до этого фашистские самолеты пытались нанести удар по Ленинграду. В общей сложности в этих налетах участвовало 4600 самолетов. Но все предыдущие попытки бомбить Ленинград были безуспешными. Еще одна электростанция перестала давать ток Ленинграду – Дубровская. 6 сентября она оказалась в руках врага.

После работы была возможность отдохнуть. В кинотеатрах демонстрировались фильмы, в Театре имени Ленинского комсомола шла пьеса «Очная ставка», в Театре юного зрителя – «Ревизор»…

8 СЕНТЯБРЯ, понедельник

Гитлеровские войска захватили Шлиссельбург. Ленинград оказался в блокаде. К этому дню в нем находилось 2 миллиона 544 тысячи жителей.

И еще одна беда – в 18 часов 55 минут вражеской авиации впервые удалось подвергнуть город массированному налету. Только на Московский район упало 5000 зажигательных бомб. Вспыхнуло 178 пожаров. Один из них – самый большой – охватил деревянные хранилища Бадаевских складов. Огонь полыхал здесь около пяти часов. Сгорело 3 тысячи тонн муки и 2500 тонн сахара[1].

В 22 часа 35 минут налет повторился. Фугасными бомбами было разрушено 12 домов. Повреждена главная водопроводная станция города. Разрушены два резервуара чистой воды и несколько водопроводных линий. С честью выдержал в эту ночь первое боевое испытание аварийно-восстановительный батальон службы «Водоканал». В короткий срок он ликвидировал весьма серьезные повреждения.

В городе много раненых, обожженных. 24 человека погибло[2].

Говорили, что некоторые школы все-таки открылись 1 сентября. Женькина нет, в ней разместили эвакогоспиталь.

Женя повторила уже сказанное раньше:

– Ничего, откроется 8 сентября!

Хотя было ясно, что до восьмого ничего не произойдет.

Но тут все ошиблись, 8 сентября произошло страшное – немцы взяли Шлиссельбург и замкнули кольцо!

Осада! Город в осаде!

Так твердили все вокруг, хотя по радио ничего такого не говорили.

8 сентября стало для Ленинграда знаковым, со знаком минус. В тот день город пережил первую массированную бомбежку, и ленинградцы поняли, что живут в прифронтовом городе. Теперь аэродромы врага совсем рядом, воздушные бои проходили над самим городом, но главное, немецкие самолеты легче прорывались и сбрасывали свой смертоносный груз, в том числе на жилые кварталы.

По сигналу воздушной тревоги Женька вместе с бабушкой, Станиславом Павловичем и всеми Егоровыми спустились в бомбоубежище. Женя и Юрка предусмотрительно прихватили по книге, хотя свет в подвале плохой. Станислав Павлович предложил не портить глаза при таком освещении, а лучше послушать его рассказ.

Вокруг немедленно собрались все дети, поскольку рассказывал он прекрасно. На сей раз он решил поведать о Батыевом нашествии. Даже те, кто уже изучил этот материал в школе, слушали, затаив дыхание. Такие уроки Станислав Павлович старался проводить каждый раз и до того, и после, это хороший способ отвлечь детей от происходившего наверху.

А там творилось черт-те что! Буханье зениток, вой снарядов, грохот взрывов, какой-то треск, крики… Дрожали стены их, казалось, вечного дома. Если уж толстые стены, на подоконниках которых мог с удобством сидеть человек, дрожат, то какой же силы удары?

Женьке стало по-настоящему страшно. Не только ей, от ужаса глаза округлились у многих и детей, и взрослых. Это позже ленинградцы научились относиться ко всему спокойней, даже не спускались в бомбоубежища, а в сентябре еще дрожали от каждого взрыва. Первые походы в бомбоубежище вообще были сплошным кошмаром. Оказалось, что тренировка – это одно, а жизнь совсем иное. Когда жильцы всех квартир с детьми, котами, чемоданами, узлами попытались спуститься вниз, подгоняемые воем сирен и разрывами снарядов, парадной лестницы оказалось мало. Кто-то что-то уронил, кто-то упал сам, начались настоящая давка и паника. Потребовался зычный голос Станислава Павловича, чтобы перекричать мечущуюся толпу. К сентябрю и число жильцов в доме уменьшилось, и действовать стали слаженно, давок уже не было.

В тот день самое страшное увидели, когда после отбоя воздушной тревоги вышли наверх. Полнеба над Ленинградом заволокло каким-то черным дымом с юга.

– Бабушка, что это?!

Ответила не Ирина Андреевна, а какой-то мужчина, более осведомленный:

– Бадаевские склады разбомбили…

Даже если бы он сказал, что разбомбили Римский Колизей, Женька поняла не больше. Но взрослые стали задавать вопросы:

– Там что, лаки и краски?

– Нет, там продукты. То ли еще будет…

– То есть это вот продукты горят? – почему-то шепотом переспросила соседка с третьего этажа.

– Мука и сахар. Потому дым такой черный.

Эту страшную картину – черный дым над городом – запомнили все ленинградцы. Потом пожаром на Бадаевских складах объяснили нехватку продовольствия в городе и блокадный голод, хотя ясно, что там не было столько продуктов, чтобы Ленинград мог прожить хотя бы одну зиму.

– Значит, будет голод, – четко, почти по слогам произнес дворник Петрович и сам испугался своей откровенности. Разве можно такое говорить вслух? Обвинят ведь в распространении панических слухов и отправят куда похуже.

Но его короткая речь уже подействовала на окружающих. К страху перед несущейся с неба смерти прибавился страх перед голодом.

Склады горели несколько дней, но глазеть на страшный черный дым скоро надоело, нашлось на что посмотреть и без этих складов. Киевская слишком далеко от их дома, чтобы туда сбегать, а вот на разрушенный бомбой дом на Невском смотреть бегали. Это было немыслимо – вместо вчерашнего дома стоял его скелет, а обвалившиеся стены открыли внутренности квартир, в которых на местах осталась часть вещей…

Стало страшно до холода в животе.

– Это ведь могут и в наш дом так же?!

– Могут.

– А если бы там были люди?!

– Если не спустились в бомбоубежище, то погибли…

Теперь при первых звуках сигнала воздушной тревоги Женька мчалась в бомбоубежище впереди всех. Бомбили каждую ночь по несколько раз, к тому же начались артобстрелы из дальнобойных орудий, сигнал тревоги звучал то и дело. Это страшно выматывало, ведь многим утром нужно идти на работу, кому-то в магазин за продуктами, да и вообще, не спать которую ночь подряд…

Ленинградцы не подозревали, что это даже не вершина айсберга, а его самая крошечная макушечка, что много месяцев кошмара впереди, такого кошмара, какой не видел ни один город ни в одной стране мира. Кошмара под названием БЛОКАДА.

Город уже был в осаде, но трагедия только разворачивалась. И одними из главных жертв этой трагедии стали ленинградские дети.

Из Директивы

Начальника штаба

Военно-морских сил Германии

от 22 сентября 1941 года:

«…дальнейшее существование этого крупнейшего населенного пункта не представляет никакого интереса.

В этой войне, ведущейся за право на существование, мы не заинтересованы в сохранении хотя бы части населения»[3].

Женька решила, что, если нельзя в школе учиться, значит, надо помогать раненым в госпитале, который там разместился. А что, вполне логично. Они с Тамарой и Зоей были очень горды такой придумкой и, не теряя времени даром, отправились к начальнику госпиталя предлагать свои услуги.

Начальник отнесся к появлению неожиданных помощниц серьезно, только поинтересовался школьными отметками по чистописанию. Женька с гордостью сообщила о пятерке за все диктанты в году, а вот Тамаре пришлось покраснеть. У нее была тройка, причем полученная с трудом, ну не давались бедолаге грамматические правила!

– Зато у нее почерк прекрасный! – заверила начальника Зоя.

– Да, а ошибки мы будем исправлять, – поддержала подругу Женя.

Начальник кивнул:

– Хорошо, там ведь не только писать, но и читать нужно.

– Что читать?

– Полученные письма, газеты, даже просто стихи. Стихи хорошие знаете?

Подруги горячо заверили, что знают, и не одно, и читают все трое с выражением, их Клавдия Никифоровна очень хвалила!

– Ну если сама Клавдия Никифоровна… Хорошо, идите в отделение, Сима вас отведет. Там разберетесь, кому читать, кому писать, а кому ошибки проверять.

Сима оказалась улыбчивой девушкой, чувствовалось, что ее любят больные, едва успевала отвечать на приветствия. В коридоре она поинтересовалась у девочек, не трусихи ли те.

– Нет! – решительно замотали головами подружки.

– Там лежат тяжелые, у некоторых нет рук, другие слепы, третьи все время стонут… Не испугаетесь?

У храбрых подруг дрогнуло внутри, но все три еще решительней замотали головами. И вдруг Зоя сообразила:

– Ой, это же наш класс! Мы в этой классной комнате учимся… учились…

– Вот и расскажите раненым об этом.

Только переступив порог классной комнаты, превращенной в палату, Женька поняла, что переоценила свои силы. Вместо парт в классе стояли кровати, на них лежали забинтованные люди. Пахло лекарствами и чем-то неприятным, кто-то стонал, кто-то ругался и требовал утку…

Девочки растерялись, а Сима пообещала дать утку немедленно и громко объявила, что привела помощниц:

– Кому надо письмо написать или прочитать?

Домой подруги вернулись поздно, Женька даже боялась, что ее начнут ругать, но бабушка серьезно сказала, что это ее вклад в дело победы над врагом.

– Большой вклад, Женя. Только постарайся не задерживаться допоздна, это опасно.

Женька обещала.

Весь вечер, а потом и в газоубежище, куда пришлось спускаться трижды за ночь из-за воздушной тревоги, она снова и снова повторяла услышанные солдатские истории.

От ужина отказалась, в госпитале их напоили сладким чаем с сухарями.

Раненые расспрашивали подружек о довоенном житье-бытье, об учебе, любимых учителях и уроках, заодно вспоминали сами. Всем казалось, что лучшей жизни, чем до войны, и быть не может. Это здорово поднимало настроение.

Но вот Зою спросили о сестричке и братике. Когда она, заикаясь, рассказала о гибели детей в Лычково и о маме, которая так и не вернулась из розысков, все помрачнели, а с одним из бойцов, который лежал без ног, даже случилась истерика. Он требовал, чтобы его выписали и отправили на передовую:

– Мне все одно не жить, а я смогу под танк заползти и вместе с собой взорвать! Таких, как я, надо не в тыл отправлять или в госпитале держать, а на передовую!

Его поддержали многие, даже те, что лежали с забинтованными глазами.

Начальник госпиталя, пришедший успокаивать раненых, потом только головой качал:

– Если бы ненавистью врага можно было уничтожить на расстоянии, то сегодня немцы понесли бы огромные потери. И все же осторожней. У Смирнова кровотечение открылось, им нельзя так резко.

18 СЕНТЯБРЯ, четверг

18 сентября артиллерия противника выпустила по Ленинграду 193 снаряда. Обстрелу подверглись не только районы, прилегающие к линии фронта, но и центр города, где никаких военных объектов нет. Шесть снарядов разорвалось на Марсовом поле, три – на Невском проспекте, у домов № 20, 21, 22. Два снаряда разорвались вблизи Театра оперы и балета имени С. М. Кирова. Обстрелу подвергся педагогический институт имени А. И. Герцена. Фугасная бомба попала в хирургический госпиталь (улица Розенштейна, 28/30).

6 ОКТЯБРЯ, понедельник

Запасы топлива в городе настолько сократились, что 6 октября горком партии вынужден был принять постановление о проведении лесозаготовок на территории лесоохранной зоны.

Катастрофически сокращались запасы продовольствия. Некоторое количество его удавалось доставлять баржами по Ладожскому озеру, что, однако, не спасало положения. А в этот день и вовсе не повезло: самолеты противника разбили четыре баржи, груженные мукой и боеприпасами.

Дважды Ленинград подвергался бомбежке. Из 80 сброшенных на город бомб 6 не разорвались, а 28 упали в воду. Остальные натворили немало бед. 27 человек погибло, более 50 ранено.

– Мы получили задание собирать бутылки! – гордо объявил Юрка.

– Бутылки? Это твоя помощь фронту? – расхохоталась Женя.

В ответ Юрка презрительно фыркнул:

– Глупая девчонка! Бутылки нужны для зажигательной смеси, чтобы бойцы танки взрывали.

Бабушка подтвердила:

– Да, так делают, я читала.

– Мы тоже будем собирать бутылки! – объявила Женя и помчалась к Тамаре с невиданным предложением.

За следующие пару дней они облазили все задворки, обнаружив немало интересного и даже страш ного.

Но много бутылок набрать не удалось. Молочные не подходили, кроме того, бутылки обычно не выбрасывали, а сдавали. Пришлось обходить квартиры и спрашивать у жильцов, немало их озадачивая таким вопросом.

Зою забрала к себе другая ее тетка куда-то в пригород, девочка очень не хотела ехать, но куда денешься, жить-то как-то надо.

Женя с Зоей прощались так, словно точно знали, что больше никогда не увидятся. Стало страшно…

Станислав Павлович, который был мобилизован на рытье окопов, привез полный рюкзак белых грибов, причем сушеных! Бабушка ахнула:

– Откуда?

– Выменял на портсигар.

Бабушка только головой покачала. Портсигар был дорогой, но сушеные белые грибы тоже недешевы.

Наверное, если бы все, что за начало осени принесли в дом Ирина Андреевна и Станислав Павлович, досталось их семье, получилось прожить зиму, не особенно голодая. Но как можно кушать в своей комнате, зная, что рядом голодные Таня и Оля, Юра, Елизавета Тихоновна и Егор Антонович… А другие соседи, которые едва передвигали ноги?

Ирина Андреевна и Станислав Павлович с первого дня завели правило: все поровну на всех, даже на Маргариту Семеновну.

– У нас теперь коммуна? – чуть смущенно вопрошала Маргарите Семеновна, когда ее впервые пригласили ужинать.

– В коммуне выжить легче, – спокойно ответил Станислав Павлович.

7 октября 1941 года в секретной директиве верховного командования вооруженных сил было: «Фюрер снова решил, что капитуляция Ленинграда, а позже – Москвы не должна быть принята даже в том случае, если она была бы предложена противником…» («Нюрнбергский процесс», т. 1, с. 784).

По городу прокатился страшный слух: немцы в Урицке![4] Говорили, что они прямо-таки захватили обычный трамвай и на нем собирались ехать в центр города.

Газеты вышли с большой передовицей «Враг у ворот!». Егор Антонович сказал, что если ворота – это станция Лигово в Урицке, то ворота открыты настежь. Елизавета Тихоновна страшно испугалась неосторожных слов мужа, кажется, они впервые за много лет поссорились…

Это плохо, если уж все будут бояться разговаривать друг с другом, то станет совсем страшно.

По-настоящему страшно уже вторую неделю, с тех пор как немцы разбомбили Бадаевские склады. Женьке не сахара было жалко, ужасен черный дым, который накрыл город, хотя были те, кто любовался этой картиной. Да-да, одна девушка восхищенно ахала, мол, какая зловещая красота. Нашла, чем восхищаться! От их улицы Чехова до Киевской далеко, но даже сюда долетела эта едкая горелая вонь. Поговаривали, что там сгорели все продукты, запасенные Ленинградом, и теперь наступит голод. Но об этом тоже нельзя говорить.

Женька с Юркой решили, что готовы голодать, только бы не голодали наши бойцы, только бы им хватало всего – еды, а главное – патронов и снарядов, чтобы разбить проклятых фашистов поскорей!

Наконец получили известие от Милы. Она ведь как уехала тогда окопы рыть, так и пропала. Мама узнавала, но не нашла ее, думали, что погибла, но Мила писала, что они действительно попали под обстрел, ей чудом удалось выжить, даже не пострадав, зато она познакомилась с чудесной женщиной и теперь живет у новой знакомой и работает тоже с ней. Сообщить о месте работы и месте жительства не может. Позже еще напишет или даже придет.

Бабушке и Станиславу Павловичу очень не понравилось это письмо, оно попахивало ложью, как сказала бабушка. Но что они могли поделать, как найдешь Милу? Оставалось только ждать, когда сама объявится.

19 ОКТЯБРЯ, воскресенье

Тревожная весть из столицы: в связи с угрожающим положением, создавшимся на подступах к ней, и с целью мобилизации усилий войск и населения на отпор врагу Государственный Комитет Обороны 19 октября принял решение о введении с 20 октября в Москве и прилегающих к ней районах осадного положения…

20 ОКТЯБРЯ, понедельник

Запасы продовольствия в Ленинграде катастрофически тают. Осенняя непогода затрудняет перевозку продуктов по Ладоге. То, что доставляют в осажденный город несколько десятков транспортных самолетов, равносильно капле в море. Пробить брешь в блокадном кольце поистине жизненно важно…

В городе полностью иссякли запасы ячменной муки, добавлявшейся в качестве примеси к ржаной муке. Теперь хлеб в Ленинграде начали выпекать с добавлением льняного жмыха, отрубей, овсяной, соевой, солодовой муки и муки из затхлого зерна. Общее количество примесей в хлебе составляет теперь 37 процентов.

25 ОКТЯБРЯ, суббота

Ленинградский горком партии принял постановление, обязывающее исполком Ленгорсовета организовать нормальные занятия в старших классах ленинградских школ. Этим же постановлением начальнику гарнизона предложено освободить 31 школьное здание, занятое военным ведомством, а горвоенкомату – выделить для военного обучения в школах 37 командиров запаса.

Занятия учеников первого, второго, третьего, четвертого, пятого и шестого классов должны проходить в бомбоубежищах и красных уголках домохозяйств.

Ночью дежурившая в подъезде Глафира Ивановна заметила, что какой-то мужчина сигналит фонариком в небо. Это был корректировщик, о которых предупреждали. Он подавал световой сигнал немецким самолетам! Глафира Ивановна успела позвать свою сестру Светлану и тетю Полю, женщины набросились на этого корректировщика и подняли такой шум, что сбежались остальные. Бабушка сказала, что шпион был парализован страхом от решимости женщин и им удалось диверсанта скрутить и сдать милиции. Вот как справляются советские женщины, ленинградки, с немецкими диверсантами!

А сколько шпионов заброшено в Ленинград? Надо быть очень бдительными, тут Женя с Юркой согласна.

Мама не на казарменном положении, но почти не выходила из операционной, поспит немного в соседней комнатке и снова к столу – очень много раненых с фронта и после бомбежек. Она не оперировала сама, но заканчивала операции, зашивая за хирургом. Это большая помощь, он в это время мог отдохнуть или оперировать кого-то другого.

Ходить к ней нельзя, чтобы не мешать.

Бабушка решила, что должна пойти работать, а с детьми справятся остальные. К тому же рабочий паек не помешает.

Она пошла в цех по пошиву одежды для красноармейцев, его организовали в соседнем с Гостиным Двором доме. Женя напросилась с ней сначала просто посмотреть, потом ей поручили пришивать завязки. Бабушка радовалась:

– Видишь, и твои золотые ручки пригодились.

Девочка пришивала старательно, ведь от этого могла зависеть жизнь бойца. Да-да, вдруг у него в неподходящий момент оторвется тесемка на рукаве, и это помешает меткому выстрелу?!

Сразу стало понятно, что домой ходить не придется, но никто не возражал, чем дольше будут работать, тем больше сделают. Хватило бы материала. Его пока хватало. Грохотали швейные машинки, росли стопки пришитых тесемок. На третий день к Жене присоединилась Зоя. У нее тоже хорошо получалось. Девочки решили, что это даже полезней, чем читать и писать для раненых бойцов.

Работницы не бегали в убежище, некогда, ведь пока туда, потом обратно… сколько за это время можно сшить!

Бомба попала в соседний дом, а будто в них. Рухнуло, кажется, все, вылетели стекла, обвалилась штукатурка, попадали лампы и все, что было под потолком.

Бабушка, возле которой сидели Женя с Зоей, успела толкнуть их на пол и повалиться сверху сама. На их счастье, волной сбросило и большущую гору изделий. Женщин завалило сразу всем – штукатуркой, стеклами, рубахами и разбитой мебелью. Стало вдруг совершенно тихо, хотя понятно, что должно грохотать, ведь налет еще не прекратился.

Они трое остались живы и были не очень сильно посечены стеклами, а вот любимица цеха тетя Тая погибла, и две девушки, что сидели у самого окна, тоже. Многие были серьезно ранены, ведь стекла острые. Машинки оказались испорчены.

Работниц перевязали и отправили домой. У Иды Исаевны порезано лицо, даже в глаз стекло попало. Женьке стало страшно, ведь как только начинается бомбежка или даже артобстрел, стекла летят во все стороны, их выбивает взрывной волной. Значит, вот так может посечь кого угодно – и маму, и бабушку, и даже саму Женьку? И не только в цеху, но и дома?

Юрка смотрел на забинтованную голову подруги почти с завистью, Женька с Зоей стали героинями, но сами себя такими не чувствовали.

Вечером Женя тайно призналась Юрке, что было очень страшно, особенно когда оглушило и стало совсем тихо. Она не понимала, что засыпана и может погибнуть, но чувствовала, что это конец. Приятель возразил:

– Все равно ты молодец!

– Жалко, что женщины погибли.

Цех восстанавливать не стали, и бабушка не смогла бы работать, у нее язва, нельзя волноваться, и надо питаться по часам и калорийно. Да где их взять, эти калории, если в магазинах пусто? И их казавшиеся огромными запасы таяли как снег на солнце. Это происходило потому, что Ирина Андреевна и Станислав Павлович подкармливали всех вокруг. По-настоящему Ленинград еще не голодал, но у многих не хватило ни времени, ни денег или даже сообразительности, чтобы своевременно сделать запасы. Ирина Андреевна, подсовывая очередной мешочек или кулек какой-то бедолаге, радовалась:

– Вот и мои запасы пригодились. Зря Левушка ворчал.

Тогда никто не подозревал, что голод впереди и никакие даже самые большие запасы в кухонных буфетах не спасут от него в грядущую страшную блокадную зиму.

В Ленинграде не говорили «блокада», твердили, что город в осаде, а осаду вот-вот снимут, прогонят фашистов, и жизнь наладится. А пока надо потерпеть, сделать все, чтобы помочь фронту, – это главное.

3 НОЯБРЯ, понедельник

В 103 школах Ленинграда сели за парты более 30 тысяч учащихся старших классов. Несколько раньше, в конце октября, в красных уголках домохозяйств и бомбоубежищах к занятиям приступили 60 тысяч младших школьников (с первого до шестого класса)[5].

Впрочем, и старшеклассникам нередко приходилось менять классы на бомбоубежища. Только сегодня враг выпустил по городу 100 снарядов и сбросил на него 51 фугасную бомбу.

Старшеклассники пошли в школы, было их немного – и учеников, и учителей, и самих заработавших школ. Что делать со средними, пока неизвестно, а вот с младшими учителя стали заниматься прямо в красных уголках ЖАКТов или выделенных помещениях.

Юра уже относился к средним, а вот Женьку позвали учиться. Учительница из соседней школы Вера Александровна старалась не слишком утомлять малышей, но и спуску не давала. Как положено, взяли тетради, наполнили чернилами непроливайки, у кого были, принесли учебники. У Женьки были. Во-первых, сохранил свои Юрка, а недостающие ей успели купить перед планируемым отъездом на дачу.

Но учиться получилось недолго, при очередном обстреле ранило саму Веру Александровну, а потом в помещении ЖАКТа стало слишком холодно, чтобы малыши могли просидеть там хоть пару часов. В квартирах не теплее, но там можно закутаться в сто одежек и забраться под одеяло. Кроме того, в ЖАКТе тоже вылетели стекла, а осветить даже небольшую комнату парой коптилок так, чтобы были видны буквы в тетрадках и книгах, попросту невозможно.

– Ничего, будем пока учиться дома! – бодро объявила Женька и взялась за столь нелюбимую ею математику.

Удивительно, но когда в классе было тепло и светло, заниматься этой самой математикой вовсе не хотелось. А теперь, когда свет только от коптилки или буржуйки, хочется.

Юрка предложил пока заняться устным счетом:

– Будем мозги тренировать, чтобы не замерзли и не усохли.

Он на два класса старше, должен бы учиться в пятом, а потому учить Женьку ему нетрудно. Они тренировали мозги даже в очередях за хлебом и позже водой. Это хорошо отвлекало.

6 НОЯБРЯ, четверг

В канун 24-й годовщины Великого Октября гитлеровцы подвергли город на Неве жестокой бомбардировке. Немало было разрушений и жертв. Моховая, 30, 38, 42; Белинского, 3; Фонтанка, 119, 127, 133; Суворовский, 32б; Мойка, 10 и 12; Мошков переулок[6], 5/19, – это далеко не полный перечень очагов поражения, возникших при бомбардировке, начавшейся в 18 часов 20 минут.

В 19 часов 45 минут одна фугасная бомба разрушила два дома на Таврической улице, 29 и 31. Только здесь погибло 22 и ранено 24 человека.

От прямого попадания бомбы обрушился массивный сводчатый потолок здания в Петропавловской крепости, где находилось общежитие типографской команды фронтовой газеты «На страже Родины». Всю ночь работники редакции раскапывали груды битого кирпича. Спасти удалось только одного красноармейца. Остальные 13 погибли.

Всего в канун праздника на город упало более 100 бомб весом от 50 до 1000 килограммов. Среди них были впервые сброшены на Ленинград бомбы замедленного действия с часовыми механизмами и противосъемными приспособлениями. Попытка вынести и разрядить одну такую бомбу закончилась трагически. Она разорвалась, убив 5 и тяжело ранив 8 бойцов МПВО. Артиллерийский обстрел, начавшийся в 11 часов 35 минут, длился до 18 часов 50 минут. В 21 час начался новый обстрел. От бомб и снарядов 6 ноября пострадало 333 ленинградца.

В честь завтрашнего праздника сегодня детям было выдано по 200 граммов сметаны и по 100 граммов картофельной муки. Взрослые получили сверх скудной продовольственной нормы по пять соленых помидоров.

8 НОЯБРЯ, суббота

Пал Тихвин. Враг перерезал железную дорогу, по которой к Ладожскому озеру доставлялись грузы, предназначенные для осажденного Ленинграда. Положение еще больше усложнилось. Пришлось провести новое снижение продовольственных норм. На этот раз оно коснулось войск фронта. С 8 ноября суточный хлебный паек каждого военнослужащего урезан на 200 граммов.

13 НОЯБРЯ, четверг

Снова, уже в четвертый раз, снижены нормы выдачи хлеба. По рабочей карточке с 13 ноября выдается 300 граммов хлеба в день, по карточкам остальных категорий населения – 150. Качество хлеба еще более ухудшилось. В муку, и без того включавшую многие примеси, стали добавлять не менее 25 процентов целлюлозы – клетчатки, получаемой при специальной обработке древесины.

Женя с Юркой весь день таскали воду и песок на чердак. Воду набирали у Пети в квартире на пятом этаже, передавали по цепочке к лестнице на чердак, а там забирали Валентина Кузьминична и Аллочка. Аллочке всего шестнадцать, но она на правах самой старшей из детей дома командовала остальными. Удивительно, но даже Юрка ей подчинялся. Вообще-то Алла командир толковый. Это она поставила всех в цепочку, после того как Петька, столкнувшись с Колей, вылил на себя полведра воды.

А еще нужно было пополнить корыта с песком. Это куда тяжелей, ведь таскать приходилось со двора, да и песок тяжелей воды. Валентина Кузьминична ругала Юрку за то, что набирает слишком много, мол, наживет себе грыжу, вовсе ничего таскать не сможет. Кажется, Юрка испугался этой самой грыжи. Женя спросила у мамы, что это такое, та объяснила. Да уж, грыжу лучше не наживать…

Мама дома все реже, она не на казарменном положении, но ходить домой некогда, приходится спать прямо в больнице. Медсестрам рядом с операционной выделили комнатку, где всего одна кровать. Спят по очереди те, кто стоять у стола уже не может. Жалко маму и других, но помочь нечем. Туда не пускают.

На улице все холодней, словно не осень, а уже зима.

И в квартирах вода из крана тоже совсем не горячая, мыться трудно. И в банях вода чуть теплая, а в раздевалках пар изо рта. Легче тем, у кого печи хорошо работают, но дров мало, не запаслись до октября, а теперь где взять? Если немцев до зимы не прогонят, то неизвестно, как люди зимовать будут. Хоть бы немцев прогнали поскорей, не то совсем противно будет в холодных квартирах.

Запретили использовать электроприборы, можно только зажигать лампочки. А еще управдом сказал, что лампы должны быть синие, такие меньше врагу с воздуха видны, даже если светомаскировка неплотно прикрыта. Сказал и первым вкрутил синюю лампу в парадной.

Это так противно. Под ней все бледные, словно мертвецы.

Станислав Павлович и бабушка решили пока дома не вкручивать, лучше накрыть абажуром пониже и светомаскировку аккуратно закрывать.

Домазали последние балки перекрытий на чердаке…

Это важная придумка ленинградских химиков. Молодцы, изобрели смесь, которая не дает гореть деревянным балкам. Вымазали все, даже по два раза. Можно бы и крышу, но на металле эта смесь не держится, так объяснил Юрка. Откуда он знает? Наверное, слышал на чердаке, его на чердак пускают, а Женю нет. Подумаешь, два года разницы! Даже неполные два, а если по годам рождения считать, то и вовсе один! Только ей десять в ноябре исполнится, а Юрке в январе будет двенадцать.

В их коммуналку пришла первая похоронка.

Женя с Юркой пришли с чердака, куда снова таскали песок, и, едва перешагнув порог, поняли, что что-то случилось. Бабушка тихо произнесла:

– Юра… папа…

Из их комнаты неслись рыдания и крики Юркиной мамы. На столе лежал белый лист извещения. Юрка молча опустился на стул, Женя топталась рядом, не зная, что сказать. Тетя Дуся продолжала причитать, то прижимая к себе ревущих Таню и Олю с жалобным воплем «сиротинушки!», то вдруг отталкивая:

– Да лучше бы я вас и вовсе не рожала!

Ирина Андреевна скомандовала детям:

– Ну-ка, выйдите!

Юра даже с облегчением потянул за собой сестренок.

В коридоре было слышно, как бабушка выговаривает Юркиной маме про детей, про обязанность вырастить их хорошими людьми даже без отца…

– Да как же я троих одна без мужа выращу?! – взвыла в ответ Евдокия.

– А мы на что?! Мы здесь все одна семья, так что не думай отчаиваться. У тебя Юрка вон какой, настоящий мужик растет…

Женя посмотрела на настоящего мужика и увидела, что тот плачет. Юрка плакал! Такого не бывало, он мог дать сдачи, мог подраться до разбитого носа, но не плакал никогда! Не зная, чем утешить приятеля, Женька вдруг предложила:

– Юр, давай, у нас будет один папа на двоих? Мой папа будет общим. У нас же много общего, бабушка вон на всех нас одна…

Неизвестно, согласился бы приятель или нет, но в это время вернулся с дровами Станислав Павлович, услышал из-за двери новые причитания тети Дуси и голос бабушки, поманил детей к себе:

– У меня книга новая есть. Ну-ка, почитайте девчонкам…

Книга была вовсе не новая, она старая, просто Станислав Павлович хотел, чтобы дети отошли от двери. Юрка раскрыл книгу и принялся читать какое-то детское стихотворение деревянным голосом, но посередине второй фразы замер. Таня затеребила брата за рукав:

– Юр, ну, Юр, чего ты молчишь?

– Ненавижу фашистов…

Он сказал это тихо и как-то так, что у Женьки мурашки по коже побежали. Станислав Павлович вздохнул:

– Да… кончилось ваше детство, ребятки…

Юрка теперь сирота, наполовину, но сирота. Как-то не верилось, что дядя Витя больше не придет никогда.

Но сирот и пострадавших от проклятой войны вокруг становилось все больше. Погиб папа Ани Высоцкой, убило маму Сережки Тарасова, тяжело ранило Степана Николаевича, бывшего управдома, остался без ног папа Марины Соколовой… да разве всех перечислишь…

Юрка предложил завести тетрадь и записывать:

– Это будет наш счет фашистам. Мы его обязательно предъявим.

Они стали записывать. Получилось много, слишком много, чтобы охватить это умом. Друзья не знали, что все только начинается, но уже догадывались об этом. Вот она, война…

– Почему товарищ Сталин до сих пор не прислал нам помощь? Неужели он не знает, что Ленинград в осаде?

Станислав Павлович вздохнул:

– Москве сейчас самой трудно, враг почти у города.

– Москва тоже в осаде?!

– Нет, что ты! – даже испугался Станислав Павлович. – Но немцы стянули туда много войск, даже с нашего фронта сняли. Этим Москва нам помогла, Ленинград не стали штурмовать.

Очень хотелось спросить, почему же так произошло, где советские доблестные соколы, как они допустили, что враг у ворот Ленинграда и даже Москвы? Разве Красная Армия не самая сильная в мире? Закрадывалась мысль: неужели немцы сильнее?! Страшная мысль, допускать которую никак нельзя, ведь если она окрепнет, то и надежда пропадет.

Это Женька понимала без всяких взрослых разъяснений. Понимала, а потому вопросы про силу Красной Армии не задавала. Красная Армия самая сильная, просто оказалась застигнута врасплох. Вот переформирует свои части и даст отпор врагу, погонит проклятых фашистов до самого Ла-Манша!

Только бы успела до зимы, а то уже октябрь, а изменения лишь к худшему. Сколько можно переформировываться?

Фраза «тяжелые кровопролитные бои» стала обыденной. И страшное слово «оставили» тоже. Неужели однажды после этого слова прозвучит «Москва» или «Ленинград»?! Нет, это будет только тогда, когда умрет последний ленинградец! А пока хоть один жив, гитлеровцев в город на Неве не пустят.

Станислав Павлович сказал, что, чтобы не оставалось времени на глупые мысли, себя нужно как можно больше нагружать работой – физической и умственной. Сказал и принялся нагружать. Ему помогала Ирина Андреевна. Они словно сговорились, то и дело придумывали Женьке и Юре какие-то дела, давали задания или просто чему-то учили.

Женькина бабушка вдруг объявила, что надо идти в Летний сад. Женя ахнула:

– Гулять?!

– Листья собирать.

Это несерьезно – собирать листья, когда город в осаде, но Станислав Павлович строго приказал и Юрке идти с женщинами. Пришлось подчиниться приказу. В результате сам Станислав Павлович с Иваном Трофимовичем отправились куда-то «на разведку», а Ирина Андреевна повела Юру, Женьку, сноху Ивана Трофимовича Полину и ее дочку Аду – в Летний сад. С собой взяли большие мешки, которые наспех сшили из трех покрывал.

Было странно, к чему им Летний сад, мешки и листья?

Ирина Андреевна объяснила просто:

– Будем делать махорку.

Так хотелось поваляться в опавших листьях, но детям не позволили, накричав:

– Вы для чего сюда пришли, баловаться?

Листьев набрали целых три мешка, плотно их набили и потащили домой. Но первый же милиционер остановил:

– Что это?

Ирина Андреевна ответила честно:

– Опавшие листья собрали.

Он не поверил.

– Зачем?

И снова она совершенно честно объяснила:

– Будем сушить и делать берклен.

– Что делать?

Ирине Андреевне пришлось объяснять, что берклен – замена табака.

Дул просто-таки ледяной ветер, стоять на набережной холодно, а милиционер все пытал и пытал. Потом покачал головой:

– Хитрая вы. Надо своей жене подсказать. Спасибо за совет.

Наверное, Ирина Андреевна выдала ему секрет табака.

Женька вдруг сообразила:

– Бабушка, а зачем нам табак, у нас же никто не курит.

– Обменяем на продукты, – спокойно ответила Ирина Андреевна и взвалила на плечи свой мешок.

Мешки не тяжелые, но зачем их нести, когда можно тащить?

Юрка свой так и потащил, но его тут же заставили нести:

– Возьми ты за завязанный край, а девчонки пусть за уголки схватятся. Нельзя мешки тащить волоком, они скоро порвутся, а нам еще не раз куда-то ходить.

Женька не противилась, а вот Ада… Не зря Иван Трофимович говорил, что с такой Адой никакого другого не надо. Она не столько тащила, сколько тянула свой угол назад, а когда ей сказали об этом, заявила, что просто не успевает. В конце концов Юра с Женькой отогнали Аду, взвалили мешок Юрке на спину, и Женька стала поддерживать его снизу.

Юрка злился: Ада старше Женьки на целых полгода, но какие они разные. Женька не плачет, ничего не требует и ведет себя как взрослая, а эта дурында все время канючит. Кушать она хочет! Словно другие не хотят. Все хотят, но надо экономить.

Потом женщины ходили за листьями еще раз, но Юра уже не пошел, нашел дела поважней. А Женька пошла и несла тот самый мешок обратно сама, отказавшись от помощи дурной Ады. А потом они еще ходили и собирали опавшие листья, особенно дубовые, вдвоем с Ириной Андреевной. Набрали очень много, по всей квартире были разложены эти прелые листья, запах вкусный стоял, хотя и тяжелый.

Ирина Андреевна затопила печь в кухне и листья сушились на ней. В обязанность Женьки входило следить, чтобы не сгорели, переворачивать, снимать и подкладывать новые. У Юры была более важная задача – следить за дровами в печке. Огню нельзя дать погаснуть, но и большой разводить не следовало, чтобы не спалить и чтобы лишние дрова не тратить.

Листьев насушили много, но половину отдали Ивану Трофимовичу. Это было нечестно, ведь Ада почти ничего не делала в парке, да и листья не сушила. И вообще Юрка терпеть не мог эту Аду. Она называла себя большой рядом с Женькой и маленькой, если это выгодно, чтобы от нее ничего не требовали.

Бабушкина подруга Вера Игнатьевна жила со своими двумя детьми и их семьями в Сосновке. Это казалось далеко-далеко, но бабушка и Станислав Павлович почему-то решили их навестить. Обратно притащили целых два мешка – один с капустной хряпой, а второй с сосновыми ветками и еще какими-то веточками. На вопрос, зачем это, объяснили, что про хряпу говорить глупо, ясно зачем, в ней витамины полезные, а хвоя для отвара против цинги, веточки же пойдут вместо чая.

Женя попробовала пожевать сосновые иголки, но тут же выплюнула:

– Какая гадость!

– Это надо пить в виде отвара, иначе зубы вывалятся.

– Но у меня уже выпадали зубы и новые выросли.

– Если из-за цинги выпадут, то не вырастут. И вообще, цинга – это страшно. Потому нравится или нет, а пить будете.

Бабушка строгая, если скажет живого таракана проглотить, то проглотишь.

– Еловые приятней, они кисленькие и не так смолой пахнут, – успокоил детей Станислав Павлович.

А по поводу таракана он сказал, что и их тоже едят, мол, сушат, толкут и добавляют в пищу.

Женьку чуть не вывернуло от этих его рассказов. К счастью, принесли письмо от папы. Это такая радость!

Юрка совершил подвиг.

Сам он так не считал, а вот Станислав Павлович считал.

Юра дежурил на чердаке, когда во время бомбежки сверху посыпались зажигалки. Одна из них упала совсем рядом, еще мгновение, и она начала бы «разбрызгиваться», то есть плевать во все стороны горючей смесью. Юрка не испугался, не убежал, но не двигался с места, глядя на зажигалку как зачарованный.

Его оттолкнула соседка со второго этажа:

– Чего стоишь?! Тушить надо!

Она схватила бомбочку щипцами, чтобы сунуть в песок, но неудачно: щипцы сорвались, и зажигалка просто упала на песок. Теперь очнулся и Юрка, он принялся забрасывать уже начавшую плевать огнем зажигалку песком из той же кучи. У него в руках была лопата, а соседка помогала просто горстями. Потом к ним подбежали еще дежурные, и чердак был спасен.

Юрка не стал хвастать и выставлять себя героем, даже когда сказали, что это он потушил зажигалку. Наоборот, признался, что промедлил, испугался.

Станислав Павлович возразил:

– Но ведь страх победил?

– Нет, не победил. Если бы не Екатерина Васильевна, которая первой за бомбу схватилась, я бы так и стоял.

– Юра, то, что ты не сбежал, бросился помогать и не ушел после этого, означает, что ты страх победил.

Все равно Юрка себя героем не считал и хмурился, если кто-то его так называл.

Ирина Андреевна сказала, что настоящие герои так себя и ведут.

Женя очень гордилась тем, что с ней рядом живет настоящий герой.

У ленинградцев появился свой черный юмор.

«Меняю одну большую фугаску на две маленькие зажигательные в разных районах города».

«Меняю новый баян на буханку хлеба. Старую тещу вместо хлеба не предлагать, своя имеется»…

Самый длинный трамвайный маршрут пролегал от острова Голодай (остров Декабристов) до Волковского кладбища. Когда стало совсем голодно, была в ходу горькая усмешка, мол, как трамвай четвертый номер – поголодаю, поголодаю и на кладбище…

Иждивенческие карточки, по которым была самая маленькая продажа продуктов, даже меньше, чем на детские, прозвали «изможденческими». Именно на них можно было купить те самые «сто двадцать пять блокадных грамм с огнем и кровью пополам», это были карточки смертников, без добавок не протянуть и месяца.

Но и такой юмор быстро сходил на нет.

Торчащие из форточек трубы буржуек стали привычными. Все, кто мог, обзавелись такими печками. Станислав Павлович прав, без буржуйки в войну никуда.

Но это такая хитрая печка… Буржуйка вроде толстой железной бочки с трубой и дверцей. Она очень легко раскаляется и так же быстро остывает. И все-таки без нее никак. Дров в это лето почти не заготовили, а осенью вовсе не было возможности, сараи стояли полупустые, чем топить, непонятно.

Стал сильно донимать холод, а купить дрова просто невозможно. Попробовали набирать на разбитых домах, но на большую печь не напасешься, даже Маргарите Семеновне на ее голландку дров не хватало.

Маргарита Семеновна, кутаясь в большую шаль, жалобно вопрошала:

– Что же делать?

Станислав Павлович коротко пояснил:

– Печку топить.

– Но ведь это в кухне, а как же в комнате? У меня цветы замерзнут.

– В комнате надо буржуйки ставить. И тут уж не до цветов.

Иван Трофимович еще в начале осени привез буржуйки, но тогда они отправились в кладовку.

Бабушка еще качала головой:

– Вот уж не думала, что доживу до тех времен, когда ею снова придется пользоваться.

Пришлось, и даже раньше, чем думали. Первыми поставили свои печурки Титовы и Станислав Павлович, печка здорово экономила дрова, потому их примеру последовали соседи. Потом буржуйки появились и в других квартирах дома.

Буржуйка – печка простая и надежная, но тепло от нее, только пока горят дрова и только рядом. Сама она тепло не держит, остывает быстро. Иногда протапливали печи, чтобы оставались в рабочем состоянии дымоходы. Но после очередной бомбежки что-то там осыпалось, и печь с их стороны стала дымить, пришлось даже трубы от буржуек выводить в форточки окон.

Блокадная жизнь все больше становилась похожа на доисторическую.

– Деревенскую, – сказала Елена Ивановна.

Станислав Павлович возразил:

– Нет, в деревне есть хорошие печи, запасы дров и провизии на зиму.

У них тоже были запасы дров внизу, в подвале, но когда его решили превратить в бомбоубежище, оттуда все вынесли, дрова пришлось забрать в квартиры, зато это избавило многих от потери ценных полешек. Дело в том, что сараи стали грабить, никакие замки, повешенные дворником, не помогали, запоры сбивали и топливо воровали.

Выручил большой холл, который теперь превратился в дровяной склад. Станислав Павлович, не слушая нытье Маргариты Семеновны, тащил в дом все деревянное, что попадало под руку, и складывал:

– Пригодится. Разобью потом.

Елена Ивановна только головой качала:

– Мы все за Станиславом Павловичем, как за каменной стеной.

Она действительно спокойно уходила на свои дежурства, зная, что Женька присмотрена сначала бабушкой, а теперь вот Станиславом Павловичем даже лучше, чем справилась бы она сама.

– Ну вот и славно, и работай спокойно. Мы справимся, Леночка.

А еще Станислав Павлович показывал, как делать коптилки и обращаться с ними.

Маргарита Семеновна снова капризничала:

– У меня и печь есть, и лампа хорошая, к чему мне ваши буржуйки и коптилки?

– Печь ваша много дров требует, а лампа много керосина. Экономьте, пригодится. Умней было бы и вовсе всем в одной комнате собраться и жить, или вон в кухне. Иван Трофимович со своими уже так и сделал.

– В кухне жить? А готовить где? Да и как всем в одной комнате?

Станислав Павлович только рукой махнул, не желая убеждать.

Коптилка оказалась приспособлением забавным. В бутылочку из-под бабушкиного лекарства Станислав Павлович вставил металлическую трубочку, сквозь которую протянул туго скрученную толстую нитку. Один конец этого фитилька едва виднелся над трубочкой наверху, а второй колечком свернулся в керосине внизу.

– Только осторожно, не уроните. Горючее.

Юрка поморщился:

– Что, мы маленькие, что ли?

И почти сразу, неловко повернувшись, чуть не опрокинул неустойчивую бутылочку.

Станислав Павлович принял меры, он нашел бутылочку пошире и пониже, а потом и вовсе где-то раздобыл части керосиновых ламп без стекла и фитилей.

Он вообще оказался на редкость добывчивым и практичным. Раньше Станислав Павлович с Иваном Трофимовичем часто играли в шахматы и спорили о мировой политике, теперь объединились, чтобы спасти своих домашних. Станислав Павлович не делал различия между собой и семьями Титовых, Егоровых, Бельских и даже Маргаритой Семеновной. А еще соседками из квартиры напротив, там все трое ушедших на фронт мужчин погибли, остались лишь две старухи и три женщины с малыми детьми. Немного погодя одна семья перебралась к родственникам в район Пискаревки, второй Станислав Павлович помог добраться в деревню, где тоже нашлось кому приютить, а в третьей семье и без того слабенькие мать и дочь долго не протянули. Но пока были живы, и Ирина Андреевна, и Станислав Павлович, и даже Женька с Юркой, как могли, помогали – отоваривали карточки, приносили дрова, подбрасывали еду, делая вид, что это выделенная помощь:

– А вы как думали, ведь ваши мужчины на фронте, государство вам помогает.

Но однажды к соседям зашла какая-то родственница, страшно удивилась «помощи», быстренько все разузнала и поведала, что никакой такой помощи не выделяют, ведь на фронт ушли почти из каждой семьи. На следующий день соседка принесенную еду брать отказалась:

– Нет, я знаю, что вы отрываете от себя.

– Не отрываем, Полина, это не последнее. Можешь прийти и проверить.

– Все равно не возьму.

– Возьмешь! – кричал Станислав Павлович. – У тебя девчонка прозрачная стала, сама едва жива. А мы пока еще в силах помогать. Бери, Полина.

Женька с Юркой подслушивали, прижавшись к входной двери соседской квартиры ушами. Дверь была ледяная, Женькино ухо замерзло, она на минутку отодвинулась, чтобы приложиться другим боком, и тут же получила удар открывшейся дверью по спине. Станислав Павлович буквально выскочил на лестничную площадку, Женька сжалась, понимая, что сейчас последует выговор за подслушивание, но этого не произошло. Мгновение Станислав Павлович соображал, а потом приказал:

– Ну-ка, молодежь, пригласить Аллочку к нам поиграть с Таней и Олей!

Аллочка маленькая, она ровесница Тане, в школу еще не ходила. С того дня так и повелось: утром Женька стучала в дверь соседской квартиры с приглашением Аллочки к ним «поиграть с Таней и Олей», девочка приходила, потом стала приходить и сама Полина.

Станислав Павлович стал непререкаемым авторитетом для всего дома, к нему шли за советом, за помощью и просто что-то узнать.

Однажды Женька задумалась: знают ли на Большой Земле, например в Москве, о том, что Ленинграду нужна помощь?!

– Юр, ведь нельзя же по радио переговариваться? Радио и немцы подслушать могут. А если приказ о наступлении отдать, тогда как? Чтоб внезапно для врага было.

Юрка не знал, то есть он помнил о телефонных проводах на столбах, Женька о них тоже помнила, но ведь город в блокаде, значит, никаких телефонных столбов быть не может, не станут же немцы пропускать через захваченную территорию связистов.

За разъяснениями отправились к Станиславу Павловичу.

Тот согласился, что проводов на столбах давно нет, но заверил, что наверняка есть какой-то подземный провод, не может не быть.

– Конечно, – обрадовался Юрка. – Тайный! Главное, чтобы немцы не догадались, где он зарыт. А то раскопают и подслушают.

Не было никакого тайного подземного провода, Ленинград оказался в кольце блокады слишком быстро, чтобы его успели проложить. Зато был… подводный, но знать об этом не полагалось не только немцам, но и любопытным ленинградцам, чтобы даже случайно, намеком не выдали тайну.

Такой хрупкий «тяжелый» водолаз.

В подзаголовке нет ошибки, все верно, она действительно была миниатюрной – Нина Васильевна Соколова, первая в мире тяжелый водолаз-женщина.

Тяжелый, значит, имеющий право опускаться на глубины в десять метров.

Чтобы получить на это разрешение, пришлось прибегнуть к помощи самого Михаила Ивановича Калинина, слишком уж трудной и опасной была работа под водой «тяжеловесов». Она и сейчас нелегка, но в тогдашнем снаряжении тяжелого водолаза шлем с манишкой тянул на двадцать килограммов, один башмак весил двенадцать кг, а у Соколовой собственный вес был 44 килограмма.

Работать водолазом Нина Соколова начала в 1939 году в Баренцевом море, а в дни блокады 27-й отряд ЭПРОНа (Экспедиции подводных работ особого назначения), где главным инженером была Соколова, поднимал со дна Ладоги затонувшие мешки с продовольствием и ценные материалы, они же протянули по дну озера тот самый кабель для связи с Большой Землей, обнаружить который немцы так и не смогли.

А еще Нине Соколовой принадлежала идея проложить через озеро трубопровод для прокачки топлива. Весной 1942 года Ленинград задыхался от нехватки не столько продовольствия, сколько горючего, ведь продовольствие надо чем-то возить… Разрешение на работы в Москве дали без особой надежды на успех, но водолазы сумели протянуть 29 километров трубопровода за 43 дня, вернее, ночи, ведь работать приходилось втайне от врага, иначе грош цена всей задумке. Местами глубина прокладки труб доходила до тридцати пяти метров! Немцы не подозревали о существовании трубопровода и даже не пытались вывести его из строя.

А потом те же водолазы… укладывали на дно Ладоги деньги, вернее, бумагу, предназначенную для выпуска денег. Нет, не для приманки кладоискателей, туго скрученная бумага с водяными знаками оказалась прекрасным изолятором для электрокабеля, проложенного также по дну от заработавшей Волховской ГЭС к все еще блокадному Ленинграду. В Ленинграде пошли трамваи – символ жизнестойкости города, зажегся свет в квартирах, заработали простаивавшие цеха заводов. А кабель и по сей день в работе, правда, не на дне Ладожского озера, а… под Невским проспектом.

На доме номер 48 по улице Ленина в Санкт-Петербурге теперь есть памятная доска, посвященная легенде ЭПРОНа инженер-полковнику Нине Васильевне Соколовой. Родина не очень щедро оценила труд своей единственной женщины-водолаза тех лет, а ведь ее личный результат – 644 часа под водой в тяжелейших условиях сначала Баренцева моря, а потом штормовой, ледяной Ладоги.

Обычно первому снегу радовались, но в тот день, когда на улице стало все белым-бело, бабушка только ахнула и сокрушенно покачала головой:

– Голод будет.

– Почему, бабушка, почему? – пристала к ней Женька.

Ну какое отношение имеет первый снег к голоду?

– Примета такая есть, Женя, если снег на не опавшие листья ляжет, быть голодной зиме.

Станислав Павлович просто не позволил никому расслабляться и паниковать, он заявил так, что никто в квартире не посмел возразить:

– Печи есть, пойдем за дровами.

– А где дрова покупать?

– Будем собирать то, что может гореть, на разбитых домах.

За дровами отправились все, кто мог: сам Станислав Павлович, бабушка, Елизавета Тихоновна и Женя с Юрой. Доходяга Егор Антонович остался присматривать за Таней и Олей. Когда они вернулись, таща кто что мог, то еще в парадной услышали рев сестричек и неумелое пение Егора Антоновича:

– Ой, люли, люли…

Люли не помогали, девчонки хотели есть, и им было холодно.

Их большущий холл, где совсем недавно устраивали общие праздники, превратился в дровяник. Все притащенное с улицы сложили прямо под дверь квартиры эвакуировавшихся Якимовых.

У Титовых пропала Мила, уехала рыть окопы, как многие другие студенты, потом сообщила письмом, что все в порядке, и после ни строчки больше месяца. Елена Ивановна пыталась разузнать о ее судьбе, в институте сказали, что ничего не знают, занятий пока нет, а потому она сама по себе.

Мила пришла сама, выглядела хорошо, куда лучше, чем раньше, явно была сыта.

Шепотом сообщила бабушке, что служит в Смольном, новая знакомая, которую она вытащила из-под бомб на себе, пристроила.

Глядя на то, что Мила выкладывает на стол, Ирина Андреевна покачала головой:

– Рада бы не поверить, да не могу. Кем ты можешь там работать?

– Уборщицей. А скоро перейду в официантки в правительственную столовую, мне обещали.

– Сытно кормят? – как-то холодно поинтересовалась бабушка.

Мила смутилась:

– Да, сытно.

Она явно не желала ничего рассказывать и торопилась уйти.

– Я еще забегу. Только вы никому не рассказывайте, что я… где я работаю. Не надо.

Когда за ней закрылась дверь, Ирина Андреевна сокрушенно вздохнула:

– Да, хорошо пристроилась наша Мила.

Женька не могла взять в толк, почему ей это не нравится.

– Повзрослеешь – поймешь.

Женя спросила у Юры, он все-таки старше, но Юрка тоже не понимал. Работает человек в Смольном, что в этом плохого?

Ошибкой восприятия блокады у многих наших современников является уверенность, что продукты, особенно хлеб, по карточкам «получали».

Нет, карточки давали только право выкупить то, на что выданы. Покупали за деньги, конечно, небольшие, но для этого нужно работать или получать пенсии. А получив, беречь как зеницу ока.

В связи с этим случалось много трагедий.

Сначала утерянные карточки восстанавливали. Но довольно быстро нашлись те, кто стал этим спекулировать, заявления об утере карточек посыпались дождем. Тогда такое правило отменили. На карточках появилась надпись: «В случае утери не восстанавливаются».

Теперь потеря карточек или денег была равносильна смертному приговору. Особенно страшно, если за продуктами ходил один человек из семьи, тогда простое его падение на улице могло привести к трагедии. Сил подняться сразу не всегда хватало, бредущие мимо люди часто не могли помочь, ведь были слабы не меньше, а морозы уже с начала ноября – ниже двадцати градусов! Ослабленным людям хватало и получаса на таком морозе, чтобы превратиться в окоченевшую колоду.

И в бомбоубежища с собой носили все ценное, самым ценным кроме детей и родных были те же карточки и деньги.

В комнату к Титовым война пришла неожиданно, не похоронкой – разбитыми окнами.

Уже под утро они возвращались после невесть какой по счету воздушной тревоги, еле волокли ноги даже на свой второй этаж. Стоило войти в квартиру, по ногам потянуло холодом. А уж когда распахнули дверь в свою комнату…

Даже без света ясно, что стекла выбиты, ими усыпано все – вещи, мебель, но главное – без стекол по комнате гулял ледяной ветер.

Женька в ужасе замерла, а бабушка сзади прошептала:

– Как же мы жить будем?

Стекла вылетали у многих, как их ни заклеивай, а если ухнет где-то рядом, все равно вылетят. Очень многие окна в домах закрыты фанерой, от этого страшно холодно и темно даже днем.

Подошел Станислав Павлович:

– Что случилось?

– Вот, – кивнула бабушка на черную внутренность комнаты.

Мгновение он молчал, потом усмехнулся:

– Придется милым дамам провести остаток этой далеко не прекрасной ночи в моей комнате. Приглашаю. У меня не столь уютно, но стекла целы. А днем разберемся.

Стекла вылетели с одной стороны – у Титовых и у Якимовых. Пришлось закрыть окна фанерой. Во всей квартире стало заметно холодней, а Титовым пришлось перебраться в комнату Станислава Павловича совсем, их рамы восстановлению не подлежали. Сам Станислав Павлович собрался переехать в разбитую, но бабушка не позволила, сказала, что ни за что не пустит его к себе «в опочивальню»! Что она имела в виду под этим словом, Женя не поняла…

Спор закончился тем, что общими усилиями они вынесли кое-что из вещей Станислава Павловича «мерзнуть в темноте», а сами перебрались к нему. У него тоже большая комната.

В этом непланированном переезде в меньшую комнату были свои плюсы: дров расходовалось меньше, и еще у Станислава Павловича на стене висела большущая карта, по которой все следили за продвижением фашистских орд. Следить было тоскливо, но Станислав Павлович придумал обучать Женьку с Юркой географии. Он рассказывал о разных странах и чудесах, о том, как живут люди далеко-далеко, какие есть высокие горы, широкие реки, огромные моря и океаны…

Дети очень любили эти уроки, собирались вокруг буржуйки и под треск дров занимались каждый своим. Бабушка вязала носки и варежки для бойцов Красной Армии и даже получала рабочую карточку, хотя трудилась на дому. Станислав Павлович что-то мастерил, он всегда что-то мастерил, и рассказывал.

Если бы не вой сирены и не буханье далеких зениток, можно подумать, что никакой войны нет.

Но она была, ведь был голод, а главное, у всех родные на фронте и столько людей в беде.

Еще они любили слушать радио. Не метроном или вой сирены, конечно, а Ольгу Берггольц с ее стихами и Марию Петрову. Мария Петрова читала не свои стихи, она читала прозу, и для детей тоже. Все, кто был в это время в Ленинграде, помнят голос Петровой, особенно нравились в ее исполнении «Дети подземелья» Короленко.

Однажды Женя сказала Юрке, что пока рядом с нами такие взрослые, нам никакая блокада не страшна. Кажется, бабушка услышала и почему-то всплакнула. Но разве Женя не права?

Тогда же Женя задумалась, что было бы, отправься бабушка в эвакуацию, как Якимовы. Спросила об этом маму, та нахмурилась:

– Что за глупые вопросы?

– Нет, правда, мамочка, что было бы, если бы бабушка эвакуировалась, она же могла. Куда бы ты меня дела, в приют сдала?

Приют – это кошмар маминого детства. Она «приютская», «подброшенка», потому своих родителей не знала. И о самой жизни в приюте никогда не рассказывала, но по тому, как не рассказывала, понятно, что жизнь была очень тяжелой.

– К Тане бы отправила…

– Ну уж нет! Лучше в приют, чем к этой Анне Вольфовне.

Таня и Анна Вольфовна другая боль Елены Ивановны, особенно Таня. Это ее старшая дочь от первого брака. Она взрослая, на десять лет старше Женьки и жила с Анной Вольфовной – своей бабушкой и кучей родственников на Васильевском.

Анна Вольфовна не хотела, чтобы ее дорогой Ричард женился на «приютской», но ничего поделать не могла, тот привел Леночку в дом. Иногда Женьке казалось, что жизнь мамы в их доме не очень отличалась от приютской, вся семья Гольдбергов просто презирала безродную. Лена не соответствовала их положению, она прекрасно училась, но смогла закончить только сестринские курсы, ведь надо было работать. Елена стала отличной операционной сестрой, которой доверяли завершать операции вместо врача. И именовали давным-давно уважительно – Еленой Ивановной.

Таню с первого дня воспитывали, как будущую принцессу, тем более она очень похожа на Анну Вольфовну.

А потом Танин папа Ричард умер от перитонита, Лену в доме терпели еще несколько лет, пока она не встретила Льва Титова. Анна Вольфовна поставила условие:

– Уйдешь без Тани!

И Лена ушла. Она очень любила Таню, но виделась с дочерью редко. Таня не желала встречаться чаще, это правда. Женька видела сестру еще реже, поскольку поссорилась, задав вопрос:

– Неужели ты презираешь нашу маму за то, что она тебя оставила?

Таня резко ответила, что об этом ничуть не жалеет, иначе ей пришлось бы, как Женьке, жить в одной комнате с толпой родственников и носить старые вещи.

Женьке стало очень обидно, ведь бабушка хорошо шьет и уж одежды у них много, очень много. И у мамы много. Эта Таня просто завидует, ведь ее одевают, как старушку, и держат на поводке.

Женя ей так и заявила прямо в лицо. Получился скандал, и к Гольдбергам Женьку больше не пускали, вернее, мама не брала «во избежание»… Женька и сама не рвалась. У них дом как музей, опасно лишний раз пошевелиться, чтобы что-то не задеть, не уронить, не разбить. Однажды Женя задела, крику было!.. Мама пообещала выплатить стоимость разбитой вазы, Анна Вольфовна в ответ заявила, что всей ее поганой жизни и Женькиной тоже не хватит, чтобы заработать на выкуп.

Мама дважды бывала у Тани после начала войны, сообщила, что Гольдберги эвакуировались, немцам всем приказали покинуть город. А Анну Вольфовну и Таню оставили охранять их несметные богатства.

В тот дом Женя не пошла бы даже под угрозой приюта.

Так что Женьке оставалось надеяться, что будет жива и здорова бабушка, а та начала болеть…

Да, бабушка слегла первой. Не от голода, скудная еда еще была, просто обострилась язва. Прибежала мама, вызвала «Скорую» и заверяла Ирину Андреевну, что ей сделают операцию и все будет хорошо. «Скорая» приехала быстро, врач мерил давление, слушал маму и сокрушенно качал головой:

– Возможно прободение.

Бабушка от госпитализации и операции отказалась, а маме возразила:

– Леночка, ты же понимаешь, что бесполезно. Ни к чему на меня наркоз и силы тратить. Не сейчас, так через неделю.

Доктор предупредил:

– Но, Ирина Андреевна, возможен летальный исход.

– Я знаю, голубчик, знаю. Он не просто возможен, он обязательно будет у всех. Только у вас, молодых, через много лет, а у меня, старой развалины, скоро. Не тратьте время попусту, вас больные ждут.

И Станиславу Павловичу говорила что-то такое, от чего тот зубами скрипел. Потом попросила:

– Приведи детей.

Они стояли перед бледной до синевы бабушкой впятером – Женька, Юрка, Танечка, Оля и оказавшийся в гостях Женин одноклассник Петька, что с пятого этажа.

– Послушайте меня и запомните: что бы с вами в жизни ни случилось, вы должны оставаться людьми. Человеками с большой буквы «Ч». А чтобы не сдаться, соблюдайте правила. Запоминаете?

Женя, из последних сил сдерживая слезы, кивнула. Предательская слезинка все же покатилась по щеке. Юрка прошипел:

– Не реви, как девчонка…

– Думать прежде всего о других, потом о себе. Помогать, пока можешь кому-то помочь. Верить в победу, в будущее, которое прекрасно. – Бабушке пришлось передохнуть, сил на долгую речь не оставалось. – И помните наши правила. Ну-ка, Женя и Юра, повторите сами.

– Умываться и чистить зубы, даже если бомбы с неба. Каждый день читать и учить стихотворения. Учиться.

Бабушка закрыла глаза. Женька испугалась и принялась ее теребить:

– Бабушка!

Подскочила проводившая врача мама:

– Женя, что ты делаешь? Бабушке сделали укол, она должна поспать.

Никакой это был не укол, стоило детям отойти, как бабушка открыла глаза и подозвала к себе Станислава Павловича.

Женя услышала:

– Ирочка, я всю жизнь тебя любил…

– Я знаю. И я… тебя… давно… тоже… Лена, Стас, берегите детей…

Больше она ничего не сказала.

– Пока буду жив, сберегу, – успел пообещать Станислав Павлович.

Вдруг замигал и погас свет. В темноте стало так страшно, что, когда заревели маленькие Таня и Олечка, Женька чуть не присоединилась к ним. Первым опомнился Юрка:

– Чего ревете? Сейчас свечку зажжем.

Он затолкал сестренок в свою комнату. Станислав Павлович бросился в кухню за свечкой. Когда ее зажгли, бабушка уже не дышала…

Может, и к лучшему, она не застала самое страшное, «смертное», время в Ленинграде, когда смерть стала настолько привычной, что трупы родных, сложенные до весны в холодной комнате, не пугали даже малых детей.

В ноябре еще оставались какие-то запасы еды, еще не так оголодали, еще верилось в скорое снятие блокады… Еще хоронили по-человечески, если не в гробах, то хоть в отдельных могилах. Стоили такие похороны очень дорого – гроб 500 г хлеба, перевозка на кладбище столько же, и еще 500 г брали за саму могилу. Иждивенцы в день могли выкупить хлеба всего 125 г. Чтобы похоронить кого-то из близких, семья должна была не есть несколько дней. Хлебом торговали на черном рынке – по 400 рублей за буханку при зарплате, например уборщицы, в 150 рублей.

Хлеб стал мерилом всего – жизни и даже смерти.

Сообщить Льву Николаевичу о смерти его матери не смогли, того перевели на другой фронт куда-то в район Пулковских высот. Станислав Павлович качал головой:

– Тяжелое направление. Хотя… на Неве не легче.

Но от Льва Николаевича уже больше двух недель не было писем, а ведь он выполнял обещание и писал почти через день. Провожая мужа на фронт, Елена Ивановна дала ему толстую тетрадь:

– Для писем, как израсходуешь, так вернешься.

Женькин папа ахнул:

– Ого! Так долго воевать…

– Пиши чаще.

Он писал, фронтовые треугольники приходили пару раз в неделю. Подбадривал, рассказывал какие-то забавные случаи, пытаясь убедить, что ничего опасного нет, ничего дурного с ним случиться не может.

Ему в ответ писали так же: у нас все хорошо, только вот Мурка с крысами не поладила, стекла в комнате вылетели, а приличного стекольщика не найти, придется перебраться в другую комнату, несмотря на блокаду, работает их любимый кинотеатр…

И все понимали, что это не так.

Как могло быть спокойно там, на передовой, откуда разрывы снарядов слышны даже в Ленинграде, а что такое рвущиеся снаряды, Титовы знали теперь хорошо. А вот о настоящем положении дел в городе фронтовики знали не всегда, родные старались не расстраивать их подробностями блокадного быта. Но в штаб на площадь Урицкого дважды приезжал друг Льва Николаевича Андрей, у которого и своя семья в Ленинграде, он мог рассказать. Бабушка говорила, что бояться этого не стоит, семья Андрея при том же штабе, а там легче. Сам Лев Николаевич побывал дома однажды в начале октября, когда переводился на другой фронт, но тогда еще были запасы и не так все вымерзло. А вот теперь ему даже не сообщить о смерти матери…

Бабушку похоронили на Волковском, Станислав Павлович запретил кому-то помогать, да и некому – Елена Ивановна снова в операционной, Лев Николаевич на фронте, и писем от него нет, Елизавета Тихоновна и Егор Антонович едва передвигали ноги и до блокады, Юркина мама на работе, даже Маргарита Семеновна и та на службе, а Женьку с Юркой из дома не выпустили: холодно, больше двадцати градусов мороза. Зима вступила в свои права в начале ноября, словно была в сговоре с фашистами.

Станислав Павлович сам доставил тело на кладбище и отдал второй именной портсигар и золотые запонки за гроб и могилу «по-человечески». Он притащился домой уже после комендантского часа, чудом не попавшись патрулю и не попав под бомбы.

Маргарита Семеновна усомнилась, что гроб и могилу не используют еще раз. Станислав Павлович согласился:

– Я понимаю, но я должен был.

Теперь в доме не было бабушки и света, словно смерть забрала их обоих сразу.

В первую ночь было страшно, тем более снова был налет, пришлось спускаться в убежище… В парадной одна лампочка оставалась, но маленькая и тусклая, к тому же во время налета ради светомаскировки выключили и ее. Темный город, темные окна, даже в щелочки затемнения не пробивался лучик света, и только полоски прожекторов в небе и уханье бомб где-то недалеко.

Утром Петрович сообщил, что немцы бомбили Литейный мост, но все бомбы попали в воду.

– Хорошо, что они мазилы!

Женя подумала, что завтра могут прилететь более меткие…

Женьке казалось, что со смертью бабушки начало умирать и все вокруг.

Света больше не было, горячей воды тоже. На улице жуткий мороз с каждым днем сильнее, может, это только казалось, ведь если на улице холодно, а дома и в школе тепло, то не страшно, а если холодно всюду…

Станислав Павлович делал все, чтобы не дать угаснуть последним силам.

– Мы должны дожить до весны!

– А что будет весной?

– Победа!

Женька и Юра смотрели на него с сомнением. Но бывший актер подтвердил:

– Победа жизни над смертью. Во все века считалось, что это так, весной побеждает жизнь. – Чуть помолчал и добавил: – Весной можно будет траву собирать и посеять что-то.

Юрка мрачно уточнил:

– Трава только в апреле появится, а сеют и вовсе в мае.

– Всего-то осталось! – попытался бодро шутить Станислав Павлович, но тут же закашлялся.

Его кашель пугал больше всего. Когда-то у Станислава Павловича обнаружилась каверна в легком, ее залечили, но петь он перестал. Если теперь новая откроется, то плохо…

15 НОЯБРЯ, суббота

На Ладожском озере полностью прекратилась навигация. Прекратилась и доставка в Ленинград продуктов водным путем. На Ладогу вышли несколько разведывательных групп, перед которыми стояла задача: найти лучшую трассу для будущей автомобильной дороги.

Этой ночью во время бомбежки было особенно страшно – немцы сбросили что-то такое… Кровь в жилах стыла от воя. Раньше бомбы так не выли.

Но потом сказали, что это вообще не бомба, а… бочка с просверленными дырами. Когда падает, то воет страшно. Одна такая упала в большущий сугроб и не искорежилась уж очень сильно, вот и поняли, в чем дело. Все равно было страшно, когда летит, кто же знает, что это – бочка или все же бомба.

В бомбоубежище говорили, что немцы хитрые, нарочно таких бочек накидают, чтобы ленинградцы привыкли, а потом воющими бомбами жахнут, а никто бояться не будет, и многие погибнут.

Но бойся, не бойся, а если бабахнет с высоты, то и бочкой убить может.

Юрку перестали пускать на крышу, сказали, что опасно, все обледенело и крыша зажигалками пробита во многих местах, слишком холодно.

Действительно было слишком холодно. Природа словно сговорилась с фашистами, морозы как встали с начала ноября, так и не отпускали, ни одной оттепели. А дров у людей все меньше. Сначала топили, собирая все, что горит, на разбитых домах, получалось, что один разбомбленный дом на несколько дней давал жизнь двум-трем другим, поставляя дрова для буржуек. Но тех, кому нужно топить, становилось все больше, от морозов лопались трубы центрального отопления там, где тепло еще было. Начались грабежи сараев у домов с печным отоплением. А ведь вся зима впереди.

Женька с Юркой ходили собирать на разбитых домах то, что могло гореть, это было привычным занятием, к тому же Станислав Павлович не позволял трогать кучу дерева посреди холла, а вот пополнять ее требовал постоянно. Никто не возражал, все уже понимали, что зима будет долгой и жестокой.

На сей раз они задержались, глазея на то, как пожарные пытаются потушить очередной горящий дом. Эти попытки были заведомо обречены на провал, тушить-то нечем, вода только на самом дне пожарного люка, даже бидончиком не зачерпнешь, только кружкой. Потому огнеборцы больше отгоняли от горящего дома любопытных мальчишек, которым все нипочем, да прикидывали, как ловчее и безопасней растащить то, что уже прогорело.

– Столько дров пропадает, – вздохнул кто-то из зевак. Любопытные взрослые собрались не ради зрелища или в надежде поживиться барахлом, они ждали окончания пожара, чтобы утащить то, что не сгорит дотла, но сгодится для буржуйки дома.

Юрке удалось немного набрать с самого края, потом их прогнали пожарные, заявив, что гореть будет долго, чтоб не мерзли тут.

Стоять неподалеку от пожара было тепло, зато когда отошли в сторону, сразу продрогли.

– Пойдем скорее домой.

– Ага, – привычно согласилась с приятелем Женька. Она уже не протестовала против его командного тона. Кажется, наступили времена, когда Юрка постепенно становился защитой не только от дворовых мальчишек, с ним Женьку не боялись отпускать даже в такие походы.

На дверь их ЖАКТа комсомольский работник Дмитрий наклеивал какой-то плакат. Судя по довольному виду, содержание могло порадовать. Дети бросились посмотреть.

Это была газета, как все тогдашние, плохого качества, но не в качестве дело. Статья, ради которой Дмитрий и прикрепил газету, сообщала о трудовом подвиге пятнадцатилетнего Степана Егорова, Юркиного однофамильца и их соседа по дому. До войны Степа был откровенным обалдуем, мать не раз жаловалась на лентяя Станиславу Павловичу, а отец брался за ремень. Применив надежное воспитательное средство, которое в случае со Степкой ни капельки не помогало, отец запивал на неделю. Степу дважды оставляли на второй год, а потом махнули рукой и дотянули до окончания шестого класса, чтобы осенью отдать в обучение сапожнику.

И вот теперь газета сообщала, что вставший к станку малолетний рабочий не просто выполнял норму, но значительно ее перевыполнял! Но главное – он что-то придумал (секрет не раскрывали), что позволило значительно сократить время на обработку важной детали.

Женька не поняла ни одного из технических терминов, которыми щедро сыпал в надежде произвести впечатление автор статьи, а вот понимание, что Степка, еще весной вместо уроков гонявший голубей с приятелями с улицы Маяковского, теперь уважаемый рабочий… вот это впечатлило!

Юрку тоже. Дома он сокрушенно выговорил Станиславу Павловичу:

– Вот кто герой, а не я. Что же, я виноват, что родился так поздно? Добровольцем не берут, на завод тоже, даже окопы рыть не взяли.

– Юра, боюсь, что придет и твое время проявлять героизм и трудовой, и боевой. А пока наша с тобой задача сделать как можно более сносной жизнь всех доверенных нам женщин и детей. Понимаешь? Меня тоже никуда не взяли, но что было бы с ними, – Станислав Павлович кивнул в сторону Женьки, – не будь рядом нас с тобой?

Юрка понимал, что все правильно, но все равно насупился.

Знать бы Станиславу Павловичу, что такое время наступит довольно скоро, что именно Юрка примет на себя основную тяжесть заботы об оставшихся в живых соседях, а потом о Женьке.

Маргарита Семеновна стонала:

– Еще одну такую зиму я не переживу.

Она не пережила и эту…

Ушла на службу и не вернулась. Через два дня сказали, что она была на остановке, когда туда попал снаряд, дворник Петрович узнал ее по лисьему воротнику, вернее, обрывку. Станислав Павлович сходил в больницу, куда отвезли раненых с этой остановки, там подтвердили, что Маргарита Семеновна погибла, ее останки похоронили вместе с другими в общей могиле.

Сообщить «ответственному» Апполинарию Виссарионовичу не смогли, тот как уехал до войны в командировку, так и остался в Москве, время от времени присылая жене совет не поддаваться никаким невзгодам. Советы передавал с оказией, видно, чтобы не было обратного адреса. По пару обмолвок самой Маргариты Семеновны можно было заподозрить, что он не в самой Москве, а куда дальше, за Уралом. В качестве кого? Но это их дело.

Тетя Дуся мрачно объявила, что все умрут, людей или убьют, или заморят голодом.

И тут Женя впервые услышала, как Станислав Павлович кричит. Да, он именно кричал, что не допустит паники в семье, что именно паника и может стать причиной гибели, а не голод, холод и даже бомбежки! Он так и сказал:

– Семье.

Юркина мама как-то сжалась, закивала, ее тоже поразило это слово. Значит, Станислав Павлович считает всех своей семьей, и ее девочек тоже? Женя вдруг поняла, что, пока жив сам Станислав Павлович, они будут живы тоже. И не только они.

У Леночки Звонцевой мама умерла, об этом Вадик сказал. Лена сидела за партой перед Женькой и иногда поворачивалась, чтобы спросить подсказку. Ее маму, тетю Лиду, Женя знала хорошо, она работала с Еленой Ивановной. Умерла от голода.

Все знали, что Ленинград уже голодает, не просто голодает, а умирает, но это казалось не относящимся к ним самим. Всем нечего есть, всем плохо, но как же надо голодать, чтобы умереть?! Тетя Лида была веселой толстушкой, а когда умирала, стала словно скелет. Это тоже Вадик сказал, его встретили в очереди в магазин.

Станислав Павлович ахнул:

– А Леночка с кем же?

– Ее тетка забрала, она у Лавры живет.

– А у вас как?

Вадик помрачнел:

– Сестренка умерла, а мама совсем слабая стала, не встает… Папа на фронте.

– Вадик, ты к нам зайти сможешь? Я тебе немного грибов сушеных дам. Приходи, адрес знаешь?

– Вам самим нужно…

– И нам нужно, и вам тоже нужно.

Он пришел, хотя грибы брать не хотел.

– Тепло как у вас, каждый день топите?

– Посиди, погрейся.

– Не могу, к маме надо…

Глядя ему вслед, Станислав Павлович, которому все же удалось сунуть небольшой кулечек с грибами Вадику в руки, покачал головой:

– По отдельности мы все вымрем. Это главная беда, что по отдельности.

– А как надо? – почему-то шепотом спросила Женя.

– Обойдите своих ребят, посмотрите, кому нужна помощь. Кому дров, кому воды, кому хлеба принести. И вам самим это полезно будет, человек живет часто только потому, что ему нужно о ком-то заботиться.

Они пошли по квартирам сначала в своем доме, а потом к одноклассникам.

Умерли Полина и Аллочка. Когда утром они не открыли дверь в ответ на Женькин стук, Станислав Павлович взломал замок ломом и обнаружил мать и дочь едва живыми. Ночью при артобстреле у них выбило оконное стекло, и к утру в комнате было не теплей, чем на улице, но Полина постеснялась обратиться за помощью. Утром было поздно. Их отправили в больницу, но спасти уже не смогли.

У Иры Свешниковой из тринадцатой квартиры умерла бабушка. Она была совсем слабая, никуда не ходила и просила выкупить ее хлеб и принести дров. Ира осталась одна, папа на фронте, старшая сестра на казарменном положении. Станислав Павлович просто привел девочку к себе:

– Вот тут поживешь, а там будет видно. Только вот похоронить твою бабушку не могу, ни сил, ни средств нет.

Они с Юркой просто завернули тетю Паню в простыню, перевязали веревкой ноги и шею, привязали к саночкам и стащили на улицу. Таких трупов на саночках, а потом просто кусках фанеры или вовсе без ничего, если санок уже не хватило, на улицах становилось все больше. По городу их иногда собирали, грузили в кузов машины и отвозили хоронить в общие могилы. А иногда спеленатые мумии успевало занести снегом раньше, чем приходила машина, и те оставались лежать под сугробом.

Как-то узнала о смерти матери старшая сестра Иры и забрала девочку. Правда, оказалось, что не к себе – некуда, а в детский дом, мол, там выживет.

Узнав о том, что Иру уже оформили, Станислав Павлович расстроился:

– Зачем же? Мы бы вместе выжили.

Тетя Дуся пришла счастливая – ей выделили целых два талона на девчонок, чтобы обедали в столовой! Нарядила Таню и Олю в довоенные платьица, хотя сверху все равно надела все, что нашлось, уж очень было холодно на улице. С начала ноября стояли сильные морозы, а к концу и вовсе застудило, и снегу было по колено.

Юрка пошел помогать матери и сестричкам, им самим до Аничкова моста не дойти. Но в столовой не остался, потом признался Женьке, что там слишком сильно пахло едой:

– Даже голова закружилась, боялся, что упаду.

Он вышел на улицу, а чтобы не околеть, прохаживался до Аничкова моста и обратно. Столовая в полуподвале, там, где всегда был рыбный магазин.

Когда ахнула бомба, Юрка стоял напротив Дворца пионеров, вспоминая занятия в своем кружке. Почему-то сразу побежал к столовой, хотя было видно, что дом не разрушен. Дом нет, а вот внутри столовой все превратилось в крошево – мебель, еда, но главное – дети!

Тетя Дуся не пострадала, даже не была ранена, она в это время вышла на улицу, чтобы посмотреть, где Юрка. На другой стороне проспекта 25-го Октября его не увидела и пошла по Рубинштейна. Выжить-то она выжила, но словно тронулась умом, лежала, молча глядя в потолок. Никакие беседы и даже крик Станислава Павловича не помогали, она твердо решила умереть, чтобы «там» встретиться со своими девочками и попросить у них прощения за этот проклятый суп в столовой.

– А Юрка уже большой, выживет и без меня…

Юрка махнул рукой:

– Она после гибели отца все равно уже мертвой была, только делала вид, что живет. Доставала фотографию и обещала, что мы все скоро к нему, чтобы немного подождал. Накаркала.

Тетя Дуся умерла через три дня. Люди выживали в этом аду, только если хотели жить, если было ради кого. Она не хотела, хотя оставался еще Юра.

Юрка перебрался в комнату к Станиславу Павловичу – так дров расходовалось меньше, что важно. И питаться вместе легче. Они отоваривали и соседские карточки, но хлеб отдавали Елизавете Тихоновне, а крупы и муку складывали в общую кучу, щедро добавляли из своих запасов и готовили вполне съедобное и сытное варево.

Удивительно, когда бабушка и Станислав Павлович только наполняли полки кладовой и большого буфета, казалось, что запасов хватит не на один год. Но на пятый месяц стало ясно, что запасы иссякнут если не до Нового года, то вскоре после него. Наверное, это потому, что Станислав Павлович щедро делился припасенным с любым голодающим, который появлялся в их квартире. Об этом прознали, и к ним норовили заглянуть даже просто без повода, якобы расспросить о положении дел на фронте, посмотреть новые позиции красных флажков на карте, погреться и… получить хоть что-то в подарок. Быстро разошлись и сушеные грибы, и табак из листьев, и даже хвоя. По горсточке, по щепотке, по кусочку, но съедобное исчезало все быстрей не в желудках Станислава Павловича и его подопечных. Ни Женька, ни Юрка, ни Елена Ивановна не осуждали: разве можно не поделиться с тем, у кого от голода на лице одни глаза, если у тебя самого еще что-то осталось?

У Станислава Павловича появилось новое прозвище: Дон Кихот. Женька не знала, кто это такой, Юрка тоже не знал. Елена Ивановна объяснила просто:

– Очень хороший человек. Добрый.

С таким прозвищем своего наставника и защитника Женька и Юрка были согласны совершенно!

19 НОЯБРЯ, среда

Наконец после обработки и систематизации разведывательных данных о ледовой обстановке на Ладожском озере найдено единственно возможное направление трассы для связи Ленинграда с Большой землей – от мыса Осиновец к островам Малый и Большой Зеленцы и далее на Кобону и Лаврово.

20 НОЯБРЯ, четверг

В Ленинграде проведено еще одно, пятое по счету, снижение норм выдачи хлеба. На рабочую карточку теперь будет выдаваться 250, а на все остальные – по 125 граммов хлеба в сутки.

Продолжаются артиллерийские обстрелы. Сегодня в городе разорвалось 100 снарядов.

Женя с Юркой вернулись из Дворца пионеров, где в устроенном там госпитале помогали раненым – читали им письма, писали под диктовку, даже пели песни. Ходить далековато, и делать это с каждым днем все трудней, природа словно сошла с ума: забыв, что ноябрь еще не совсем зима, она обрушила на и без того замерзающий город такие морозы, какие не в каждом январе бывали.

Дети пришли совершенно замерзшие, мечтая только об одном: поскорей к буржуйке и к кружкам с горячим чаем. Чаем это только называлось, заваривали хвою и веточки, к тому же Станислав Павлович не позволял много пить, опасаясь отеков и водянки. От этой гадости погибло много ленинградцев, пытаясь заглушить чувство голода, люди пили много подсоленной воды.

Из комнаты слышался голос Елены Ивановны.

– Мамочка! – бросилась туда Женька.

– Замерзли? Идите скорей к огню.

Женька с болью заметила, как много морщинок появилось на мамином лице, как оно осунулось, под глазами темные круги.

– Устала, – призналась Елена Ивановна. – Всех, кого только можно, на фронт забрали, второй хирург, смешно сказать – зубной врач! Приходится подсказывать, где и как резать. Сутками от стола не отходим, пока скальпель или игла из рук валиться не начинают. Ладно, не будем о грустном. Хотите, смешное расскажу?

– Расскажи! – обрадовалась Женька.

Но смешное тоже оказалось невеселым. Во дворе Елену Ивановну встретила соседка из второй парадной, та, что всегда разодета в пух и прах, у нее муж где-то на продовольственной базе работал.

– Елена Ивановна… по секрету скажу: я готова обменять спирт на хлеб.

– Но у меня нет хлеба, и спирт мне не нужен.

Соседка рассмеялась:

– Я не вам предлагаю, а у вас прошу. Вы мне спирт, я вам хлеб или что-то другое, что скажете.

– Но у меня и спирта нет, – с изумлением пожала плечами Женькина мама.

– Вы же делаете операции? Наверняка спиртом пользуетесь. Отливайте по чуть-чуть каждый день, к концу месяца будет достаточно. Я, знаете, к Новому году готовлюсь. У Вадима Сергеевича юбилей как раз, хочу отметить и важных людей пригласить. Сами понимаете, не жидким вином же их поить. Я щедро заплачу. Вам деньги не нужны, а вот продукты…

– Я пользуюсь спиртом исключительно в медицинских целях, им не торгую и ни на что не меняю! Он для больных, для раненых, понимаете, а не для ублажения важных людей! – разозлилась Елена Ивановна.

Да, они отливали понемногу и даже меняли спирт на что-то съедобное. До войны чаще, теперь редко, но не так же!

Вслед ей неслось:

– Ах, боже мой! А… я вас просто проверяла, знаете ли! – соседка испугалась своей откровенности и теперь старалась исправить положение.

Ночью Женьке приснилось, что мама принесла большую бутыль со спиртом под полой своей шубейки, но, когда достала, за стеклом оказались чернила. На эту огромную бутылку чернил указывала разодетая соседка, хохоча:

– Я вас просто проверяла!

Утром Женька сквозь дрему услышала, как мама шепотом спрашивает у Станислава Павловича:

– Может, и правда принести, обменяете на что-то?

Тот покачал головой:

– Нет, Леночка, не стоит. До крайности не дошли, чтобы детей сиротить. Пока справляемся.

Целуя маму на прощанье, Женька тоже посоветовала:

– Не связывайся ты с этим спиртом. И с соседкой тоже.

Елена Ивановна рассмеялась:

– Как же вы единодушны, друзья! Каждый сказал мне одно и то же. Не буду связываться.

Оказывается, и Юрка успел ей шепнуть что-то про чертов спирт и соседку.

Их снова навестила Мила. Живая, подвижная, явно сытая, она была словно с другой планеты.

Принесла еду, целый большой пакет. Мялась, отвечая о себе уклончиво, все пыталась узнать, не слышно ли чего о ее родных.

– Откуда ж нам может быть слышно? Это скорее ты узнаешь. Твои-то далеко от Ленинграда остались, поди под немцами, – вздохнул Станислав Павлович.

Было заметно, что и Мила, и он сам хотят что-то сказать, но опасаются Женьки и Юрки. Станислав Павлович отправил их за какой-то ерундой на улицу, друзья вышли в холл, но уходить не стали, потопали ногами, стукнули входной дверью и превратились в слух.

Любопытно же, вдруг Мила что-то такое сообщит… Ну, например, что завтра большое наступление и блокаду вот-вот снимут! Нет, про блокаду вряд ли. А может, товарищ Сталин сам в Ленинград прилетел? Испугавшись его, немцы бы точно драпака дали. И это нет, под Москвой положение тяжелое, товарищу Сталину не до разъездов даже в Ленинград.

Да и вряд ли официантка знает такие подробности.

Они были правы в своих сомнениях, Милу и Станислава Павловича интересовало иное. Первым спросил Станислав Павлович, он кивнул на выложенные на стол продукты:

– Скажи честно… там… знают о голоде?

Мила ответила не сразу, только через несколько секунд промямлив:

– Я не знаю… не знаю…

– Значит, знают. Сами сыты, раз ты смогла принести столько. А свет есть? – Мила молча кивнула. – И вода? И все остальное?

Видимо, это была пытка, Мила решилась попросить:

– Станислав Павлович, если сюда придут и будут обо мне спрашивать… не рассказывайте о моих родных, ладно? Мы же не знаем, где они. И Елене Ивановне передайте мою просьбу. Меня могут из-за родных… уволить…

Станислав Павлович усмехнулся:

– Не бойся, девочка. Я ничего о твоих родных не знаю, Ирина Андреевна умерла, а Елене Ивановне тебя выдавать резона нет, у нее самой первый муж немец был.

– Как?!

– Вот так… Знаешь, ты не ходи сюда, а то мало ли что, заподозрят, места теплого лишишься. Лучше про родных забудь и про нас тоже. Так спокойней. Иди. Прощай.

Мила вышла из комнаты бочком, словно побитая собака, Женька с Юркой успели спрятаться, чтобы не заметила. Потом они старательно изобразили собственный приход, топали ногами, якобы отряхивали шубы, хлопали дверью…

– Чего шумите, я поверил, что вы уже пришли.

Теперь они вошли в комнату бочком, было стыдно из-за обмана. Но Станислав Павлович выговаривать не собирался, он кивнул на стол:

– Вот какой вам подарок принесли. Только одно запомните: это была бабушкина заказчица. Принесла за платье рассчитаться, должна была еще с довоенного времени. Живет не здесь, а в Москве или еще где-то, только договоритесь, чтоб не завраться. А про Милу вы ничего не знаете, как уехала окопы рыть, так и пропала. И о ее родных слыхом не слыхивали.

– Да, чтобы ее не уволили, – выпалила Женька.

– Хороший у тебя слух, с улицы наш разговор услышала. Я не шучу, забудьте и о Миле, и о том, что слышали. А это съешьте скорей, чтобы не травило душу.

Когда они развернули сверток, Станислав Павлович все же не удержался и покачал головой:

– Вот, значит, как там едят… где уж им понять про жмых или клей…

Конечно, они не стали есть ни шоколад, ни сахар, ни колбасу сразу, взяли только пирожное, да и то одно на двоих. Ужин был сладким на вкус и горьким от понимания, что их добрая Мила ради сытой жизни отказалась не только от них, но и от своих родных, вся вина которых в том, что не успели эвакуироваться при наступлении немцев, остались в родной деревне. Она зря боялась, после войны выяснилось, что ее родные партизанили и были награждены боевыми наградами. Тогда Мила «вспомнила» и старшего брата, и дядю, и тетку и поправила свою анкету в соответствии с новыми данными.

Промолчать им удалось с трудом, потому что узнать о Миле пришла ее подруга Нина. Учились вместе, к экзаменам готовились, в кино бегали, о будущем мечтали.

– О Милочке ничего не слышно?

– Нет, Ниночка. Проходи, чай будем пить, у нас есть, гостья из Москвы привезла.

За спиной Станислав Павлович показал Юрке и Жене кулак. Юрка фыркнул и чуть все не испортил, начав рассказывать о мифической бабушкиной должнице из Таганрога. Увидев еще один кулак Станислава Павловича, он заткнулся.

– Как ты, Нина? Как мама, папа, сестрички? Кто у тебя еще?

– Только один брат на фронте в Невской Дубровке, а там, сами знаете как – сейчас жив, а через минуту нет…

– А остальные?!

Юрке даже стыдно стало за свои дурацкие слова о Таганроге.

– Маму при обстреле убило, Полинка и Люся умерли, папа тоже…

– А ты где и как?

– Я в комсомольской бригаде.

– Это как? – поинтересовался, наливая ей чай в кружку, Станислав Павлович. Эта некогда румяная, как яблочко, девушка, веселая, даже озорная, растеряла все – ни румянца, ни щек, где он мог быть, глаза ввалились, скулы выступили, разве что блеск в глазах остался.

– Мы по квартирам ходим, выявляем тех, кто сам уже ничего не может. Где умершие, где больные, где дети или старики одинокие остались. Детей в детские дома, старикам воды принести, дров, карточки получить или отоварить.

Она пила чай правильно, по-блокадному: сначала грела о кружку руки, потом отхлебывала по малюсенькому глоточку. Станислав Павлович пододвинул ей кусочек сахара и шоколадку:

– Ешь. Сейчас хлеба дам.

– Нет, не надо. У вас дети…

– И они тоже будут чай пить. Ешь. И рассказывай.

Совсем недавно за этим столом сидела Мила, принесшая продукты в обмен на молчание о ее родных, а теперь оголодавшая Нина рассказывала, как им втроем удается наносить кому-то дров, увезти покойника хотя бы к моргу, разыскать воду…

– Вот если бы в каждом районе так позаботились о тех, кому нужна помощь! Мы уже кинули клич, комсомольцы начинают обходить квартиры. Но, знаете, многие не верят. Видишь, что человек не может сам в булочную сходить да на морозе выстоять, а карточки отдать боится. Так мы сначала дрова принесем, потом воды, потом просто хлебца дадим или дуранды или суп сварим. Так и оттаивают.

Она осторожно лизнула сахар и вздохнула:

– Надо чтобы в каждом доме своих спрашивали, чтобы знакомые приходили, а не чужие. Тогда доверия больше будет. Я не виню недоверчивых, я их понимаю. Мы в обком комсомола письмо написали, чтобы такое движение шире развернулось. Решили и в Смольный товарищу Жданову написать.

– Нина, ты заходи почаще. С твоим появлением словно солнышко в доме побывало, – улыбнулся Станислав Павлович.

– Не могу, далеко мне. Сил уже нет много ходить, и ноги опухать стали. Но я буду иногда забегать, ладно? Спасибо за чай, пойду, мне до комендантского часа еще троих навестить нужно. А Милу я разыщу, найду и вам сообщу. Это ничего, что она не приходит, может, на казарменном положении. Или хуже того – больна.

– Не ищи ее, – хмуро возразил Станислав Павлович и, пресекая расспросы Нины, добавил: – Эвакуировалась она. Еще осенью. Не ищи.

– Успешно? Жива?

– Еще как…

После ухода Нины Станислав Павлович долго сидел, уставившись в карту на стене. Кружка с чаем остывала в его ладонях. Юрка не выдержал:

– О чем вы задумались?

Станислав Павлович вздохнул:

– О многом, Юра. Думаю вот, как воспитанные в одинаковых условиях девушки такими разными вырастают. О том, что не стоит им в Смольный писать. А еще о том, неужели там совсем не знают, что в городе творится? Эх, дожить бы до весны… Не мне, вам и Нине вот, Леночке, Капе… хорошим людям.

Дожить до весны – это стало для многих ленинградцев смыслом существования в первую блокадную зиму, самую холодную и голодную.

Ленинградцы не знали, что самое страшное «смертное время» только начинается.

1 ДЕКАБРЯ, понедельник

С сегодняшнего дня Ленгорисполком ввел обязательное прикрепление продовольственных карточек к определенным магазинам. Цель – упорядочить работу магазинов и ликвидировать очереди.

У Женьки день рожденья – десять лет.

– Старуха! – объявил Юрка. – Второй десяток пошел.

Женька не поняла, пришлось объяснять, а Станислав Павлович порадовал:

– Женечка, второй десяток лучшее в жизни человека десятилетие, это юность. Жаль, что начало так испоганено…

Он подарил Женьке интереснейшую книгу о путешествиях и дальних странах:

– Держи, девочка. Три года берег, понимал, что раньше ты мала для такого чтения была.

Не стал говорить, что до следующего все могут и не дожить.

Маму в тот день отпустили домой, она принесла конфеты, целый кусок сахара и две плитки дуранды. А еще плитку шоколада.

– Боец раненый дал, когда узнал, что у дочки день рожденья. Так что тебя Красная Армия поздравляет.

Они натопили печку и даже завели патефон! Сахар к чаю, сэкономленный Станиславом Павловичем хлеб, конфеты… настоящее пиршество. И гости пришли – две соседки. До войны с ними были едва знакомы, но когда из всего дома людей осталось – по пальцам пересчитать, то каждый близок. Или, наоборот, далек.

Шоколад Женька припрятала и достала, когда девочки ушли:

– Вы не подумайте, что я его сама съесть хотела. Вот, давайте делить.

Уходя утром в свой госпиталь, Елена Ивановна шепнула Юрке:

– Что-то мне не нравится Станислав Павлович. Присмотри за ним, ослаб, видно, ест плохо. Он кашляет?

– Да, все чаще.

– Это плохо, Юра, очень плохо.

Женьке стало даже обидно, мама разговаривала с Юркой, как со взрослым, а с ней, Женей, словно с ребенком. А ведь ей уже десять лет!

Но если честно, все справедливо, если кто и повзрослел за последние месяцы, так это Юрка. Он стал хорошим помощником, ходил со Станиславом Павловичем в булочную, все знал. Поступали так: когда объявляли по репродуктору или сообщало «сарафанное радио», что в их булочную привезут хлеб и крупы, Юрка уходил в очередь задолго до открытия, часов в шесть. К определенному времени к нему подходил Станислав Павлович с карточками. Так казалось надежней. Но однажды хлеб привезли чуть пораньше, а Станислава Павловича все не было. Если бы Юрка не догадался поменяться очередью с учительницей из Жениной школы Ираидой Васильевной, то остались бы без хлеба. Просто Станиславу Павловичу было уже очень трудно ходить, он задыхался и кашлял все сильней.

Станиславу Павловичу уже не под силу спускаться в подвал при воздушных тревогах, а потом подниматься обратно. Юрка неожиданно заявил:

– Нельзя бояться все время, с ума сойдешь, я не пойду в убежище. На два этажа ниже, что это даст, только сильней завалит, если что.

А еще они с Женей стали ходить за хлебом одни. Просто Юрка видел, как тяжело, задыхаясь и с остановками, бредет Станислав Павлович, и подговорил Женю сходить самим.

– Станислав Павлович, что-то мы дома засиделись. Давайте мы сегодня в булочную сходим. А вы завтра.

Он только грустно посмотрел и кивнул:

– Только осторожно, карточки берегите.

Не сказал: «Не потеряйте», смягчил: «Берегите».

Юра солидно заметил, пряча драгоценные клочки бумаги с печатями поглубже за пазуху:

– Что мы, маленькие, что ли?

9 ДЕКАБРЯ, вторник

Наши войска освободили Тихвин!

В целях сокращения расходования электроэнергии Ленгорисполком принял сегодня решение упразднить восемь трамвайных маршрутов: 2, 11, 26, 28, 29, 34, 37 и 39[7]…

…Убирать снег тяжело и опасно. Тяжело – потому, что люди до крайности истощены. Опасно – потому, что город подвергается обстрелам. О приближении вражеских самолетов оповещает сигнал воздушной тревоги. А снаряды начинают рваться внезапно. 12 декабря в городе разорвалось 134 снаряда. Убито и ранено более 30 человек.

Но убирать снег необходимо…

Все закутаны с головы до ног, дети замотаны так, что одни глаза видны в узкую щель платков или шалей, да и не ходят маленькие дети по улицам, взрослые стараются оставлять их дома. В домах тоже холодно, так холодно, что лед на воде по утрам удается пробить с трудом, но все же теплей, чем на улице.

А еще темно. Многие стекла выбиты взрывной волной, потому окна закрыты одеялами или фанерой. Фанера пропускает холод, но хоть от ветра защищает, а одеяла закрывают свет совсем. Керосин или масло в коптилке надо беречь, потому их не зажигают днем. Вот и лежат дети в холоде и темноте под грудой одежды.

Стужа… Мороз, кажется, сковал не только Неву и Фонтанку, Мойку или Лебяжью канавку, он сковал тела, силы, сами души людей. Упавших на улицах не поднимают. Не потому, что жестоки, просто сил нет. Оголодавшие до последней степени люди знают: попытаешься помочь, упадешь сам и тоже погибнешь. А для многих это смерть оставленных дома детей.

Особенно страшно, если с собой карточки, ведь их потеря означает гибель всей семьи.

Упавшие, особенно пожилые люди, от помощи нередко отказываются, не желая тащить за собой еще кого-то. Падение – это смерть. Каждый выход из дома – за хлебом ли, за водой или еще за чем-то – как проход над пропастью по проволоке, как смертельная рулетка. Но человек так устроен, что, пока жив, борется. Если перестанет бороться, то умер, пусть и передвигает еще ноги.

У блокадного Ленинграда женское, детское и старческое лицо. Вернее, только глаза, в которых боль и сосредоточенность. В обледеневшем городе живут одной мыслью: дойти. Все, кто может что-то дать фронту и вообще работать, давно на казарменном положении, это спасает от необходимости пешком преодолевать большие расстояния по сугробам, но лишает возможности иногда даже узнать, как там дома твои родные. Троллейбусы встали совсем, а трамваи ходят так редко, что взять их можно только штурмом, сил на который нет.

Детей тех, кто на казарменном положении или в больнице, определяют в детские дома, а самых маленьких, если есть кому водить или забирать, то в садики и ясли. Там кормят лучше, чем дома, правда, забирая карточку, но зато дают суп, которого в семье может и не быть. И в школе в столовой тоже суп есть, тоже по карточке.

Но почти все школы закрыты. Младшим трудно ходить и сидеть в мерзлых классах, а старшие работают – у станков, тушат зажигалки, помогают в госпиталях, в больницах, ходят за хлебом…

Очередь за хлебом в булочной особенная. Она страшна и величественна одновременно. Будет ли хлеб, привезут ли? Каким-то чудесным образом весть о том, что хлеб привезут, разносится по району в отсутствие телефона и бабушек, сидящих на лавочках у подъезда, мгновенно. Иногда об этом объявляют по радио, иногда нет, но у булочной уже с пяти-шести утра стоит народ. Это в основном старики и дети, остальные на работе или службе. Никто не толпится, очередь стоит ровно, даже если приходится изгибаться вокруг сугробов, все плотно прижимаются друг к другу – так теплей и больше вероятность, что не упадешь. То и другое важно, ведь на жутком холоде нужно не только добрести до булочной, но и отстоять несколько часов, не обморозившись.

На ногах огромные, на несколько размеров больше обычных, валенки, это тоже не случайно. В большие валенки можно много всего набить и подложить вниз, это сохранит тепло хоть на время.

Нужно собраться в комочек, так тепла расходуется меньше, прижаться к спине стоящего впереди и замереть, чувствуя своей спиной дыхание стоящего следующим. Иногда из очереди кто-то выпадает – его жизнь закончилась. Если рядом стоят соседи по дому или просто знакомые, то забирают карточки, чтобы спасти оставшихся у умершего дома. Если нет, то очередь просто смыкается. Труп заберут, если только его не занесет снегом до весны.

Когда приезжают сани с хлебом, никто не пытается прорваться в булочную, очередь так и проходит – медленно, как стояла. Это правило, которое соблюдается неукоснительно. Толкаться или лезть без очереди нельзя. Никто правило не устанавливал, но все соблюдают, понимая, что иначе смерть всем. Разве что в магазин набиваются плотно, даже если там не топится печь, от множества людей становится теплей.

Больше всего боятся подростков, которые выхватывают полученный хлеб и даже карточки. Стоит такому появиться в булочной, как все поджимаются, словно прикрывая собой самое дорогое. Жалко этих голодных мальчишек, часто оставшихся без родителей и поневоле промышляющих мелким разбоем, но вылавливать беспризорников ни сил, ни людей пока нет. Хотя бьют их постоянно и довольно жестоко. Но для них главное – успеть запихнуть хлеб в рот, чтобы под ударами прожевать, проглотить вырванный у другого кусочек.

Некоторые голодные подростки не отнимают, но промышляют тем, что канючат:

– Тетенька, дайте довесочек?

Отдать довесочек к и без того крошечному ломтику, значит, оторвать его от себя или своих родных. Но иногда дают. Тогда счастливый мальчишка быстро запихивает свою добычу в рот, стараясь проглотить как можно скорей, пока не появился конкурент и не отобрал. Смотреть на таких голодных детей страшно, но и кормить их тоже нечем: отдашь свой хлеб, твои собственные дети станут попрошайками завтра.

Попрошаек немного, их стараются выловить и определить в детские дома либо на работу, если уже есть тринадцать-четырнадцать лет. Иногда вчерашние попрошайки становятся героями трудовых будней. Но куда чаще они проклятье людей из очереди в магазин.

Во время обстрелов и даже бомбежек никого из очереди не прогнать, все боятся не получить заветные граммики. Многие стараются отоварить и завтрашние тоже, ведь кто знает, доживешь ли до завтра. Большинство так и съедает свой хлеб – завтрашний сегодня. Продавать по карточкам следующего дня вообще-то не положено, но продавцам не запрещают. А вот на несколько дней вперед они не рискуют и правильно делают, бывало ведь, что, не сдержавшись, люди съедали весь купленный хлеб и умирали – кто потом от голода, а кто от несварения в тот же день.

Еще одна примета: в случае очень сильной бомбежки или опасности торопились поскорей съесть отложенный хлеб – вдруг убьют и он пропадет?

Проведать Станислава Павловича зашел племянник Борис. Он ходил с трудом и долго стоял на площадке перед дверью, не в силах отдышаться после подъема на второй этаж.

До войны Борис работал в исполкоме, летом занимался эвакуацией музеев, но давно уже не появлялся у них в доме, а потому Станислав Павлович ничего не знал о судьбе племянника и его семьи.

– Боря, ты? Проходи, садись ближе к печке, она еще теплая.

Расспросы получились тяжелыми, Борис объяснил:

– Ходил проведать Марининых родных… Решил на обратном пути и к вам заглянуть.

– И?

По тому, как помрачнел Борис, понятно, что проведывать некого.

– Погибли. Мария Петровна умерла, остальные под бомбой…

– Боря, а твои как? Марина, детки? Ты же их эвакуировал?

И снова мрачный кивок.

– Их баржу потопили.

– Погибли? – невольно ахнул Станислав Павлович. – Точно знаешь?

– Да. А вы как?

– Вот… – обвел рукой комнату Станислав Павлович, – живем. Мы запасливые, знаешь ли.

Объявили воздушную тревогу, никто не пошел в бомбоубежище, но Борису пришлось остаться на ночь.

– Меня до завтра отпустили, если не прогоните, переночую у вас.

Он выложил на стол то, что нес погибшим родственникам. Не слишком роскошно, всего лишь буханка хлеба, дуранда и большой кусок шоколада, но в ноябре в Ленинграде это был богатый подарок.

Женька с Юркой забрались под одеяла и шубы, а взрослые еще долго сидели у чуть теплой печки, беседуя вполголоса. Борис рассказывал о положении на фронте, о том, что вот-вот заработает дорога на Большую Землю по льду:

– Скорей бы мороз покрепче, чтобы лед встал.

– Боря, но ведь мороз для всех будет. Как нам-то? – тихо поинтересовался Станислав Павлович. В его голосе Женьке послышались нотки жалобы.

Гость тяжело вздохнул:

– Если лед не встанет, то всем крышка. Самолетами столько продовольствия не привезешь, чтобы город прокормить.

– Борис, скажи, – чувствовалось, что вопрос дается Станиславу Павловичу тяжело, но не задать не мог, – как определяют, кому сколько дать? Почему одним больше, другим меньше? Я старый, мне не важно, а вот как им выжить? – Он кивнул на притихших под горой тряпья детей.

И снова Борис помолчал, прежде чем ответить.

– Станислав Павлович, если из пяти пальцев на руке нужно пожертвовать одним, какой выберете?

Старик промолчал, что тут ответишь, но гостю ответ и не требовался, он продолжил:

– Мизинец выберете, потому как остальные в кулак сжать можно или на курок нажать указательным. Всем продуктов не хватит, как ни старайся, это реальность, ее не признавать нельзя. Кого кормить лучше? Не досыта, а просто чуть лучше? Тех, кто может работать, кто город защищает, если они с ног свалятся, то и остальным не выжить. Думаете, легко выбирать? Но не выбирать нельзя.

– Значит, все, кто на курок нажать не могут, обречены? – в усмешке Станислава Павловича было столько горечи, что Женька с трудом удержалась, чтобы не выбраться из-под вороха тряпья и не броситься к нему на шею с утешениями. Взрослые заметили, что дети не спят, разговор прекратился.

Правда, еще одно примечательное заявление Борис все же сделал.

– Хотел бы вам принести хоть махонькую баночку тещиного варенья, вы же знаете, как она мастерски варит, но… Они все варенье в детскую больницу отнесли, чтоб больным и раненым детишкам хоть по ложечке давали.

Да, Мария Петровна славилась огромными запасами всякого варенья и джема, даже многочисленные родственники за зиму не успевали уничтожить все, что она варила. У Станислава Павловича тоже всегда стояли баночки с малиной, он другого не признавал. Женьке очень нравились эти припасы, они не только вкусные, но и красивые – каждая баночка покрыта вощеной бумагой, сверху вышитой салфеточкой и перевязана красивым шнурком. Мария Петровна была мастерицей не только варенье варить, но и вышивать.

Последнюю такую баночку, сохранившуюся с прошлого лета, они совсем недавно съели…

Женьке даже стало стыдно, что съели сами, а не поделились, как сама Мария Петровна, с теми, кому нужней.

Утром Женя объявила, что нужно собрать оставшиеся запасы и тоже отнести в больницу!

Станислав Павлович грустно помотал головой:

– Нечего собирать, Женя. И у нас почти все закончилось. Только вот дрова остались.

Удивительно, но немалые запасы, сделанные еще летом и в самом начале осени Ириной Андреевной и самим Станиславом Павловичем, как-то быстро иссякли. Они не были съедены, скорее розданы, ведь вокруг так много тех, у кого запасов не оказалось…

Юрка сообразил:

– У Маргариты Семеновны есть, я точно знаю!

Станислав Павлович согласился:

– Что ж, давайте соседку грабить.

– Ей все равно больше не нужно.

– А если Апполинарий Виссарионович вернется? – вдруг усомнилась Женька.

– Вернется, тогда и ответим.

Удивительно, но никаких запасов продуктов в комнате Маргариты Семеновны не оказалось. Куда она все девала, так и осталось загадкой. Зато там нашлись дрова, пригодная для печки мебель, которую пока решили не трогать, и книги. Станислав Павлович с грустным вздохом повертел в руках томик Пушкина:

– Александр Сергеевич нас простит.

У них самих бумаги для растопки уже почти не осталось, а колоть лучину из обломков мебели дело нелегкое.

Вырывая из книги листок и отправляя его в печь, Станислав Павлович заявил:

– После войны всю пенсию пущу на покупку книг и отдам их в библиотеку.

– И я, – согласился Юрка.

– И я тоже! – горячо поддержала друга Женька.

Ноябрь в Ленинграде месяц скорее зимний, но в первую зиму блокады погода превзошла сама себя – меньше двадцати градусов мороза при ледяном ветре не было. Неотапливаемый, занесенный снегом город выстыл быстро, полопались трубы, где-то залило, где-то, напротив, помогло сгореть, ведь к местам пожаров не проехать и воду для тушения брать негде. К концу месяца по улицам по сугробам двигались уже не люди – тени, в начале месяца они почти бежали, чтобы не околеть на ветру, теперь даже на быструю ходьбу сил не оставалось. Дойти бы вообще…

Приметой стали темные тени толпы в подворотнях у булочных. Эти тени никакому милиционеру не прогнать – очередь готова мерзнуть с раннего утра. Иначе нельзя, иначе можно вообще без хлеба остаться.

В тот день было невыносимо холодно, ветер словно сговорился с морозом, забираясь даже в валенки! Женька и Юрка стояли, стараясь даже не болтать, чтобы не терять тепло.

Хлеб долго не везли, хлебных машин в Ленинграде мало, они едва успевали развезти все по сотням магазинов. Некоторые хлебозаводы перешли с машин на сани, но ведь лошадь, которая эти сани тащит, тоже чем-то кормить надо.

Очередь уже начала переживать, вдруг сегодня не привезут, вдруг с машиной что, а то и с хлебозаводом. Кто-то сказал, что и на хлебозавод воду не дают, мол, пожарные спасают, встают цепочкой и передают воду из Невы ведрами.

– А чего ж не шлангами? – не поверил какой-то въедливый старичок.

– У них топлива и на моторы не хватает.

– Зато начальству хватает, то и дело черные воронки носятся с толстыми мордами внутри.

– Ты язык-то придержи, – посоветовал разговорчивому сосед по очереди.

– А я не боюсь, мне с такой пайкой и до завтра не дожить. А в тюрьме небось кормят. Да и пожил я свое, вот их жалко, – он кивнул на Юру и Женьку, – до войны хорошего увидеть много не успели и нынче погибнут.

– Тьфу на тебя! – в сердцах плюнула какая-то старушка.

Чем закончился бы этот разговор, неизвестно, но одновременно начался обстрел и вдали показалась долгожданная повозка с хлебом. Понимая, что сейчас будут разгонять по убежищам, а хлебушек вот он, очередь мгновенно сцементировалась, каждый вцепился в стоящего впереди так, что не оторвать.

На сей раз и сюда хлеб привезли на санях, запряженных едва живой лошаденкой. Возница, чтобы не перегружать тощую клячу, шел рядом.

Продавец открыла дверь булочной, выскочила навстречу:

– Чего так поздно?

Возница махнул рукой:

– А!.. Не проехать по сугробам. И артобстрел. Принимай.

Он стал быстро выгружать поддоны с хлебом прямо на снег. Их было немного, видно, эта булочная одна из последних.

И вдруг…

Все давно знали, что если снаряд свистит, то перелет, беда кому-то другому, но если шипит… берегись! Этот шипел, причем противно, словно злой рассерженный кот. Очередь невольно отшатнулась, даже не успев осознать, что происходит. Снаряд был не очень большой, это не фугаска или тяжелая мина, но его хватило, чтобы лошадь длинно хрипло заржала и завалилась на бок, переворачивая сани с хлебом и заливая снег вокруг кровью. Возница тоже уткнулся в сугроб лицом, как-то странно вывернув руку.

Следующий снаряд уже свистел…

Несколько мгновений очередь молча наблюдала, потом вдруг ожила и бросилась кто к буханкам, а кто к умирающей кляче. Такое бывало в городе не раз, упавшая лошадь не успевала испустить дух, как ее буквально растаскивали на части, откуда и силы брались у ослабевших людей. Возницы отвечали за лошадей головой, но этот уже ни за что не отвечал, он был мертв.

Только что терпеливо ждавшие люди толкались, норовя вцепиться в буханку, кто-то истерически закричал, падая… Продавщица в ужасе наблюдала, как цепкие пальцы хватают буханки с лотков. Она пыталась заслонить, прикрыть собой эти черные кирпичики, за которые отвечала головой, но разве справишься?

И вдруг грохот теперь уже дальних разрывов перекрыл голос не боявшегося тюрьмы старика:

– А ну стой!

Люди замерли, еще не понимая, а старик заорал:

– Не сметь! И кто взял, чтоб вернули. Лошадь берите, а хлеб не трогайте.

Несколько буханок вернулись на место.

Женя с Юркой стояли в растерянности. Продавец протянула старику буханку:

– Возьмите. Спасли вы меня…

На мгновение хлеб замер в протянутой руке продавщицы, потом перекочевал к старику. Но тот не стал прятать за пазуху, вдруг протянул Жене:

– Неси домой. И поскорей.

– А вы?

– Неси.

Так они оказались обладателями целой буханки хлеба сверх талонов.

– Все равно завтра надо сказать, чтобы талоны вырезала. – Юрку явно мучила совесть.

Но делать этого не пришлось, при следующем артобстреле снаряд попал в саму булочную, и она выгорела внутри.

– Зря только хлеб не дала людям разобрать, все равно же сгорел.

Они уже так часто видели смерть вокруг, что перестали ужасаться, только замечали, и все.

Это не бесчувственность, не равнодушие, это попытка мозга защититься от страшного, слишком страшного, чтобы его можно было осознать и оплакать. Те, кто не защищался, сходили с ума.

Как не сойти с ума матери, которой приходилось урезать и без того скудную еду одному из своих детей, чтобы чуть посытней накормить более живучего, которого еще можно спасти? Матери выбирали жертву среди своих собственных малышей, чтобы не погибли все, чтобы хоть кто-то остался. Еще чаще они не ели сами, хотя это было худшим решением, ведь за смертью матери следовали смерти детей.

В парадной Юру и Женьку встретила соседка с третьего этажа:

– А я вас поджидаю. Возьмите наши карточки, отоварьте, если можно. Я слышала, что вы помогаете.

– Да, тетя Рая, давайте, только мы завтра принесем. Сегодня уже поздно.

Она, оглядываясь на свою площадку, зашептала:

– Вы нам отдайте четвертинку, а остальное у себя оставьте.

Женя не понимала ничего, даже закралось подозрение, что соседка сошла с ума. У нее же две дочки маленькие.

– Я к вам девчонок по одной присылать буду, вы им хлебушек в своей квартире скормите. – Она вдруг всхлипнула и добавила: – Никифорович-то мой умом видать трогается, отнимает весь паек и съедает, а девчонки второй день голодные.

– Как это – отец съедает граммики дочек?!

В это время открылась дверь квартиры Самсоновых, и Раиса Трифоновна замахала руками:

– Потом, потом!

Резкий мужской голос позвал сверху:

– Рая, ты чего застряла?

– Иду, иду, у ребят про Станислава Павловича спрашивала.

Юрка крикнул ей вслед:

– Тетя Рая, пусть Лида и Манечка к нам придут. Прямо сейчас. У нас немного дуранды есть и книжки детские.

Та обрадовалась:

– Ладно, пришлю. Сейчас и придут.

Муж ворчливо возразил:

– Нечего по чужим домам шляться.

Но девчонки пришли. Они никогда не были толстыми, а теперь и вовсе в чем душа держалась. Сквозь тонкую кожу просвечивали голубые ниточки вен. Глаза впалые, взгляд перепуганный. Остановились у двери, боясь пройти дальше.

Женя позвала:

– Ну чего вы? У нас в комнате тепло, пойдемте.

Лида и Манечка прошли, осторожно присели где сказано, все так же крепко держась за руки. Конечно, и здесь тепло было лишь по блокадным меркам – вода в чайнике не замерзала, и ладно, но у многих не было и того.

Станислав Павлович не стал приказывать раздеться, просто протянул по полкружки горячего кисленького напитка из еловой хвои:

– Это для зубов. Пейте. Сейчас сладенького дам…

Сладеньким была дуранда – подсолнечный жмых.

Кусочек дуранды Станислав Павлович измельчал, а потом на сковороде проваривал вместе с сушеной малиной, отвар вместо чая пили, а остаток высушивали на печке и резали на небольшие кусочки. До чего же получалось вкусно! Никакие довоенные шоколадные конфеты не могли сравниться.

Девчонки взяли по кусочку и замерли, не веря в свое счастье.

– Во-о-от… я же говорил, что вкусно.

Словно кто-то возражал.

Лиду и Манечку даже разморило от сытости и тепла. Станислав Павлович был мрачен:

– Двое родителей и двое детей… почему же голодают так сильно?

– Тетя Рая сказала, что отец у них весь хлеб отнимает, и просила выкупать, но ему не давать.

Когда за малышками пришла их мать, Станислав Павлович поинтересовался:

– А ты почему не работаешь, Рая?

– На кого я их оставлю? Малы совсем.

– Муж дома же.

Она пояснила почему-то шепотом, видно, боясь, как бы муж не услышал даже на таком расстоянии:

– Вот потому и боюсь. Одних оставила бы, а так боюсь.

Станислав Павлович потребовал объяснить, Раиса немного помялась, потом тихо сообщила:

– Он точно рехнулся…

Договорить не успела, страшную тайну открыла старшая из девочек четырехлетняя Лида:

– Папа хочет нас убить.

– Что?! Как это?

Раиса разрыдалась, ее едва удалось успокоить. Объяснила: муж словно свихнулся от голода, все твердит, что надо прекратить всеобщее мучение, мол, сначала девчонок… того, а потом и самим.

– Говорит, что все одно от голода помрем, так пусть хоть легко и быстро. Умом тронулся…

Станислав Павлович посоветовал:

– Ты вот что, ты иди завтра на работу устраиваться, найдешь куда. А девчонок к нам приводи, у нас все равно кто-то дома всегда есть. Приводи, пока сами живы, помереть или замерзнуть не дадим.

– Ой, спасибо вам, век благодарна буду!

Работу она нашла быстро, Раиса за швейной машинкой мастерица работать была, приняли обмундирование армейское шить, она и домой работу принесла:

– Вот, еще буду носки и варежки вязать. Тоже платят, и паек рабочий теперь. Заживем… Только вы моему не говорите, что дочки у вас, я сказала, что в садик устроила. Я устрою, мне обещали…

Девчонки тихо сидели весь день у печки, поджидая, когда их накормят и придет мама. Но постепенно отогреваться начали и они, стали разглядывать книжки с картинками, а Женя стала им читать.

– Бабушка наказывала чистить зубы и читать каждый день! А мы про наказ и забыли.

Возня с малышней даже отвлекала. Сытней не стало, ведь карточки Раиса должна получить только на январь, пока грели надежда и дрова, которые припас Станислав Павлович.

На третий день к ним вдруг пришел отец девочек, с порога, не здороваясь, хрипло поинтересовался:

– Вы всех кормите?

Станислав Павлович, подкладывавший дрова в печку, тяжело поднялся с корточек, настороженно глядя на незваного и неприятного гостя:

– Нет, только детей.

Отец скомандовал девчонкам:

– Пошли домой, нечего по чужим квартирам шляться!

Бедняжки сжались, словно от удара, но схватились за свои пальтишки. Станислав Павлович возразить не успел, в комнату влетела Раиса:

– Ой, вы все тут! Пойдемте, я поесть принесла… Нам сегодня суп дали из хряпы… вкусный…

Глядя вслед удалившемуся семейству, Станислав Павлович сокрушенно покачал головой:

– Как узнал, где девчонки? Небось сама сказала.

На следующий день Раиса девчонок не привела. Станислав Павлович подстерег ее с работы и потребовал приводить:

– А Никифорович твой пусть тоже работать идет. Найдет куда, сейчас мужики даже увечные требуются.

– Ладно, – кивнула Раиса, но было ясно, что она ничего мужу не скажет. Боялась она его, очень боялась. – Я их в садик отдам, завтра оформить обещали.

Василий Никифорович действительно был увечным, одна нога короче другой, а вместо ступни и вовсе культя. То ли уродился таким, то ли по глупости в детстве пострадал… Но ведь и такие работали.

Утром девочек снова не привели.

– Неужели в садик отвела? Хорошо бы, там кормить сытней будут, чем мы вот, – развел руками Станислав Павлович. – Надо сходить вечером, разузнать.

Но не успел. Вернее, они очень долго простояли в очереди в булочную, хлеб привезли поздно. Потом таскали отовсюду дрова, лазили по разбомбленным домам, собирали обломки.

Когда возвращались домой, Женька заметила:

– Мы вот себе принести можем и Бельским тоже приносим, а как те, кто уже не может? Как они карточки отоваривают, воду приносят, дрова? Нина правильно делает, что помогает.

Станислав Павлович только вздохнул:

– Сейчас беда, Женя, настоящая беда. Во время большой беды выжить можно только сообща, только помогая друг другу, только общей семьей. Ты спрашиваешь, как? Вон, смотри, такие, как Ниночка.

Из соседней парадной вышли три девушки. Комсомолки помогали нуждающимся, пока их было еще мало, но движение уже появилось и ширилось. Те, у кого еще были силы, обходили квартиры, выявляя стариков и оставшихся без родителей детей, приносили воду, выкупали хлеб, помогали топить, оформляли детей в детские дома. Мало, мало на такой город, но все же надежда, что помогут, была. К тому же соседи, на примере дружинниц осознав, что тем, кто рядом, надо помочь, присоединялись.

Один вид этих помощниц вызывал улыбку, дарил надежду.

– Не очерствели люди, помогают другим…

Но тот день оказался страшным…

Сердце билось в предчувствии чего-то недоброго.

Едва растопили остывшую за день печурку, как в парадной раздался страшный крик. Даже не крик, а звериный вой, от которого волосы встали дыбом.

Станислав Павлович, схватив кочергу, бросился из квартиры, Юрка и Женя за ним.

Кричала, схватившись за голову, Раиса.

– Что?! Раиса, что?!

Она ворвалась в их квартиру страшная, растрепанная, с безумными глазами, упала на пол и принялась кататься, выдирая себе клочья волос.

Женя и Юрка сквозь приоткрытую дверь увидели, как медленно спускается по лестнице Никифорович. Он шел, будто был железным, словно колени не гнулись.

Самсонова расстреляли прямо во дворе, таких приказано не жалеть.

Он сам пришел в милицию и признался в убийстве двух дочерей!

Станислав Павлович ничего не стал говорить лежавшей замертво в их холле Раисе, только укрыл тулупом. Потом долго сидел у печки, обхватив голову руками и уставившись на огонь. Женька услышала:

– Думал, все страшное в жизни видел, оказалось, еще нет…

Они не верили, что так бывает, что вообще может быть. Тем тяжелее сознавать, что случилось рядом, да еще и с теми, кого могли бы спасти, будь понастойчивей. Станислав Павлович корил себя:

– Знал же дурак старый, что он не в себе.

Раиса так и лежала в их холле, свернувшись калачиком и не отвечая ни на какие просьбы пройти в комнату к печке. Пришлось оставить дверь из комнаты открытой и топить всю ночь.

Но к утру Раиса исчезла… Вышла тихо, никто не услышал.

Утром, предчувствуя новую беду, Станислав Павлович отправился на третий этаж сам, приказав детям оставаться дома. Вернее, пошел со своим приятелем Иваном Трофимовичем, с которым и буржуйки доставали, и уголь воровали, и коптилки мастерили…

Женька и Юра стояли у своей двери, прислушиваясь к тому, что происходит в парадной. Так и есть, с третьего этажа понесли что-то тяжелое. Вернувшийся через некоторое время Станислав Павлович сказал, что Раиса повесилась и чтобы больше об этом всем не говорили и не вспоминали.

Не говорить не получилось бы, но детей отвлекла другая трагедия – мотаясь по морозу раздетым, Станислав Павлович простудился, а для его легких это было смертельно опасно. Старик слабел на глазах, но в магазин с Юркой все же вышел, объяснил просто:

– Если останусь лежать дома, то и вовсе помру. Пусть уж лучше при деле.

Он все же упал на улице, и сам едва державшийся на ногах Юрка не смог поднять старика.

Станислав Павлович попросил:

– Юра… ты не мучься… я не встану… помру, оставь меня тут лежать… заберут как-нибудь…

– Ну уж нет!

На счастье Юрки, неподалеку оказался красноармеец, услышав крики мальчика, подошел, помог Станиславу Павловичу подняться и даже довел домой. А там, оглядев их немудреное жилье, выложил на стол целую буханку хлеба, почти серого, а не глинисто-черного, банку какой-то каши, кусок сахара и целую пачку печенья!

– Зачем же, мы не голодаем… – пробовал возразить Станислав Павлович, но боец отмахнулся:

– Это детям.

– А мы вам за это махорочки! Ну-ка, молодые люди, достаньте бабушкины запасы, – обрадовался возможности хоть как-то отблагодарить красноармейца Станислав Павлович.

Юрка с Женей притащили порядком отсыревший мешочек с тертыми листьями и подали бойцу. Было понятно, что самодельную махорку нужно сначала хорошенько высушить, но красноармеец взял, поблагодарил и распрощался:

– И без того опаздываю. Можно под трибунал пойти.

Он уже был у двери, когда Женька вдруг вспомнила:

– Ой, стойте! У меня еще вот что есть. – Она метнулась к бабушкиному большому чемодану, в котором хранились вязаные вещи, вытащила варежки, что бабушка не успела довязать, закончила она сама, и протянула бойцу: – Возьмите, это мы вязали.

Пока вручали подарки, провожали нежданного гостя, отвлеклись от Станислава Павловича, а тому стало гораздо хуже. На полотенце, которым он прикрывал рот, когда кашлял, расплылось красное пятно.

Потом он о чем-то долго говорил с Юркой, отправив Женьку прочь по незначительному делу. Юрка не рассказывал, о чем, но и так понятно: наставлял перед своей смертью. Надежды на стареньких соседей никакой, Елена Ивановна не выходит из операционной, дети остаются практически одни, Юрка за старшего.

– Ничего, – успокаивал Юрка наставника, – вы не переживайте, лежите себе, выздоравливайте. Я справлюсь, что, мне трудно, что ли?

Но выздоравливать не получалось.

– Жень, надо сходить за Еленой Ивановной. Может, у нее какое-то лекарство есть?

Идти не пришлось, та прибежала проведать семью сама. Вызвала врача, и Станислава Павловича увезли в больницу, хотя он противился, как раньше Ирина Андреевна. Понимал, что долго не протянет, попрощался с детьми, словно навсегда.

Через день его не стало. Об этом сообщила мама, придя за документами.

– Как вы тут без Станислава Павловича?

– Мы справимся. – Юрка держался из последних сил, но когда ушла Елена Ивановна, долго и горько плакал в своей темной холодной комнате.

Женька не трогала друга, ей тоже было горько и страшно. Война одного за другим забирала родных и близких людей.

Опустела их коммуналка, двое Бельских, которые выползали из своей комнаты только ради туалета, были не помощью, а нагрузкой. Они не в состоянии не только спуститься в бомбоубежище, но и сходить за водой. Юрка и Женя уже в третий раз ходили сами. Принесли по бидончику, но и то хорошо, на суп и чай хватило всем.

В школе вода была в подвале, это выручало, не часто, но раз в день туда ходить можно. А в некоторых домах даже работал водопровод! Это там, где не перебит и не замерз, не лопнул. В их доме воды не было давно. Выручала бывшая прачечная, там весь ноябрь работал кран, вода текла тоненькой струйкой, но все же текла. Потом не стало и такой. Снега много не наберешь, да и грязный он. Сыплет и сыплет, но тут же покрывается черной коркой копоти.

В копоти все – снег, стены домов и квартир, потолки, лица. Коптят, как ни старайся, буржуйки, и самодельные светильники коптилками не зря прозвали: почти всегда от язычка пламени из-за плохого масла вверх тянется черная струйка дыма. Стоит задеть что-то, и руки черные, а мыть нечем. Ледяной водой не отмоешь, горячей едва хватает на чай и суп. Полы в квартирах только метутся, моются редко. Да и какая разница, если ходят и даже спят в одежде, снимая лишь ботинки и валенки, к тому же везде темно.

В тех домах, где еще есть электричество, лампочки синие и слабенькие, но и таких домов мало…

Все разговоры только о еде и холоде. Словно ленинградцев заперли в какой-то темной ледяной норе, где надо выжить без еды, воды и дров, а выпустят ли весной, неясно.

Наступил декабрь, погода словно сговорилась с фашистами, морозы всю осень стояли такие, какие не каждую зиму бывают. На улицах все больше пеленашек – умерших, которых родственники не в состоянии похоронить в гробу. Таких просто заворачивают в простыни или покрывала, перевязывают веревками на шее и ногах, чтобы не разматывалась обертка, и тащат на саночках, кто куда – кому кладбище ближе, туда, а кто-то и вовсе только до ближайшего морга.

Увидев такое впервые, Женька почувствовала дурноту и закатила истерику. Она кричала, что не хочет, чтобы и ее вот так:

– Я не выдержу, если меня обмотают всю и перевяжут за шею! Я задохнусь, я не смогу дышать!

Юрка успокоил истерику подруги быстро, всего одним тихим замечанием:

– Жень, они не дышали, когда их заматывали и перевязывали. Они умерли до того.

Пеленашек становилось все больше, по утрам к моргам не подойти. Постепенно к их виду привыкли, помогали перетащить санки через сугроб и шли дальше, словно и не было этой встречи с чьей-то смертью. Это не равнодушие, просто каждый понимал, что завтра точно так же может тащить скорбные санки с умершим родственником сам или вообще оказаться такой же пеленашкой.

Все больше становилось тех, кто упал на улице и не поднялся. Почти под каждым сугробом мог оказаться замерзший человек. Прохожие помочь не в состоянии, даже если поднимали, то человек оставался сидеть, а это все равно смерть.

Смерть стала в Ленинграде привычной настолько, что маленькие дети могли жить с умершим родственником в одной комнате, ничуть не пугаясь. И грузовик, с которого окоченевшие трупы, словно дрова, перебрасывали через ограду больницы Куйбышева на Литейном, тоже никого не ужасал. Это не пеленашки, это трупы тех, кто умер на улице и подобран специальными бригадами. Бригад мало, все же таскать трупы тяжело, а сильные мужчины Ленинграда либо на фронте, либо работают на заводах.

Кто-то твердил:

– Все вымрем, кто с голодухи, кто от холода. Все.

Кто-то, напротив, убеждал, что нужно вытерпеть до весны, там все наладится. Или хотя бы до Нового года. Что оставалось, кроме надежды, если в первой декаде декабря никакие карточки, кроме хлебных, не отоваривались совсем? Потому, когда во второй половине месяца кое-где начали выдавать буквально по стакану муки на иждивенца на целый месяц, это посчитали хорошим признаком.

Почему-то росла уверенность, что после Нового года все повернет вспять: и на фронте начнется наступление, и продовольствие подвезут. Откуда ленинградцам знать, что все выданное по карточкам во второй половине декабря взято из неприкосновенных запасов Кронштадта, что это корабли и форты Балтийского флота отдали свои скудные запасы умирающему от голода городу?

– По Ладоге возить начали! – заверяла очередь какая-то женщина.

– Чего? Ладога подо льдом уж месяц, – невесело усмехнулся старик.

– Вот по нему и возят. Как только толстый лед встал, так машинами и санями повезли. Из Кобоны к Осиновцу возят. Вот вам крест, возят! У меня зять отправился дорогу к Осиновцу строить. Ой, нельзя же говорить…

Очередь оживилась, подвинулась ближе.

– Ты расскажи, мы не выдадим. Расскажи, – просили люди.

– Да я что, я ничего не знаю. Знаю только, что дорогу по льду проложили и к Ладоге дорогу тянут.

– Про ледовую дорогу мы и без тебя слышали, да только где это продовольствие, если его возят?

И все же, несмотря на скепсис, на душе полегчало. Значит, не забыла страна о Ленинграде, о ленинградцах, помогает продовольствием.

– А что, может, пока сюда довезут, да пока все пересчитают, – сами развеивали свои сомнения люди. – К Новому году непременно должны прибавить по карточкам!

Надежда давала силы дожить до этого Нового года.

И вот еще сообщение: с 25 декабря увеличивают нормы по карточкам! Главное – хлеб, его будут давать даже иждивенцам по 200 г вместо нынешних 125! Про крупы и все остальное не вспоминали, эти карточки трудно отоварить, разве что использовать в столовых, а вот хлеб… двести граммов вместо ста двадцати пяти – чуть не в полтора раза больше! Это же почти объедаловка получалась.

Дома Женька и Юра немедленно отправились к карте на стене. Но даже самая большая карта Европы мала, чтобы на ней обозначить мыс Осиновец и благословенную Кобону, где, по словам женщины из очереди, целые склады приготовленных для Ленинграда продуктов.

Юрка разыскал карту Ленинградской области.

– Вот он Осиновец. А вот Кобона, это на другом берегу.

– Далеко от нас до Осиновца… – прошептала Женька.

Действительно, от Кобоны на восточном берегу, где то самое продовольствие, до мыса Осиновец казалось ближе, чем от самого мыса до Ленинграда. И дороги нет. Потому и везут так долго.

– Только бы успели до Нового года.

22 ДЕКАБРЯ, понедельник

Наконец-то обнадеживающая весть с ледовой дороги! 22 декабря в Ленинград доставлено 705 тонн продовольствия. Сколь значительна эта цифра, можно судить по такому сравнению: с начала работы трассы по 1 декабря, то есть почти за десять дней, по ледовой дороге завезено в город 800 тонн продовольствия. А тут за один день 705 тонн!

23 ДЕКАБРЯ, вторник

Ладожская трасса становится воистину Дорогой жизни. В этот день по ней завезено в Ленинград почти 800 тонн продовольствия.

Не случайно в постановление Ленгорисполкома об организации детских новогодних елок, принятое 23 декабря, включен пункт о том, что маленьких участников этих торжеств разрешается кормить обедами «без вырезки талонов из продовольственных карточек». Был в постановлении еще один специфически блокадный пункт: «Организация новогодних елок допускается в помещениях, обеспеченных бомбоубежищами на количество детей, присутствующих на елке». Для организации новогодних елок создана специальная комиссия.

24 ДЕКАБРЯ, среда

24 декабря Ленинградский горисполком разрешил разобрать деревянные дома и другие строения на дрова. Топлива так мало, что под угрозой оказалась даже работа хлебозаводов. В первую очередь разборка началась в Лесном порту, от которого до вражеских позиций, что называется, рукой подать. Территория порта обстреливалась почти ежедневно, и многочисленные строения (примерно 40 тысяч кубометров древесины) могли запросто сгореть. К счастью, выпущенные сегодня по Лесному порту 24 вражеских снаряда все до одного угодили в воду.

Елизавета Тихоновна умерла незаметно, просто похолодела, и все. Последние дни она с трудом поднималась, чтобы взять принесенный Юркой и Женей хлеб и глубокую миску супа на двоих с мужем. Раньше суп на всех варил под присмотром Станислава Павловича Юрка, Женя помогала. Особых сложностей в этой кулинарии не было – в горячей воде растворяли кроме хлеба все, что находилось в доме. Этого всего с каждым днем становилось все меньше.

После смерти Станислава Павловича Юрка принял обязанности шеф-повара и истопника на себя. Он разводил огонь в буржуйке, ставил воду, крошил хлеб и разливал варево по мискам. Было не очень честно, ведь в варево они крошили свой хлеб, а хлеб Бельских отдавали им. Но Женина мама кое-что приносила из больницы, к тому же пока оставались скудные запасы.

Егор Антонович целыми днями лежал под одеялом или сидел в кресле, мрачно таращась в стену. Когда они начинали есть, за дверью слышался стук ложки по столу и требование:

– Хлеба!

Елизавета Тихоновна суетилась в ответ:

– Сейчас, Егорушка, сейчас. Вот, кушай…

Почему-то Женьке казалось, что кушает только Егор Антонович, хотя испачканных ложек было две.

Она была права.

Пару дней после смерти Елизаветы Тихоновны Юрка честно носил Бельскому обе порции – за него и за умершую жену, ведь ее карточки пока действовали. Можно было бы и дальше скрывать, что соседки нет в живых, но Юрка делать этого не стал, если Бельский хочет, то пусть врет сам. Бельский не пожелал, он распорядился все сделать по закону, то есть карточку Елизаветы Тихоновны просто сдали, хотя могли бы пользоваться до конца месяца.

На следующий день, когда Юрка принес соседу половину миски супа и его 125 граммов хлеба, Егор Антонович сначала ничего не сказал, но почти сразу явился в их комнату и сурово спросил:

– Где хлеб, съели?

– Какой хлеб?

– Мой хлеб. Где половина моего хлеба?

– Я вам весь отдал, мы честно на три части поделили – по 125 граммов. На Елизавету Тихоновну же больше не получаем.

– Каких 125? А где вторая половина?

Юрка даже возмутился:

– Я кусок ровно на три части поделил, да еще из наших с Женькой суп сварил. Где я вам еще возьму?

Но старик не слушал, он что-то пытался сообразить. Юрка метнулся к буфету, схватил карточки, протянул одну Егору Антоновичу:

– Вот, сами получайте! Я больше не буду, чтобы не обвиняли.

Егор Антонович взял карточку, подслеповато вгляделся в цифры, растерянно посмотрел на Юрку, снова в карточку и хриплым голосом поинтересовался:

– Норму урезали, что ли?

– Нет, наоборот, повысить обещали.

– А вот так, – старик показал карточку, – давно?

– Давно, с 20 ноября. Что ж я вас обманывать буду, что ли?

Егор Антонович без сил опустился на край Женькиной кровати, та поспешно отодвинулась.

– Значит, она мне свой паек отдавала? Потому слабела? – прошептал старик. Его руки с карточкой дрожали.

Женя поняла, что была права, в семье Бельских ел только Егор Антонович. Он даже не подозревал, что норма давно уже 125 граммов на иждивенца.

Старик ушел в свою комнату, и оттуда донеслись рыдания.

– Лиизушкаа… Лизааа… Зачем?

На их счастье, пришла мама, принесла две плитки столярного клея, две плитки дуранды и что-то липкое в кулечке. Объяснила, что это патока, просто взять не во что было.

– Но бумага чистая, ее можно в горячую воду, и сладко будет.

Она тоже слышала о повышении нормы хлеба с 25 декабря, эта радостная новость воспринималась всеми, словно хорошая весть с фронта. Подумать только, по рабочей карточке норму повышали до 350 граммов, а остальным до 200 граммов! Это же чуть ли не вдвое. Это уже не могло спасти умирающих людей, но вселяло хоть какую-то надежду в тех, кто пока жил, передвигал опухшие ноги, заставлял себя по утрам выползать из-под вороха одеял, ходить за водой, стоять в очередях за продуктами.

– Говорят, что мука пошла по Ледовой трассе. Грузовиками начали возить с Большой Земли.

– Ура! – орали Юрка и Женя. – Блокаду прорвали!

– Нет, – урезонила их Елена Ивановна, – не прорвали, но нашли способ хоть как-то продовольствие подвозить и людей вывозить.

– Теперь выживем! – обнадежил ее словами Станислава Павловича Юрка. Хотя сам Станислав Павлович говорил, что дожить надо до весны, а до нее так далеко.

– И вовсе нет!

– Что нет, Женя?

– До весны вовсе не далеко! Декабрь уже почти закончился, а там январь и февраль, и все.

– И декабрь не закончился, и весна в Ленинград не в марте приходит. И каждый день последним стать может, – вздохнула Елена Ивановна. – Меня на завтра отпустили, хочу к Тане и Анне Вольфовне сходить, давно не была.

– А можно мы с тобой?

По тому, как Женька оглянулась на комнату Егора Антоновича, откуда все еще доносились всхлипы, Елена Ивановна поняла, что дочь боится соседа.

– Хорошо, поедем.

– И я.

– И ты, Юра. Егор Антонович все время плачет? Так жалеет Елизавету Тихоновну?

Пришлось рассказать про хлеб и обман со стороны Елизаветы Тихоновны.

Елена Ивановна вздохнула, велела детям ложиться спать, а сама отправилась в комнату к соседу.

25 ДЕКАБРЯ, четверг

Давно уже в Ленинграде не было такой всеобщей радости. Повышены хлебные нормы! Рабочим прибавили по 100 граммов, и отныне они будут получать по 350 граммов хлеба в сутки. Служащим, иждивенцам и детям причитается не по 125 граммов, а по 200.

Надежда окрылила людей. Коль уж стала возможна такая прибавка, значит, дела пошли в гору. И это действительно так. 25 декабря 17-я отдельная автотранспортная бригада доставила в Ленинград 1160 тонн грузов.

Маленькая печурка, почему-то прозванная еще в годы Гражданской войны буржуйкой, снова привлекла внимание ленинградских руководителей. 8 декабря по решению Ленгорисполкома началось изготовление печей-времянок. Намечено выпустить их в декабре 10 тысяч штук. 26 декабря бюро Ленинградского горкома партии приняло постановление, в котором рекомендовало отделу местной промышленности Ленгорисполкома организовать изготовление еще 18 тысяч печей-времянок. Надо хоть как-то защититься от холода, обогреть заледенелые жилища. Зима, как назло, выдалась суровая. Сегодня, например, мороз перевалил за 23 градуса.

Декабрь был очень тяжелым месяцем для блокадного Ленинграда. В декабре от голода умерло 52 880 ленинградцев.

В комнату Маргариты Семеновны поселили беженцев – мать и дочь. Привел их управдом, сунул в руки ключ и поспешил ретироваться, ничего не объясняя. Клавдия Николаевна и Сима ниоткуда не бежали, просто их дом разбомбило. Разбомбило, видно, не совсем, но жить стало опасно. Мать и дочь весь день таскали из бывшего жилища свое барахло в и без того битком набитую комнату Маргариты.

Новая соседка вела себя по-хозяйски, она прошлась по квартире, заглянула в выстывшую кухню, а потом начала открывать двери комнат, словно не замечая стоящих в холле Юрки и Жени.

– А вы куда это? – возмутился Юра, когда она сунула нос с комнату Егоровых. – Кто вам разрешил туда входить?

– Чья это комната? – инспекторским тоном поинтересовалась новенькая.

– Наша. Я вас и спрашиваю, куда вы лезете?

Не обращая внимания на возмущение Юрки, соседка сунулась к Бельскому, тут же отпрянула обратно, испуганная его видом, шагнула к комнате Станислава Павловича. Тут ей дорогу преградила Женька:

– Куда вы? Это наша комната.

Чуть поморщившись, Клавдия Николаевна направилась к закрытой двери Якимовых, рядом с которой лежали остатки дров.

Дверь была закрыта, но Женьку так возмутило бесцеремонное поведение новой соседки, что она заорала:

– И туда нельзя! Это тоже наша комната.

Юра пришел на помощь подруге:

– И вообще, вас к Маргарите поселили, вот там и живите.

Новенькую куда больше пререканий с мальчишкой заинтересовала кучка дров, еще остававшаяся от запасов Станислава Павловича.

Когда за соседкой закрылась дверь ее комнаты, Юрка сокрушенно вздохнул:

– Дрова воровать будет.

Он даже ложиться спать не стал, взял свисток и устроился у своей двери. И оказался прав, ждать пришлось недолго, почти сразу в темноте послышались шаги Клавдии. Юрка рванулся в холл и засвистел что было сил. Перепуганная Клавдия заорала во весь голос. Ее дочь Сима выскочила из комнаты с воплем:

– Мама!

Одновременно заорал и Юрка:

– Ага, попалась ворюга!

Клавдия действительно стояла с поленом в руках. Не перепугай ее Юрка так сильно, она просто наплевала бы на мальчишку, уже поняв, что способных заступиться за него взрослых дома нет, забрала бы дрова, и все. Но Юрка засвистел снова, и соседке пришлось ретироваться, бросив добычу посреди холла.

– То-то же! Не воруй чужого. Давай, Женя, переносим дрова к себе, а то рядом с нами воровка поселилась.

Он говорил нарочито громко и насмешливо. Попроси Клавдия дрова, ей бы дали, но она решила взять тайно.

Юрка и Женя переносили поленья в свою комнату. Когда заканчивали, Юрка вдруг прислушался – из Маргаритиной комнаты доносился треск.

– Стулья ломают. А что они топят, у Маргариты же нет буржуйки?

– Может, им нашу отдать? – осторожно предложила щедрая Женька.

– Шиш им, а не буржуйка! Я лучше и нашу, и вашу на хлеб обменяю. И чего мы раньше об этом не подумали? Они так всю Маргаритину мебель покрушат.

Утром, стоило Юрке растопить буржуйку, явилась Клавдия. Вошла хозяйкой:

– Кипятка не дадите?

Юрка пожал плечами, хотя соседка вряд ли заметила из-за вороха одежек мальчика.

– Только в обмен на воду и дрова.

– Где же я вам возьму?

– Там же, где и мы, – на улице!

Женька никогда не слышала столько жесткости в голосе друга.

– И вообще, вы чего Маргаритину мебель ломаете? Она вернется, с вас спросит.

– Кто вернется? – удивилась соседка.

– Маргарита вернется. Она из госпиталя вернется, такое вам покажет…

Когда за растерянной соседкой закрылась входная дверь, Женька поинтересовалась у друга:

– Откуда Маргарита вернется, она же убита?

Этот же вопрос задал и приведенный Клавдией управдом.

Юрка не растерялся:

– Кто-то видел Маргариту Семеновну убитой? Нет, значит, она жива. Наша Маргарита всех переживет. Так что готовьтесь, – злорадно пообещал он нежеланной соседке.

– Может, тогда в комнату Якимовых? – чуть растерянно предложил управдом.

– А те лучше, что ли? И вообще, чего к нам? Напротив пустая квартира стоит, там все померли.

Управдом только вздохнул:

– Хотел как лучше, думал, дети одни, присмотрит…

– Кто это одни, мы? У нас и Елена Ивановна есть, и вон Егор Антонович. И лучше одним, чем с этой…

Потом они стояли в холле, наблюдая, как Клавдия с дочкой таскают свое барахло в квартиру напротив. Юрка держал наготове свисток.

– Чего это? – насторожилась теперь уже бывшая соседка.

– Чтоб вы Маргаритино чего не уперли.

– Да нужно оно мне!

– И вообще побыстрей, квартиру выстужаете.

– Чего делаю?

– Холод не напускайте в чужую квартиру.

Юрка чувствовал себя победителем, ему удалось изгнать противника со своей территории!

Словно в отместку за изгнанных соседей, в дом пришла беда…

Перед самым Новым годом Елена Ивановна вошла в квартиру, едва передвигая ноги, и присела у самого входа. Женька бросилась к ней:

– Устала, мамочка? Проходи, у нас чай горячий есть. И суп вот-вот готов будет. И хлеб есть. – Вгляделась в лицо матери и с ужасом прошептала: – Что, мама, что?

– Папа, – мама показала дочери белый листок, который крепко сжимала в руке.

Как ленинградки боялись этих листков! Похоронка… Извещение о том, что такой-то… муж, сын, брат, отец… убит в бою. Тогда еще не писали, что пал смертью храбрых, просто извещали, что человека больше нет.

Немного придя в себя, Елена Ивановна рассказала, что похоронку принес не почтальон, а друг Льва Николаевича Андрей, с которым вместе и работали, и на фронт отправились.

Женька сидела молча, чем она могла утешить мать? И чем мама могла утешить ее? А рядом топтался, то и дело подкладывая дрова в и без того раскаленную печку, Юрка. Он тоже ничем помочь матери и дочери не мог. Когда пришла похоронка на его отца, Женька предложила считать своего общим, мол, теперь у них будет один отец на двоих. Когда умерла Юркина мама, для обоих мамой стала Елена Ивановна. Теперь отца у них не было ни одного.

– А дядя Андрей не рассказывал, как погиб Лев Николаевич? – осторожно поинтересовался Юра.

Елена Ивановна вдруг замотала головой:

– Я не верю, что Лева погиб, не верю. Никто не видел его мертвым, не похоронил.

– А как же тогда похоронка?

– После боя многие не вернулись, но гитлеровцы защитников Ленинграда в плен не берут, значит, убит. Андрей ранен, потому и смог разыскать меня, принес кое-что, что было у Льва, – фотографии, письма… И ту тетрадку, которую он обещал исписать нам до победы. Даже половины не исписал…

Юрка сжег кучу дров, в комнате даже тепло, но Женя не обращала на это внимания. Мама не стала ни есть, ни пить, сразу легла, укутавшись с головой, видно, не хотела, чтобы видели ее слезы. Она очень любила мужа и не желала принимать новость о его гибели.

– Мама, а может, в часть написать командиру? – осторожно предложила Женька. – Вдруг он что-то знает о папе.

– Похоронка подписана папиным командиром. Он не стал бы подписывать такую страшную бумагу, если бы не был уверен в гибели, – донеслось из-под одеяла.

Ленинградцы по-разному воспринимали смерти, которые видели каждый день рядом, и гибель родных на фронте. Смерть обессиленных людей от голода и холода на улицах города или в выстывших обледенелых квартирах казалась чем-то обычным, а гибель в бою – совсем иное.

Женька долго не могла заснуть, вспоминая, как они ездили в ЦПКО, как папа учил ее плавать, кататься на велосипеде, удить рыбу… Какой он сильный и ловкий, как любил делать подарки своим девочкам, причем к девочкам относил всех троих – бабушку, маму и Женьку.

На следующее утро Елена Ивановна отправилась в свой госпиталь на проспект Воровского, вдов в Ленинграде полно, как и сирот, это не отменяло необходимости делать операции, вставать вместо погибших мужей к станкам, шить форму для красноармейцев, печь хлеб и продавать его… ходить за водой, стоять в очередях в магазинах, дежурить на крышах и чердаках, исхитряться добывать какую-то еду для семьи…

Пока люди были живы, они что-то делали, даже если родные умирали или гибли один за другим. Или были живы, пока что-то делали.

Раньше на Новый год в квартире обязательно ставили елку в холле. Приносил ее Станислав Павлович, наряжали сообща. Командовала всем, как и праздничным угощением, Ирина Андреевна. Было шумно, весело, как обычно в большие праздники.

В этот раз ни елку ставить некому, ни встречать. Квартира пустая, в ней лишь двое детей. Елена Ивановна снова на дежурстве, Женя и Юра остались одни. Они сумели где-то раздобыть большую еловую лапу, достали игрушки, но когда стали наряжать, Женька расплакалась. Каждая игрушка о чем-то напоминала. Вот этого зайца они делали с мамой в прошлом году, а этот снеговик Маргаритин. А эту тряпичную куклу сшила Елизавета Тихоновна, клоуна, у которого двигались руки и ноги, смастерил Станислав Павлович, цепи они клеили с бабушкой, а большого Деда Мороза принес два года назад папа…

Праздновать не хотелось, воспоминания о елках в школе или Дворце пионеров заставляли тоскливо сжиматься сердце, казалось, это было с кем-то другим и в другой жизни.

– Юр, как ты думаешь, война когда-нибудь закончится?

– Конечно! Как ты можешь спрашивать, ведь немцев от Москвы погнали и от Ленинграда погонят.

Женька и сама могла бы сказать такие правильные слова, но вздохнула:

– Мне иногда кажется, что ни зима, ни война не закончатся никогда. Мы, как Кай из сказки, попали в царство льда и снега. Ленинград заколдовала проклятая Снежная королева.

– Фашисты на Снежную королеву вовсе даже не похожи! – возмутился Юрка. – Она хоть и злая, но красивая, а ты рожи Гитлера и его министров видела?

Немного помолчав, он обнадежил:

– Помнишь, что говорил Станислав Павлович? Надо дожить до весны. А весну даже Гитлер отменить не может, она наступит в марте. Ну, если будет холодная погода, то в апреле, но ведь наступит же! Даже если блокаду не снимут, все равно наступит.

Невеселым получился вечер перед Новым годом, как ни убеждал Юрка подругу в скором счастливом будущем, в его собственном голосе столько уверенности, как в начале осени, уже не было. Слишком много смертей вокруг, слишком много трагедий и беды, слишком трудно выжить, чтобы быть уверенными в том, что это обязательно произойдет.

Они не знали, что главные трудности впереди, что им придется бороться за жизнь, забыв о возрасте. И не только за свою жизнь.

1 ЯНВАРЯ, четверг

Тяжелым был для Ленинграда новогодний день сорок второго. На 1 января в городе оставалось 980 тонн муки. Даже при голодном пайке ее могло хватить только на два дня.

Еще меньшими были запасы крупы – 334 тонны. И это более чем на 2 миллиона человек. Правда, учитывая мизерные блокадные нормы, крупы должно было хватить на четыре дня. 624 тонны мяса и мясопродуктов, которыми располагал Ленинград на 1 января, можно было растянуть на девять дней…

В продовольственных ресурсах Ленинграда значилось 427 тонн жмыха. Раньше эти отходы маслобойной промышленности сжигались в пароходных топках. Теперь они пополнили список продуктов питания.

С сегодняшнего дня на Кировском заводе запрещено применение льняного масла для шлифовальных работ. Все его запасы переданы столовым, а шлифовка производится надежным заменителем, созданным группой рационализаторов во главе с начальником механического цеха П. Д. Хижняком.

К 1 января по ледовой дороге удалось завезти в Ленинград 15 125 тонн продовольствия. Это на 40 дней. В среднем по 378 тонн в сутки, в то время как только муки на одни сутки требуется куда больше.

6 января в помещении Малого оперного театра состоялся казавшийся невероятным в условиях блокады праздник. Была елка. Был спектакль, поставленный по роману Э. Л. Войнич «Овод». И был обед! Перед каждым из маленьких участников этого праздника на белую скатерть поставили тарелку супа с лапшой, пшенную кашу, желе. Каждому дали ломтик хлеба. Причем все это без вырезки талонов из продовольственных карточек! После обеда ребятам легче было мириться с холодом – температура в театре не превышала минус 15 градусов.

7 ЯНВАРЯ, среда

Только один снаряд, разорвавшийся в 13 часов 30 минут на Невском проспекте, у дома № 85, убил 14 человек. Всего же враг выпустил по городу 69 снарядов. Убито 28 и ранено 39 ленинградцев.

7 января по заводу имени Егорова разнеслась тягостная весть: отключается электроэнергия. Это означало, что завод останавливается и не сможет ничем помогать фронту. Для обсуждения создавшегося положения спешно собрали партийное бюро. Кто-то вспомнил, что на заводе есть старая паровая машина. В ней, правда, всего лишь сто лошадиных сил, и к тому же она разобрана. Но коммунисты решили, что старый, отживший свой век паровичок можно собрать и, приспособив к нему генератор, соорудить блок-станцию.

Юрка решил, что надо сходить к Пете на пятый этаж. У них такая же квартира, только жильцов меньше. Петю и его сестер дети давно не видели, те не спускались в бомбоубежище, но это уже никого не удивляло, ведь потом ползти на пятый этаж слишком тяжело. Многие были бы рады погибнуть при бомбежке, только чтоб сразу.

Женя и Юра уже никуда не ходили друг без друга даже в своем дворе, потому и теперь отправились вместе.

Подумать только, всего полгода назад на этой лестнице играли в пятнашки и мальчишки даже ловко катались по перилам, конечно, когда не видел никто из взрослых. Теперь шесть лестничных пролетов от их второго этажа до пятого показались бесконечными, а ступеньки высоченными.

– И чего они так высоко живут? – ворчал Юрка.

Женя была с ним согласна, но молчала, берегла дыхание. Станислав Павлович говорил, что если тебе тяжело, то лучше не разговаривать, особенно при движении.

Дверь в Петькину квартиру была приоткрыта. Это удивительно, потому что они всегда запирались, даже когда все делать это перестали. Это же опасно – закрываться на замок: вдруг обессилишь и понадобится помощь?

Юрка осторожно потянул дверь и позвал:

– Петка! Петь…

В квартире было тихо. Слишком тихо для живых людей.

Но откуда-то изнутри пробился запах еды. Этот запах, когда в кастрюле варится кусочек хлеба, – ни с чем спутать невозможно. Шагнули внутрь, пока держа дверь открытой, ведь в холле темно.

Комната Петькиной семьи сразу у входа, с улицы видно, что там вылетели стекла, но фанерой не закрыто. Это зря, нужно было чем-то заложить, даже если переселились в другую комнату, ведь на улице все равно холодней, чем внутри, а мороз из этой комнаты добавит холода остальным.

Женька с Юркой не знали, в какой теперь живет Петя с мамой Екатериной Егоровной, братиком Егоркой и сестрой Надей, потому Юрка потянул дверь в их бывшую комнату.

Едва открыв дверь, дети замерли, не в силах двинуться дальше. Видом мертвых уже никого не испугать, столько видали-перевидали, но чтоб так…

Мертвые лежали один на другом слева и справа, первой Женя узнала Надю по толстой с руку косе, которая свесилась на пол. Здесь были и сам Петька, и его мама, и Егорка, и еще пятеро их соседей. Значит, они все умерли?!

– Эй, вы кто? Вы что тут?

Скрипучий голос Петькиной соседки Капитолины Антоновны показался в холодной темной квартире особенно страшным. Рослую старуху последние полгода согнули пополам, но жилистые руки крепко держали в руках палку. В последние недели только она ходила за продуктами для всей квартиры.

Капитолина Антоновна надвигалась, но еще страшней была ее огромная тень. Женя вдруг поняла, что они с Юрой могут оказаться в этой же куче мертвецов. Юра, видно, тоже это понял, толкнул ее к выходу.

– Мы к Петьке пришли… нужно очень… Но если его нет дома…

Старуха подняла свою суковатую палку, замахиваясь. Обессиленному Юрке хватило бы одного удара, но этого не случилось, мальчик сам схватил что-то попавшее под руку и швырнул в Капитолину.

Они скатились по лестнице кубарем и заперли свою дверь на два засова. Старуха спустилась следом и принялась вкрадчиво уговаривать открыть дверь:

– Я вам хлебца дам… У меня есть…

Женька с Юрой сидели, дрожа не от холода, а от страха.

Когда Капитолина наконец ушла, Юрка выдохнул:

– Баба-яга.

Женька прошептала:

– Может, она их съела всех?

– Нет, целые лежат. А вот карточки отоваривает. Одна за семерых кушает, конечно, у нее хлебушек есть. Надо завтра заявить.

Но заявить не успели. Беспощадное завтра перевернуло их жизнь окончательно…

Елене Ивановне не удавалось вырваться домой уже пятые сутки, шел бесконечный поток раненых, она не отходила от операционного стола. Не она одна, едва успевавший провести операцию хирург оставлял ей, как самой опытной операционной сестре, зашивать рану.

– Ну, дальше вы сами, – вздыхал он и, поправив очки, переходил ко второму столу.

Пока был жив Станислав Павлович, Женькина мама хоть и переживала за дочь, но могла оперировать сутками. Но когда дома кроме Женьки и Юры остался только Егор Антонович, который сам хуже ребенка, Елена Ивановна волновалась с каждым днем все сильней. Даже не днем – часом. Сердце ныло, словно предчувствуя беду.

Беда – это неудивительно, она вокруг, всех в свои тиски зажала смертельной хваткой, но не думать о дочери ежеминутно Елена Ивановна не могла. Что будет, если ей придется хотя бы через сутки ночевать в больнице? Запас продуктов иссяк давно, запас дров тоже. Все, что из последних сил натащил Станислав Павлович, уже сгорело в буржуйке, а чтобы разломать дубовый шкаф, нужны силы не Юры с Женей.

И за хлебом кому-то надо ходить… Сколько слухов о том, что детей убивают и даже съедают! А еще Таня на Васильевском, у которой не была уже месяц. Месяц для нынешнего Ленинграда слишком долгий срок. Кто знает, что там? Анна Вольфовна умерла, Таня уже второй месяц совсем одна, может, ей нужна помощь?

Выхода было два – отправить Женьку в детский дом, как поступали многие, кто находился на казарменном положении или работал далеко от дома, отвести ее жить на Васильевский или…

– Да, – вдруг объявила сама себе Елена Ивановна, замерев с иглой в руках, – так будет лучше!

Помогавшая ей медсестра усомнилась:

– Так, Елена Ивановна?

– Извините, я о своем. – Женькина мама снова взялась за иглу, чтобы закончить шов.

– Что-то не так? – К их столу подошел хирург.

– Нет, я просто подумала… Младшая дочь одна осталась дома, а старшая в другом конце города. Надо перевезти ее к нам, чтобы не мотаться на Васильевский, и за Женьку меньше беспокойства.

– Это верно, – согласился врач. – Вы совсем с ног валитесь. Заканчивайте и отправляйтесь домой, вернетесь завтра… – он вдруг махнул рукой, – во сколько сможете. Надеюсь, такого наплыва не будет.

– Спасибо.

– Чего уж там.

Елена Ивановна добрела домой едва живая от усталости, с трудом поднялась даже на второй этаж.

– Ой-ой… а как же я на Васильевский доберусь и там на пятый? – вздохнула она.

– Мамочка! – обрадовалась Женька и тут же скорбно сообщила: – Егор Антонович умер. И Ира Соколова. У них вся семья умерла. И … Петькины все. Мам, там у них Капитолина Антоновна… страшная такая… прямо Баба-яга.

– Егор Антонович и Петя умерли? А тетя Тося, Петина мама?

– У них все умерли. Капитолина Антоновна за них карточки получает и отоваривает, а их не хоронит, – пояснил Юра.

Елена Ивановна вздохнула:

– Сейчас многие так делают. Во многих семьях родственников не хоронят, и не на что, и ради карточек.

– Она нас съест! – вдруг мрачно заявила Женька.

Юра одернул подругу:

– Перестань! Она не людоедка.

– Да? А может, она по кусочку от Петьки и Нади отрезает и ест?

– Женя, перестань. Но осторожней быть следует. Сейчас опасно стало, не потому, что люди плохие, просто с ума от голода сходят.

– Как Самсонов?

Юрка был более практичным и сообразительным:

– Елена Ивановна, пойдемте, у нас еще кипяток есть, чаю попьете.

– А чай у вас откуда?

– Мы кору завариваем. Горько, но если привыкнуть, то даже нравится. Зато от цинги спасает. И кусочек хлеба есть.

Женина мама улыбнулась:

– Какие вы молодцы. Я вам подарки принесла, к Новому году дать должны бы, да вот выдали сейчас.

Подарками оказались две довольно большие конфеты и две небольшие мандаринки.

Женя рассмеялась:

– Спасибо, мамочка! Вот и мы с Юркой мандаринов поедим.

Еще Елена Ивановна принесла хлеб, крупу и даже немного сахара. Сахар был коричневый, но настоящий, одним куском. Женя сразу подумала, что если его лизать, то куска надолго хватит. А еще шоколад американский, тоже большой кусок. Он горький, зато сытный и полезный.

Немного передохнув и отогревшись у чуть теплой буржуйки, Елена Ивановна сообщила:

– Меня до завтра отпустили, почти на сутки. Только утром на смену. Хочу на Васильевский сходить, Таню убедить к нам перебраться. И ей легче будет, и вам спокойней.

Хотелось сказать, что это вряд ли, но Женька горячо согласилась:

– Давай, позовем. Только как ты сходишь, ты вся вон засыпаешь.

– Ой, правда глаза слипаются. Четвертый день сплошные операции, на ногах не держусь. Но идти надо, кто знает, как она там и когда удастся вырваться еще. Надо бы раньше сходить, чтобы на нее карточки здесь получить, да не могла…

Глаза действительно слипались.

– Елена Ивановна, вам нельзя одной. Мы с вами пойдем.

– Я только чуть-чуть посплю… – голова Елены Ивановны не успела коснуться подушки, а глаза уже закрылись.

Она не слышала, как Женя и Юра подняли ее ноги на кровать, даже стащили валенки, укрыли потеплей, как Юрка растапливал буржуйку остатками дров, как потом дети советовались, что делать. Будить заснувшую женщину не хотелось, Женя вздохнула:

– А не разбудим, винить будет, что сходить не смогла. На Васильевский далеко идти, едва до комендантского часа туда успеем, а как обратно?

Девочка была права, в зимнем стылом Ленинграде светало поздно, а темнело рано. Это летом почти всю ночь светло, а зимой сумерки и днем.

Они попытались разбудить, но Елена Ивановна только бурчала, мол, сейчас, сейчас… А когда проснулась, даже выговорила:

– Что же вы не разбудили? Я не успею туда и обратно до комендантского часа съездить! Трамваи плохо ходят.

– Мам, а давай мы с тобой пойдем, а обратно завтра утром. Ты прямо в больницу, а мы домой.

Наверное, Елена Ивановна ни за что бы не согласилась, но была уже середина дня, да и лучше всем вместе.

– Оденьтесь потеплей.

– Мамочка, мы же каждый день куда-то ходим, знаем, что холодно.

– Но не на Васильевский же. Туда пока трамвая дождешься, околеешь.

Январь и февраль 1942 года стали самыми тяжелыми и страшными месяцами блокады. Уже работала Дорога Жизни, которую сами ленинградцы называли Ледовой трассой или Дорогой Смерти. В конце декабря увеличили нормы продуктов по карточкам, но ослабленных людей это уже не спасало. Кроме того, увеличить не значило выдать: ни по прежним, ни по новым нормам в магазинах ничего не было.

Окончательно встал транспорт, замерли не только троллейбусы, не вышли из парка трамваи. Многим было не под силу ходить на работу пешком, это означало потерю зарплаты и рабочих карточек, ведь и за хлеб надо платить.

Замерз водопровод, а лопнувшие трубы залили водой и без того малопроходимые из-за снежных сугробов улицы. Где-то это помогало набирать воду, а где-то губило людей. Бывало, когда при обстреле или бомбежке заваливало вход в бомбоубежище и разрывало трубы. Люди просто тонули в закрытом подвале.

Постепенно к бомбежкам и артобстрелам так привыкли, что не стали по сигналу спускаться в убежища. Двум смертям не бывать… А ходить по несколько раз за ночь вниз-вверх по обледенелым лестницам обессилевшие люди, которым с утра на работу или в очередь за хлебом, просто не в состоянии.

После нескольких случаев с затопленными убежищами многих и вовсе не загнать вниз. Никто не хотел умирать, но лучше под фугаской погибнуть, чем от голода. Только одного желали – чтобы сразу, без мучений.

Главная страшная примета декабря – санки со спеленатыми трупами умерших, похоронить которых, как обычно, в гробу у родственников не было ни средств, ни сил. Просто заворачивали в простыни, перевязывали и везли на кладбище в надежде, что там предадут земле хоть как-то. Им даже прозвище дали – «пеленашки».

Примета января еще страшней – трупы повсюду, их почти не возили ни на кладбища, ни даже к моргам, просто пеленали и оставляли на улице. Мороз не давал разложиться, они промерзали, как в морозильной камере. Но очень многих даже не хоронили, оставляя в квартирах. И это не неуважение к умершим, пока человек числился живым, на него получали продуктовую карточку, а значит, возможность или хотя бы надежду продукты выкупить, надежду прожить еще день, декаду, месяц кому-то из семьи. Умершие, но непохороненные спасали родных…

Повсюду много трупов людей просто на улице, не дошедших куда-то – за хлебом или, наоборот, домой, в больницу, за пенсией… Их обходили, через них пытались перешагивать, отодвигать в сторону. Это не было жестокостью или потерей человечности. Просто к смерти привыкли, каждый знал, что может оказаться следующим, а потому не реагировал никак.

И со стороны властей неубранные трупы тоже не попустительство, убирать их оказалось просто некому. Чтобы вывозить по несколько тысяч умерших каждый день только из одного района, нужны транспорт и сильные руки, ни того, ни другого не имелось. В третьей декаде января случилось самое страшное время, когда ни электричества, ни бензина не осталось даже для хлебозаводов и машин с продуктами. В городе уже была мука, но не было возможности испечь хоть какой-то хлеб и развезти его по булочным.

Примета февраля стала другой. На улицах трупы начали складывать штабелями, чаще вывозить дополнительно выделенными машинами.

А еще на улицах стало мало людей, заметно меньше, чем в том же стылом ноябре. Очень многие умерли либо лежали, не в силах передвигаться. Кто-то эвакуировался, кто-то ушел на фронт.

Города в войну оказывались в разном положении. Одни оккупированы врагом, другие в тылу глубоком или не очень, через какие-то война прокатилась катком, оставив развалины. Но Ленинград уникален. Два с половиной года город-фронт, три года постоянных бомбежек, обстрелов, угрозы самой жизни. Обстрелы, голод и холод. Отсутствие признаков цивилизации, кроме разве репродукторов и коптилок. И все равно надежда, что жизнь наладится, что блокада будет снята, что будущее есть!

Дожить бы только до весны…

Но чем меньше до нее оставалось дней, тем больше смертей в городе, тем страшней морозы и испытания голодом.

От их дома до дома, где оставалась Таня, неблизко, но раньше трамваи ходили, пусть не весь путь, так хоть часть проехать можно. Но в январе трамваи встали окончательно, даже на «смертном перекрестке», что на углу проспекта 25-го Октября и улицы 3 июля, где всегда толпа пассажиров, и то пусто. В эту остановку частенько снаряды прилетали, видно, немцы прекрасно знали о перекрестье трамвайных маршрутов возле Гостиного Двора, вот и целились сюда.

– Трамваи не ходят, чего ждете? – окликнула их какая-то женщина, увидев, что Елена Ивановна с детьми вознамерилась ждать.

– Совсем не ходят?

Женщина махнула рукой:

– Совсем.

Елена Ивановна растерялась:

– А как же мы доберемся?

Чуть подумала и приказала:

– Вы возвращайтесь домой, а я все же схожу. Хоть пешком. Таню проведать надо, сердце у меня неспокойно, одна ведь осталась.

Женька хотела огрызнуться, мол, Таня взрослая, сама справится, но Юрка опередил:

– Мы с вами. Ходить мы тоже умеем, это теплей, чем стоять на остановке. И времени у нас полно, хлеб на завтра выкуплен, послезавтра еще сходим. Дома нас никто не ждет.

Сказал как о чем-то решенном и зашагал по проспекту. Елена Ивановна и возразить не успела. Женька поспешила за другом. Юра зашептал ей:

– Твоя мама вон от усталости шатается, не ровен час, упадет где. За помершую примут ведь.

До проспекта Пролетарской Победы добрались уже в сумерках, рискуя быть задержанными патрулем.

Таня открыла им не сразу, вернее, они не сразу поняли, что дверь не заперта.

– Таня! Танечка! – В голосе Елены Ивановны было столько тревоги, что у Женьки даже сердце кольнуло ревностью. Чего она так беспокоится, ведь Таня взрослая. Их с Юркой оставляет дома одних легко, а тут переживает.

Переживать было за что: Таня лежала в комнате, даже не поднявшись им навстречу. Женя уже видела таких вот – тех, кому не хотелось жить, не хотелось что-то делать, заставлять себя вставать, ходить за водой и дровами, стоять в очереди в магазинах… Не говоря уж о работе.

Так умирали старики, а Таня красивая девушка, у которой вся жизнь впереди, ей-то что умирать?

Елена Ивановна объяснила Жене, что Таня тяжело переживает смерть Анны Вольфовны и одиночество. Что теперь делать со старшей дочерью, непонятно. Таня слишком слаба, чтобы ее можно было перевезти в их квартиру. Самой Елене Ивановне утром на дежурство, туда нельзя опаздывать, и это не шутки.

Выход предложил Юра:

– Вы завтра идите на дежурство, а мы с Женей здесь останемся на несколько дней, пока Таня не сможет ходить или хотя бы сидеть. А потом вы за нами придете, и мы все вернемся домой.

– Нет, Юра. Мало ли что… Вдруг мне не удастся уйти с дежурства, как вы тут будете?

– Во-первых, – рассудительно принялся перечислять Юрка, – у нас вон сколько еды. Во-вторых, здесь Таня. В-третьих, мы вполне можем вернуться домой сами. Да что, мы маленькие, что ли?

Женя поддержала приятеля:

– Да, не маленькие.

– Мы вот Таню немного отогреем и через неделю домой все втроем придем. Вы даже сюда за нами и не ходите, чтобы силы не тратить. Вовсе не приходите. Правда, правда, мы справимся. Мы же дома без взрослых справлялись и здесь справимся. А если Таня идти еще не сможет, мы ее на санках привезем, правда, Жень?

Женька снова подтвердила:

– Да, мы не маленькие.

Елену Ивановну удалось убедить не скоро, она не могла допустить мысли, что Женька и Юра будут так далеко практически одни.

– Мы не одни, мамочка! Мы с Таней. – Женька кивнула на по-прежнему молчавшую сестру. И зашептала: – Станислав Павлович говорил, что людей спасает необходимость за кого-то бороться и о ком-то заботиться. Может, и Таню спасет?

Елена Ивановна присела на кровать к старшей дочери:

– Танечка, Женька и Юра здесь пока останутся. У нас все вымерли, они одни. Поможешь им? Недолго, я через несколько дней приду и заберу вас в тот дом.

Таня молчала.

– Они дров принесут и воду и за хлебом сходят. Они самостоятельные, в последние недели за хозяев в квартире были. Туда перебраться тебе надо. Там ко мне ближе, и еда кое-какая осталась. И дрова есть…

Юрка махнул Жене рукой, призывая заняться делом.

Они еще прошлись по квартире, собирая все, что могло гореть. Честно говоря, могли только книги. Вынимая из шкафа томики Пушкина, Юрка вздохнул:

– Александр Сергеевич нас простит… Жень, тут полки крепкие и гореть хорошо будут.

– Ага, и паркет расковырять можно.

Почему-то мысль о возможности расковырять дубовый паркет в роскошной квартире Гольдбергов понравилась Женьке особенно. И ведь никто возразить не посмеет, сами Гольдберги эвакуировались, к тому же сейчас все паркетом топят, конечно, те, у кого он в квартире есть.

Керосина в коптилке не было, видно, выгорел весь, а доливать нечего. Пока горел огонь в буржуйке, он освещал комнату, но потом стало и холодно, и темно.

К утру в буржуйке снова развели огонь… из томиков Гете и Шиллера. Обнаружив в шкафу немецких классиков, Юрка с каким-то мстительным удовольствием потащил их к печке, словно Гете был виноват в преступлениях, которые творили его далекие потомки. Елена Ивановна только головой покачала, но возражать не стала.

Чтобы успеть в больницу, Елена Ивановна вышла очень рано, как только закончился комендантский час. Запахиваясь поплотней, продолжала наказывать:

– Вы и правда не маленькие. Сходите сегодня за хлебом, булочная за углом. А вот вода, не знаю где. Жгите все, что найдете, не жалейте. – Целуя по очереди Женьку и Юрку, попросила: – Потерпите неделю, ладно? И отогрейте Таню.

– Мам, ты не бойся, мы справимся. И придем домой вместе с Таней, как только сможем.

– Да, Елена Ивановна, что такое неделя? И вообще, мы раньше придем.

– Ну ладно, я пошла. Ровно через неделю буду ждать вас дома у теплой печки и с едой. У Юры же день рожденья, отпразднуем. Договорились? Но если вас через десять дней не будет…

Горячо заверив ее, что приходить не придется, Юрка закрыл дверь поплотней и сокрушенно помотал головой:

– Вот чего бы одеяло не повесить, тянет же из парадной.

Он ворчал, но Женька заметила, как приятно другу, что ее мама не забыла о предстоящем его дне рождения. А кому бы не было приятно?

Честно говоря, даже после протопленной вчера печки особой разницы с парадной в квартире не чувствовалось.

– Надо у Тани карточки спросить, – прошептала Женька.

– Ладно, потом спросим. У нас на сегодня еда есть. Пусть полежит. Давай пока воды и дров принесем. Отогреется, тогда спросим. Тань, мы за дровами пошли! – крикнул Юрка и скомандовал подруге: – Варежки не забудь.

Соседка этажом ниже приняла деятельное участие в их благоустройстве, объяснила, что воду носят кто с Невы из проруби, а кто с 6-й линии, где водопровод разбомбило, что булочная действительно за углом, но лучше ходить подальше на Большой, в эту не всегда привозят достаточно хлеба… Шепотом посоветовала детям сходить в местный ЖАКТ и прописаться в Танину квартиру, мол, карточки получат… Для этого нужно всего лишь сказать, что их собственный дом разбомбило, никто же проверять другой конец города не будет. Управдом хороший, он поверит…

– Нет, мы лучше Таню к себе перевезем, там мама ближе, и вообще…

– Слабая она. И потухшая. Такие долго не живут, – покачала головой соседка.

Юрка успел подтолкнуть подругу к выходу, иначе Женька наорала бы на не к месту говорливую соседку.

Воду они действительно разыскали на 6-й линии, а вот с дровами оказалось хуже.

– Ладно, пока будем книжными полками топить, а потом у Тани узнаем, где хоть что-то есть. Чем-то она топила, – решительно объявил Юрка. – Пойдем домой, холодно, аж жуть.

– Тань, давай мы твои карточки отоварим?

Она ответила не сразу, сквозь мглу и боль впервые за столько времени прорезался скрипучий, словно старушечий, голос:

– Я потеряла карточки.

– Как потеряла? – не поверила своим ушам Женька.

– Потеряла…

Вот почему она такая… вот почему лежит, отвернувшись к стене. А маме небось не сказала…

– Все?

Дурацкий вопрос, кто же карточки делит? Если теряют, то все сразу. Таня не ответила.

– Ладно, Тань. Эту неделю без карточек проживем. Елена Ивановна вон сколько еды натащила, на полмесяца хватит. А ты постарайся окрепнуть поскорей, чтобы мы вернуться могли, – попытался приободрить всех Юрка.

Таня глухо отозвалась:

– Хоть сегодня возвращайтесь, я не держу.

– Мы без тебя не пойдем. А если идти не можешь, то и правда повезем на саночках. Да, сегодня вот и повезем. Правда, Юр?

– Где у вас санки? – деловито осведомился Юрка.

– Нет санок. Ничего нет.

– Ладно, – еще раз махнул рукой Юрка, – что-нибудь придумаем. Только не сегодня, на два дня у нас еды навалом, Таню подкормим и придумаем, как везти. А пока комнату нагреть хорошенько надо.

Таня отвечать не стала, она даже отвернулась к стене.

Не обращая внимания, Юрка с Женей принялись суетиться, вспоминая уроки Станислава Павловича.

Для начала они снова отправились в обход квартиры в поисках дров. Комнаты были заперты, и Юрка решительно взялся за кочергу. Хорошо, что замки навесные, удалось оторвать петлю.

У Жени мелькнула сумасшедшая мысль, что в комнате бабушкиной сестры Изольды Вольфовны может найти что-то вкусное. Да, вот они сейчас откроют дверь, а там… ну, может, она перед самым отъездом стол праздничный накрыла, а убрать уже не успела? Бывает же… Ничего, что пирожные или пряники засохли и замерзли, размочат или просто погрызут…

Никакого пиршественного стола там, конечно, не было. Но, несмотря на совершенно промерзшие окна, был едва уловимый запах. Ах, как Женьке нравился этот тонкий аромат прекрасных духов! Очень редко бывая с мамой у старшей сестры, Женя норовила несколько раз пройти мимо комнаты Изольды Вольфовны, чтобы понюхать. Мама сказала, что духи французские, очень дорогие и тонкие. Женька мечтала, что, когда вырастет, непременно купит себе такие же за любую цену. На хлебе и воде будет сидеть, голодать, а духи купит.

Женька даже хихикнула. Юра удивился:

– Ты чего?

Пришлось сказать про духи, что теперь, когда хозяйки нет дома, можно сколько угодно стоять в ее комнате и нюхать.

Юрка рассердился:

– Глупости! Вместо того чтобы стоять, лучше посмотри, что в печку годится.

Когда они притащили в комнату и принялись ломать большую этажерку, Таня возмутилась:

– Кто вам разрешил?! Вернется Изольда Вольфовна, что я ей скажу?

– Ты же помирать собралась? – ехидно напомнила Женька. – Сейчас все мебелью топят.

– Своей…

– Сейчас нет чужих, Станислав Павлович правильно сказал.

Наверное, Таня спорила бы или попыталась запретить, но слишком ослабла даже для этого. Девушка снова отвернулась к стене и замолчала.

Печка была неудачная, она дымила, но другой просто не имелось. В этом доме тоже центральное отопление.

Не удержавшись, Женька поинтересовалась:

– Тань, а чего это Гольдберги все уехали, а тебя бросили?

Из-под вороха тряпья донесся слабый голос:

– Их заставили уехать, они немцы.

Да, опасаясь пятой колонны в Ленинграде, власти издали приказ: всем лицам немецкой национальности покинуть город в течение 24 часов. Правда, тогда еще можно было эвакуироваться, этот приказ невольно многим немцам-ленинградцам спас жизнь, правда, многие умерли в эвакуации, ведь никто не позаботился об организации их существования там, на Большой Земле.

Гольдберги оказались в числе первых уехавших, но бабушка Тани Анна Вольфовна была больна и эвакуироваться не смогла, осталась с ней и внучка. Не стало Анны Вольфовны, перестала бороться за жизнь и Таня. А когда в начале месяца у нее украли карточки, просто легла лицом к стене и замерла в ожидании смерти.

Они боролись с Таниным ступором уже третий день, не помогало.

Человек может не выжить, если очень хочет жить, но жить, если потерял к жизни волю, не может. Юрка злился:

– Прямо как моя мама! Таня тоже небось мечтает скорей на небо попасть и с кем-то встретиться.

Таня на все вопросы и требования отвечала одним:

– Зачем? Все равно все умрем.

– Все?! – возмутилась Женька. – Все? Я вот умирать не собираюсь, и Юрка тоже!

– Вот вы и живите…

– А ты… ты… – Женька просто не знала, что еще сказать сестре. – Ты помирать не имеешь права! Старшая сестра называется, я о ней заботиться должна!

– Не заботься, тебя никто не просит…

– А ну вставай! – неожиданно заорала Женька, едва не сорвав голос. – Тебе двадцать лет, а ты лежишь, как старая колода. Вставай!

Опешившая от такого наскока младшей сестры, Таня попыталась подчиниться приказу. Бывает, когда жесткое и даже жестокое требование лучше любой жалости.

Девушка села, было видно, что от голода у нее кружится голова, но друзья поддержали, не давая упасть.

– Вот… Нас Ирина Андреевна заставляла каждый день зубы чистить и умываться обязательно. А еще книги читать. У тебя книг вон сколько, и зубной порошок есть в ванной, я видела. А воду мы согреем и даже полы вымоем.

– Полы зачем?

– Грязью заросла. Бабушки на тебя нет.

Юрка рассудил иначе:

– Если здесь карточек нет, надо быстрей сил набираться, чтобы к нам дойти, там и карточки есть, и Елена Ивановна близко. И уютней как-то… теплей, чем в этом… музее…

Это была правда, маленькие тесные комнатки их дома нагреть куда легче, чем просторные хоромы с высокими потолками, которые к тому же стояли без тепла с разбитыми стеклами.

– Женька, надо как-то окна закрыть или хоть завесить. Иначе не натопимся.

Но в Таниной комнате все, что можно, уже использовано. Пришлось отправиться по округе.

– Юр, только давай торопиться не будем. Голова кружится, – попросила Женька.

Приятель с тревогой смотрел на подружку, Женька страшно похудела за последний месяц, она держалась, но было видно, что каждый шаг дается уже с трудом. Да и у самого Юрки колени частенько подрагивали. Спасало только то, что всегда был худеньким, но жилистым, такие сопротивляются болезням долго.

Когда искали воду, увидела страшную сцену.

Какая-то женщина тащила санки, на которых лежал укрытый тулупом мужчина. Ей не перебраться через сугроб со своей ношей, Юрка с Женей впряглись, чтобы помочь. Она только кивнула, задыхаясь от усталости. Мужчина на санках слабо пошевелил рукой. Женя участливо поинтересовалась:

– В больницу?

– Не, в морг.

– Так ведь он живой! Вы не видели, что ли, что еще пальцами шевелит?!

– Пока добредем, шевелить перестанет. – В голосе женщины не было никаких эмоций. Просто сказала, и все.

– А вдруг выживет? – отчаянно возразила Женя.

– Не, нос заострился.

– Живого – и в морг…

Женщина, впрягаясь в постромки санок, также спокойно, почти безучастно объяснила, словно речь шла не о жизни и смерти:

– Сегодня я хоть отвезти смогу, а завтра и сама не встану, вовсе крысы объедят обоих. А так лягу рядышком у морга, хоть обоих в одной могиле закопают…

Повернулась и потянула свою приговоренную ношу дальше.

И возразить нечем, у самой женщины нос тоже заостренный, и она не жилец.

Поплакать бы, да слезы словно замерзли на морозе.

Совсем скоро им пришлось проделать скорбный путь и самим.

Таня не выжила, ей не помогли продукты, принесенные матерью, дистрофия сделала свое черное дело, организм не принимал ничего. Девушка, больше похожая на скелет, завернутый во множество одежек, только тихо стонала, отталкивая даже руку Женьки, предлагающей теплую водичку. У Тани отнялась левая рука, не гнулись колени.

Приведенный сердобольной соседкой доктор покачал головой:

– Нет, поздно.

Женька с содроганием спросила:

– А когда было не поздно?

– Наверное, месяц назад, детка. Хотя и тогда сомнительно. Многие умирают, не корите себя, ей не поможешь. Дистрофия…

От платы доктор отказался:

– Не за плату работаю.

– Хоть хлеб возьмите, – предложил Юрка их последний кусок.

Старенький врач усмехнулся:

– Вам нужней. Беда, что смертей много вижу, а помочь не могу.

– Может, Таню в больницу?

Доктор только посмотрел на Женьку долгим печальным взглядом и стал спускаться по лестнице, сгорбившись и едва переставляя ноги.

Когда Женя вернулась в квартиру, Таня уже не дышала.

Теперь предстояло решить, что делать.

Все та же соседка сообщила, что хоронят на Смоленском, но дешевле будет не на православном, а на лютеранском.

– Анна Вольфовна и Изольда Вольфовна ведь в Екатерининскую церковь ходили, тут рядом. И Танечка с ними бывала, там ее знают. Фамилию назовете, вам помогут.

В церковь они не пошли, и на Смоленское кладбище Таню тоже не повезли, слишком далеко и тяжело для детей. Еще одна соседка дала дельный совет:

– Вы свезите к больнице Видемана, это здесь же, на проспекте Пролетарской Победы, ну, на Большом. Зато его чистят, протащить санки можно. Или вовсе к моргу, тут неподалеку. Вечером оставите там, к утру поневоле заберут вместе с остальными, там много пеленашек валяется.

Женю передернуло.

– А вот на кладбище вовсе не везите, там хоронить не успевают, за покойниками скоро собора видно не будет. Золото отдадите, а сделать ничего не сможете.

– Какое золото?

– А кто ж тебе задарма похоронит? Лучше то золото в морг отдайте, хоть и больничный, там все правильней распорядятся.

Юра с Женькой вспомнили, что Станислав Павлович расплачивался за похороны Ирины Андреевны, а потом Юркиной мамы золотыми вещами.

Оставалось найти золото…

– Жень, у тебя случайно карты сокровищ Васильевского острова нет? – попробовал пошутить Юра. Шутка вышла так себе, мрачная шутка.

– Юр, у Гольдбергов наверняка ценные вещи есть, они же богатые… были…

Они замотали тело Тани в большое покрывало, перевязали веревками на шее и ногах, привязали к оторванной от шкафа дверце за неимением санок и потащили вдоль проспекта.

– Вот и наша очередь пеленашку тащить пришла.

– Знаешь, я, наверное, никогда больше не буду зиму любить, – вздохнул Юрка.

Раньше они с Женей спорили, какое время года лучше. Женя стояла за лето, все же тепло, белые ночи, цветы, каникулы… Можно поплавать, побегать, снять надоевшую теплую одежду… Юрка больше любил коньки и лыжи, снег и легкий морозец.

Но ведь легкий же, а не такой, какой стоял уже который месяц! В тот день, как и все предыдущие и следующие январские, было двадцать пять градусов, а вообще мороз доходил до сорока. Птицы на лету замерзали, не говоря уж о людях в нетопленых квартирах. Голодных людях.

Скрипел снег под ногами, скрипел под дверцей от шкафа, на которой младшая сестра тащила труп старшей в морг. И никого на проспекте Пролетарской Победы, который ленинградцы по традиции называли Большим, не удивляла эта картина, она привычна и исчезнет только тогда, когда либо будет снята блокада, либо погибнет последний ленинградец. Или ленинградка. А пока они живы, движутся, пусть даже вот так – с пеленашкой на куске фанеры или санках.

– Жень, может, надо было дождаться Елену Ивановну? Вдруг она решила бы хоронить Таню на Смоленском кладбище?

– А если она не придет еще неделю, не отпустят? Потащили быстрей, нам еще вон куда идти домой.

Они действительно торопились, потому что Елену Ивановну должны отпустить вечером до утра. Если она не обнаружит детей дома, то отправится на Васильевский. Это означало, что им самим нужно успеть дотемна добраться до своей улицы Чехова.

Слезы ленинградцев попросту застыли, они не рыдали, прощаясь с умершими родными и друзьями, каждый знал, что, весьма вероятно, станет следующим. Не переживали даже дети. Пару месяцев назад, впервые увидев перевязанную пеленашку, Женька впала в истерику, теперь же спокойно погладила замотанную покрывалом голову старшей сестры:

– Прости, Танечка, мы по-другому сейчас не можем…

Они отдали сережки и крестик, найденные у Тани, еще какую-то серебряную безделушку, назначение которой так и не поняли, и отправились в долгий путь к себе домой.

Предстоял не только длинный путь, но и трудное объяснение с Еленой Ивановной, которая ждала обеих дочерей, а увидеть должна только одну.

Юрка, кажется, знал в Ленинграде каждую улицу и каждый проходной двор.

– Жень, давай до Дворцового моста не пойдем? Далеко и холодно. Можно перейти здесь по мосту Лейтенанта Шмидта и дальше наискосок прямо к Дворцу пионеров выйдем.

– Откуда ты так хорошо все знаешь?

– У меня друг Вовка… помнишь Вовку? Он в школе со львами учился, ну, которая на углу проспекта Рошаля и площади Воровского…

Женька понятия не имела ни о школе со львами, ни о том, что это за площадь. Просто Юрка называл все новыми «пролетарскими» названиями, а Женя слышала от бабушки и папы старые. Вместо Рошаля Ирина Андреевна обязательно сказала бы Адмиралтейский проспект, а Исаакиевскую площадь ей никогда бы не пришло в голову назвать площадью Воровского. Она и Дворцовую звала Дворцовой, а не Урицкого, и даже на проспект 25-го Октября говорила: «Невский». Проспект Воровского называла привычно Литейным, Нахимсона Владимирским, а улицу 3-го июля Садовой.

Но сейчас названия были ни при чем, дети торопились домой. Так торопились, что попали в беду.

Ленинград сначала бомбили каждую ночь, потом стали обстреливать столь же регулярно. Не успевал штаб объявить отмену воздушной тревоги, как приходилось предупреждать о следующей. По несколько артобстрелов в день, каждый из которых для кого-то становился последним. Конечно, во много раз больше погибло от голода или попросту замерзло, но и жертв бомбежек тоже было немало.

Немцы редко бомбили город днем, это проще сделать ночью, но на сей раз «повезло».

– Только ее нам не хватало! – возмутился Юрка, услышав сигнал.

Во время воздушной тревоги движение по улицам прекращалось, а нарушителей вылавливали бойцы МПВО и надолго загоняли в бомбоубежище.

Юрка махнул рукой:

– Дворами пройдем, выйдем к Синему мосту, а там видно будет.

Они бы прошли, не окажись арка двора разрушенной вместе с флигелем. Уткнулись в груду кирпича, пробраться через которую невозможно. Пришлось разворачиваться, чтобы выйти на улицу, и тут…

Увидев, что произошло дальше, Женька вспомнила слова Станислава Павловича:

– Бомба, которая свистит, «не ваша». Та, что падает рядом, шипит или вообще делает свое черное дело «молча».

Эта молчала…

Когда она успела свалиться с высоты и вонзиться в землю, Женька даже не поняла.

Стало вдруг отчетливо видно, в какой они ловушке. Сзади завал из кирпичей, слева и справа полуразрушенные части дома, совсем рядом в сотне шагов арка на улицу, но между ними и этой аркой воткнулась в землю неразорвавшаяся здоровенная фугаска!

Любой упавший кирпич, часть балки и даже просто большой кусок штукатурки мог вызвать детонацию.

Почему-то стало тихо, совсем тихо, хотя Женька прекрасно понимала, что это не так. Юра прошептал:

– Ты не бойся, она же не взорвалась. Может, и не взорвется…

Да, только как им пройти мимо этого железного чудовища? Как выбраться из ловушки?

От арки, видно, уже поняв в чем дело, махал руками какой-то человек в военной форме:

– Замрите на месте и не двигайтесь! Сейчас вызовем саперов.

Женя и Юра замерли. Они честно не шевелились пять минут, потом еще пять… Юра вдруг начал считать:

– Двадцать один, двадцать два…

– Что ты считаешь?

– Секунды. Саперы приедут, когда я досчитаю до тысячи. Смотри, расчет простой: в минуте шестьдесят секунд, в десяти минутах шестьсот.

– Да знаю я, – почему-то шепотом, словно боясь спугнуть чертову бомбу, фыркнула Женя.

– Вот… Уже время прошло, когда я досчитаю до тысячи, будет двадцать минут и нас спасут.

– Я тоже буду считать.

– Давай, – согласился Юра. – Давай, я буду называть нечетные числа, а ты четные.

Они плотнее прижались друг к дружке, стараясь, чтобы даже ноги не сдвинулись с места, и принялись шепотом считать.

Сколько можно находиться неподвижно на морозе в тридцать градусов?

– Триста пятьдесят восемь… Юрка, я больше не могу. Пусть уж лучше взорвется.

– Нас дома твоя мама ждет. Терпи.

Но терпеть уже не было мочи, и, перестав считать после шестисот восьми, Юра предложил:

– Пойдем мимо нее. Только осторожно. Пусть взрывается, дура ржавая!

Им отчаянно махали руками из-под арки, видно, требуя все так же не шевелиться, замереть, но было все равно.

Шаг… еще один… третий… Трудно идти в огромных грубых валенках по битым камням… Стоявшие под аркой удрали на улицу, люди из окон тоже исчезли, все ждали взрыва. Женя и Юра остались с бомбой один на один.

– Ну и пусть взрывается, дура ржавая… – прошептала Женька, стараясь не смотреть на хвостатое чудовище, начиненное смертью.

Они пробирались целую вечность. Наверное, если бы считали, то и миллиона не хватило. Во всяком случае, казалось, что это так.

Пройти требовалось не просто рядом, а почти вплотную. Женька и Юра шли, вернее, переступали по сантиметру, хотя хотелось бежать, закрыв глаза и уши. Удивительно, но самыми трудными были сантиметры не рядом с бомбой, а после нее, уже у арки. Бомба оставалась сзади, и после такого пути получить удар в спину было особенно обидно.

По ту сторону арки на них накинулся дворник:

– А если бы она взорвалась?!

Какая-то женщина принялась укутывать детей одеялом, стащив его с себя:

– Ты чего на них кричишь? Чего кричишь? А вы не ходите где попало.

В это время подъехали саперы.

Дворник что-то объяснял, размахивая руками и показывая на Женю с Юрой. Военный кивал. Потом подошел к детям:

– Тикает?

– Кто?

– Бомба тикает, не слышали? Если тикает, то взрыватель с часовым механизмом, рвануть может в любой момент.

Юра подумал и отрицательно покачал головой:

– Нет, кажется, не тикала.

Женька тоже подумала и закивала:

– Да. Нет.

– Что да и что нет?

– Не тикала, товарищ сапер!

– Хорошо, – вздохнул тот, – разберемся…

Всех отогнали подальше, и саперы пошли во двор к бомбе.

Сколько прошло времени, не знал никто, казалось, что еще одна вечность. Когда саперы появились из-под арки, большинство зевак уже разошлось, слишком холодно на улице даже для такого события. Да и кто их не видел, эти бомбы? В городе полно даже неразорвавшихся. Одни взрывались потом, другие так и оставались торчать своими хвостами наружу из разбитых зданий или земли.

Рослый худой сапер (каланча, да и только!) знаком подозвал Женю и Юру к себе:

– Вы в рубашках родились. Бомба без взрывателя.

– Как это? – изумился дворник.

– Мы такое встречаем. Видно, немецкие рабочие так на своих заводах нам помогают, наши жизни спасают.

– Жень, у тебя какого цвета была?

– Что какого цвета?

– Рубашка при рождении?

Женя криво улыбнулась:

– Розовая в цветочек.

– Я так и знал, девчоночья. А у меня с танками и самолетами!

– Глянь-ка, они еще шутки шутят! – восхитился дворник. – Вот детвора пошла, взрослым нос утрут.

А Юра поторопил:

– Пойдем, Жень, не то до темноты не успеем. Нас Елена Ивановна ждет. А завтра она может на Васильевский отправиться, она такая… упрямая, как ты.

Почему-то Женьке именно такое сравнение с мамой понравилось, она даже головой мотнула, правда, молча.

Они не успели, та бомба оказалась далеко не единственной, правда, остальные были со смертоносной начинкой. Воздушная тревога, а потом сразу артобстрел.

На сей раз их заставили спуститься в бомбоубежище, да и сами дети были так испуганы, что больше не рисковали пробираться проходными дворами. В темноте это было невозможно.

В бомбоубежище провели всю ночь и утро. Больше всего Юрка жалел, что не успеют как следует подготовиться к приходу Елены Ивановны.

– Мама поймет. Ей не это главное… – вздохнула Женя.

Юрка и сам понимал, что не это, главное, что умерла Таня. Но что они могли поделать?

– Юр, с днем рожденья! – вдруг сообразила Женька.

– Ой, правда! Я и забыл о своем дне рожденья. Спасибо, Женя.

Посмеяться бы, но смеяться совсем не хотелось, Женя подумала, смогут ли они вообще когда-то шутить не мрачно, а весело и беззаботно. Наверное, не смогут, как и насытиться. Сколько раз заводили об этом разговор, всегда на перечисление всего, что хочется съесть, уходило слишком много времени. Правда, потом соглашались с одним: хлебца бы побелей и побольше.

У Женьки ныло внутри от предчувствия какой-то беды, заметив это, Юра пытался отвлечь подругу от мрачных мыслей:

– А если Елену Ивановну до сих пор не отпустили и мы ее опередим, тоже неплохо. Она домой придет, а у нас тепло и вода горя…

Договорить не успел, повернув к своему дому, они его… просто не увидели! Вместо большого пятиэтажного здания торчали только обломки стен по краям, а на месте их парадной и входа в бомбоубежище и вовсе высилась груда кирпича и искореженной арматуры!

– Мамочка… – прошептала Женька, не в силах поверить в увиденное.

Это даже не пепелище, прямым попаданием какой-то огромной бомбы было уничтожено все.

У груды кирпича стоял сгорбленный Иван Трофимович. Юрка и Женя подошли ближе. Трофимович горестно шептал:

– Лучше бы я, миленькие, лучше бы я…

– Иван Трофимович, ваши… там? – осторожно поинтересовался Юра.

– Там… все пятеро… в убежище были, всех разом и накрыло. Нету нашего дома, совсем нету.

– Когда это?

– Вчера еще, вечером.

– Никто не спасся, не знаете?

Старик вдруг разглядел, кто перед ним:

– Юрка, ты никак?

– Я. И Женя вон Титова. Нас дома не было, а ее мама Елена Ивановна, наверное, была. Ничего про нее не знаете?

– Если дома была, значит, там вместе со всеми. Две фугаски большие почти рядом в один дом… А говорят, не бывает… Кто же выживет?

И снова запричитал.

Из-под развалин не доносилось ни звука. Да если вчера кто-то и остался живой под этой грудой, то сегодня уже таких нет.

Они стояли, просто не зная, что делать дальше. Забылся не только Юркин день рожденья, но и все остальное. Даже когда стояли наедине с неразорвавшейся бомбой, а потом ползли мимо нее, не было такого ужаса.

– Жень, а может, ее вовсе и не было дома? Может, с работы не отпустили, раненых много…

Женька опомнилась:

– Надо к маме в больницу идти!

Они почти бежали, если так можно назвать передвижение по сугробам в жуткую метель.

В хирургическое отделение не пускали, но Женя знала лаз в заборе. Дыра небольшая, взрослому не пролезть, потому заделывать не стали, Женька и то с трудом протиснулась, оставив Юру ожидать снаружи:

– Я быстро, только маме скажу, что дом разбомбило, но мы живы. И что Тани нет… Мама скажет, что делать.

Юрка остался ожидать у забора. Мело сильно, в двадцати шагах ничего не видно.

Он начал притоптывать ногами, которые даже в валенках без движения мерзли. Стоило остановиться, и у ног быстро наметало сугроб. Мелькнула мысль, что, если немного постоять, снегом занесет совсем. А под снегом тепло, и можно просто заснуть навсегда. Да, он у Джека Лондона читал, как легко и приятно замерзают в снегу. Очень хотелось вот так лечь и заснуть, Но Юрка встряхнулся и принялся рьяно протаптывать целую тропинку, ворча сам на себя:

– Глупости! Заснуть… Глупости!

И что за зима выдалась? Погода словно помогает немцам или, может, нашим? Немцы не такие стойкие, они скорее не выдержат, замерзнут. Может, они потому и не штурмуют город? А еще мороз Ладогу сковал хорошим льдом, Юрка об этом не раз в булочной слышал, мол, по льду машины продовольствие и топливо в Ленинград возят, а на Большую Землю тех, кто эвакуируется. Это тоже хорошо.

Тогда пусть валит снег и морозы трещат, пусть метель метет. Ленинградцы все выдержат, только бы продуктов прибавили, а то обещали, а выдали по старым нормам.

При мысли о еде живот Юрки свело, он вдруг сообразил, что карточки могли остаться в разбомбленном доме! А до новых еще жить и жить… Неделя – это теперь очень долго.

Нет, Елена Ивановна не могла оставить карточки дома, она же их отоваривала, чтобы не пропали, значит, забрала с собой… А еще нужно понять, где они теперь будут жить. Жильцов из разбомбленных домов расселяли по другим в свободные квартиры, значит, и их с Женькой и Еленой Ивановной поселят. Плохо, что дома погибло все – фотографии, какие-то вещи. Но хорошо, что их дома не было во время бомбежки. У Ивана Трофимовича все погибли. Он столько за них боролся, по крошке хлеб собирал, воду носил, дрова, чтобы не замерзли, а проклятые фашисты одним ударом бомбы столько людей погубили! И разве только у Ивана Трофимовича? Юрка с ужасом осознал, что скоро легче будет вспомнить живых, чем погибших или умерших от голода.

Об этом лучше не думать, как и о холоде. Они с Женькой вон какие везучие – бомба оказалась без взрывателя. Кто мог такое ожидать? А раз так, значит, выживут. Этим фашистам назло выживут! И счет после войны выставят врагу такой, что фашисты пожалеют, что на свет родились! Скорей бы уж весна и победа.

Честно говоря, Юрка сомневался, что победа будет этой весной, но все равно в нее верил. Без веры, без надежды нельзя, без них проще действительно лечь в сугроб и заснуть. Когда снег сойдет, откопают и удивятся, чего, мол, до весны не дожил, немного же оставалось?

Пока Юрка развлекал себя такими невеселыми мыслями, Женя пробралась до самой операционной. По пути она заглянула в комнатушку, где спали не дежурившие медсестры. Там на единственной кровати лежала Светлана Рябцева, сменщица Елены Ивановны. Значит, мама в операционной. Правда, есть еще одна сменщица, но думать о худшем не хотелось. Женька решительно потянула на себя дверь.

– Ты куда?! – ахнула санитарочка Зина, пытаясь преградить Женьке путь.

– Я к маме. К Елене Ивановне.

– Нету ее, нету, – замахала руками девушка. – Ее домой отпустили вчера еще, на ногах уж не держалась. Пока не вернулась. Нельзя сюда, операция, разве не видишь?

Женя видела, что идет операция, видела и то, что мамы в операционной нет.

Ее отпустили домой… в дом, которого больше нет… А они с Юркой сказали маме, чтобы не ходила на Васильевский, что сумеют вернуться сами, чтобы ждала их дома…

Юрке не надо было ничего объяснять, по остановившемуся взгляду Женьки, ее посеревшему лицу друг понял, что Елены Ивановны нет.

– Жень… Жень, ты пролезай осторожней. Давай помогу… Нет на работе?

Женька сумела выдавить из себя:

– Домой отпустили. Вчера…

Несколько мгновений Юрка сомневался, потом вдруг объявил:

– Я сейчас сам все узнаю. Может, ты чего-то не поняла.

– Не пустят. Туда не пустят.

– Зайдем с другой стороны.

Он никогда не бывал в этой больнице, а потому направился к центральному входу. В вестибюле топтались родственники и вышедшие к ним больные. Если бы не холод и изможденные лица, да еще забинтованные головы и руки на перевязи, можно подумать, что обычный день посещений.

Юрка пристроил Женю возле какого-то старичка ближе к чуть теплой печке и приказал:

– Сиди!

Женя послушно осталась сидеть, в голове билась только одна мысль: о маме, о том, что ее нет на работе.

Внутрь не пускали и здесь, боялись, чтобы посетители не натащили вшей, бороться с которыми было трудно. Охранница на вопрос о Титовой поинтересовалась, в каком отделении лежит.

– Она не лежит, она работает.

– Тогда не здесь ищи. Иди к воротам, куда больных привозят, там спрашивай. Там знают, кто приходил на дежурство, кто нет, а кто и вовсе не уходил. А я человек новый, сегодня первый день, медсестер не знаю. Иди, туда иди.

Юра снова приказал Жене ждать и пошел спрашивать.

У ворот его остановил старик-охранник:

– Ты куда, мальчик?

– Я ищу Титову. Медсестру Титову. Это мама…

Договорить не успел, сигналил грузовик, которому требовалось открыть ворота. Старенький охранник помотал головой:

– Нету такой… нету Титовой.

Юрка, сгорбившись, отправился обратно.

К старику подошла санитарка:

– Чего спрашивал-то?

– Медсестру Титову искал. Маму говорит…

Вдвоем они с трудом распахнули ворота.

– Может, их лучше вовсе не закрывать? Кому наши трупы да доходяги нужны? – вздохнул охранник. А санитарка задумчиво протянула:

– Кажись, у нашей Елены Ивановны из хирургического у мужа фамилия Титов. Может, ее искал?

– Не, – возразил охранник, – у Елены Ивановны дочка, я ее знаю. – И сокрушенно помотал головой: – Мало ли Титовых в Ленинграде…

– Теперь уже мало, – мрачно объявила санитарка, направляясь в свое отделение.

– И то верно… И Титовых мало, и не Титовых тоже. Надо бы спросить, чего малец мать искал-то, может, она не работает, а лежит в больнице? Медсестры тоже болеют. Эх, дурак старый! Совсем умом с голодухи ослаб, – еще долго сокрушался и корил себя охранник. Поискать мальчонку бы, да пост не оставишь.

Женька и Юрка стояли, беспомощно глядя на развалины бывшего дома.

У них больше никого не было, никого. Двое детей остались одни в насквозь промерзшем, голодном, но так и не сдавшемся врагу Ленинграде.

Таких детей было много, матери, отдавая голодным детям свой хлеб, обрекали на смерть самих себя, а значит, потом и детей тоже. Не все сироты шли в детские дома, многие оставались жить в квартирах, где в холодной комнате лежали незахороненные родные, кто-то подселялся в пустующие квартиры, кто-то бродил по городу, пока не падал без сил и не превращался в маленький, а затем большой сугроб.

Обычно детей на улицах замечали, старались как-то помочь, пристроить, забрать в тепло. Далеко не всегда бескорыстно. Не все вынесли испытание блокадой, сошедшим от голода с ума людям было все равно. Одной из жутких страшилок блокадного Ленинграда стал слух о людоедстве. Каннибалы выбирали самых беспомощных – одиноких детей.

Январь-февраль 1942 года в блокадном Ленинграде недаром прозвали потом «смертным временем». Увеличили нормы продажи продуктов, прежде всего хлеба, по карточкам, но свое страшное дело голод, холод и бомбежки уже сделали. Совсем не ходил транспорт, а пешком большинство идти на работу были не в состоянии, значит, терялся заработок, часто единственный в семье. Был практически разрушен водопровод, вода осталась только в прорубях на Неве да в разбитых пожарных колодцах среди уличных сугробов.

Но наступили дни, когда электроэнергии не хватило даже для хлебозаводов, а для развозки уже доставленных по Ледовой трассе продуктов по магазинам – бензина. И город остался без продовольствия совсем!

Именно тогда открыло свой страшный счет Пискаревское кладбище. А еще превращенный в крематорий бывший кирпичный завод на территории нынешнего Парка Победы. Кто их записывал, сожженных в печах мертвецов? Только количество, ведь у большинства, кроме инициалов, вышитых на простынях отчаявшимися родными, не было ничего. А сколькие просто падали и замерзали безвестными… Они так и были похоронены – общим скорбным, страшным числом.

Сколько погибло, как семья Ивана Трофимовича, под развалинами домов вместе со всеми документами своих ЖАКТов, и только родные могли назвать их имена. А если и они не выжили, если некому оказалось после войны вспомнить, что была такая семья – Титовы? Или Егоровы? Или Безруковы? Мироновы… Татарские… Огневы…

Разные горе-статистики называют разные цифры, но ясно, что ни одна из них, даже самая большая, не будет преувеличением, и мы никогда не узнаем настоящее число жертв блокады. Одним трагедию Ленинграда невыгодно вспоминать, другие не в состоянии снова и снова мысленно возвращаться в те страшные дни, а третьи… просто не хотят слушать.

Так проще и спокойней – не знать, не помнить, не задумываться.

Одни

Это летом в Ленинграде белые ночи, когда светло, зимой природа словно добирает свое – светает поздно, темнеет рано. Чуть за полдень, и уже сумерки. Юрка позвал:

– Жень, пойдем на Петроградку, иначе на улице останемся. Завтра думать будем.

Почему-то они не попытались остаться в этом же районе, ведь жильцов из разбомбленных домов обычно расселяли в свободные квартиры в соседних уцелевших. Свободные – это те, жильцы которых просто умерли. Страшно селиться в комнаты, где каждая вещь напоминает о смерти, но в январе 1942 года таким был весь Ленинград. О смерти кричало все – пустые глазницы окон с разбитыми стеклами и гуляющим по комнатам ледяным ветром со снегом, лежащие на улицах трупы, санки или просто куски фанеры с завернутыми в простыни покойниками, которые тащили их сердобольные сами похожие на ходячие трупы родственники, даже мерный стук метронома из рупоров…

Разрушенные здания, занесенные снегом трамваи и троллейбусы, сугробы и люди, бредущие, словно тени, готовые упасть и больше не подняться. Никто не двигался быстро, никто никого не обгонял, все сосредоточены на одном: дойти, не упасть и не умереть. Что держало этих людей, выкупавших в булочной крошечный кусочек хлеба, который хлебом не был, а был смесью самой грубой черной муки пополам с чем угодно – корой, жмыхом, опилками, керосином…

Но и этот хлебушек по талонам нужно купить. А если в булочную не завезли, единственный кормилец ушел на фронт или слег от истощения, а в семье пятеро детей мал мала меньше? На что купить этот хлеб уборщице с зарплатой в сто пятьдесят рублей, если буханка на черном рынке четыреста стоит, на что обменять, если и до войны жили не очень сытно, дорогих нарядов никогда не водилось, старинных вещей не было, золото только в музеях и видели? Сто двадцать пять граммов на иждивенца, которых полон дом, ведь рабочие давно на казарменном положении, а дома лишь дети да старики.

Но если человек брел в булочную, чтобы на морозе простоять часов шесть в очереди за этим самым кусочком теста, похожего на замазку, значит, его дома ждали, значит, у него карточки всех остальных, значит, он не имел права упасть и умереть, это смерть всей семьи.

Вот и брели полуживые тени, чьи закоченевшие от постоянного невыносимого холода и опухшие от голода ноги с трудом делали каждый шаг. Их двигали вперед две вещи – ответственность перед теми, кто ждал дома, и надежда на будущее. Иногда они плохо понимали, что делают и говорят, даже сходили от голода с ума, но каждый знал: победа будет за нами, враг будет разбит!

Проспект 25-го Октября такой длинный, казалось, что он удлинился даже с тех пор, как они втроем шли к Тане на Васильевский, хотя они даже до Мойки не дошли, свернули на улицу 3-го июля и по ней вышли к Летнему саду и Кировскому мосту на Петроградку. И Кировский мост тоже длиннющий, особенно на ветру. Их остановил часовой:

– Куда?

Юрка смог только прохрипеть:

– Домой до Карповки…

– По Кировскому тоже транспорт не ходит, – зачем-то сообщил часовой.

– Знаем…

Смешной, чем Кировский лучше улицы 3-го июля, по которой до войны трамваи шли вереницей, не успевал отойти один, как подходил другой номер? А теперь пусто…

По ту сторону весь парк им. Ленина перерыт узкими траншеями-щелями, Юрка сказал, что это вместо бомбоубежищ, хотя как до траншей добежать? Где-то там слева разбомбленные в первый же день американские горки, немцы приняли их за склады с продовольствием, а еще зоосад, куда Женя с бабушкой и Станиславом Павловичем так и не добрались в страшный день начала войны. Там погибла слониха Бетти…

– Юр, ты не знаешь, а Красавица жива или тоже умерла от голода?

Юрка даже не сразу понял, о чем спрашивает Женя, потом помотал головой:

– Не знаю. Ей холодно и кушать нечего…

– Только бы ее не съели, как ту лошадь.

Было страшно представить, что любимых животных попросту пустят на котлеты.

Красавицу не съели. До сих пор загадка, как удалось смотрительнице бегемотихи прокормить животное в голодную зиму, но та осталась жива на радость всем ленинградцам.

До площади Льва Толстого добрались, когда уже смеркалось. Окоченели на ветру и морозе, хотелось одного: лечь и заснуть навсегда.

– Юрка, говорят, что умирать в сугробе легко. Не больно, человек просто засыпает.

Юрка попробовал в ответ шутить:

– Откуда ты знаешь, умирала, что ли?

Женя вдруг совершенно серьезно ответила:

– Нет, но хочу. Лечь в сугроб и заснуть.

– Я тебе лягу! Даже думать не смей!

– У меня все равно никого нет. Папа погиб, бабушка умерла, все умерли, даже мама…

Юра остановился, вцепился в воротник Женькиной шубейки, вернее, в платок, которым та была закутана.

– У меня давно никого нет, но я живу! Не смей нюни распускать. – Отпустил и примирительно добавил: – К тому же Елена Ивановна, может быть, жива.

– Да нет же, откуда, – вздохнула Женька. – Была бы жива, была бы на работе.

– Все равно, – мотнул головой Юра, – пусть даже все погибли, но мы-то живы!

Он ни за что не признался бы подруге, что совсем недавно, дожидаясь ее у ограды больницы, думал об том же – уснуть в сугробе.

Они уже дошли до дома Юркиной бабушки. И тут их ждал сюрприз – бомба не попала в дом, но оставила огромную воронку, выворотив часть мостовой. Воронка совсем рядом с парадной.

А на краю воронки стояла маленькая детская фигурка. Мальчик или девочка, непонятно, хотя не закутана вовсе. В такой мороз-то! Взрослых не видно.

Женя даже на всякий случай заглянула в воронку, может, кто-то там? Нет, ребенок был на улице один.

– Ты чего здесь делаешь? Дверь открыть не можешь, что ли?

Ребенок просто поднял на нее глаза.

– Чего молчишь, ты здесь живешь?

Подошел Юра, заглянул в лицо малыша:

– Эй, ты не Павлик ли?

Мальчик кивнул все так же молча.

– Павлик? А ты почему на улице? А ну иди домой, замерзнешь.

Малыш отрицательно замотал головой, чуть пятясь назад спиной к воронке.

Женя схватила его за пальто:

– Стой, глупый! Упадешь.

– Подожди, что-то тут не так. Это соседский мальчишка Павлик, его и на площадку у квартиры одного не выпускали, не то что на улицу. Павлик, где твоя мама?

На глазах ребенка выступили слезы, но он упорно молчал.

Женя вспомнила рассказы Юрки о препротивнейшем соседском мальчишке по имени Павлик. Если этот ребенок дома, то непременно орал. Сколько истерик может закатывать мальчишка за день? Павлик мог через каждые полчаса. Если его не слышно, значит, либо спит, либо куда-то увели, вернее, унесли, сам он ходить не любил.

И это Павлик?!

Но стоять на улице слишком холодно, они потащили малыша в парадную:

– Пойдем, расскажешь, что случилось.

Тащить пришлось силой, тот упирался, как мог.

Женя успокоила:

– Да не бойся ты, никто тебя ругать не будет. Просто здесь холодно, пойдем поищем, где теплее.

Что-то в ее голосе подействовало на мальчика, Павлик вдруг мертвой хваткой вцепился в Женину шубу, а потом и прижался к ней.

– Его испугали, видно, сильно испугали. Нужно посмотреть, что там в их квартире. – Увидев, как затрясся от ужаса Павлик, Юрка быстро добавил: – Да не пойдешь ты туда. В нашу пойдем. Помнишь бабушку Полю и Веру Васильевну? К ним пойдем.

Женя усомнилась:

– Юра, а если квартира закрыта?

– Я знаю, где ключ.

– А если там живут другие люди?

– Наша комната все равно не занята, пусть живут. Это даже хорошо, значит, в квартире теплее. Пошли, в парадной холодно стоять.

Услышав шум, в парадную выбралась дворничиха.

– Юрка, ты, что ли? А твоих-то нету…

– Я знаю, тетя Валя. Бабушка давно умерла, а остальные разъехались. Где Петровы, не знаете?

– Не знаю. Дня три уж никого не видела. А раньше Вадим Аркадьевич в убежище спускался и за хлебом ходил. Дом почти пустой, никто не ходит, не понять, живы или нет…

Пока они ползли на высокий пятый этаж, Юрка ворчал:

– Не очень-то хочет понимать. Знать обо всех должна – живы или нет. Карточки-то выписывают.

– Карточки на январь выдавали давно, она может и не знать.

– Не оправдывай. Не люблю я эту тетю Валю: то нос сует повсюду, то сплетничает, а теперь вот не знает.

– Юрка, не ворчи, лучше помоги, Павлик еле ползет.

– Уже пришли, – успокоил Юра и перед верхней площадкой нырнул рукой в какой-то тайник. – Есть… Вот ключ. Это мы с Темой договаривались, чтобы с собой не таскать и не потерять.

На площадке пятого этажа четыре квартиры, преодолевая последние ступеньки, Юрка усмехнулся:

– Эти барские, у них окна на улицу, а эти наши – во двор.

Дверь соседней «барской» квартиры была приоткрыта, Павлик уперся, не желая даже проходить мимо.

– Да не пойдешь ты туда, – успокоил его Юрка, ногой захлопывая эту дверь.

В их квартире он приказал Жене и Павлику стоять, пока не принесет свет. Было тихо и пахло нежилым, Павлик в темноте прижался к Жениному боку так, что не оторвать. Жене тоже стало страшно, казалось, что Юрка исчез насовсем и они остались в этой темноте одни. Это были всего мгновения, но такие жуткие, потому что где-то возились крысы. В квартире Титовых крыс никогда не было, Мурка справлялась, да и бабушка ни за что не позволила бы расплодиться этой нечисти, она даже мышей после исчезновения Мурки не допускала. А вообще в городе крыс развелось множество, они стали крупные, откормленные и наглые. Чувствуя слабость людей, хозяйничали, как хотели.

Женя только успела ужаснуться крысиной возне, как послышался голос Юрки:

– Я здесь! Уже иду.

Он появился с коптилкой. Крошечный огонек мало что освещал, но душу грел лучше любой лампы в тысячу свечей.

– Холодно, все выстыло, видно, окна разбиты. Никто не живет.

Они устали и страшно промерзли. Для двоих истощенных от голода детей преодолеть половину города по сугробам слишком тяжелый труд. Где был и что делал Павлик, узнать не удалось, он то ли онемел после какого-то потрясения, то ли вообще не умел говорить. Юрка вспомнил, что раньше малыш даже орал, но выяснять подробности сейчас не хотелось. Завтра, все завтра…

Но спать, не нагрев хоть одну комнату, нельзя, к утру превратишься в сосульку.

– Пошли в кухню, там дрова еще есть, чуть-чуть печку натопим и прямо на ней ляжем спать.

От крошечного огонька коптилки по стенам метались огромные страшные тени, чужая кухня казалась пещерой людоедов. Но Юркина деловитость немного успокаивала. Он присел перед печкой, довольно быстро развел огонь, хотя дрова были сырыми от холода. Когда заплясал огонь в печи, Юрка так же деловито погасил коптилку:

– Керосина мало, надо беречь. И этим огнем обойдемся.

Сначала они присели у печи, просто млея от небольшого огня, но как только ее поверхность нагрелась, Юрка скомандовал:

– Надо принести перину, у бабушки была. На ней спать теплей будет. И еще одеял, не то до утра околеем.

Уже мало что соображая, они действительно пристроили перину на чуть теплую поверхность печи и улеглись, навалив сверху все, что сумели найти.

Если печь что и смогла нагреть, то только перину, хотя к утру от тяжелой чугунной поверхности стало еще холодней. Надо бы закрыть заслонку, когда все прогорело, но Юрка так устал, что, как и Женя, проспал до середины дня.

В кухне снова промерзло все, даже вода в ковшике, заботливо оставленная Юркой в печной золе, покрылась льдом.

– Нет, на этой печи спать нельзя. Она холодная. Да и дров жрет много, – сокрушенно констатировал Юра.

– Вон буржуйка есть.

Страшно хотелось кушать. Об этом вчера забыли из-за усталости, но теперь голод напомнил о себе.

Может, стоило остаться в том районе? Сходить в соседний ЖАКТ, получить новый ордер. Хотя карточки все равно не дали бы. Но думать об этом теперь поздно. Да и жить в чужой комнате не хотелось. Пусть в другом районе, но это Юркин дом, все лучше, чем чужой.

В тот день они не выполнили бабушкин наказ второй раз – зубы не чистили и даже не умывались.

Они нагрели воду в ковшике, размочили остаток сухаря в ней и попили. Больше ничего не было.

Теперь надо было решить, как жить дальше. Буржуйка – это хорошо, но ведь надо что-то кушать.

– В ЖАКТ идти придется. Нам без карточек не прожить… – мрачно объявил Юра. Женя вздохнула:

– Да. Но у нас документов нет.

– Ладно, скажем, что ты моя двоюродная сестра. Или сводная. Дядя Володя хороший, он поверит.

Одноногий усатый дядя Володя излучал спокойствие. Даже стук его деревяшки по полу вселял какую-то уверенность.

– Юрка… Правильно Ангелина говорила, что ты живой, только у мамки подолгу бываешь, потому не видно. А это кто?

– Это Павлик из восемнадцатой. А Женя моя сестра… сводная… мама умерла… погибла…

Юрка понял, что слегка завирается, запутывается, это понял и дядя Володя, но он кивнул:

– Ладно, всех приютим, и сводных, и не сводных. Сами-то справитесь, если никого из взрослых нет?

Юра горячо заверил, что справятся.

Дядя Володя только головой покачал.

– Идите к Ангелине, выправляйте документы. Вот вам записка. Может, Павлика-то в детский дом определите? Или хоть в детский сад? Все легче будет. Как же вы жить будете до новых карточек?

Юрка отмахнулся:

– Найдем.

– Юра, если надо, вы заходите, я к вам не смогу, сам знаешь, мне на ваш этаж не подняться. А вы приходите, чем смогу, помогу. Вот, возьмите на сегодня, – он достал из кармана завернутый в тряпочку сухарь и протянул детям.

Юрка хотел отказаться, но увидел голодные глаза Павлика и не смог.

– Спасибо, дядя Володя.

– Да чего уж там…

– Кто такая Ангелина? – поинтересовалась Женя, когда они вышли из комнатки ЖАКТа.

– Паспортистка наша. Ух и ушлая!

Ангелина действительно была ушлой, при виде Юрки ее глаза забегали, словно тараканы при включенном свете.

– Юра… А ваши все карточки на этот месяц забрали. На следующий месяц будут только двадцать седьмого…

Юра усмехнулся:

– Как они могли? Дядя Боря помер двадцатого. Ладно, мы не за карточками, мы вон Женьку прописать.

Женя уже догадалась, что Ангелина попросту не стала вычеркивать умерших Егоровых и получила их карточки на январь сама. Так делали некоторые в сговоре с дворниками – не объявляли о смерти и получали карточки хотя бы на следующий месяц. Делали и в семьях, и в ЖАКТах.

Видно, этим занималась и Ангелина, потому юлила. Зато она без вопросов прописала Женю и даже вдруг… предложила им чьи-то карточки:

– Вот, возьмите. Семья умерла, я пока не сдавала…

На мгновение протянутые карточки словно повисли в воздухе, но потом Юра резко выдернул их из руки паспортистки. Даже не сказав спасибо, они ушли.

На улице Юрка вдруг зло произнес, словно убеждая сам себя:

– Ну и правильно я карточки забрал! Все равно она их не сдала бы.

– Не переживай, – успокоила его Женя и вздохнула: – Хоть бы скорей эта война кончилась.

Юрка остановился, разглядывая карточки, и даже присвистнул:

– Ого!

Да, это был подарок – одна рабочая, одна служащая и одна иждивенческая! По новым нормам-то!

– Смотри, за сегодня уже выкуплено. Все равно сходим в булочную. – Он снова посмотрел карточки. – Почти буханка на день. Столько и не съесть. Обменяем на что-то. Хоть Ангелина и нечестная, а нам жизнь сытую устроила на эти дни.

Женя рассудительно поправила друга:

– Хлеб выкупим, но съедать не станем, сухарей насушим. Это чтобы потом не голодать.

Но они этого не сделали.

Рядом с булочной прямо на заснеженных ступеньках какого-то закрытого магазина сидела женщина и голосила на всю улицу:

– Ой, миленькие! Ой, что же делать?!

К ней подошла другая, наклонилась, видно, спрашивая, послышался новый вой:

– Ой, карточки украли! На всю семью украли! У меня же деток пятеро дома, чем я их кормить бу-у-уду?!

Такое тоже бывало, украли или потеряла, но семья осталась без хлеба и без надежды. Карточки – святое, это не просто хлеб, крупа или конфеты, это сама жизнь. Лишиться карточек на всю семью, когда до конца месяца еще неделя, значило погубить всех.

Юра, Женя и Павлик тоже остановились, женщина продолжала голосить, а та, что ее успокаивала, вдруг достала из сумки выкупленный кусочек хлеба и протянула дрожащей рукой:

– На, хоть кого-то сегодня накормишь.

Кусочек маленький, видно, иждивенческий и за один день. Ясно, что последний…

– А ты как же? – вскинула заплаканные глаза несчастная.

Вторая только махнула рукой:

– Бери, у тебя дети, а я уж свое пожила.

Разрыдаться страдалица не успела, к ней решительно шагнул Юра, протягивая только что полученные от Ангелины карточки:

– Возьмите. Не бойтесь, они не краденые. Шли сдавать, но лучше вы заберите.

Женщина беззвучно раскрывала и закрывала рот, просто не зная, что ответить, как благодарить. Чтобы она не начала причитать снова, Юра добавил:

– Мы завтра эвакуируемся.

Они шли по проспекту гордые собой.

– Правильно, что ты у Ангелины карточки забрал и этой женщине отдал! Ангелина и так толстая вон какая, а у женщины дети, – рассудительно произнесла Женя. – А ты почему про эвакуацию сказал?

– Вокруг говорят, что эвакуировать начали на Большую Землю. Только я никуда из родного Ленинграда не поеду!

– Я тоже! – поддержала друга Женя. – Подумаешь, хлеба мало дают… Я его никогда не любила. Я больше суп люблю.

– Суп вкусней, – согласился Юра. Суп они не любили, Женька была сладкоежкой, а Юрка обожал мясо во всех видах, даже паровые биточки. Но сейчас не любить суп даже в голову не приходило.

– Юр, а что мы кушать будем?

– Найдем, что. Сидоров Вовка рассказывал, что их мать ремень сварила кожаный. Знатный суп получился. У нас дома ремень есть, даже не один. Сварим. И у тети Фроси вечно сухари в запасе имелись, она запасливая…

Только дома они сообразили, что тети-Фросины сухари давно съедены.

– Павлик, а у вас никаких запасов не было?

Мальчик закивал.

– Были? Покажешь?

– Юр, он же боится в квартиру идти, – напомнила Женя.

– А чего мертвых бояться? Бояться надо живых. А крысам мы себя в обиду не дадим.

Никаких трупов в соседской квартире не было, Петровы словно куда-то ушли и не вернулись. Такое тоже бывало. А двери уже давно старались не закрывать, опасаясь остаться в случае необходимости без помощи.

– Ушли, – зачем-то констатировал Юрка. – Павлика бросили… Как бы узнать, может, живы? Завтра у дяди Володи спросим.

Петровы оказались людьми запасливыми, куда запасливей тети Фроси, у них в буфете стояла банка сгущенного молока. Женя даже не сразу вспомнила, что это такое.

Ужин в тот день получился сладким… Они собрали остатки дров, растопили буржуйку, снова согрели воду и устроили пиршество. Юрка с трудом, но пробил в банке два отверстия, налил немного сгущенки в кастрюлю с водой, покрошил туда сухарь и достал из стола ложки:

– Налетай!

– Теперь выживем, у нас сухари и сгущенное молоко есть!

Юра только кивнул в ответ на бодрое заявление подруги.

Спать устроились на кухонных столах, сдвинув два вместе поближе к остывающей буржуйке. Снова грелись, прижимаясь тесней, но, хотя наваливалась усталость, Жене долго не спалось. Она слышала, что и Юрке тоже.

Вчера им было не до размышлений, весь нынешний день тоже, и только теперь начало приходить понимание, что же произошло.

Когда-то у Жени было счастливое детство с мамой, папой, бабушкой, сестрой Таней и жизнерадостной Милой, был дом, друг Юрка, у которого тоже были мама, папа и сестрички, были подруги, соседи, была любимая школа, кружки во Дворце пионеров, походы в кино, мечты… была интересная жизнь со светлым будущим, в котором никто не сомневался.

22 июня это все перечеркнула война, не просто перечеркнула, а вычеркнула. Не было ни любимых и родных людей, ни дома, ни будущего. Остался только Юрка, у которого тоже осталась только она. Да вот еще сирота Павлик, к тому же теперь немой.

Юра, видно, думал о том же, он вдруг заявил:

– Жень, я тебя никогда не брошу, никогда. И защищать буду. Мы выживем, доживем до весны, да?

– Доживем, – согласилась Женя. – Доживем до победы жизни над смертью.

В голодном, промерзшем до самой мелкой частички, страдающем от обстрелов и неизвестности городе трое детей должны были найти в себе силы, чтобы бороться, чтобы выжить, дожить до весны.

Утром, едва успели проснуться, раздался стук в дверь. Она не была закрыта, потому удивительно, что стучат.

– Милиция карточки отнимать? – в ужасе прошептала Женька.

Да, если только узнавали, что карточки умершего человека не сдали в ЖАКТ, милиционеры могли прий ти и отобрать. Обычно этого не делали, понимая, что люди не со зла не сдают, но кто знает. К тому же Женька не имела никаких документов.

На одно мгновение у нее мелькнула радостная мысль, что это мама, что Елена Ивановна жива и сумела разыскать их. Но Женя тут же вспомнила, что мама не знает адрес квартиры Юркиной бабушки. Где уж тут разыскать… на домах с осени и номера, и названия улиц поснимали, мол, свои и без того знают, а если диверсантов забросят, тут шпионы себя и выдадут незнанием.

За дверью на площадке стояла Ангелина.

Юрка помрачнел, небось явилась за карточками, которые вчера дала, а где их взять, если они сами отдали?

Но Ангелина протянула другие карточки:

– Возьми. Здесь только одна иждивенческая, больше у меня нет.

Обомлевший Юрка взял заветный листочек, где осталось совсем немного талонов. Уже у лестницы Ангелина вдруг остановилась, усмехнулась:

– Соседка вчера рассказала, как вы ей те карточки отдали. Она свои потеряла. Я как увидела, сразу поняла, кто это сделал. Сами-то как жить собирались?

– Как-нибудь… – растерянно протянул Юрка.

– Как-нибудь! – передразнила его Ангелина. – А что Нине Николаевне с детьми погибнуть не дали, молодцы. Я для нее и припасала. У нее детей пятеро, мал мала меньше, и сама больная. Молодцы.

Вот тебе и Ангелина…

Действительно, они зря плохо думали об Ангелине, та не сдавала карточки сразу, но подкармливала на них немало людей. Получала хлеб и несла его не домой, а тем, кому было нужней. И не толстой была, а опухшей. Ангелина умерла от водянки вскоре. Не всегда выглядевшие обманщиками были таковыми в действительности. А если и обманывали, то не ради себя, а ради еще чьих-то жизней.

– Ну что, ребятня, устроились? Как жить-то будете?

– Ой, дядя Володя! Мы хорошо. Не знаете, где могут быть Петровы?

Управдом нахмурился:

– Нету их. – Потом кивнул в сторону огромной воронки у парадной: – Там… Я думал, и Павлик с ними был. Повезло мальцу, что дома оставили. – И вдруг горько усмехнулся: – Или, наоборот, не повезло. Как он один будет?

– Чего это один? – возмутился Юрка. – Он с нами.

– С нами… Кто знает, сколько еще голод продлится. Юра, у Петровых кубышка полна должна быть, ты посмотри, может, что выменять на еду можно.

– Посмотрим.

– Только осторожней, нечистое это дело. А мебелью топите, не жалейте, никому теперь не нужна она. Хотя шкафы все дубовые, вам не разбить будет, да и мне не осилить тоже. Ладно, что-нибудь придумаем.

– Да справимся мы, дядя Володя! – горячо заверил старика Юра. Что он еще мог сказать, если управдом сам едва волочил свою культю. Женька почему-то подумала, что дядя Володя может до весны и не дожить.

– А может нам к Миле сходить?

Женька с изумлением смотрела на друга, что это ему в голову такое пришло? Тот невозмутимо продолжил:

– А что? Придем в Смольный и скажем, мол, у вас тут работает такая-то. Мы ее родственники… из деревни. Она накормить обещала.

Женя все равно не знала, что ответить. Юрка еще немного помолчал и со вздохом объяснил сам себе:

– Если и работает, то пока до нас дойдет, уволят. О Миле надо забыть, Станислав Павлович правильно сказал. Они там сами по себе, а мы сами. Не стоит на них рассчитывать. Давай думать, как без них выжить.

Жизнь давно свелась к одному дню. Все мечтали о весне, о победе, о возвращении нормальной счастливой довоенной жизни, но иногда казалось, что думают об этом, как о сказке. Это где-то там… далеко-далеко и было давно-давно… и будет слишком не скоро, чтобы рассчитывать до него дожить. Надежды это не отменяет, но превращает ее во что-то эфемерное.

Но не надеяться нельзя, если потерять надежду, остальное станет ненужным.

Все сосредоточилось на одном: принести дров, чтобы горела печка, принести воды и раздобыть хоть немного еды. Первое было самым важным, без огня жизнь в обледенелом городе невозможна, даже если у тебя есть хлеб. Буржуйками не грелись, это слишком роскошно, на них варили хоть какую-то еду, а пока закипала вода для размачивания сухарей или студня из столярного клея, подсаживались ближе к огню, протягивали к нему руки.

Но дрова не всё, их разжечь надо, значит, нужны спички.

Спички тоже продавали по талонам – коробку на месяц. Когда-то коробки были полными, теперь продавались полупустыми, но это ничего, если целая семья, а то и не одна, как было у них в квартире раньше, тогда спичек достаточно. А если до новых карточек еще больше недели, а в отсыревшем на холоде коробке всего одна спичка?

Под тревожным взглядом Женьки Юра покрутил эту спичку в пальцах и сунул обратно в коробок.

– Нужно проверить, может, что-то есть у соседей. Посидите, я схожу.

Женя подсела ближе к Павлику, обняла его, запахивая полой своей шубейки. Малыш доверчиво прижался, притих. Он вообще вел себя тихо, не капризничал, ничего не просил, ничего не говорил, только смотрел молча своими темными глазищами.

– Павлик, Павлик, что же случилось у тебя дома? Чего же ты так испугался, что замолчал? Смерти родных? Темноты? Или, может, крыс?

При этом слове мальчик вздрогнул, плотнее прижимаясь к Жене.

– Значит, крыс… Знаешь, я тоже боюсь крыс и мышей, но чего их бояться?

Прозвучало не слишком убедительно, а потому Женя придала голосу побольше бодрости:

– Нечего их бояться. У нас кошка… была… Мурка. Трехцветная. Так вот она их ничуть не боялась. Просто ничуточки. Да, всех разогнала, они ее боялись. Ловила этих проклятых крыс по десять штук каждый день!

Женька принялась вдохновенно врать про охотничьи подвиги Мурки, словно та целыми днями только и делала, что душила этих тварей и складывала рядами у всех на виду.

– Да, мы уже не знали, куда дохлых крыс девать.

Хорошо, что Павлик маленький, его обмануть легко, а вот Юра застыл в дверном проеме, с изумлением слушая Женино вранье. Та не растерялась:

– И Юра подтвердит, что крыс бояться не стоит, они сами кошек боятся. И нас тоже. Юр, нашел что?

– Вот, – он протянул на ладони коробок с тремя спичками. – Но вообще у них многое забрать сюда нужно.

Теперь у них были четыре спички на девять дней. Негусто…

Без спичек совсем худо. Недаром Станислав Павлович твердил, чтобы их берегли, и даже научил Юрку высекать огонь. Но искру ложкой о ложку не высечешь, вернее, целой жизни может не хватить на такое, для этого кремень и кресало нужны.

– Постой, у Володи богатая коллекция минералов. Вдруг там кремний есть?

Юрка, не раздумывая, открыл комнату соседа и полез в большой книжный шкаф, где на одной из полок стопкой лежали коробки. Достал одну коробку, другую, третью… Женя в это время оглядывала комнату. Книг много, очень много, причем старых. В них клея столярного тоже много, и бумага куда чище нынешней…

Юрка заметил ее взгляд, усмехнулся:

– И до них очередь дойдет. Есть кремний. Вот, небольшой, но крепкий. Надо попробовать, как показывал Станислав Павлович. Вдруг получится?

– А где ты кресало возьмешь?

– Напильник найдется.

Он оббил все пальцы, пытаясь высечь искру, от которой загорелась бы тряпочка. Павлик топтался рядом и внимательно наблюдал за невиданным действом.

– Вот так, Павлик, древние люди огонь добывали. В тепле быть захочешь, так придумаешь и научишься.

Павлик вдруг показал, как бьет по чему-то кулачком и отчетливо произнес:

– Бах!

Женька взвизгнула от того, что у мальчишки прорезался голос, а вот практичного Юрку заинтересовало другое:

– Ну-ка, ну-ка… бах… это пистоны, что ли?

Павлик обрадованно кивнул.

– У тебя были?

Снова кивок.

– Зачем тебе пистоны, Юр? В войнушку играть? – невесело усмехнулась Женька.

Тот пояснил, блестя глазами:

– Если пистон обложить ваткой и стукнуть по нему, то искра может эту ватку поджечь. Мы костер зажигали так, когда спичек не было.

Слегка отсыревшая коробочка с пистонами тоже пригодилась, ее осторожно подсушили на теплой печке и уже на следующий день «бахали», высекая искру для печки.

В обеих квартирах было множество ценных вещей, а у соседей и вовсе богато, но это вчерашнее богатство ничем не могло помочь сейчас детям, куда ценней бархатных портьер или шелковой ширмы коробка с пистонами и банка сухарей.

Зато в комнате Юркиных соседей нашлась фуфайка – старая стеганая с наполовину оторванным воротником. Женька в ней утонула, а вот самому Юрке была почти впору. Перетянув обновку веревкой – ремней в доме давно не было, он прошелся по кухне гоголем и довольно хохотнул:

– Теперь никакая зима не страшна. – И вдруг смутился: – Жень, мы сейчас и тебе что-нибудь найдем. И Павлику тоже.

Женьку закутали в старую и местами штопанную шаль, которая от времени достаточно свалялась, чтобы не пропускать даже ветер, а Павлика замотали в такой же шерстяной платок, завязав узлом сзади. Толстые грубые варежки, побольше всякой всячины в огромные валенки… Некрасиво? Зато тепло!

Женька весь вечер старательно штопала и зашивала обновки.

Юрка еще прошелся по квартире и притащил из бабушкиной комнаты ходики с кукушкой. Правда, что-то там отсырело, и птице не удавалось выглянуть из открывшейся дверцы, но все равно их тиканье успокаивало. Павлик, видно, знал, что это такое, стоял возле часов и ждал кукушку.

– А может, ее съели? – невесело посмеялся Юра.

Чтобы выставить время, пришлось спрашивать у дворничихи.

Вернувшись, Юрка мрачно сообщил:

– В восьмой квартире живут какие-то богачи. У них из-за двери мясом тушеным пахнет и пирогами. Даже мимо ходить больно. Говорят, что там поселили беженцев.

– Откуда у беженцев мясо?

Женя даже ужаснулась догадке, но Юрка возразил:

– Не, он какой-то начальник. Им даже дрова привезли и на площадке сложили. Хорошие такие, не то что наши обломки. Стащить, что ли? Там так много, что и не заметят.

Они понимали, что это неправильно, нечестно, но как удержаться замерзающим детям от мелкого воровства, если совсем рядом сытые взрослые?

– Надо во время налета, когда они в убежище уйдут…

– А если не уйдут?

Но налета в ту ночь не было, а стреляли по другому району. И все же Женька и Юрка решили навестить большую кучу аккуратных полешек.

– Вдруг они до завтра в квартиру перетаскают?

Первый раз сходили удачно, удалось тихонько снять целых пять поленьев и унести к себе. А во второй Павлик потянул полено и несколько других загромыхали, падая на пол. Юра и Женька бросились со своей добычей наверх, а малыш замешкался. Павлик стоял на площадке с поленом в руках, когда дверь открылась и оттуда выскочила женщина в ярком халате:

– Что?!

Увидев малыша, она чуть растерялась. Следом показался муж, блокада не повлияла на его упитанность, круглый животик не стал меньше за время всеобщего голода.

– Что такое, Мариночка?

– Смотри, я же говорила, что сопрут! Дрова крадет!

Павлик был готов разреветься, но Женька сообразила, она сунула свои два полена в руки Юрке и бросилась вниз к малышу:

– Павлик, пойдем, не трогай ты их дрова.

Взяла полено из рук мальчика и со злостью швырнула прямо на ноги Мариночке:

– Подавитесь вы!

Та завизжала, словно ее резали, но мужа все-таки проняло, поспешил увести супругу в квартиру, потом выскочил на площадку, крикнул вслед детям:

– Вы из какой квартиры?

Женя подумала: отнимать дрова придет? И назвала номер квартиры Павлика, пусть полюбуется на крыс. В конце концов, она не обманывала, Павлик-то жил именно в той квартире.

Сосед пришел, но не требовать свои дрова обратно, увидев пустую квартиру Павлика, сообразил постучать в соседнюю.

Вышел Юрка, готовый вцепиться в горло из-за своей добычи. Но делать этого не пришлось, сосед протянул два полена и какой-то сверток:

– Возьмите. И не сердитесь на Мариночку, она нервная стала после гибели дочек… А дрова не нам привезли, их завтра заберут. Мы эвакуируемся через два дня, вы это вот возьмите…

Дрова действительно на следующий день забрали раненые красноармейцы, эти полешки привезли для госпиталя, но на улице оставить не рискнули, вот и подняли на площадку. Пока носили, Женька с Павликом сумели взять еще два полена, никто не гонял.

А в свертке были пряники – овсяные, но не из овсяной муки, а из давленого овса. Совсем не такие, как до войны, но сладкие, а потому очень вкусные. А еще целая плитка дуранды и кулечек месятки. Это и вовсе роскошь.

Соседи действительно уехали через два дня, Юрка вздыхал:

– Жаль… может, еще бы чем поживились…

Одна иждивенческая карточка на троих, но и ту не отоварить.

В Ленинграде беда… После радости от увеличения норм по продовольственным карточкам и обнадеживающих известий о работе Ледовой трассы, по которой с Большой земли грузовиками возят продовольствие, о том, что вся страна, как может, помогает ленинградцам, вдруг обнаружить, что этого самого продовольствия в магазин не привезли!

– Ладно, крупы или какао, – возмущалась женщина, на одутловатом лице которой глаза превратились в щелки, – их машинами развозят. Но хлеб-то где?!

С ней были согласны все стоявшие в очереди в булочную. Другие продукты и впрямь возили по магазинам машинами, иначе никак, но хлеб с хлебозаводов в булочные обычно доставляли возница и продавщица на санях. Сначала сани тащила лошадь, потом что-то костлявое, слегка лошадь напоминающее, а потом животное не выдерживало бескормицы и нагрузки и падало замертво. В оглобли саней впряглись люди.

Теперь возницы сами тащили сани с буханками, а продавщицы изо всех сил толкали сзади. Они торопились, ведь, не ровен час, нападут по пути. Бывало и такое – нападали, опрокидывали сани, грабили. И не всегда это были взрослые, немало подростков, оставшихся без родителей, а то и поощряемых живыми родителями, собирались в банды и грабили обессилевших людей и небольшие магазины.

Обычно очередь ждала терпеливо и молча, но в тот день почему-то волновалась. Кто-то пожаловался, что репродуктор не работает, мол, даже если будет воздушная тревога, то не узнаешь.

– Надо бы управдому сказать, да у того закрыто было… А я уже привык к этому тиканью метронома, не слышно, так и не хватает чего-то.

– И я привыкла. Стучит себе, значит, работает, – согласилась с высоким тощим стариком толстенькая, словно кубышка, женщина. Впрочем, с одного взгляда становилось понятно, что ее «упитанность» – лишь множество одежек одна поверх другой. А если лицо одутловатое, так это от воды, когда слишком сильно хочется кушать, еду заменяют теплой подсоленной водой. Она на время заглушает мучения голода, но приводит к водянке. Кто-то успевает остановиться, кто-то погибает от избытка воды и соли.

Еще одна «кубышка» вдруг сообразила:

– Ой, а ведь и у меня репродуктор не слышно! Я внимания не обратила, а сейчас вспоминаю: правда не слышно.

В разговор включилась и пожилая, одетая в солдатскую шинель женщина:

– И у нас нету…

Обычно очередь оживала, когда показывались сани с хлебом, но тут заволновались сразу все. Стали вспоминать, и оказалось, что репродукторы не работали у всех, свет в парадных тоже не горел.

Юрка шепотом поинтересовался у Жени:

– А у нас?

– Я не слышала тиканья, – так же шепотом ответила девочка.

В довершение вдали показалась бредущая без саней продавщица!

Очередь мгновенно смолкла. Что могло означать отсутствие рядом с ней возницы с грузом? Ограбили по пути или…

Думать о самом страшном не хотелось, кто-то в очереди принялся… считать ее шаги, а женщина рядом с Юркой и Женей зашептала соседке:

– Надо было самим к хлебозаводу идти. На Левашовский. Там в магазине всегда хлебушек есть. Район наш, дают всем.

Та покачала головой:

– Левашовский больно далеко. Мне не дойти.

– Мне тоже. А мои соседи ходят, говорят, там хлеб горячий и крошки не считают, а если лишнее, ну, чуть-чуть, то и не отрезают. А так-то вот ждать… Небось с возницей чего случилось, вот и насидимся без хлебушка.

Юра повернулся к Жене:

– Пойдем и мы на Левашовский?

Женька не представляла, где это, а потому кивнула.

Продавщица уже доплелась до молчаливой очереди, окинула всех мрачным взглядом и тихо произнесла:

– Нету хлеба… Электричества нет…

Кто-то ахнул:

– Как это?

Старик горько усмехнулся:

– Вот почему репродуктор не стучит.

Девичий голос добавил:

– И газеты сегодня тоже не было…

Звуки и весь мир куда-то исчезли, стало по-настоящему страшно.

У них давно не было не только нормальной – просто жизни, не было еды, дров, не стало воды, сначала остановились троллейбусы, потом и трамваи, не было никакого спокойствия по ночам, да и днем из-за бомбежек и артобстрелов…

Все, что у них было, – кусочек хлеба размером с ладонь, черного, в котором меньше всего муки, да вот этот стук метронома из репродуктора. Пока звучал метроном, можно было что-то делать. К нему прислушивались постоянно, разжигая скупой огонь в буржуйке, мысленно молили черную тарелку на стене, чтобы просто тикала, не объявляя о воздушной тревоге, чтобы не пришлось заливать водой и без того отсыревшие дрова, чтоб успеть сварить суп непонятно из чего и съесть его не наспех, глотая и обжигаясь, а со вкусом, пусть и вкуса в нем нет.

Репродуктор объявлял не только о воздушной тревоге, это была хоть какая-то связь с внешним миром, связь с самой жизнью за пределами темных обледеневших комнат, за пределами скованного льдом и голодом Ленинграда. «Ленинградскую правду» давно уже не было возможности купить, на стендах из-за мороза газету тоже не вывешивали, зато повторяли некоторые статьи по радио. Там же читали свои стихи ленинградские поэты, звучал голос Ольги Берггольц, рассказывали о том, что остальная страна помнит о Ленинграде, делает все возможное, чтобы ленинградцам помочь…

Хлеб и радио – все, что у них было еще вчера, а сегодня…

Сегодня не стало даже этого.

Не кусок черной массы, похожей на замазку и называемой хлебом только из-за неимения чего-то другого, а единственная надежда протянуть еще этот день, стать на сутки ближе к весне, дожить до тепла, до возрождения жизни. Не тарелка репродуктора на стене, часто хрипящая и иногда даже ненавистная, а связь с остальным миром, доказательство, что тот существует, что жизнь за пределами их ада есть. Не звук метронома, от которого сначала сходили с ума, а счет секундам спокойствия, надежда, что, пока он стучит, твоя жизнь и жизни тех, кто рядом, не оборвутся по злой воле других, кто сыплет бомбы с неба и расстреливает город из орудий.

Они привыкли к смертям и бомбежкам, почти привыкли к голоду и даже холоду, разучились делать многое, без чего цивилизованный человек своей жизни и не мыслил, но лишиться этих последних доказательств самой жизни не могли…

Первым опомнился почему-то Юрка. Он осторожно тронул Женю за рукав:

– Пойдем на Левашовский, сами посмотрим.

– А ты знаешь, как идти?

– Конечно. Чтобы не плутать, пойдем до Левашовского, а там прямо до самого хлебозавода.

От голода кружилась голова и подкашивались ноги, каждый шаг давался с трудом, но это было правильное решение, ведь и Кировский, и Левашовский проспекты хоть немного чистились от снега, а по небольшим улицам наискосок не пройдешь из-за сугробов.

Местные жители старались обходить хлебозавод стороной и редко ходили в магазинчик при нем, но не потому, что не доверяли или что-то не так, просто возле завода всегда пахло хлебом. Чем еще может пахнуть хлебозавод? В начале голодного времени этот запах обнадеживал, а вот теперь, когда зима перевалила через свою середину, людям, у которых от голода кружилась голова и сводило животы, даже вдыхать этот запах было больно, теряли сознание.

– Как хлебом пахнет, – невольно вздохнула Женька.

Юра обрадовался:

– Это хорошо, если пахнет, значит, пекут.

Он ошибся, пахло, но вчерашним. В тот день не пекли.

Не удалось подвезти торф для 5-й ГЭС, в результате без электроэнергии осталась Главная водопроводная станция. Это в квартирах ленинградцы давно вооружились коптилками и отправились с чайниками и бидончиками к прорубям и колонкам, хлебозаводу нужна энергия для печей и вода для работы. Хлебозавод на Левашовском, как и другие, остался без воды.

Сначала попытались запустить помпу, но та быстро вышла из строя. Насосы не люди, они не могут работать при минус тридцати градусах без остановки только потому, что надо. И тогда нашли другой выход.

Продавец маленькой булочной при заводе поторопила детей:

– За хлебом, что ли? Идите, у меня еще есть немного вчерашнего. Только побыстрей, а то я закроюсь.

Вчерашний – это хорошо, значит, он слегка зачерствел, подсох, не такой глинистый и его чуть больше на карточку получается. Юрка предусмотрительно попросил отоварить на два ближайших дня. Продавщица согласно кивнула. Пока взвешивала, Юра осторожно поинтересовался:

– Завод не работает?

– Сейчас пустим. Воду только натаскаем. Потому и тороплю, чтобы со всеми вместе в цепочку встать. Наши давно уж носят.

– Какую цепочку?

– Насос сломался, люди ведрами по цепочке воду из Невки передают. Давайте быстрей, я тоже пойду.

От Малой Невки до самого завода действительно протянулась людская цепочка, одни внизу на льду черпали воду из большой проруби, другие передавали ведра друг другу.

Конечно, хотелось тоже встать в цепь, но взрослые не допустили бы детей к тяжелым ведрам, Юрка попытался пристроиться таскать пустые ведра обратно, но его быстро выпроводили и оттуда:

– Мал еще. Не путайся под ногами.

Они немного померзли, наблюдая за чужой работой, а потом потопали обратно, слишком холодно, чтобы глазеть, к тому же рабочим скомандовали идти греться:

– Пока хватит. Потом еще. К тому же время.

Из репродуктора донесся тревожный голос:

– Внимание! Крысиный водопой! Осторожно!

Рабочие собирались как-то слишком поспешно, словно готовились бежать.

Тому, кто никогда с таким ужасом не сталкивался, эти слова ни о чем не скажут, потому и Юрка с Женей не обратили внимания. Но не успели они пройти мимо территории завода, как увидели то, что забыть не смогли уже никогда. Навстречу двигалась серая волна.

Ошеломленные дети стояли посреди улицы, не понимая, что это и что делать. К счастью, их заметил взрослый, подскочил, рванул за собой в сторону:

– Сдурели?! У крыс на пути стоять!

– У кого?

А их уже утащили подальше и повыше.

– Крысы ж на водопой идут. Сожрут к чертовой матери, и тявкнуть не успеете.

У Жени, да и у Юрки тоже от ужаса волосы приподняли шапки и намотанные сверху платки. Серая волна и впрямь оказалась скопищем крыс, вернее, организованной их колонной. И двигалась эта колонна к Невке, откуда только что ушли набиравшие воду люди. Тысячи тварей словно текли к воде, покрывая собой всю улицу. Казалось, сама земля шевелилась.

– Какой ужас… – прошептала Женька.

– Им на пути не попадайся, собак и тех сжирали между делом. Жуть, – согласился их спаситель и посоветовал: – Вы, пока они не пройдут все до одной, с места не сходите. Здесь безопасно. А потом бегом подальше. Вам куда надо-то?

– На площадь Льва Толстого.

– Ничего, здесь прямо. Я когда впервые такое увидел, прятаться некуда было, пришлось на столб залезть и полчаса сидеть, вцепившись. Только слез, присел передохнуть, а они, твари, обратно поперли. Я снова на столб! – мотал головой, вспоминая страшное приключение, мужчина.

Крысы шли плотно, словно держась друг за дружку, они были крупные, сильные… Кому-кому, а этим тварям еды хватало.

– Как же Мурка могла бы с ними справиться? – невольно пробормотала Женя.

Когда она рассказывала Павлику о героических сражениях Мурки с крысами, то откровенно врала. В борьбе с этими тварями Мурка и погибла.

Вспомнив свою любимицу, Женька даже всплакнула. Юра поморщился:

– Ты чего, испугалась, что ли?

– Нет, вовсе нет, – отмахнулась Женя и поспешно отвернулась к Павлику.

Малыш стоял, широко распахнув глаза в немом ужасе.

– А ты чего так испугался, Павлик? – Женя присела перед мальчиком на корточки. – Ты боишься крыс? Не бойся, здесь они не достанут.

И вдруг сообразила:

– Тебя крыса укусила, да?

Павлик перевел взгляд на Женю и кивнул.

Вот в чем дело…

– Сильно?

Мальчик попытался вытащить штанину из валенка, Женя остановила:

– Дома покажешь. Здесь холодно.

Она присела, обхватила малыша полами своей шубы, прижала к себе. Вот почему он так плохо ходит и молчит. А они подгоняли Павлика, ругали за то, что медленно тащится или не желает оставаться дома.

Из-за страшной встречи с крысиным водопоем как-то забылось отсутствие электричества.

Стоило вернуться домой, новая беда напомнила о себе. В их доме свет не горел давно, но молчание метронома казалось зловещим.

– Плохо, что он не тикает, правда, – осторожно произнесла Женя, словно боясь спугнуть неприятную тишину.

Они, как и многие ленинградцы, уже не ходили в бомбоубежища, пока спустишься, потом поднимешься, тревогу объявят снова, а ходить туда-сюда на пятый этаж тяжело. К тому же слишком много примеров гибели людей в подвалах: где-то фугаска взрывалась так, что всех заваливало, где-то прорывало трубу, и не имеющие возможности выбраться из-за завалов люди гибли в бомбоубежище от ледяной воды.

Но отсутствие привычного ровного звука метронома напрягало, казалось, что жизнь остановилась совсем.

– А давай песни петь! – неожиданно предложила Женька и запела «Юного барабанщика».

– Повеселей что-нибудь.

– Хорошо, буду петь про ветер, – согласилась девочка.

Эту песню они пели для раненых красноармейцев в госпитале, который устроили во Дворце пионеров.

Случилось это так. Однажды в поисках булочной, в которой есть хлеб, они дошли до Аничкова дворца, потянуло внутрь, посмотреть, что теперь в комнатах, где были любимые кружки. Оказалось, как и в Женькиной школе, везде палаты. Как-то само собой получилось, что дети стали ходить туда, в чем-то помогали, как и в сентябре, читали письма тем, кто сам прочесть не мог, писали, Юрка с серьезным видом обсуждал достоинства оружия Красной Армии, изумляя красноармейцев своей осведомленностью. Те даже интересовались, не собирается ли он стать военным.

Женька, как и с Зоей и Тамарой, читала стихи, она умела делать это с выражением. Особенно бойцам понравились стихи Ольги Берггольц. Два таких стихотворения, переписанных от руки, Елена Ивановна принесла еще в конце октября. Женька выучила и с удовольствием декламировала эти строчки:

– Мы знаем – нам горькие выпали дни,

грозят небывалые беды.

Но Родина с нами, и мы не одни,

и нашею будет победа!

– Вот это правильно. Это по-нашему, – соглашался пожилой боец без руки, ему вторили остальные.

Кто-то попросил спеть. Сначала вспомнились песни вроде «Юного барабанщика», но это показалось неуместным, и Женька неожиданно для себя запела:

– А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер…

Юра подхватил:

– Веселый ветер, веселый ветер…

Так и стала эта песня почти гимном, пели ее часто, звонкие детские голоса словно разгоняли тьму вокруг. Но много петь не пришлось, в декабре сил на длинный путь уже не хватало, да и все время проходило в очередях за хлебом, в поисках магазинов, в которых можно хоть что-то купить, в поисках дров. После смерти Станислава Павловича, вернее, еще раньше, когда он стал уже слишком слаб, чтобы тащить большую часть бытовых забот на себе, жизнь Юры и Жени превратилась в настоящее выживание.

Не у них одних, так жили большинство ленинградских детей. Школьники старших и средних классов ходили на уроки, младшие сидели дома. Вернее, не сидели, они стояли в очередях, таскали бидончики и кастрюли с водой, нянчили малышей и ждали прихода родителей. Если родители на казарменном положении или на фронте, дети оставались одни, даже если малы. Совсем маленьких определяли в детские сады, которые стали работать круглосуточно, или вообще в детские дома, но многие дети хозяйничали сами.

Станислав Павлович сказал верно: их детство закончилось с началом блокады независимо от возраста. Дети стали взрослыми в одночасье.

Женя вспомнила:

– Павлик, давай твою ножку посмотрим. Болит?

Мальчик кивнул.

Рану затянуло, но не новой кожей, а… штаниной. Крысиные зубы вырвали мясо вместе с тканью штанов, лоскут пропитался кровью и засох, попросту запечатав рану. Укус крыс обычно заканчивался гибелью или тяжелой болезнью, но Павлик выжил, только хромал. Наверное, сказалось то, что он удрал из квартиры и долго стоял на улице на морозе.

Юрка разыскал йод и какой-то порошок. Объяснил:

– Бабушка всегда мне царапины и ранки этим посыпала, чтобы заражения не было и быстро заживало. Правда, помогает.

Они нагрели воды и принялись осторожно отмачивать рану Павлика, чтобы обработать ее. Было видно, что малышу больно, но он только тихонько стонал.

– Потерпи немножко, сейчас полегчает. Зато хлебца получишь, – уговаривала его Женя.

Увидев, как она отламывает от своего кусочка половину для бедолаги, Юрка поделил и свой:

– Раненому надо хорошо питаться. Жень, там у тети Веры горчичный порошок есть, целых две пачки. Она ноги парила, чтобы не простыть. Говорят, из него можно лепешек напечь.

Об этом они слышали в очереди. Горчичный порошок действительно вымачивали несколько дней, часто сливая воду, потом смешивали с чем-то съедобным и пекли лепешки. Решили попробовать, а заодно провели ревизию во всех шкафах и ящиках комнат. Нашли немало полезного.

Во-первых, целых три коробка спичек – немыслимое богатство в дни, когда на человека в месяц продавали по карточке два коробка, неполных и часто отсыревших.

Во-вторых, столярный клей, немного, но все же! Об этом тоже говорили в очереди – из столярного клея получается неплохой студень, надо сварить с лаврушкой и перцем.

В-третьих, две свечки – запас мирного времени на тот случай, если отключат свет.

В-четвертых, коробка цветных карандашей и большой альбом для рисования. Это был подарок Павлику.

– Держи! Рисуй, что сможешь, хоть крысу, чтобы потом ее зачеркнуть. Или фашистов, мы их тоже перечеркнем.

Павлик не умел рисовать, но карандашом по бумаге водил с удовольствием.

– Смотри, Павлик, здесь листов как раз хватит до весны. По одному в день, договорились?

Мальчик кивнул. Порошок Юркиной бабушки явно помог: и боль стихла, и рана успокоилась.

В ледяной квартире на пятом этаже старого ленинградского дома двое детей двенадцати и десяти лет трогательно заботились о трехлетнем малыше. И это было для блокадного Ленинграда неудивительно. Прав Станислав Павлович – часто необходимость заботиться о ком-то другом, более слабом, держала на плаву.

В одной кастрюле вымачивалась горчица для будущих лепешек, в другой столярный клей для студня. Еще несколько месяцев назад никому и в голову не могло прийти, что это можно есть, после блокады никому не придет в голову попробовать такие «деликатесы», но в конце января 1941 года в блокадном Ленинграде, где из-за нехватки электроэнергии на некоторое время встали не только трамваи, но и хлебозаводы, даже столярный клей стал деликатесом.

– Жалко, хомуты пропали… – вздохнул Юрка.

– Да, жаль, не успели сварить, – согласилась его подруга.

Хомуты, вернее, конскую упряжь Станислав Павлович и Иван Трофимович купили в конце сентября. Никому ничего не объясняя, сходили с большой тележкой на рынок, где еще работал магазин, торгующий разными скобяными и подобными кожаными изделиями, и привезли оттуда мешок ремней и по хомуту. Сложили все в кладовку, объяснив:

– Не понадобятся – вернем в магазин.

Ремни полагалось нарезать узкими полосками, долго вымачивать и вываривать. За суп сходило, а уж если имелась щепотка крупы!..

– Юр, мне приснилась жареная картошка.

– А мне в мундире. Я ее чистил, посыпал солью, макал в масло и ел! Горячую, рассыпчатую…

Они стали вспоминать, что вкусного ели до войны.

Удивительно, но в этих воспоминаниях не было пирожных или дорогих конфет, сейчас куда более вкусной казалась простая, но сытная еда.

– И манная каша… пусть даже с пенками. Я их терпеть не могла.

– Я и на перловку согласен.

– И яичницу с колбасой… Павлик, ты знаешь, что такое яйцо и колбаса?

Малыш подумал и помотал головой.

– Не помнит, конечно. Ничего, Павлик, вот скоро закончится эта чертова блокада и вообще война, мы купим на все деньги еды и будем целую неделю только кушать!

Юрка рассмеялся:

– Лопнешь, Жень. Или живот взорвется.

– Даааа… Я буду толстая-толстая… и сытая… Возьму два куска хлеба… белого хлеба, на один положу толстый кусок колбасы, а сверху на нее толстый кусок сыра. Второй кусок намажу повидлом… не земляным, а яблочным и намажу толстым слоем густой сметаны. И буду кусать то от одного куска, то от другого. И запивать сладким чаем. Очень сладким…

Они еще долго перечисляли, что съедят и как будут все это смаковать. Какой вкусной казалась теперь довоенная еда! Не мороженое или пирожное, не торты или конфеты, а то, что было на столе каждый день и в изобилии. Поесть вдоволь просто хлеба, пусть черного, пусть плохо пропеченного, но вдоволь.

– А я бы не стал вот так кусать, – мечтательно протянул Юрка. – Я бы порезал белый хлеб на маленькие кусочки и каждый отдельно обмакивал в масло.

– Я тоже по кусочку. Пусть даже повидло будет земляное, но чтобы ложкой понемногу брать и слизывать.

Земляное повидло – тоже изобретение блокадного Ленинграда. Где еще можно было попробовать повидло из… земли? Настоящей земли, почвы, пропитанной патокой сгоревших Бадаевских складов.

Когда в первый день блокады 8 сентября разбомбили Бадаевские склады на Киевской, деревянные конструкции загорелись с легкостью, пострадали запасы муки и сахара. Конечно, на складах были не только эти запасы, но в основном они. Запасы не так велики, как объявляли власти, мол, гитлеровцы разбомбили продовольственные склады, потому Ленинград и голодал. На неделю сгоревшего для города хватило бы, но не больше.

И пока одни ужасались черному дыму, поднявшемуся в небо, другие восхищались жуткой красотой пожара, третьи, самые практичные, бросились к пожарищу с лопатами и ведрами, нет, не тушить – копать. Через неделю на месте сгоревшего сахара был основательный котлован. Немного погодя на рынках уже продавалась черная земля, пропитанная патокой от сгоревшего сахара. Расценки на землю с разной глубины были разными в зависимости от степени пропитки.

Вот из этой земли и делали повидло. Для этого ее очень хорошо промывали, используя потом воду как сироп, долго варили и ели. От черного блокадного деликатеса, как и от желе из столярного клея, котлет из книжных корешков, лепешек из горчицы и прочих изобретений голодных людей повальных смертей не было, разве только заворот от несварения из-за большого количества съеденного сразу. Да, бывало, когда человек не выдерживал и съедал то, что предназначено для целой семьи.

Снова затягивало, накрывало своей темной пеленой отчаянье.

Будь они постарше, сообразили бы о пенсиях и прочем, но Юрке едва исполнилось двенадцать, Жене десять, а Павлику и четырех не было, совсем дети, они обладали только бытовой сообразительностью, поневоле выработанной за последние полгода. На счастье всех троих, рядом несколько месяцев были умные взрослые – Ирина Андреевна и Станислав Павлович, многому научившие и много показавшие. Не будь этих навыков выживания, и само выживание стало бы невозможно.

Февраль в блокадном Ленинграде был ничуть не легче, а во многом и труднее даже смертного января.

Казалось, зиме не будет конца, как и голоду, и бесконечным бомбежкам.

На улицах с каждым днем все меньше людей, кто-то умер, у кого-то больше нет сил выползать даже за хлебом. Зато все больше трупов, просто завернутых в белые простыни или во что попало. Везти их до ближайшей больницы сил у родственников нет, в лучшем случае выволакивают из парадной, иногда бросают во дворе, иногда на улице. Раньше привязывали к саночкам, теперь и этого нет – саночки закончились, а если остались одни на целую квартиру, то на них везут чайник или кастрюлю с водой. Только чайник или кастрюлю, на ведра сил уже не хватает.

Зато хозяйничают крысы. Крысам раздолье, дело не в съеденных людьми кошках, не в отсутствии санобработки, а в том, что для крыс много еды. Они стали наглые, медлительные от своей безнаказанности и многочисленности, чувствуют себя сильнее едва живых людей. Крысы не боятся ни окриков, ни брошенных в них вещей, у людей недостанет силы убить или даже нанести увечье животному, а вот у крыс сил достаточно. И движутся они, сытые, куда быстрей голодных, истощенных людей.

Когда-то Станислав Павлович сказал, что появление крыс – это страшный знак беды. В благополучном чистом городе эти твари не водятся. Что ж, он прав, в Ленинграде беда и никакого благополучия.

Люди больше похожи на ходячие скелеты, их лица словно обтянутые землистого цвета кожей черепа, либо, напротив, одутловатые, со щелками глаз, которые иногда разлепить трудно. Это отеки из-за большого количества поглощаемой воды.

Чтобы хоть ненадолго заглушить чувство голода, многие добавляют в нее приправы, лаврушку, перец, соль и пьют. Вода проявляется страшными отеками, а потом переходит в водянку. Спасение от дистрофии и от водянки одно – еда, а ее нет. У кого-то желудки усохли настолько, что неспособны принять нормальную пищу, но чувство голода при этом не отпускает ни на миг. У других, наоборот, из-за воды растянулись и требуют, требуют, требуют…

Кто-то этих требований не выдерживает. Одни умирают, другие сходят с ума. А третьим приходится делать страшнейший выбор – решить, кого из детей спасать, а кому позволить умереть. Своих детей! Мать вынуждена приговаривать самого слабого в пользу самого сильного. Как тут не сойти с ума? Скольких матерей держало на свете только понимание, что их смерть будет означать гибель детей.

Немного легче тем, кто работает, особенно находясь на казарменном положении. Дело не в столовской баланде, которая хоть чуть, но сытней домашнего пайка. На заводах, фабриках, в действующих еще учреждениях, госпиталях есть освещение, пусть скудное, но есть. Есть хоть какое-то отопление, холодно, но не мороз, как на улице. Но главное – есть другие люди рядом, есть новости, в первую очередь с фронта. Нет такого количества крыс, туда, где много людей, крысы не лезут.

Трудней всего тем, кто все время дома.

Дрова брать больше негде, мебель сгорела, книги тоже… разбирать разбомбленные дома в надежде притащить обломок доски для буржуйки сил у большинства просто нет. Мебель в комнатах словно после бомбежки – дверцы и полки выломаны, стульев нет, они сгорели в первую очередь.

И бомбежки тоже сыграли свою роль – полы засыпаны осколками стекол, которые просто заметены в углы, чтобы не скользили под ногами, вылетевшие оконные стекла часто заменены фанерой, рубероидом или просто матрасами. Затемнения не требуется, ведь такое утепление свет не пропускает совсем. Из освещения только огонь в буржуйке и крохотный огонек коптилки.

В самом тяжелом положении старики и дети – мрак, голод и холод. А еще вши и крысы.

Счастье, если малыша удалось устроить в садик и его есть кому водить, там тоже плохо и трудно, но выжить можно. В январе многие садики и ясли перешли на круглосуточный режим, так оказалось легче и детям, и взрослым.

А вот уроки во многих школах прекратились, слишком холодно в классах, трудно добираться на занятия и возвращаться обратно, тяжело то и дело спускаться в бомбоубежища. Ученики просто не в состоянии проделывать даже небольшой путь до своей школы, но если не ходить на занятия, то и в столовой кормить не будут.

Дети, проводящие день за днем, неделю за неделей в полутьме вымерзших квартир под кучей одеял в ожидании прихода кого-то из взрослых, который принесет заветный крошечный кусочек… нет, это хлебом могли называть только в блокаду, он больше похож на оконную замазку, черен и горек на вкус. Немытые, уже не чувствовавшие укусов многочисленных вшей, забывшие, что такое нормальная человеческая жизнь, могли ли эти дети улыбаться?

Сколько их было, таких как Женька, Юрка и Павлик, у которых не осталось никого из родных и кто выживал вопреки всему, вопреки самой невозможности выжить?

Но они, как и взрослые в окопах, у станков, в госпиталях, на своих рабочих местах, знали: нужно дожить до весны, обязательно дожить назло фашистам, назло всем смертям.

Бойцы на передовой от голода падали в голодные обмороки, но приходили в себя и снова брали в руки оружие.

И этих людей, у которых даже дети борцы, немцы собирались задушить блокадой? Слабые из Ленинграда удрали при первой же возможности, сильные остались, они умирали, но никогда не заводили разговоры о сдаче города. Удивительно, но чем меньше оставалось сил, тем крепче стоял Ленинград, тем меньше было сомнений в том, что город выстоит, если останется жив хоть один человек, что блокадный кошмар когда-то кончится.

– Юр, вот я не хочу о еде думать, а думаю. Хочу думать о том, как победят проклятых фашистов, как погонят их с нашей земли, а думаю о хлебце…

– Я тоже, – вздохнул Юрка. – Представляю, как наши самолеты сбивают их самолеты, наши танки давят гусеницами их танки, как освобождают любимый Ленинград… а потом снова и снова думаю о еде.

Но, как оказалось, думал он не только о еде.

– Знаешь, если сказать, что все мои документы пропали в ЖАКТе, может, поверят, что мне уже четырнадцать?

Женька вздохнула:

– Не поверят, Юр. Справку из школы потребуют, а там есть документы. У Васи Анциферова потребовали, когда он сказал, что ему уже семнадцать, а ему было только пятнадцать.

– Так то на фронт, туда не возьмут. А на завод? Может, я такой низкорослый уродился? На завод в четырнадцать взять могут.

– А… мы с Павликом как?

– Я же буду рабочую карточку получать. И вам хлеб приносить.

– Тебя на казарменное положение переведут, и мы с Павликом одни останемся.

Юрка помолчал, потом сокрушенно помотал головой:

– Вам одним не справиться. Но нам на детские карточки не выжить.

– Прибавили же… – робко напомнила Женька.

– Жень, на вас с Павликом надо пенсии оформлять, а документов нет, ну… похоронка-то у Елены Ивановны осталась. Ты номер части не помнишь?

Женька со слезами на глазах помотала головой:

– Нет. Он на письмах был, оттуда списывали и бабушка, и мама.

Очень хотелось забраться под ворох тряпья, не обращая внимания ни на каких вшей, которыми кишмя кишело все вокруг, заснуть и не проснуться. Но лежать нельзя, если ляжешь, то уже не встанешь, завтра сил больше, чем сегодня, не будет, их не хватит, чтобы сходить за хлебом, за дровами… Пока есть хоть какие-то силы, нужно идти, нужно бороться.

Возможно, они отправились бы в детский дом, но тут случилось нечто, давшее надежду на жизнь…

– Эй, есть кто живой? – послышался от дверей хриплый от простуды мужской голос.

– Дядя Миша! – взвыл Юрка, выбираясь из-под одеяла.

Сделать это быстро не удалось, в кухню успел заглянуть рослый мужчина в полушубке.

– Вот вы где… Как у вас холодно. Чего же печку не растопите, лень?

Он поставил у входа большой вещмешок, шагнул к печке, снимая рукавицы. Огляделся…

– А дрова где?

Юра, который уже выбрался из-под вороха тряпья, поздоровался за руку, как взрослый, кивнул на пару оставшихся от последнего похода досок:

– Вот. Только они не лезут в печь.

– И все? А где бабушка, Вера, мама, девчонки?

Юра мрачно мотнул головой:

– Нету.

– Кто из взрослых есть?

– Никого.

Чего объяснять, разве непонятно, что если они одни, то остальных уже нет?

Дядя Миша и сам понял, глухо пообещал:

– Ладно, я сейчас. – И поинтересовался: – Топор есть?

– Вон там. – Юра кивнул на стоявший у двери топор, поднимать который ему не под силу.

– Ага, уже что-то…

Когда дядя Миша вышел за дверь, Женька поинтересовалась:

– Кто это?

– Бабушкин племянник. Внучатый. Он буерист.

– Кто?

– Ну, до войны на такой штуке по льду ездил, вроде санок под парусом.

– А зачем?

– Спорт это такой. Сейчас он на фронте. Вы лежите, не вылезайте.

Женя и Павлик остались лежать под грудой одежды, наблюдая, как вернувшийся с несколькими обломками досок дядя Миша и Юрка сначала разбивают эти доски, а потом растапливают печь. Дядя Миша снял шапку и полушубок, и Женька увидела, что он совсем молодой, только лицо сильно обветрено и голос сиплый.

Пока возились с печкой, Михаил рассказывал о Ледовой трассе.

– Опасно, аж жуть. Немцы обстреливают, машины в воронки попадают и под лед уходят. Страшней всего, когда из-под воды из проруби еще долго свет фар видно. Видишь, а помочь не можешь.

Женька ахнула:

– Что же они не видят эти воронки, что ли?

– Едут ночью и фары не всегда включают, чтобы светомаскировку не нарушать. И мороз воронки быстро тонким льдом затягивает. Нужно время, чтобы толстый лед встал. Это мы белым все покрасили и днем движемся.

– Куда движетесь?

Михаил стал рассказывать о буеристах.

– Буер, конечно, не полуторка, зато едет куда быстрей и может двигаться днем и ночью. Сначала мы только разведку проводили и немецких и финских десантников уничтожали, потом трассу размечали, воронки обозначали… И сейчас обозначаем.

– Как?

– Флажками и фонарями специальными, которые с самолетов не видно, а шоферам видно. Ну и туда-сюда до Кобоны возим, туда людей, обратно продукты. Буер при хорошем ветре быстро идет, куда быстрей машины. Полчаса до Кобоны.

– Как полчаса?!

– Да. На Ладоге лед гладкий, как зеркало, а ветер сильный. Если умеешь парусом управлять, то быстро летишь. Чтобы немцам нас обстреливать трудней было, мы подальше стали от берега на лед уходить, там еще быстрей. – И вдруг усмехнулся, вспомнив: – Привезли первый раз двух женщин с ребятишками на Большую Землю, развернулись, а они высаживаться не хотят, криком кричат, мол, родненькие, не бросайте посреди озера на верную погибель. Все заберите, хлебушек возьмите, только не бросайте. Мы им объясняем, что вон за вами уже от берега бегут, чтобы в тепло увезти. Они не верили, что уже в Кобоне. Говорят, быть того не может, чтобы вот так быстро из Ленинграда да на Большую Землю. Но нам уже мешки с мукой подвозили на подводах, чтобы обратно в Ленинград доставить. Только тогда и поверили. Старушка спрашивает:

– Часто вы так ездите?

Отвечаем, что по несколько раз в день, только был бы ветер хороший. Для буеристов ничего хуже безветрия нет. Она только головой покачала:

– Каким же мужественным быть надо, чтобы, вырвавшись из ада, туда возвращаться снова и снова.

– А как мы можем не возвращаться, если там голодные люди? Знаете, первый мешок с мукой в Ленинград не машиной привезли, первую машину по пути буер обогнал. Когда-нибудь ему памятник поставят обязательно.

Юрка горячо заверил, что обязательно:

– И шоферам тоже!

– Да, им еще трудней. Машины тяжелые, неповоротливые, это мы можем увернуться и по ветру быстро уйти даже среди сугробов, а они только по расчищенному пути. И те, кто на трассе живут, тоже герои.

– Где живут?

– На трассе много кто живет. Прямо на льду в санях – дежурят, держат пункты обогрева, ремонтируют трассу, размечают. Всяко бывает ведь. Наши вон под лед нырнули, хорошо, что не полностью. А буер тяжелый, не вытащить. И шли последними, помочь некому. Сами-то выбрались, а буер наполовину из-под воды торчит. Пришлось мокрыми до трассы идти за помощью. Но ничего, справились.

– Мокрыми… это вот прямо мокрыми? – осторожно уточнила Женька.

– Прямо мокрыми из воды. Мой друг больше всего жалел, что тулуп испортился и варежки потерялись в воде. Тулуп дед ему в Кобоне подарил, а варежки из Ленинграда прислали как фронтовику.

По кухне поплыло тепло, дядя Миша взялся за свой вещмешок.

– Мне идти надо, забежал на минутку, а задержался на час. Попадет, – сокрушенно помотал он головой. – Я вам немного продуктов привез… В следующий раз больше привезу.

На то, что он достал, было больно смотреть. Женька почувствовала, как желудок сводит судорогой при одном виде появившейся на столе роскоши – две банки тушенки, целая буханка хлеба, сало, завернутое в газету, большая банка перловой каши, пачка галет и что-то еще в коричневом кулечке!

Михаил открыл банку тушенки и взялся за вторую, но Юрка возразил:

– Не надо. Пусть пока останется.

И из первой банки он ничего выложить не позволил, хотя запах у тушенки был умопомрачительный.

– Дядя Миша, если это нам, то надо так.

Юрка взял кастрюлю с водой, аккуратно выложил туда одну ложку тушенки, размешал, от ломтя хлеба, отрезанного щедрой рукой нежданного гостя, оторвал горбушку, поломал на кусочки и тоже отправил в кастрюлю, объяснив:

– Так наваристей будет.

Михаил мрачно наблюдал, как подобравшийся к столу Павлик слюнявит пальчик и осторожно собирает с бумаги хлебные крошки.

– Как же вы выживаете? У нас несытно, но чтоб вот так…

Юрка неожиданно почти счастливо улыбнулся:

– Теперь выживем. Вон сколько еды!

– Знаете что… Сейчас я вас забрать не смогу, у нас буер в починке был и для другого в Кобону детали доставить должен, но через пару недель вернусь и отвезу на Большую Землю. Там найдут, куда пристроить. Потерпите немного. Только обязательно дождитесь, ладно? Весна скоро, но пока лед еще есть, мы будем туда-сюда много мотаться. Или, может, вам лучше в детский дом?

– Нет! Мы дождемся, – твердо пообещал Юрка.

– Ладно, мне пора. – И вдруг позвал: – Юра, возьми кочергу, покажу что-то. – Он порылся в карманах и выложил начатую пачку папирос и остаток шоколадки. – Обменяете на что… Потерпите, миленькие. Через две недели, договорились?

Юрка вернулся скоро, принеся какие-то плашки.

– Дядя Миша подсказал. Бомбой мостовую разворотило, а там не булыжник, а вот такое. Оно горит хорошо, только смолой воняет, но это не страшно. Сейчас еще пойду выковыривать, пока не примерзло и другие не забрали.

– Я тоже! – схватилась за шубейку Женя.

Павлик увязался за ними. Юрка с Женей ковыряли просмоленные плашки, складывали их в сторону под присмотр Павлика, а потом таскали на пятый этаж. Набрали немного, но радовались хоть этому. Просмоленные плашки бывшей мостовой горели медленно и тепла давали немало.

В тот вечер в их кухне было тепло и сытно… сваренный из ложки тушенки и корочки хлеба суп Юрка разделил на два раза, тушенку спрятал в большую стеклянную банку, хлеб в коробку. И все равно они были сыты и довольны жизнью, тем более в коричневом кулечке оказался настоящий сахар! Как же это сладко…

– Хоть патефон заводи! – счастливо смеялся Юрка. И вдруг повернулся к Павлику: – У вас патефон есть?

Тот кивнул.

– Сейчас принесу. Сидите, я сам, – объявил Юра, вооружаясь кочергой.

Вернулся он действительно с патефоном и пластинками, с трудом таща добычу. Объявил:

– Там опять крысы хозяйничают. Надо у дворничихи отраву попросить.

– Она денег потребует.

– Платье вон его мамы отдадим или еще что-то. – И вдруг глаза Юрки загорелись: – Надо было давно барахло на рынок снести! У них этого барахла куча. Глупые люди, голодали, а не продавали.

– Не все могут. Таня вон тоже не могла.

Юрка и Женя перенесли кое-что из богатых соседских шкафов к себе, решив наведаться туда завтра.

Сытый и довольный Юрка вдруг принялся рассуждать:

– Знаешь, мы трудностей-то и не видели. Я не про смерть родных, а вот про такое: попасть в воронку, а потом идти на ледяном ветру за помощью для буера. Вот это героизм! И те, кто на трассе работают, тоже герои. У нас крыша над головой, а у них что?

– Мне шоферов жалко, – вздохнула Женя. – Если машина под лед провалилась, то и шофер тоже?

– Наверное… Одержим победу над проклятыми фашистами, я сам каждого расстреляю. Вот научусь стрелять и расстреляю!

– Я тоже. И не жалко будет ничуточки.

И вдруг неожиданно хмыкнула, словно что-то вспомнив.

– Ты чего, Жень?

– А помнишь, как Чапай выплыл?

Юрка вспомнил не сразу.

Был такой случай. Когда еще было электричество и работал кинотеатр, они отправились в который уже раз смотреть «Чапаева». Не они одни, у любимого фильма зрители знали каждую фразу и финал тоже прекрасно знали, но все равно смотрели до конца, словно что-то могло измениться и Чапаев мог не утонуть.

В кинотеатре холодно, как на улице, только что ветра нет. После каждого сеанса приходилось выносить по несколько трупов – умирали прямо во время фильма и оставались сидеть. Это никого не удивляло и не ужасало, в кинотеатре умереть даже лучше, чем на улице.

В тот раз фильм уже подходил к концу, оставалось Чапаеву только броситься в реку, чтобы утонуть, как вдруг оборвалась пленка. Неудивительно, ее крутили и крутили… В зале установилась тишина. Можно бы и уйти, все равно знали финал, но двигаться не хотелось. Обрыв, видно, был серьезный, надо склеивать, а это время, потому в зале включили свет, словно приглашая к выходу.

И вдруг раздался звонкий, насколько это возможно, девичий голос:

– Товарищи, а Чапай-то выплыл!

От неожиданности зал, уже начавший громыхать стульями, замер, потом раздались голоса:

– Правильно! Выплыл!

В декабре в Ленинграде даже шум какой-то замедленный, но настроение заметно поднялось. Удивительно, но после того сеанса умерших в зале не оказалось, словно выживший Чапаев вернул к жизни и нескольких доходяг-зрителей.

Позже такая мысль пришла в голову и кинематографистам, был переснят финал знаменитого фильма с Бабочкиным, где его герой вопреки всем разумным доводам и логике выплывал и бодро объявлял зрителям, что сделал это, чтобы бить фашистских гадов, прогнать их с русской земли! Конечно, после войны настоящий финал вернули, а тогда… те, кто увидел «исправленный», даже не задумывались, почему это Чапай с фашистами воевать собрался. Главное, что он со всем советским народом!

Юрка согласился с подругой:

– Это девушка тогда правильно сказала, не мог Чапай утонуть, выплыл он.

Патефон сначала поставили согреться, а потом завели. На звуки музыки приплелась дворничиха, удивилась теплу и еде, без сил опустилась на табурет у входа:

– Я тут маленько у вас погреюсь…

– Тетя Валя, хотите супа? – щедро предложил Юрка.

По глазам было видно, что не просто хочет, но умирает от голода, но женщина попросила:

– Налей немножко во что-то, я своим снесу. Толик помирает. Свою карточку соседке отдал, та потеряла, а на мою втроем не протянуть. На что вы-то жить будете? В детский дом надо идти. Там хоть помереть не дадут.

– Нас дядя Миша на Большую Землю отвезти обещал. Он еду принес и дрова нам заготовил. Вон сколько.

Дворничиха посмотрела на плашки, сваленные горкой у печи, рассмеялась:

– Ишь, хитрые какие! А я и не догадалась, дура старая.

Юрка перелил в кастрюльку весь оставшийся суп:

– Возьмите, тетя Валя.

Та расплакалась:

– Юр, ты если чего надо, говори, я вам постираю и принесу и карточки отоварю.

– Тетя Валя, кто из соседей богатый?

Та ахнула:

– Ты грабить, что ли, собрался?!

– Нет, барахло продать хочу. Вон их, – он кивнул в сторону Павлика.

– А я смотрю, чей это мальчишка. Павлик, ты, что ли?

– Он, только он не разговаривает больше. Онемел. Ничего, пройдет. Вот кончится проклятая война, мы его лучшим профессорам покажем, будет не только говорить, но и петь. Павлик, будешь петь?

Мальчик кивнул. Настрой у сытого Юрки был слишком оптимистичным, чтобы не поддаться.

Запахивая поглубже ватник, дворничиха сообщила:

– Есть такие в третьей квартире. Сам начальник, и жена у него продовольствием распоряжается. У них вот так каждый день пахнет. А те, которые под вашей квартирой жили, тех эвакуировали. Спасибо тебе, Юра. Отнесу своим, пока не остыло. И пойду тоже плашек наберу.

Видно, дворничиха рассказала и про плашки, и про пустую квартиру, полную дорогих вещей, еще кому-то. Ночью Женя с Юрой проснулись от шума за стеной. Дверь на площадку открыть не удалось, та была чем-то подперта. По приглушенным звукам ясно, что соседнюю квартиру грабят.

Дети замерли от ужаса. Позвать на помощь – значит привлечь внимание к себе. А ведь столько слухов о том, что детей убивают и съедают! Если там людоеды, то они сильные, двум оголодавшим детям со взрослыми не справиться.

Юра и Женька на цыпочках пробрались обратно в кухню и подперли дверь в нее доской. Слабая защита, конечно, но что делать?

Немного погодя шум стих.

– Юр, а если там закрыто, как мы выберемся?

– Здесь второй ход прямо из кухни есть, только он шкафом закрыт. Сейчас откроем и будем ходить.

Шкаф поддаваться не желал. Стало даже страшно, неужели не хватит сил?! И тут Павлик сунул пальчиком в сторону дверцы шкафа, что-то промычав.

– Что, Павлик?

– Женька, шкаф же битком посудой набит! Давай вытаскивать.

Они вытащили посуду, полки и даже отломали одну дверцу:

– На дрова сгодится.

– Хоть бы дверь открылась.

Дверь черного хода была закрыта на большой крюк. Он поддался на удивление легко, с лестницы пахнуло холодом и сыростью. Там было совершенно темно.

– А на улицу дверь открыта? – почему-то шепотом поинтересовалась Женя.

– Не знаю. Вы сидите, я проверю.

– Я с тобой! – Женька боялась оставаться без Юры.

– Вот еще!

Но Женя принялась одевать Павлика и одеваться сама. Когда они все же выбрались на лестницу, снова стало страшно. Это в парадной окна через одно фанерой закрыты, какой-то свет есть, а на черной лестнице окон нет, на то она и черная. Юрка приказал крепко держаться за стенку и перила и ставить ноги осторожно, а сам поскорей пошел вперед, чтобы открыть входную дверь.

И все же идти оказалось легче. Этим ходом явно не пользовались, здесь не было разлитой воды и нечистот тоже не было. Юрка подтвердил: на черную лестницу выходят все две двери, но вторая закрыта. Остальные заложены кирпичом.

Входная дверь поддалась не сразу, видно, снаружи здорово намело. Удалось открыть только на узкую щелку. Женя предложила снег выгребать внутрь и забирать домой:

– Это же вода. Хоть руки помыть будет чем.

Снега снаружи намело много, весь вход превратился в сплошной сугроб, им никто не пользовался, а потому не чистили ни изнутри, ни снаружи. Они копали проход и носили снег к себе наверх, чтобы не растекался лужей внизу. Набралось много, но, когда растаял, осталось всего ничего. Снег он такой – на вид пушистый, по весу легкий, а потому воды получается капля. Но и эту каплю лучше принести от своего черного хода, чем с Карповки.

– И чего мы раньше не сообразили?

Теперь предстояло выбраться на улицу или хотя бы в соседний двор. Здесь их ждал приятный сюрприз, хотя обходить пришлось далеко, соседний дом был разрушен, все завалено обломками. Сам двор нежилой, ведь по соседству до войны находилась какая-то контора. Ее то ли эвакуировали, то ли просто закрыли. Всюду виднелись обломки мебели, стульев, столов, валялось много бумаг.

– Зато дров сколько, – спокойно отметил Юрка.

– Ага, и за дровами далеко ходить не придется.

– Не говори никому, не то быстро растащат, – предупредил Юрка, словно Женя могла что-то кому-то кроме Павлика рассказать.

Обогнув дом, у парадной они увидели опухшую, словно избитую, дворничиху.

– Ой, миленькие! Живы?! – запричитала та. – Дура я старая, вот дура! Сболтнула лишнего, они и явились… Ироды царя небесного.

– Эти… из третьей? – зло кивнул в сторону окон квартиры на втором этаже Юра.

– Нет, говорю же, ироды. И третью ограбили тоже. Хозяев связали, рты заткнули и все вынесли. И меня тоже связали, чтобы не засвистела. Банда орудует. Меня только утром Маша развязала, вся околела за ночь…

Не обращая внимания на голосившую тетю Валю, Юрка двинулся в парадную. Женя с Павликом за ним. Мальчишка попросту не выпускал край ее пальто из рук, видно, до смерти боясь снова остаться один. Он по-прежнему молчал. А замерзшую тетю Валю им было вовсе не жалко, сама виновата.

Дверь их квартиры оказалась подпертой поленом.

Дверь в соседнюю квартиру нараспашку, а чего ее закрывать, если в квартире только мебель, которую не вынесешь? Шкафы вывернуты, вещи разбросаны по всем комнатам. Налетчикам ни к чему одежда или обувь, они искали золото и старинные вещи – со стен были сорваны картины, выдрана люстра, унесены все канделябры, статуэтки, лампы, масса дорогих безделушек. Знали, что искать и брать. И все же кое-что грабители оставили – у плинтуса за комодом виднелся уголок золотого портсигара, видно, завалился, а в темноте не заметили.

Пришел милиционер, расспрашивал, записал показания… Покачал головой и посоветовал закрываться на ночь. И соседскую квартиру тоже закрыл на большой ключ, что висел на стене у входа, и вручил ключ Павлику:

– Держи, хозяин.

Павлик все так же серьезно кивнул.

– Когда оформите его в детский дом, ключ сдадите управдому. Так положено. – Он был строгим и справедливым, этот милиционер. Юрка помотал головой:

– Мы его сдавать не будем. Дядю Мишу ждем, он нас на Большую Землю на днях вывезет.

Представитель власти засомневался:

– Точно вывезет?

– Да, он на Ледовой трассе служит. Попросил пару недель перебиться. Три дня уже прошло, осталось одиннадцать. Выживем…

Милиционер вздохнул, кивнул, но все же уточнил:

– Карточки-то есть?

– Ага, оформили.

– А там есть куда?

– И там есть, – успокоил заботливого милиционера Юрка. – Да вы не бойтесь за нас, мы справимся.

– Ну-ну…

Портсигар Юрка показывать не стал, милиционеру ни к чему, а им пригодится обменять на хлеб.

– Банда орудует. Выясняют, где в квартирах что есть, где люди ослабели, врываются, грабят. Орудуют ночью, особенно во время бомбежек. Поймать хотя бы одного, он бы остальных выдал. Они трусливые, могут только против тех, кто слаб. Хотя, думаю, в ваш дом пока не сунутся.

Все равно было решено не просто закрыть свою дверь, но и подпереть изнутри. Женя вдруг сообразила:

– А если дядя Миша придет?!

Отодвинули уже подтащенный к двери стол, красным карандашом крупными буквами Юрка написал прямо на двери:

«Дядя Миша, стучите громче».

– Юрка, а если будут стучать, как мы поймем, что это дядя Миша, а не бандиты?

– Ты права, нужно по-другому, – согласился Юрка. – Подождите, я быстро вернусь.

Он ушел через черный ход и вернулся оттуда же. Те минуты, что Юрка отсутствовал, показались вечностью. Женя вдруг поняла, как спокойно ей под защитой приятеля.

– Где ты был?

– Написал, чтобы дядя Миша прошел через наш ход.

– А он знает?

Юрка хихикнул:

– Он когда после гулянки поздно возвращался, то проходил черным ходом прямо в кухню, чтобы бабушка не слышала. Свистел под окном, я ему открывал. А потом Осиновецкие свой шкаф в кухню притащили и дверь закрыли. Но дядя Миша уже учился и дома не жил. Знаешь, нам тоже надо поживиться в соседской квартире, взять кое-какие вещи. Вдруг придется на толкучке менять?

– Какой толкучке? – удивилась Женя.

– На толкучке сейчас можно обменять хорошую одежду на еду.

– Кто нам поверит, что одежда наша?

– А мы скажем, что мама послала, сама уже встать не может, вот нас и отправила.

– Вот они за нами и придут, чтобы забрать остальное.

Юрка задумался, да, подруга права…

– А мы скажем, что мама на работе, а дома папа, который на побывку с фронта пришел. И дядя тоже дома. Нас ждут.

– Те, кто на побывку приходят, сами еду приносят, а не ждут, когда их дети накормят.

– Ты права, рассуждаешь, как взрослая, а я, как ребенок. Но вещи взять все равно надо, растащат же. Тетя Валя и утащит.

Поднявшееся было настроение испортила встреча с тетей Валей, которая теперь живо напоминала им о грабителях.

– А где ж вы теперь-то? – сообразила поинтересоваться дворничиха.

– У моей тетки в соседнем доме, двоюродной тетки, – соврал Юра и сквозь зубы прошипел Жене: – Про черный ход ей не говори, снова проболтается.

Женя кивнула.

Они больше не верили никаким дворничихам, которые могут проболтаться, выдать и не защитить.

И снова ошиблись, как с Ангелиной. Тетя Валя погибла, вытаскивая из огня девочку в соседнем доме, куда угодил снаряд. Девчонку вытащила, а сама сгорела как факел. У нее остались свои дети.

У черного хода из кухни имелись еще преимущества – он выходил в соседний двор, а дом напротив был разрушен бомбой. Это позволяло не ходить мимо тети Вали и наведываться на развалины в поисках чего-то горючего. Юра, Женька и Павлик с ними умудрялись отковыривать деревянные обломки. А еще на развалинах они набирали снег. Свежевыпавший снег превращался в почти чистую воду, которую можно даже пить. И это тоже удобно, ведь до Карповки далеко.

До войны это было совсем недалеко, Женя с папой и мамой не раз ходили и в зоосад, и в Ботанический сад пешком, но тогда была хорошая погода, не было голода, ледяного ветра и артобстрелов. А главное, были мама и папа.

Но сейчас даже квартал до Карповки казался огромным расстоянием. А там ведь еще нужно спуститься по обледенелым ступеням, дождаться своей очереди и, набрав воду в узкой лунке, умудриться по тем же ступеням подняться обратно, стараясь не расплескать. Каждая пролитая капля превратится в лед и осложнит подъем следующим людям.

А потом в обратный путь с ведрами, поставленными на саночки, с чайниками, бидончиками, кастрюлями… И наверх, в свои квартиры, тоже по обледенелым лестницам.

Радовались те, у кого прорывало водопровод во дворе или на улице, там хоть можно продолбить лунку и черпать рядом с домом. Повезло и тем, у кого рядом были прачечные, там тоже трубы прорвало или даже краны остались, пусть все замерзло, но лед ведь откалывать можно. О том, что будет весной, не думали, дожить бы до этой самой весны…

Кроме снега, часто с копотью, Юра с Женей сначала брали воду из той самой воронки перед парадной. Конечно, пить ее нельзя, зато умываться можно. А для супа несли с Карповки. Дважды ходили даже на Неву, вернее, Малую Невку, но туда далеко.

Это ничего, это терпимо.

Главное – скоро, совсем скоро за ними придет дядя Миша, чтобы увезти на своем буере на Большую Землю. Там есть еда и почти нет воздушных тревог. Надежда давала силы жить.

Однажды Юра вдруг предложил:

– Знаешь, надо вспомнить всех-всех, о ком мы знаем, и записать.

– Зачем? – удивилась Женя.

– Кончится же эта чертова война когда-нибудь, а мы уедем на Большую Землю и можем забыть кого-то.

– Но если мы сейчас вспомним, то потом все равно можем забыть.

– Надо записать. У меня там были тетрадки, я принесу. И карандаш, – рассудительно заявил Юрка.

Начали вспоминать, конечно, сумбурно – мам, погибших на фронте пап, Юркиных сестричек Таню с Олей, бабушку, Станислава Павловича…

– Давай вспоминать и записывать по очереди – кто когда умер хотя бы приблизительно.

– Ты права, Жень, так лучше и надежней. И причину будем указывать, отчего умер.

– Причина одна – война!

Юра смотрел на подругу с удивлением. Он привык считать Женьку маленькой девочкой, которую нужно опекать, не давать в обиду и учить уму-разуму. Но сейчас рядом сидела повзрослевшая Женя, которой только по метрике было десять лет, а по пережитому все сто. Как и ему самому.

Станислав Павлович прав – их детство закончилось с началом войны, но юность или молодость так и не наступила, для нее не было времени, дети поневоле стали умудренными опытом взрослыми, а кто-то сразу стариками.

Вместе с тетрадкой, в которую они заносили свои воспоминания, Юрка притащил альбом с довоенными фотографиями. Даже не альбом, а толстую конторскую книгу, в которую заботливой рукой Юркиной бабушки вклеивались уголки для фотографий, а потом вставлялись и сами снимки.

Сначала смотреть их было интересно, но постепенно Юрка мрачнел все сильней: никого из тех, кто на снимках, уже не было в живых.

Некоторых Женька узнала без подсказки. Вот дядя Миша, вот Юркины папа, мама и сестрички… а вот сам Юрка…

– Ой, у нас такая же есть! Была… Это Станислав Павлович в мае фотографировал, помнишь?

На фото Юрка хохотал, запрокинув голову, – счастливый, еще не подозревающий о грядущей беде.

Юрка дернулся, рванул у нее из рук книгу и швырнул в буржуйку:

– Не помню, ничего не помню! Нет этого больше и никогда не будет.

Фотография не попала в огонь, она отлетела в сторону под ноги замершему Павлику и под стол.

– Юр, кончится эта чертова война когда-нибудь. – Женя повторила слова, которые часто слышала от своего друга, но Юра возразил:

– И кто из них вернется? – Он кивнул на занявшийся огнем альбом. – Кто из нашего списка вернется?

Юрка говорил сквозь стиснутые зубы с такой горечью и болью, что Женя даже испугалась.

– Ненавижу… фашистов ненавижу…

Они молча смотрели, как догорают воспоминания о счастливом детстве, о людях, которых больше не было. Женя подумала, что у нее нет и такого. Мама приютская, родня только у папы, но все снимки пропали в разбомбленной квартире. Все родные погибли, и память лишь в ее сердце.

Вдруг подумалось, куда же теперь, куда деваться после того, как дядя Миша вывезет их на Большую Землю?

Женя вспомнила, что у бабушки был племянник дядя Жора в Магнитогорске. Самого дядю Жору девочка никогда не видела, а вот его жена Маруся приезжала в прошлом году в Ленинград, звала к себе в гости, сетовала, что Магнитогорску до Ленинграда далеко, но обещала даже показать работу мартеновской печи!

– На Большой Земле в Магнитогорск поедем, у меня там тетя живет. Дядя на фронте, наверное… Только я их адрес не знаю, дома-то был… через справочное найдем.

Юрка посмотрел на нее с удивлением, потом помотал головой:

– Нет, поедем в Таганрог, у меня тетка там. И адрес я знаю, искать не нужно.

– Юр, а там не немцы?

Женя вспомнила, как об оккупации Таганрога еще осенью говорил Станислав Павлович.

Юра с Женей молча смотрели друг на друга. Стало страшно, казалось, эти фашисты всюду, как голод, как холод, как наглеющие с каждым днем крысы. Казалось, что тепло и сытно уже никогда не будет.

Но ведь дядя Миша куда-то летает по льду на своем буере, значит, там есть жизнь без блокады, без проклятых фашистов.

– И от Москвы их погнали! – вдруг заявил Юрка, Жене не нужно было объяснять, почему он это сказал.

– Да, и от Ленинграда тоже погонят весной. – Женя вдруг заметила внимательно слушавшего их Павлика, притянула малыша к себе. – Нужно только дожить до весны. Доживем до весны, Павлик?

Мальчик серьезно кивнул, хотя вряд ли понимал, и что такое весна, и о чем вообще речь. Жизнь этого малыша сосредоточилась на одном – не отстать от Жени. Он так боялся остаться один в темноте и холоде, что не выпускал полу Жениной одежды ни на минуту и поднимал отчаянный рев при попытке оставить его дома. Приходилось всюду таскать с собой.

Это было очень неудобно, но у Женьки не поворачивался язык приказать Павлику сидеть на месте.

Доживать с каждым днем все трудней.

В длинных, а главное, долгих очередях разговоры только о том, что еще можно съесть. Люди делятся «рецептами», которые в другое время в здравом уме никому в голову не пришли бы.

– Возьми книгу потолще да лучше старинную… – с видом знатока советовала женщина, возраст которой из-за худобы определить просто невозможно.

– Да мы сожгли уж все, – отмахивалась вторая – отечная, словно оплывшая.

– А зря. Надо было сначала корешки оборвать.

– Зачем? – почувствовав что-то новенькое, поинтересовался старик, череп которого скорее похож на пособие по анатомии для изучения скелета, чем на голову живого человека.

Первой женщине внимание понравилось, стала говорить громче.

– Саму обложку можешь сжечь, а картон, что под ней, размочи хорошенько, отожми и котлеты сделай.

– Да ну? – усомнился старик.

– Вот вам и ну! Говорю же, съедите за милую душу.

– Ага, осенью вон про лепешки из горчицы твердили. Моя соседка попробовала, так насилу спасли. Пару кусочков всего съела, а криком изошла от резей в животе. Врачиха сказала, что чуть больше съела бы, и все, уже не спасти.

– Плохо вымочила и промыла. Нужно было порошок семь раз водой промыть, чтобы и вкуса горчичного не осталось. Тогда есть можно, – сообщила старушка.

Очередь живо принялась обсуждать, что можно есть, а что не стоит даже пробовать. Умирать от резей в животе не хотелось никому.

Пришли к выводу, что клей столярный готовить нужно осторожно, а то если слишком густо заварить, то и внутренности склеятся. Ремни и кожаные вещи вроде перчаток больно долго варить приходится, на них дров не напасешься, хотя навар хороший даже из небольшого кусочка получается.

До войны Мюнхенским пищевым институтом руководил профессор Цигельмайер, светило не только немецкой, но и мировой науки, до тонкостей знавший потребности в пище человеческого организма. Во время войны он был заместителем интенданта немецкой армии.

Когда взять Ленинград с первой попытки не получилось, а войска потребовались на другом направлении, профессору было поручено обоснованно ответить: как долго смогут выживать ленинградцы без достаточного количества пищи. Немецкая разведка имела полные данные о запасах продовольствия в Ленинграде.

Обстоятельный немецкий профессор составил обстоятельный же доклад, утверждая, что при имеющихся запасах продовольствия в осажденном городе никакой необходимости рисковать жизнями немецких солдат, штурмуя Ленинград, нет. Население само вымрет довольно быстро. Цигельмайер дотошно рассчитал, как будет происходить вымирание города, кто не выдержит в первую очередь, как скоро Ленинград опустеет окончательно. О том, что будут работать заводы и фабрики, речи вообще не шло, разве можно работать при столь скудном рационе?

Такой подход Геббельс в своем дневнике назвал «почти научным методом уничтожения Ленинграда».

Разве мог профессор Цигельмайер предположить, что если шубу тщательно побрить, порезать на кусочки и их выварить, то можно получить вполне съедобный суп! Или что в холодец из столярного клея непременно надо добавить лаврушку или гвоздику – чтобы не так горчило. Или что картон из старых книг годится на котлеты… а шлифовальное масло можно использовать вместо растительного… леденцы делать из земли, пропитанной патокой от сгоревшего на Бадаевских складах сахара… из нее же варить повидло…

Ленинградцы опрокинули все расчеты профессора, ему несколько раз пришлось вводить новые коэффициенты, проводить опыты с голоданием, но так и не удалось раскрыть секрет стойкости жителей осажденного города.

– Жень, надо на толкучку идти, – со вздохом объявил Юрка. – У нас денег не осталось совсем. Да и продуктов тоже. На одном хлебе долго не протянем.

– А кто менять будет?

Женя помнила свой опыт похода на Мальцевский рынок, когда они с бабушкой попытались купить масло, вернее, уже тогда обменять на масло что-то из одежды. Торговки наглые, уверенные в своей правоте и даже щедрости, заламывали такие цены за продукты, что бабушка, махнув рукой, повернула обратно после третьей попытки сторговаться. Торговка посмеялась вслед:

– Да мне ваша шуба без надобности, вам же лучше сделать хотела.

У Титовых не было драгоценностей, золото и бриллианты не в чести, а вот хорошей одежды и ценных вещей немало, но не как у Гольдбергов – подделок под старину, а настоящих старинных часов, посуды, предметов обихода. Просто бабушка любила качественное, утверждая, что оно выгодней, поскольку прослужит дольше.

Титовым не прослужило, хотя весьма пригодилось. Все это было продано, вернее, обменяно на продукты. Шубки, шляпки, ботинки, боты, кофты, блузки и мужские костюмы, как и ручное зеркало, щетка для волос с серебряной ручкой, пудреница и прочее на рынок не выносились. Было достаточно написать объявление и вывесить на видном месте, чтобы появились покупательницы.

После первого же объявления, написанного Женькой красным карандашом на тетрадном листке в клеточку, к ним явилась простецкого вида женщина, глаза которой так и бегали по сторонам. Бабушке это страшно не понравилось, но обмен был достаточно выгодным и необходимым, они получили топленое масло, отдав большой отрез креп-жоржета отменного качества. Однако на вопрос, нет ли еще чего-то, последовал ответ, что больше ничего нет.

– Ну так я еще зайду, может, найдете чего, – усмехнулась женщина, сворачивая отрез ткани потуже, чтобы затолкать его под свое пальто.

– Зачем ей это барахло? – удивлялась бабушка, но постепенно именно к Евдокии и перешли все вещи Титовых, даже большой пузатый самовар.

Самовара было два, второй – попроще, деревенский с нагревом воды щепочками – имелся у Станислава Павловича и очень даже пригодился. Буржуйка требовала дрова, а самовар только щепки, потому дорогой обменяли на две банки тушенки, литр растительного масла, две буханки хлеба, не черного, как в обычной булочной, а почти серого, словно довоенного, и пакет конфет.

Бабушка радовалась, что столько еды получено за вещь, которая стояла и стояла в углу на столике.

Женщина приходила, не настаивала на показе «еще вещей», как делали другие, она просто приносила еду и спрашивала, что еще есть на продажу. Устоять было трудно, а потому вещи даже не уходили, а улетали вместе с Евдокией.

Та уже не усмехалась, а деловито торговалась за каждую блузку, шляпку или ботинки. Однажды бабушка не выдержала и поинтересовалась:

– Евдокия, зачем вам все это, вы будете носить?

Ирина Андреевна прекрасно шила и вязала, все вещи были изготовлены из качественных тканей и с выдумкой, они явно не подходили простецкой Евдокии. Та помотала головой:

– Не, я нужным людям снесу, а они мне продуктов дадут.

– Спекулянтам? – нахмурилась бабушка, которой стало не по себе от одной мысли, что ее вещи будут носить те, кто наживается на голоде ленинградцев.

– Не, не спекулянтам. Есть в Ленинграде те, у кого продуктов много, а портних сейчас днем с огнем не сыщешь хороших. Вот и скупают готовое. Вы могли бы обшивать, если хотите, я замолвлю словечко.

– А вам это зачем – у меня взять в обмен на продукты и отдать за них же?

Бабушка просто растерялась от предложения, потому задала такой нелепый вопрос, даже Женьке было понятно, что Евдокия получает продуктов куда больше, чем отдает им.

Может, стать портнихой для состоятельных дам и получилось бы, хотя Ирина Андреевна едва ли долго выдержала бы такой контраст между той и собственной жизнью, но сначала заболела и умерла она сама, а потом исчезла и Евдокия. Хотя она еще весь декабрь добирала вещи из шкафов Титовых.

Все это вместе – запасы, сделанные Ириной Андреевной и Станиславом Павловичем, их практическая смекалка, опустошенные шкафы и комод – избавило не только Титовых, но и Егоровых и даже Бельских от настоящих мук голода. У них всегда была крупа в супе и пахло съестным.

Правда, к концу декабря менять было почти нечего, но и искусительница Евдокия тоже не появлялась, в ход пошли запасы из кладовой.

И вот теперь им с Юркой предстояло попытаться обменять вещи из квартиры Павлика и Юркиной бабушки. У родственниц Павлика тоже имелась дорогая одежда, удивительно, почему они ее берегли, не меняя на продукты. Елена Ивановна твердила, что ничего не жалко:

– Барахло – дело наживное. Купим или сошьем еще, а пока надо выжить.

Женя попыталась вспомнить, что именно отбирала Евдокия, по всему получалось, что выгодней всего попытаться обменять шубу. Но как двум детям обменять шубу на еду и при этом не быть обманутыми или, хуже того, ограбленными? Как ни крутили, получалось, что нести надо детские вещи, тем более их имелось достаточно. Родные Павлика были людьми запасливыми и покупали одежду для него на вырост лет на пять вперед.

Женька успокоила малыша:

– Не переживай, Павлик, выживем, еще купим. Главное сейчас – дождаться дядю Мишу.

Павлик не возражал, его главной задачей до сих пор было не оторваться от Женьки.

Перешли к обсуждению, на какой рынок идти. На рынках давно перестали торговать, шел только обмен, ближайший из них – Сытный. Кроме него Женька знала еще Мальцевский и Кузнечный, но оба далеко. Юрка тоже не был докой в делах обмена. Потому с Сытного решили и начать. Если там не удастся ничего обменять, в следующий раз пойдут на Мальцевский, а заодно заглянут в госпиталь – вдруг там есть какие-то новости. Новостей быть не могло, но заглянуть надо.

Взяли шубку из щипаного кролика, которая больше подошла бы Женьке, чем маленькому еще Павлику, такую же шапку и большой пушистый платок. Женя сама с удовольствием закуталась бы в это мягкое чудо, но сейчас не до удобства, нужны продукты и деньги.

Еще Юрка сунул в карман золотой портсигар, который грабители не заметили в квартире Павлика. Решили портсигар предлагать в крайнем случае и только надежным с виду покупателям. Как определить, кто надежен, а кто нет, не знали, но надеялись на удачу.

Карточки Юрка затолкал поглубже во внутренний карман, чтобы не украли на рынке.

Толчея, несмотря на мороз, была основательной. Договорились, что Женя с Павликом сначала постоят в сторонке, а Юрка крутнется по рынку, прицениваясь, чтобы не продешевить. Женя так привыкла, что Юрка всегда рядом, что, когда тот исчез в толпе, стало не по себе. Павлик тоже испуганно жался к своей спасительнице.

Галдежа, как на обычных рынках до войны, не было, мрачные люди просачивались друг мимо друга, приглядывались, что-то спрашивали, показывали принесенные вещи, разглядывали предложенное. Если два человека задерживались друг подле друга дольше, значит, о чем-то сговорились. Потом расходились в разные стороны, если оба продолжали движение, то торг не окончен или у обоих есть еще что-то для обмена.

Около Женьки с Павликом тут же оказался какой-то ушлый паренек:

– Чего ищем? Или продаешь чего?

Женька не растерялась, окинула его взглядом и спокойно ответила:

– Брата жду.

– А он что ищет?

– Еду, что же еще.

– Что взамен? – паренек был настолько деловитым, что времени даром не терял. Жене стало не по себе, дернула плечом:

– Шел бы ты своей дорогой.

Так любил отвечать неприятным собеседникам их дворник Петрович, Женька повторила, не задумываясь.

Паренек с изумлением уставился на девчонку, хотя кто знает, девчонка ли это. Все так закутаны, покрыты копотью и исхудали, мужчины в теплых женских платках поверх шапок, валенки у всех огромные, одежда, какая осталась, надета одна поверх другой, только по голосу и можно узнать, кто перед тобой. Но голос обманчив, он хриплый из-за холода.

Чуть посомневавшись, парень решил, что это все же девчонка, иначе не упоминала бы брата, какая старушка станет мальчишке говорить о своем брате?

– Так что меняешь-то? Что у тебя есть? Может, мне надо.

– А у тебя что есть?

– Хлеб, консервы, крупа, сахар…

– Какой ты богатый, а ты не вор?

Парнишка разозлился и отошел, но не просто так, а к милиционеру, принялся что-то тому объяснять. Женя чуть не заплакала, сейчас наговорит гадостей, и их с Павликом заберут в милицию. А Юрка где-то в толпе, он даже не узнает, что их забрали.

Решив, если милиционер потребует пройти в участок, кричать как можно громче, чтобы Юрка услышал и пришел на помощь.

Наверное, так и случилось бы, но из толпы вдруг вынырнул сам Юра, а за ним семья из толстяка, его расфуфыренной жены и девчонки постарше Павлика – некрасивой и неуклюжей.

– Вот, у сестры вещи. Неношеные, не успела надеть ни разу, а братишке пока велики. Жень, покажи шубу.

Косясь на милиционера, Женька развернула шубку. Мех заиграл на солнце, женщина тут же вцепилась в шубу, а девчонка принялась с любопытством разглядывать Павлика.

– Что еще есть?

Женщина постаралась спросить как можно равнодушней, но ей не удалось, было заметно, что от шубы она не откажется, сколько бы та ни стоила.

– Еще вот шапка к шубке.

– А это у тебя что? – сунула нос в третий сверток покупательница.

– Платок.

– Все берем. Виктор, заплати. – Она буквально выхватила вещи из рук у Женьки.

– Эй, сначала заплатите! – возмутилась та.

– Да-да, вот, берите все, – засуетился толстяк, протягивая Юрке сумку с продуктами.

Тот деловито взвесил в руке, словно по весу определяя ценность содержимого, но по всему было видно, что для этих покупателей лишний кусок хлеба не важен, еды хватает.

– Что у вас еще дома есть?

– А что вам надо? На вас шуба есть. – Юрка прекрасно справлялся с ролью менялы. – У нас мама такая же, как вы.

– Умерла? – прищурила глаза дамочка.

– Нет, мы эвакуируемся, с собой не потащишь, вот и продаем.

Последнюю фразу услышал подошедший милиционер. Наверное, это его и успокоило, посмотрел внимательно, но вопросы задавать не стал.

– Хорошо, мы купим. Где вы живете?

Называть адрес вовсе не хотелось, да и покупателям тоже боязно идти куда-то со странными детьми. Договорились встретиться завтра в полдень на этом же месте.

Парнишка со стороны тоже наблюдал за торгом. Женя кивнула на него:

– Смотри, как глазеет. Расспрашивал меня…

Юрка пригляделся:

– Я его знаю, это Федька-второгодник, в каждом классе по два года сидел. Постойте-ка.

О чем он говорил с второгодником, Женька не слышала, но тот с удовольствием принял в дар что-то из сумки и согласно закивал.

– Юр, чего это ты продуктами разбрасываешься?

– Это защита. Он меня тоже узнал. Ладно, холодно сегодня, пойдемте домой скорей. У нас еды навалом. А завтра еще будет.

– Юр, а нам же деньги нужны, надо было за деньги что-то продать, – вдруг вспомнила Женя.

Приятель рассмеялся:

– Все сделано, я вместо одной буханки хлеба деньги у него взял. Они богатые, все барахло продадим, нам ни к чему, на буер с барахлом не возьмут. Завтра я ему портсигар предложу.

В сумке, которую отдал щедрый покупатель, оказалась банка тушенки, банка каши, буханка хлеба, кулек с крупой, конфеты и две шоколадки.

– Живем…

Они могли пройти по Сытнинской до улицы Кингисеппа и по ней выйти на Большую Пушкарскую, но Юрка, который знал на Петроградке каждый двор, решил не делать даже малого крюка и повел Женьку с Павликом мимо сада Калинина…

Нет, их не ограбили, все случилось куда страшней.

Воздушные тревоги уже давно перестали загонять всех в подвалы, на центральных улицах МПВО следило строже, чтобы при артобстреле люди прятались хоть под арки или в парадные, но во дворах все равно сновали. Петроградскую сторону и Васильевский обстреливали не реже, чем центр, больше доставалось только районам рядом с заводами да Международному проспекту, говорили, что там ни одного целого дома.

Надо бы спрятаться, если не в бомбоубежище или щель, то хоть в подъезд войти, чтобы осколками не посекло. Когда перебегали открытое пространство (Женьке пришлось тащить Павлика, словно мешок), она заметила хороший обломок доски. Явно кто-то волок себе, но бросил, испугавшись обстрела.

Юрка тоже заметил и, почти добежав до спасительной крыши над головой, вдруг сунул Женьке в руки сумку:

– Прячьтесь, я сейчас.

Это была глупость, почти бравада, чувствуя себя победителем, Юрка пожелал большего, казалось, сегодня ему удается все, можно и рискнуть.

Перепуганная свистом осколков снарядов, грохотом и плачем Павлика, Женька втолкнула малыша в парадную и без сил прислонилась к стене сама. Юрка возился с доской.

Женьку взяла досада, далась ему эта доска, словно без нее дров не найдут. А если и не найдут, так лучше мебель в печку пустить или вообще померзнуть, чем жизнью рисковать! Сколько можно выковыривать доску из-под снега, опасно же!

Или он… Юрка вел себя странно, он не просто не боялся, а словно улегся отдыхать… Женька в ужасе смотрела на друга, пытаясь понять, шевелится тот или нет. Не думая ни о чем, рванулась к Юрке сама, но ей успела преградить путь какая-то женщина:

– Куда?! Сдурела? Ему уже не поможешь и сама погибнешь.

– К-кому не поможешь?

– Да брату твоему. Чего он отстал?

Она говорила еще что-то, но Женя уже не слышала. Земля ушла из-под ног, а в голове так загрохотало, что всем снарядам вместе не перекрыть. Юрке не поможешь?!

На ее счастье взрывы переместились в сторону парка имени Ленина. Женька вырвалась из рук женщины и побежала к Юрке. Тот лежал с открытыми остановившимися глазами и словно пытался что-то сказать в последний миг своей жизни. Ей, Женьке, сказать, о чем-то предупредить… Из уголка его рта вытекла и замерзла тоненькая струйка крови.

Поверить в это, как и в гибель мамы под развалинами их дома, было невозможно, но вот он, Юрка, который уже никогда не скажет, что она просто девчонка, не посмеется, не станет командовать…

Подошедшая женщина, которая не позволила выскочить под свистящие осколки и Женьке, отвернула ее от Юрки:

– Не смотри.

Его чем-то накрыли, только позже Женька поняла, что не обратила внимания на главное – осколок разворотил Юрке половину грудной клетки.

Подошли две девушки из МПВО, что-то спрашивали, Женя отвечала, кажется, называла имя и фамилию друга, потом одна из девушек помогла им с Павликом выйти на проспект, чтобы добраться до дома, ведь Женька даже не представляла, как идти…

Как дошли, она не помнила.

Записка в двери черного хода для дяди Миши не тронута, значит, надо еще ждать. Только чего ждать?

Когда пришла похоронка на папу и умерли бабушка и Станислав Павлович, у нее была мама… Когда погибла мама, рядом был Юрка, которого Женя воспринимала как старшего брата.

С гибелью Юры у Жени не осталось никого, никакой защиты в этой страшной жизни. Рядом только молчащий Павлик, у которого тоже никого. Раньше они боролись за жизнь вместе с Юркой, он командовал, она выполняла, помогала, спрашивала совет. А теперь? Сама… все сама… Ей десять, Павлику три года, детство обоих давно кончилось, но ведь и взрослыми они тоже не стали. В заснеженном обледеневшем блокадном Ленинграде двое маленьких детей остались совсем одни, без карточек, денег, документов. Выбор невелик – они могли просто погибнуть, пойти в детский дом или справиться со всеми трудностями и дождаться дядю Мишу.

Женька сдаваться не собиралась, но, подумав о буеристе, испугалась. Дядя Миша родственник Юрки, что, если он не захочет спасать чужих Женьку и Павлика? Если это вообще нельзя сделать без Юрки? Наверное, он оформит какие-то документы, даже теперь без документов никуда, да и добиться эвакуации не так просто: чтобы получить разрешение, нужно оплатить все квартирные долги, а как это сделать, если денег нет?

Ужаснувшись гибели друга, Женя совсем забыла и о еще одной беде – у Юрки остались их карточки и деньги! Те немногие деньги, что были, пропали. И золотой портсигар, за который Юрка собирался что-то выручить, тоже лежал в кармане его пальто.

Положение было настолько ужасным, что Женьку спасло лишь непонимание всей катастрофы. Вернее, она понимала, но… не понимала. Гнала от себя мысли о положении, в котором оказалась.

В первые дни Женьку выручила привычка что-то делать. На этом настаивал еще Станислав Павлович. Пока он был жив, старался, чтобы у Жени и Юры все время находилось какое-то занятие: они либо ходили в магазины, либо собирали дрова, носили воду, а когда было совсем холодно, занимались домашней работой и учились. Каждый день повторять стихотворения, каждый день узнавать что-то новое, не давать себе покоя, не позволять усталости, холоду и голоду взять верх.

По привычке Женька топила печку, грела воду, что-то варила, как это делали они с Юркой. А еще рядом был Павлик. Он не хныкал, ничего не просил, он по-прежнему молчал, но, прижимая мальчишку к себе в попытке сохранить тепло, Женька чувствовала, что не сможет просто бросить малыша, не сможет лечь в сугроб и заснуть навсегда, как хотела после гибели мамы.

Сначала машинально, а потом осознанно она организовывала немудреный быт, вспоминая, как все делал Юрка.

Конечно, на следующий день они не понесли никакие вещи на рынок, но хотя бы то, что выменял Юрка, оказалось цело.

– Ну что, Павлик, у нас больше никого нет, даже Юры. Только ты и я. Знаешь, каким он был хорошим.

Малыш кивнул и вдруг полез под стол. Достал упавшую туда фотографию Юрки и протянул Жене. На снимке счастливый Юрка в яркий майский день смеялся, запрокинув голову. Тогда казалось, что ничегошеньки плохого с ними в жизни вообще не может случиться.

Поплакать бы, но слезы словно замерзли вместе со всем городом.

– Знаешь, Павлик, а мы выживем. Вот всем этим проклятым фашистам назло выживем! Совсем скоро март, пусть холодно, но это же весна. А Станислав Павлович правильно говорил: весна – это победа жизни над смертью. Мы уже дожили до весны и будем жить дальше.

– Павлик, мы пойдем к паспортистке, но ты ничего не скажешь там о гибели Юры, понял?

Мальчишка кивнул, несмотря на нелепость требования Жени. Как он мог что-то рассказать, если вообще не говорил. Но Женя все чаще разговаривала с ним, просто чтобы не забыть человеческую речь, чтобы слышать собственный голос. Она читала стихи, пела песни, просто болтала без умолку, обсуждая с Павликом свои действия и планы. Это помогало.

Вместо умершей от водянки Ангелины сидела другая девушка. Она строго оглядела Женю и Павлика и поинтересовалась, где Юрка.

– Болеет, – спокойно соврала Женька.

– Ему уже не полагается детская карточка, он знает?

– Да, – Женя вспомнила разговор о том, что с двенадцати лет Юрке положена иждивенческая, или, как ее зло прозвали, «изможденческая» карточка, нормы по которой были самыми маленькими. – Он знает, Ангелина предупредила.

– В детский дом не собираетесь?

– Нас скоро на Большую Землю увезут, Юркин родственник обещал.

– Какой? – девушка задала этот вопрос просто так, чтобы что-то сказать. Она все еще сомневалась, стоит ли отдавать карточку Юры чужой девочке, которая вовсе ему не родственница.

– Дядя Миша.

Это имя произвело впечатление на новую паспортистку, она заулыбалась:

– Миша приходил? Где он, на каком фронте?

Женька не знала, можно ли рассказывать о буерах, но потом решила, что если сам дядя Миша не скрывал, то ничего плохого в этом не будет. Оказалось, что и буера новой паспортистке знакомы:

– Да, он вечно по Ладоге по льду под парусом гонял. Обветренный, даже обмороженный. Бррр! Холодно, а им хоть бы что. Придет, передавайте привет от Маши.

Она отдала карточки, уже не сомневаясь. К тому же она быстро оформила документы на пенсии всем троим детям – Жене, Павлику и даже Юрке.

– Дядя Володя вас знает, подтвердит. А про разрушенный дом мы сами запросим. Пенсию получите через неделю. Есть на что жить эти дни?

– Да, – успокоила ее Женя. Было не по себе от лжи про Юрку, потому она торопилась уйти.

Дома Женька посчитала деньги, которые Юрка прятал от крыс в небольшой металлической коробочке из-под конфет. Нашлись три рубля семнадцать копеек. Если экономно, то на неделю хватит.

Еда у них есть, хлеб купят, на дрова пустят все, что подвернется под руку, воду принесут. Решив так, Женька подумала, что Юра одобрил бы ее. И Станислав Павлович одобрил бы. И бабушка. И мама. И папа… И их учительница Клавдия Трофимовна…

Только вот никого из них уже нет в живых. Никого!

Таня не хотела жить и умерла, но Юрка-то очень хотел. Все хотели, но проклятые фашисты лишили стольких людей возможности жить! Женя повторила то, что уже говорила Павлику:

– А мы выживем им назло! Нет, просто выживем.

Теперь осталась одна задача – дождаться дядю Мишу. Мысль о том, что тот может не прийти, Женька гнала от себя, даже не давая ей оформиться. Она прижимала к себе закутанного в сто одежек Павлика и вслушивалась в звуки снаружи. Разрывы бомб или снарядов ничто, главное не пропустить заветный стук в дверь.

И вдруг…

Женька даже дышать перестала. Кто-то ходил в коридоре. Значит, даже запертую дверь открыли? Кто открыл? А если это людоеды или те же бандиты?

Но шаги, вернее, шажки слишком торопливые, словно цоканье когтей по паркету.

Крысы!

Женя рывком села. От резкого движения закружилась голова, пришлось подождать, пока успокоится. Под руку попал обломок плашки, собрав все силы, Женька бросила его в дверь. Не долетел, но загромыхал. Топанье по ту сторону прекратилось, потом стало слышно, как крыса убегает.

Но это ненадолго, скоро она вернется. Почуяв добычу, крыса уже не успокоится. Если кому и раздолье в осажденном городе, так это крысам – человеческим и грызунам.

– Нельзя лежать! – объявила Женька. – Павлик, нельзя лежать. Пойдем за водой и дровами.

Женя нацарапала большую записку дяде Мише прямо на стене, чтобы сразу увидел, когда войдет:

«Дядя Миша, мы ушли за водой».

На двери запасного входа с улицы повторила записку про воду куском штукатурки.

Март выдался холодным, очень холодным, казалось, что зима навсегда поселилась в городе. Но это все равно была весна! Морозная, ветреная, но весна. И сейчас мороз ленинградцев даже радовал. Мороз держал лед на Ладоге, значит, держал Ледовую трассу до Кобоны. А трасса – это еда, это жизнь, возможность переправиться на Большую Землю по льду.

Скорей бы уж пришел дядя Миша! Вдруг с ним что-то случилось?! После гибели Юрки прошло десять дней.

Нового снега не было, в их дворе набрать ничего не удалось, пришлось идти к Карповке, спускаться по обледенелым ступеням, потом подниматься, рискуя упасть и что-то сломать. Женя оставила Павлика наверху:

– Стой здесь, только смотри ни с кем не разговаривай, а если что, то громко зови на помощь.

Уже спустившись, подумала о том, что мальчик не только закричать, просто позвать не сможет, он же безголосый. Но выхода все равно не было, Женя оглянулась, малыш терпеливо стоял в ожидании своей спасительницы.

Спуститься вниз к проруби задача нелегкая, но решаемая, если очень нужно, можно и съехать, как с горки, а вот подняться по обледенелому спуску наверх… Обидней всего, если воду прольешь, это значит, надо спускаться и снова выстаивать очередь на морозе. Поговаривали, что на Неве моряки помогают – проруби или целые траншеи прорубают и чистят, ступеньки во льду выдалбливают и даже вытаскивают самых слабых наверх. Но моряков на весь Ленинград не наберешь, вот и ползли люди к прорубям сами.

У проруби какой-то паренек черпал воду из лунки и наливал в бидончики, чайники и кастрюльки. Женя подумала, что с ведрами уже никто не ходит, привезти ведро на санках еще можно, но как вытащить его наверх по обледенелым ступеням и потом поднять в свою квартиру? Вот и перешли на бидончики.

Он ловко зачерпнул из узкой лунки бидончиком, перелил в больший, потом еще раз, снова перелил, а потом набрал в третий. Женя залюбовалась, получалось ловко, видно, привык. Восхитился и старик, стоявший в очереди за водой за Женей:

– Ишь, как он! Ни одного лишнего движения. И ничего не разливает, что тоже похвально, меньше наледи будет.

Какая-то женщина усмехнулась:

– Он уже который день так. Приноровился. Молодец.

Женя представила, каково этому парнишке который день на морозе и ветру стоять на коленях и черпать ледяную воду. Но он стоит, потому что старикам и детям не зачерпнуть, не вытащить даже бидончик воды, а у него пока есть силы.

Когда выбралась наверх, таща два бидончика – свой и маленький Павлика, что-то заставило обернуться. Паренек лежал на льду, а старик пытался его поднять. Кончились силы.

А ведь мог поберечь, дождаться тепла и выжить… Но он предпочел погибнуть на льду Карповки ради спасения чьих-то других жизней. Сколько их было таких, тех, кто думал сначала о других, а потом о себе? Скольких они спасли тем, что не отсиделись, не берегли себя?

Павлик рядом тащил небольшой бидончик, все какая-то помощь.

– Смотри, неси аккуратней. Это нам на суп будет. А это, – Женя кивнула на свой бидон, – для бани. Устроим сегодня баню. Да?

Павлик снова лишь кивнул.

Туда и обратно тащились медленно, особенно по лестнице на свой пятый этаж. Одно хорошо, на черную лестницу кроме их двери выходила еще только одна, но она была заколочена, потому ни помоев, ни трупов не было. Правда, темно, хоть глаза выколи. Но это если закрыть дверь.

Свою дверь Женя открывала с замиранием – вдруг там дядя Миша? Ну и что, что тихо и не пахнет ничем. Может, он пришел и отправился еще за дровами? Или просто сидит и отдыхает…

Кухня была пуста.

– Пойдем еще раз! – потребовала Женя, словно малыш мог ей возразить.

Они сходили еще… Паренька на льду уже не было, воду черпали сами. Женя, поняв, что старушка, стоявшая за ней, не сможет достать воду своим чайником, сначала налила ей, а потом уже зачерпнула себе. Но та же история оказалась и у совершенно изможденной женщины, пришлось налить и в ее кастрюлю. Бидончик Павлика очень пригодился, он узкий и в небольшую прорубь проходил хорошо. Женя набирала и набирала, чувствуя, что скоро свалится, как тот парнишка.

Наконец подошла очередь достаточно крепкой женщины, та скомандовала:

– Ну-ка пусти меня на свое место. Только бидон свой оставь.

– А в чем же я понесу? Вернее, братик?

Только тут Женя сообразила посмотреть наверх, с ужасом ожидая, что Павлика там нет. Но мальчик послушно стоял на месте.

– Возьми мою банку.

Женя хотела спросить, как она сама завтра наберет воду этой банкой, но промолчала. Как-нибудь наберет. Может, найдется еще что-то вместо удобного бидончика.

Но Павлику нести банку, ручка которой сделана из веревки, продетой в дырки по бокам, невозможно, половину прольет на себя. Пришлось Жене тащить самой.

Уже у дома она сообразила, что Павлик тоже что-то тащит.

Малыш, пыхтя, волок обломок доски.

– Ах ты ж мой помощник…

– …ник, – согласился Павлик.

– А ну, повтори! Павлик, повтори!

Возможно, своим возгласом Женя попросту испугала малыша, он больше не произнес ни звука, как ни старался.

– Ничего, главное, начало. Ты молодец, Павлик! Молодец, что воду носишь, что доску нашел, что не хнычешь. Ты настоящий ленинградец.

Еще сходили за плашками. Их удалось отковырять всего три, зато подобрали ножку от рояля и пару веток. Женька решила, что на сегодня хватит, а там…

– Если доживем, пойдем еще!

К виду пеленашек или едва бредущих по сугробам пока еще живых людей все давно привыкли. По карточкам прибавили продовольствия, но люди продолжали умирать. В феврале трупов было больше, чем в январе. Их собирали на улицах специальные бригады, грузили в кузова машин, словно бревна, да трупы и были обледеневшими бревнами. Тем, кто умирал и застывал на улице, даже особое название придумали: «хрусталь». Издевательство? Но жизнь так потрепала ленинградцев за эту страшную зиму, что не до обид.

Каждый мог рассчитывать только на себя. Упавшим помогали редко, разве что подняться, да и то не всегда. Это не цинизм и не равнодушие, просто все передвигали ноги с трудом, помочь подняться кому-то почти наверняка означало упасть самому. Даже если не тут же, то через сотню шагов, ведь сил едва хватало, чтобы просто передвигать ноги.

На помощь друг другу приходили, иногда не жалея собственной жизни, но страшная зима вынудила большинство ленинградцев спрятаться в своих личных раковинах, по возможности не выглядывая наружу. Добрести, отоварить карточки, вернуться домой без потерь, главное – не упасть, чтобы не превратиться через полчаса в «хрусталь», оставив умирать голодной смертью домашних, тех, кто тебе доверил свои карточки, а значит, свою жизнь.

– Павлик, осторожней, не упади.

Малыша все еще приходилось тащить за руку, но шагал он достаточно уверенно. Ножка почти зажила. Оставаться один дома по-прежнему не соглашался, да и Женька не настаивала, помня, чем может закончиться любой поход. К тому же она привыкла к Павлику рядом, даже в булочную ходить одной было бы неприятно.

– Давай сходим за дровами, мало осталось.

Женька стороной обходила район Сытного рынка, к тому же, боясь заблудиться, даже на проспект Карла Либкнехта не отваживалась ходить. И к больнице Эрисмана, что совсем рядом с их нынешним пристанищем, тоже не заглядывала, слишком много трупов валялось рядом. Пеленашек свозили к больницам сотнями, санитары едва успевали вывозить страшный груз на кладбища. А Левашовский напоминал о крысином водопое…

Вот и оставалось ходить по Кировскому проспекту, либо в сторону парка имени Ленина, либо в другую сторону через мост. Там иногда удавалось подобрать что-то деревянное. К тому же она старалась надолго не уходить, вдруг дядя Миша придет, как в прошлый раз, всего на полчаса?

Пока перебивались…

Женя замерла, остановился и Павлик, не понимая, что могло так испугать его спасительницу, ведь не было обстрела, не рвались снаряды, а что ледяной ветер, так он все время такой.

А Женя не могла поверить глазам: впереди шла… ее мама! Мамину беличью шубку, а главное, шапочку с черным кокетливым хвостиком сбоку она узнала бы даже с закрытыми глазами. Этот хвостик пришлось пришить, когда стало ясно, что шапка начала расползаться от старости. Бабушка отпорола хвостик от рукава своей шубы и пришила к шапочке, чтобы скрыть самую крупную прореху. Получилось очень симпатично.

Женя помогала бабушке, а потом любовалась мамой, когда та, вернувшись с работы, крутилась перед зеркалом и нахваливала золотые руки Ирины Андреевны.

– Мама! Мамочка!

Она бросилась вперед, с ужасом понимая, что догнать женщину не удастся. Это было словно во сне, когда ты бежишь, а двигаться быстро не успеваешь.

Но женщина услышала крик и обернулась.

Нет, это была не мама, не Елена Ивановна. Чужая женщина ждала, пока Женька подбежит, с удивлением глядя на девочку. Чужая…

Женя не дошла до нее несколько шагов, замерла, только через пару мгновений сумела прошептать:

– Обозналась…

– Бывает, – согласилась обладательница шубки и шапочки, повернулась и пошла дальше своей дорогой. Она не в валенках, а в таких же кокетливых, как шапочка, ботинках. Ей ни к чему тепло одеваться, неподалеку ждала служебная машина…

Женщина села в машину, а Женька без сил опустилась прямо на снег, не обращая внимания на усиливающуюся метель. Горло сдавил спазм, злые слезы никак не могли пролиться из глаз.

Она не обозналась, шубка и шапочка были мамины, просто теперь их носила женщина, выменявшая кокетливый наряд на еду. Мамы больше не было, а ее вещами пользовалась другая.

Женьке хотелось свернуться калачиком и уснуть в этой ледяной метели на снегу, но рядом топтался замерзший и голодный Павлик, для которого она была единственной защитой и надеждой на жизнь. Если в снегу уснет Женька, то погибнет и Павлик…

А может, лучше так? Лучше уложить его рядом в сугроб и уснуть вместе?

– Эй, ты чего, сил нет идти?

Над Женькой склонилась неопрятного вида женщина со странным блеском в глазах. Кто сейчас опрятен, кроме той вот, которую Женя приняла за маму?

Отвечать не хотелось, но старуха хищно оскалилась:

– Ты полежи, девонька, полежи, отдохни. А ты пойдем со мной, я тебе конфетку дам. Хочешь конфетку?

Это говорилось уже Павлику, которого старуха схватила за руку и потянула за собой.

Женька вдруг сообразила, кто перед ней. О людоедах говорили много, они даже подозревали в этом соседку Пети, но теперь Женя встретила настоящую. Девочка вскочила и вцепилась в Павлика с другой стороны:

– А ну отпустите его! Отпустите моего братика!

Силы были неравны, а темная подворотня совсем рядом, и на улице пусто.

Но сдаваться Женька не собиралась, она принялась орать что есть сил и пинать старуху ногами:

– Пошла вон, людоедка проклятая! Помогите! Людоедка!

Из снежной пелены вынырнула какая-то женщина, из подворотни еще одна…

Женьке показалось, что это старухины сообщницы. Их трое, а она одна. Но старуха все же выпустила рукав Павлика, Женьке удалось спрятать малыша себе за спину. Теперь девочка стояла, ощерившись, словно тигрица, защищающая свое потомство:

– Не отдам.

Женщины отбирать Павлика не собирались, напротив, они набросились на старуху, сбили с ног и принялись пинать с криками:

– Попалась, ведьма!

Прибежали еще девушка с женщиной, присоединились к первым двум. Из криков стало понятно, что старуху ловили давно, но схватить не удавалось.

Женя не стала дожидаться, когда родные маленьких жертв людоедки расправятся со старухой, потащила Павлика домой:

– Пойдем быстрей, чтобы еще кто не съел.

Дров они в тот день так и не нашли…

На следующий день Павлик вдруг принялся капризничать, не желая выходить даже за хлебом. Но у них не выкуплен хлеб на сегодня, а задним числом его не продавали!

Устав убеждать малыша, что не выпустит его руку из своей и никуда, кроме ближайшей булочной, они и шагу не сделают, Женька даже разозлилась:

– Ну и оставайся здесь один с крысами! А я пойду. Нам надо поторопиться, окажемся в хвосте очереди – никакого хлеба не достанется, а идти на Левашовский я не могу.

Павлик еще посопротивлялся, но наконец позволил одеть себя и замотать до самых глаз платком.

Таща его вниз и со двора за руку, Женька ворчала:

– Вот придем теперь позже всех. Ничего не достанется…

Как и многие, она давно не обращала внимания на артобстрелы: если по каждому поводу прятаться в бомбоубежище, так оттуда лучше не выходить совсем. Стреляли немцы часто, ленинградцы знали, что артобстрела не будет только во время обеда на немецких позициях, а тот четко в срок. Этим пользовались, подгадывая передвижения на этот перерыв.

Но сейчас не перерыв, и район обстреливали. Ну и что, если надо в булочную, то никакие снаряды не заставят сидеть в подворотне. Разве это объяснишь Павлику? Вообще-то он не капризничал, послушно одевался и шел, вцепившись в Женькину шубу. Наверное, здорово напугала та тетка-людоедка.

Повернув за угол, чтобы перейти дорогу к булочной, Женя встала как вкопанная – на месте булочной дымящийся развороченный угол, а на то, что недавно было очередью за хлебом, лучше не смотреть вообще!

Не в силах вынести ужаса увиденной картины, Женька плюхнулась прямо в сугроб. Если бы Павлик не капризничал и они отправились пораньше, то сейчас…

– Пав-влик…

У нее стучали зубы.

Хлеб в тот день они не выкупили, но было не до хлеба или еды.

Крыса становилась все наглее. Она, видно, не была столь голодна, чтобы нападать сразу, крысам еды хватало. Эта тварь ходила кругами, скреблась, топала по коридору за хлипкой дверью, словно сужая круги. Из-за этого было невозможно спать, страшно выходить куда-то. Женя постоянно держала под рукой кочергу, мало надеясь, что с крысой удастся справиться. Одиннадцатилетняя истощенная от голода девочка не собиралась отдавать крысам свою жизнь и жизнь маленького Павлика, но уже понимала, что бой может проиграть.

А потом их стало две. Вторая крыса была наглее и больше, она не желала выжидать, когда можно будет просто войти и вцепиться зубами в кого-то из детей, она хотела сделать это немедленно! Крыс уже не пугал стук или швыряние в дверь чего-то тяжелого. К тому же Женя поняла, что может сама разбить дверь, и тогда твари пролезут в кухню вообще беспрепятственно.

– Дядя Миша, где же ты?!

Женя решила подлить масла в коптилку и с ужасом обнаружила, что его почти нет! Остаться еще и без света? Крошечный огонек коптилки почти ничего не освещал, но сам огонек теплился, словно надежда на жизнь. Последняя надежда.

– Без света дядя Миша нас вообще не найдет.

Женя вдруг с ужасом сообразила, что это они с Юрой легко нашли черный ход и дверь в кухню, а дядя Миша мог и не найти! Конечно, в полной темноте черной лестницы он мог просто не разглядеть, не понять, что за дверью кто-то живет!

Женя попыталась взять себя в руки и рассуждать спокойно. Бабушка всегда учила, что, прежде чем паниковать, нужно сделать три глубоких вдоха и объяснить себе, почему для паники нет причин:

– Если это не поможет, тогда паникуй.

Юра сказал, что дядя Миша не раз возвращался домой именно этим ходом, значит, он точно знает, где дверь, и находил ее в темноте. Ну или на свету при включенной лампочке, но все равно знает, где искать.

Вот и успокоилась, даже трех доводов не понадобилось.

Но объяснение не добавляло масла в коптилку. Конечно, это не масло, не керосин…

При мысли о керосине Женя воспрянула духом. Конечно, Юрка обливал коридор квартиры Павлика керосином! Там оставалось в большой бутылке, это Женя помнила точно. Но как сходить в квартиру Павлика? Открыть дверь в свой коридор, значит, впустить проклятых крыс.

А идти нужно, можно полить керосином кухонную дверь, на время отпугнет этих тварей, а там придет дядя Миша…

– Или война кончится, – невесело усмехнулась Женя.

Придется идти через парадную. Что если там живут другие люди? Ведь в уцелевшие квартиры подселяли тех, у кого дома разбомбили. Но другого выхода все равно не было.

– Пашка, пойдем к вам в квартиру. Там керосин есть, чтобы в коптилку добавить.

Павлик привычно кивнул. Рядом с Женей он уже не так боялся даже крыс в своей квартире.

В парадной они не встретили никого, на лестнице, как и во многих домах Ленинграда, обледенелой и залитой нечистотами, тоже. Последний лестничный пролет к пятому этажу был чистым, просто на верхней площадке никто не жил, не ходил за водой, не выбрасывал на площадку мусор, который не в силах вынести.

Дверь в квартиру Павлика приоткрыта, хотя они с Юркой ее плотно прикрыли. Но она могла распахнуться и от сквозняка, окна-то разбиты.

А у их двери что-то стояло. Это что-то…

Женя метнулась, сколько хватило сил, к квартире. Но не к тому, что совсем недавно было вещмешком, а теперь стараниями крыс превратилось в рвань, а к надписи на самой двери.

Под красным карандашом Юрки было добавлено, видно, куском штукатурки:

«Приходил. Дома не застал».

Женя скорее догадалась, что именно написано, чем прочитала, но главное, дата – день гибели Юрки!

Это означало, что дядя Миша приходил, когда они ходили на рынок, но забыл или не смог найти запасной вход. Значит, больше не придет, значит, надежды нет.

Откуда Женьке знать, что приходил не сам дядя Миша, а его друг Егор, которому поручено забрать детишек и доставить на Ладогу, а если те уже в детском доме, то хоть отдать продукты. Егор понятия не имел о втором входе в квартиру, он долго стучал и звал Юрку, а потом, не найдя никого и в соседней квартире, написал свое послание и оставил вещмешок в надежде, что Юрка обнаружит продукты скоро. Буеристов расформировывали, ведь наступала весна, а сани под парусом двигаться в воде не могли.

Женя второй раз в своей жизни разминулась со счастливой судьбой. Не пойди они тогда на рынок, могли услышать стук Егора и спастись. И Юрка не погиб бы…

Женя сидела прямо на ледяном полу площадки и рыдала. Не меньше несостоявшейся встречи с дядей Мишей ей было жалко сожранных крысами продуктов. Зубам этих тварей не поддалась только банка тушенки. Рядом стоял закутанный до глаз Павлик и тихонько гладил ее по голове. Когда Женя бросилась вперед, Павлик от неожиданности выпустил ее шубейку и упал. Он больно ударился, расплакался, но, увидев слезы своей спасительницы, чего не бывало никогда, реветь перестал и принялся успокаивать Женю.

Сколько они так сидели, неизвестно. Выплакав все слезы, которые берегла с самого начала войны, Женя поднялась, сунула в карман оставшуюся нетронутой крысами тушенку и отправилась с Павликом в их квартиру за керосином. Кроме половины бутылки керосина им удалось разыскать вполне приличную лампу без стекла, а еще сломанную ножку стула.

Надо бы еще дверцы шкафа поломать, и книги оставались, и даже спички! Спички и пару книг Женька тоже прихватила с собой, а за дверцами от шкафов решила прийти завтра. Остававшаяся еще у них банка тушенки давала надежду на жизнь на некоторое время. Уже весна, пусть и ледяная, а весна – это спасение, это победа жизни над смертью, как им твердил Станислав Павлович.

Горечь сознания, что ждать больше некого, смешивалась с радостью из-за добытого богатства.

Но радость погасла, стоило им вернуться в свою кухню.

Первое, что увидела девочка – здоровенная дыра, проделанная крысами в двери в коридор. Пока Женя ходила в квартиру Павлика, серые твари времени не теряли. Женин визг и брошенная в их сторону книга крыс не очень-то испугали, они одна за другой спокойно перебрались в дыру и затопали по коридору.

Второй раз за день Женю охватило отчаянье. Защиты от здоровенных крыс никакой, они с Павликом не справятся. Не убили голод и холод, так сожрут эти серые твари!

И все-таки Женя приняла меры, она приказала Павлику остаться у входной двери, щедро смочила керосином тряпку и заткнула ею дыру. Потом подумала, протолкнула тряпку на ту сторону, смочила еще одну и уже эту пристроила в дверь. Хоть на время твари не сунутся.

По кухне поплыл резкий запах керосина, керосин был хороший, довоенный…

– Только спички не хватает, – пробурчала Женя. И это было правдой, стоило одной искре попасть на ее руки или на тряпки, выскочить из огня уже не успеют.

Остатки керосина были налиты в лампу, свет показался таким ярким, что Павлик даже зажмурился. Женька поспешно убавила фитиль, нельзя израсходовать весь керосин за один раз. С трудом задернула тяжелое одеяло светомаскировки, приказала Павлику раздеваться.

Она уже не раздумывала над тем, что делает и зачем, просто растопила печку, воду для еды налила в кастрюлю, а для мытья в большой таз, выложила в миску тушенку, отделила ложку для супа, а остальное тоже поставила греться. Павлик только блестел глазами.

– Сейчас мы с тобой вымоемся и наедимся. Как до войны, да?

Малыш кивнул. Женька подумала о том, понимает ли он вообще, что происходит? Сознает ли, что мамы, папы и щедрых родственников, для которых Павлик был единственным баловнем, уже нет, что за тонкой дверью страшные крысы, защитить от которых Женька его просто не в состоянии, потому что и сама не сможет защититься? Что больше нет надежды на приход дяди Миши и спасение на Большой Земле? Почему-то подумалось, что они могут так и не увидеть буера – саней под парусом, летящих по льду Ладожского озера.

От печки по кухне разлилось тепло.

С безумной щедростью Женя подкладывала и подкладывала дрова, пока не стало совсем тепло, а вода даже слишком нагрелась. Потом сняла с Павлика всю одежду и отправила ее в огонь, там слишком много вшей, чтобы просто травить. Вши затрещали в огне, лопаясь. Они были откормленные, сытые… И как только умудрялись пить кровь у таких, как Павлик, – тощих до синевы?

Налила в большой таз воды, старательно вымыла малыша, не жалея золы. Долго терла ему волосы, выгоняя вшей, потом растирала полотенцем, одевала в чистую одежду, не обращая внимания на скулеж, натерла голову керосином.

От тепла и горячей воды Павлик почти засыпал в ее руках.

– Эй, ты не спи, сейчас кушать будем.

Но мальчишка заснул.

С трудом перетащив его на один из столов подальше от вороха тряпья со вшами, Женя подложила еще дров и принялась вылавливать насекомых из таза, в котором мыла Павлика. Нужно вымыться и самой, а воды маловато. Это даже хорошо, что Павлик заснул, Женя также терла себя золой, полоскала волосы и смазывала голову керосином.

Потом она отправила в печку и всю их нехитрую постель, убрала все, что смогла, в кухне.

– Словно к смерти готовлюсь…

Женя помнила, как, тяжело заболев, мылась и убирала в доме их старенькая соседка по даче бабушка Фрося. На вопрос, зачем это делает, ответила, что готовится к смерти, нужно чистой предстать.

Женька возразила сама себе:

– Мы еще поживем.

Она не задумывалась, что будет дальше, жизнь просто не оставила выбора. Ни еды, ни надежды, зато крысы, которые скоро найдут новый лаз вместо заткнутого тряпкой с керосином…

Павлик проснулся только утром. Печь уже остыла, но суп и тушенка стояли в горячей золе. У Жени не хватило духа съесть что-то без Павлика. Они поели, могли бы съесть все, но Женя помнила предупреждение о сжавшемся желудке и не дала много. Потом вынесли грязную воду, еще поели, полежали на теплой печке, поспали.

Вечером Женя сожгла остатки всего, что могло гореть, даже книги, которые принесла. Впервые за несколько месяцев она не экономила, не жалела. За дверью снова топали крысы, было ясно, что завтра-послезавтра они появятся в кухне. Керосина оставалось на донышке, потому лампу заменила коптилка, тушенки на один раз. Было еще сгущенное молоко, но эту банку Женька почему-то не открывала.

Ночь проспали на теплой печке, утром умылись роскошно теплой водой, доели тушенку, Женя одела Павлика и оделась сама, скомандовала:

– Пора.

Она не говорила Павлику и даже сама себе не объясняла, куда именно пора.

Уже собравшись уходить, Женя достала небольшое фото со смеющимся другом, завернула в листок из книги и старательно спрятала поглубже за пазуху. Она не могла даже в таком виде оставить Юрку на съедение серым тварям.

– Ну, пойдем!

Павлик послушно шагнул за ней на лестницу.

Уже завернув за угол, Женя вдруг вспомнила:

– Я наш список забыла!

Она постояла несколько секунд и потянула Павлика вперед:

– Я снова всех вспомню. Всех-всех, и твоих родных тоже, пусть без имен, но вспомню.

Двое детей побрели дальше, старательно обходя самые большие сугробы. Город еще лежал скованный мартовской стужей, зима в том году выдалась очень долгой и морозной.

Ленинград собирал детей, оставшихся без родителей. Их было много, так же много, как в годы Гражданской, – голодных, перепуганных, разучившихся улыбаться. Этих детей не могло расшевелить ничто, они собирали со стола хлебные крошки послюнявленными пальчиками, делили хлеб на несколько частей, прятали крошечные кусочки в спичечные коробки и съедали под одеялами в своих постелях, как привыкли делать за страшные зимние месяцы. Эти дети отказывались мыться и даже раздеваться, норовили встать ближе к печке, оттесняя друг дружку, плакали по любому поводу и без него и совсем-совсем не улыбались.

Страшные месяцы первой блокадной зимы превратили малышей в старичков, и было непонятно, вернется ли к ним если не детство, то хоть какая-то живость. Требовалось время, очень много времени и доброты, чтобы отогреть эти заледеневшие в блокадную стужу детские души.

Во множество вновь образованных детских домов принимали всех без отказа. Если ребенок приходил и говорил, что остался один, если его приводили сердобольные соседи или специальные бригады, которые уже начали обходить квартиры ленинградцев, выявляя обессиленных и нуждающихся в помощи, его просто оформляли, не спрашивая документы. Многие дети были так слабы или растерянны, что оказывались неспособны назвать свои имена и фамилии. Некоторым матери успевали перед своей смертью написать или даже вышить данные, чтобы не потерялся, чтобы после страшной войны нашел кто-то из родственников, да и просто чтобы знали, как зовут малыша. Но скольким и имена давали заново, и год рождения определяли на глаз. А как определить возраст ребенка, у которого на обтянутом кожей лице только и остались старческие глаза, полные невыразимой муки?

Когда приходили братья и сестры, было проще, потому Женю с Павликом приняли без вопросов и записали, как назвала. Она и сама не могла бы объяснить, почему записала Павлика Титовым. Наверное, потому, что настоящая фамилия была теперь не важна. Павлик не возражал, он не согласен только с одним – необходимостью хоть на миг отпустить подол Женькиной шубейки. Никакая сила не могла заставить малыша разжать пальчики!

– Братика нужно к младшим, он совсем маленький, – осторожно заметила записывавшая их женщина и, словно извиняясь, добавила: – Их там кормят лучше.

Но Женя возразила:

– Он со мной. Или мы уйдем.

И что-то такое было в глазах этой девочки, что заведующая детским домом вздохнула:

– Пусть к нам идут вместе. Нас эвакуируют послезавтра, пусть вместе едут.

Павлик не просто не отходил от Женьки, он по-прежнему не выпускал край ее платья. Спали вместе, ели из одной тарелки, пили из одной кружки.

Глядя на них, таких разных и похожих одновременно, воспитатели качали головами:

– Видно, много пережили вместе.

Женька берегла Павлика, как могла, недоедала, подсовывая ему лишние кусочки, пока это не заметила воспитательница.

– Ешь и сама, всем хватит.

Но в то же время Женя строго следила, чтобы Павлик не переедал, чтобы умывался по утрам и даже чистил зубы пальчиком за неимением зубной щетки.

И снова воспитательницы дивились.

Их не эвакуировали послезавтра, пришлось прождать еще неделю, лед на Ледовой трассе начал таять, и на этом берегу скопилось слишком много людей, чтобы туда тащить еще и детские дома. Скопились из-за того, что на время эвакуация была просто приостановлена! Руководству города показалось, что блокаду вот-вот прорвут, по Ледовой трассе доставили продовольствие, к тому же скоро весна, значит, станет полегче. Полегче стало, а вот блокаду прорвать не удалось, и много времени было потеряно, тысячи жизней не спасены.

На эту неделю Женьку и Павлика определили в стационар. У обоих была дистрофия. Там их тоже устроили вместе на одной кровати.

В стационаре было тепло, пусть не как когда-то до войны дома, но хоть шубу снять можно, а еще их кормили…

В первый же день, получив на двоих целые две тарелки манной каши на молоке, пусть жидкой, но с маслом, Женька чуть не расплакалась. Она терпеть не могла манную кашу, да и кто из детей ее любит. Но это до войны, а теперь… показалось, что ничего более вкусного на свете не существует!

Борясь с искушением проглотить содержимое тарелки, а потом вылизать и саму тарелку, она осторожно подцепила на кончик ложки немного каши и отправила в рот:

– Павлик, делай, как я.

Малыш, уже поверивший, что Женька его не бросит, и переставший держаться за полу ее платья или шубейки, глаз со своей спасительницы все же не отводил и подчинялся беспрекословно. Он тоже взял каши в рот самую чуточку и так же счастливо зажмурил глаза, смакуя лакомство.

Глядя на них, соседка справа поступила так же, растягивая давно забытое удовольствие от еды. А вот мальчишка с другой кровати проглотил свою порцию мгновенно и теперь жадными глазами поедал Женькину порцию, сопровождая взглядом каждую ее ложечку.

Женька помнила, что при дистрофии сразу много есть нельзя, усохший желудок не справится и может случиться заворот кишок. Об этом им с Юркой не раз твердила Елена Ивановна. Кроме того, сразу съесть всю порцию было преступлением, ее же можно растянуть и смаковать долго-долго. Но Женя не выдержала голодный взгляд соседа и щедрой рукой отделила ему половину своей оставшейся каши:

– Возьми. Только не спеши, ешь медленно-медленно.

Он попытался, тоже подцепил кашу на кончик ложки, отправил в рот и посмаковал, потом второй раз, а потом… стоило Женьке отвернуться к Павлику, как отданная каша стремительно исчезла в желудке бедолаги-соседа.

Женя с Павликом растянули свою почти до ужина, когда им дали вдоволь почти сладкого чая и по куску хлеба! По блокадной привычке Женя разделила их с Павликом куски на несколько крошечных кусочков, позволив малышу брать по одному и отщипывать и от такой малости по крошке. Медсестра, присматривавшая за их палатой, дивилась:

– Какая разумная.

Ужин тоже получился роскошным – остатки обеденной каши, хлеб и сладкий чай… ммм…

Женька старалась не смотреть на соседа, который снова проглотил свой хлеб одним махом. Не отнимать же. Да и своим делиться она больше не собиралась.

Но кто-то поделился, вернее, мальчишка, убедившись, что его соседка с другой стороны впала в полудрему, живо проглотил и ее кусочек. Совсем немного, но вполне достаточно для дистрофика. Ночью Женя проснулась от тихих стонов. Обычно дистрофики, съевшие слишком много, умирали в страшных мучениях и с криками, у этого ребенка сил кричать не было, он лишь ныл, закатив глаза.

Пришедшая на зов медсестра тут же отправила мальчика в больницу, но было бесполезно. Далеко не всех удавалось спасти, в стационарах умирало немало тех, кто не смог совладать с собой и не слушал советы.

А потом им давали суп… и пшенную кашу с настоящей котлетой! Умом Женька понимала, что и суп больше похож на водицу, и котлета совсем не похожа на настоящую, но ведь и это казалось немыслимой роскошью. И снова она требовала от Павлика смаковать кашу по крупинке, а котлету и вовсе перетирать во рту, пока не растворится.

И до отвращения пахнущий смолой кисловатый напиток пила сама и приказывала Павлику полоскать им рот, прежде чем проглотить.

Медсестры не могли нарадоваться: вот ведь умница, сама правильно поступает, своего братишку так же заставляет, и другие дети, на них глядя, повторяют.

Счастливая сытая неделя в стационаре пролетела как-то удивительно быстро, в детский дом они вернулись с запасами – Женька бережно откладывала кусочки хлеба в тряпицу, понимая, что пригодятся. В первый же вечер этот сверточек у нее украли. Обнаружив пропажу, Женька сначала едва не избила тощую до синевы девчонку, похитившую еду, но потом подумала, что той не повезло попасть в стационар, потому честно было бы поделиться, ведь и бабушка, и Станислав Павлович учили думать сначала о других, а потом о себе.

Еще через день объявили, что детский дом все же вывезут на Большую Землю, и стали готовиться к отъезду.

– Титовы… Женя и Павел… Павлик, наверное, мал ведь еще. Так и запишем: братья Титовы Е. и П.

Она очень старалась, эта вчерашняя старшеклассница, выводя каждую фамилию в списке детей, которых завтра повезут на Ладогу в Осиновец и оттуда в Кобону.

В Осиновце и не разбирались – девочка или мальчик, все одеты, словно луковицы, ведь по ночам очень холодно, да и дети еще не отогрелись.

Приехавшая с одной из машин с той стороны воспитательница Антонина нервничала:

– Хоть бы не растаяло слишком. Мы сюда ехали по воде, когда колеса в воде, шоферу видно плохо, можно в воронку угодить.

Она была румяная и заботливая, старалась укутать, приободрить. Детдомовская воспитательница Евдокия Захаровна даже обрадовалась:

– Такой деток доверить не страшно, скорее сама под лед уйдет, чем их бросит. Женя, вы с Павликом к Антонине сядете. Еще Маруся, Толик и шестеро из другой группы. На той стороне разберемся.

Теперь уже молча кивнула Женька, она словно переняла у Павлика это умение – молча кивать.

Две основные группы ехали в автобусах, где было холодно, но хоть не так ветрено. Но туда всех не поместить, вот и пришлось часть детишек отправить грузовиком с Антониной.

Их машина оказалась сборной, детей в ней было немного, кроме того, сажали просто эвакуируемых. Люди долго ждали своей очереди, были измучены и злы на все и всех, но активно помогали Антонине принимать в кузов малышей. Женька с Павликом садились из детдомовских последними.

И тут произошла неприятная стычка, в которой Женя показала, что характер-то у нее остался, не замерз, не съежился от холода и голода.

Когда подошла их с Павликом очередь, какая-то тетка попыталась одновременно с детьми закинуть в кузов свой здоровенный мешок. Остановил ее водитель, подсаживавший людей внизу:

– Эй, мамаша, куда с мешком? Сказано же, чтоб без личных вещей. Тут людям места не хватит!

Женька не слышала, что та ответила, но водитель вдруг заорал, вытаскивая вперед Павлика:

– Да у меня выбор простой: или твой мешок, или вон он!

Объяснять не стоило, машины перегружены, мешок занимал место и весил не меньше Павлика. Дальше демонстрировать малыша Женька не позволила, подтащила его к кузову и трясущимися от слабости руками подняла наверх. Какой-то мужчина помог залезть ей самой. Но сесть на скамью у самой кабины, которую по требованию водителя отдали детям, Женька не успела. Несмотря на все возражения, тетка все же закинула свое барахло и шустро без чьей-либо помощи взобралась следом. Кроме мешка у нее был еще большущий рюкзак, что тянуло уже не на одного Павлика…

Женька спокойно перевалила предмет ожесточенного спора обратно через борт. Даже среди стоящего гвалта был слышен звон бьющегося стекла.

– Ах ты!.. – буквально задохнулась от возмущения «пострадавшая». – Там богемское стекло! Коллекционное! Музейное!

Женька вышвырнула следом и рюкзак и вполголоса произнесла:

– А здесь люди.

Услышали все, галдеж поднялся снова:

– Молодец, девонька!

Тетка полезла из кузова вниз собирать осколки, но на нее уже никто не обращал внимания. Погрузились быстро и как-то чуть смущенно.

Когда машина отъехала, на снегу остались не только та тетка, горюющая над мешком, но и несколько тюков, чемоданов и рюкзаков. Пристыженные люди не потащили с собой вещи, занимавшие много места.

Женька и Павлик сидели, прижавшись друг к дружке и к Игорьку, о котором давно говорили, что тот не жилец. Чтобы согреть Павлика, девочка запахнула малыша полой своей шубейки, прижала крепче. Так теплей и дует меньше. Уже понятно, что ехать будет тяжело, ледяной ветер, мороз и темнота…

А еще опасность. Несмотря на мороз, лед начал таять, машины ехали по подножки в воде, водители не закрывали двери, чтобы успеть выскочить, если вдруг полынья. А как те, кто в кузове? Об этом старались не думать.

Антонина решила проверить, хорошо ли укутаны дети, пробралась к каждому, поправила платки, укрыла еще одеялами. Женьке она только кивнула, девочка и сама со всем справилась, а вот у Игорька в растерянности замерла. Мрачное пророчество по его поводу сбылось, Игорек был мертв.

Девушка не успела ничего предпринять, машина тронулась, в грохоте кричать что-то водителю бесполезно, на трассе никто останавливать не стал бы. Антонина растерянно огляделась, видно, пытаясь понять, заметили ли смерть мальчика окружающие, прежде всего Женя. Кажется, не заметили. Но ведь Женька сидела к Игорьку вплотную…

– Ты не бойся. Он просто заснул крепко… Приедем, разбудим, – Антонина сделала неуклюжую попытку успокоить Женьку. Та буднично ответила:

– Да умер он.

Воспитательница растерялась. Эта девочка, кажется, не боится умершего? Хотела сказать, что сейчас остановит машину, попросит снять труп из кузова… но посмотрела в удивленные глаза Женьки и ничего говорить не стала.

Женя действительно недоумевала: эта румяная девушка с Большой Земли что, никогда трупов не видела?

Что-то поняла и Антонина, тихо поинтересовалась:

– У вас кто-то погиб, да? Мама?

Сквозь грохот кузова и свист ветра скорее догадалась, чем услышала Женькин ответ:

– Все.

Ледовую трассу через Ладогу назвали Дорогой Жизни. Но это позже, а тогда чаще звали просто Ледовой дорогой или хуже – Дорогой Смерти.

Для эвакуируемых Дорога Смерти начиналась еще на Чертовом мосту, как называли Литейный мост через Неву, который немцы бомбили нещадно, шла через Долину смерти – площадь перед Финляндским вокзалом, которой тоже доставалось, продолжалась до самого Осиновца без особой надежды добраться живьем, а уже потом по льду между полыньями под свист снарядов и ледяного ветра. Ладога никогда не жаловала людей, которые тревожили ее ширь, строптивому, холодному и ветреному в любое время года озеру безразличны людские судьбы…

Машины шли быстро и медленно одновременно. Если позволяла видимость и не было свежих ледяных прорубей от снарядов, спешили, но чаще приходилось лавировать между полыньями и торосами, чтобы не нырнуть на дно вместе с пассажирами.

Трассу то и дело чинили, разгребали снег, убирали ледяные торосы, размечали, меняя маршрут… На Дороге дежурили посты – регулировщицы, санитарки, просто помощницы. Придумали специальные фонари – подсвечивать воронки от снарядов или полыньи, но так, чтобы водители видели, а разведчики с самолетов нет.

И все-таки потери были огромны. Сколько машин ушло под воду вместе с людьми? На этот вопрос точного ответа не может дать никто, не до подсчетов было, спешили перевезти еще и еще, пока держал лед, пока была хоть малейшая возможность. На пронизывающем ветру, на морозе или по колено в ледяной воде обветренные, осипшие, обмороженные, настоящие герои Дороги Жизни держали трассу, чтобы прошла еще хоть одна машина, чтобы спасти еще десяток жизней ленинградцев.

Трассы были две – короткая и длинная. Короткая от Осиновца к Кобоне недалеко от берега, занятого немцами, под постоянным артиллерийским огнем, зато с более крепким льдом. Длинная – от немцев подальше, но там глубины больше, ветер сильней и лед тоньше.

Ладога всегда была озером трудным, непредсказуемым: из-за большого перепада глубин и розы ветров ледостав там ранний, а ледоход поздний, ладожский лед по Неве идет, когда уже черемуха цветет, но в ту страшную зиму люди благодарили мороз, державший лед и в мае. Если бы только не обстрелы…

Ближняя трасса всего в десяти километрах от берега, то есть от немецких позиций, а у немцев всегда была хорошая дальнобойная артиллерия. Тем, кто организовывал трассу, приходилось решать нелегкую задачу – либо подальше от берега с риском провалиться под лед или застрять в бесконечных торосах на морозе, либо ближе к берегу, где лед толще и глаже, но долетают артиллерийские снаряды.

Подальше от берега шли бензовозы. Их нельзя пускать рядом с людским потоком, чтобы из-за попадания снаряда не превратились в факел сами и не угробили всех, кто окажется поблизости. До того времени, когда в 1942 году водолазы протянули нитку трубопровода по дну озера, топливо в город приходилось возить вот так – с риском для всех и малыми порциями.

О Дороге Жизни написано и сказано очень много и, несмотря на любые преувеличения, никогда подвиг тех, кто на ней работал или даже просто ее преодолел хотя бы в одну сторону, не сможет быть оценен сполна. Чтобы оценить, наверное, нужно там побывать.

Чтобы по достоинству оценить подвиг всего блокадного Ленинграда, нужно испытать все самим. К счастью, у нас нет и не будет такой возможности. Но и пережившие блокаду хотели бы одного: чтобы это никогда ни с кем не повторилось!

Женька сидела, прижимая к себе Павлика и безучастно размышляя о том, что, кроме вот этого малыша, у нее и впрямь никого на всем белом свете не осталось. Как и у него, кроме нее, никого нет.

Даже когда машина резко вильнула, уходя от полыньи, и пассажиры невольно в ужасе закричали, а потом идущая впереди машина провалилась и все снова визжали, Женька сидела, молча сгорбившись. Ее трясло, тело горело, а голова гудела и раскалывалась. Павлику даже понравилось, он прижался к горячей, словно печка, спасительнице и… заснул. Вряд ли малыш понимал, что происходит, крики окружающих пугали, но Женя-то сидела тихо, значит, все в порядке. Рядом с ней Павлику ничего не страшно.

А у Женьки перед глазами плыли лица тех, кто из ее родных и знакомых не дожил до возможности переправиться на Большую Землю, не дожил до весны, – мамы, папы, бабушки, Станислава Петровича… Тани… тех, кого любила или недолюбливала… знала хорошо или едва-едва… с кем здоровалась во дворе, сидела за партой в школе, кого видела у мамы в больнице… и, конечно, Юрки, который помог выжить ей самой, когда осталась одна.

Все что-то шептали, говорили и даже кричали Женьке, но сквозь вой ветра, грохот и шум в собственной голове она никак не могла разобрать. Поняла только Юркин наказ: доживи до весны и запомни.

– Я запомню, Юр, не забуду.

Жизнь продолжается…

На Ледовой трассе работали без остановки и отдыха более четырех тысяч полуторок, четверть из них либо провалилась под лед, либо попала под вражескую бомбу или снаряд. И все равно, едва дождавшись разгрузки и новой погрузки, водители раз за разом отправлялись в свой смертельно рискованный путь – по 4–5 раз за сутки. Двери у кабин сняты, несмотря на мороз, – чтобы успеть выскочить в случае ухода под лед.

Их машина добралась до берега, а вот две другие и автобус, в который не поместились Женька с Павликом, просто ушли под воду.

Женя сильно простыла, была в горячке, почти не понимала, что происходит, как долго они едут и почему все кричат. Хотя это-то понятно – от страха, особенно когда шедшая перед ними машина угодила в свежую полынью.

Наверное, на том берегу она все же легла бы в сугроб и заснула вечным сном, но рядом был Павлик. Он ничего не просил, давно отвык канючить или требовать, привычно держал рукав Женькиной шубейки и молчал.

В Кобоне всех, кто добирался живым с ленинградского берега, принимали сначала в местном храме. Оттуда вынесли всю церковную утварь, поставили несколько буржуек, соорудили нары. В тесноте да не в обиде.

За зимние месяцы местные привыкли к потоку беженцев, привыкли и к необходимости хоронить десятками, и к тому, что эвакуированных кормить сразу нельзя. Это было самым трудным. Как не протянуть кусочек хлебца ребенку, у которого на лице одни голодные глаза остались, как не дать миску с кашей? Самим не сытно, но делились последним. Но это последнее, предложенное от души, могло стать гибелью, как и выдаваемый эвакуируемым паек. Как удержаться человеку, не видевшему уже несколько месяцев больше двухсот граммов черного, похожего на замазку хлеба?

Не успели ступить на берег, как раздался гул самолетов и крик:

– Воздух!

Люди бросились кто куда, большинство в небольшой лесок или в храм. Конечно, это «бросились» выглядело странно, обессиленные беженцы из последних сил ковыляли под хоть какое-то прикрытие.

Антонина потащила детей к храму:

– Туда! Скорее!

Женька никак не могла осознать: если это тыл, то почему снова бомбы с неба? Кажется, спросила, поскольку Антонина пояснила:

– Здесь не тыл, а прифронтовая территория. А Кобону бомбят все время. Только храм не трогают.

– Почему?

Девушка пожала плечами:

– Кто их поймет?

Объяснение было простым: местный храм отличался своим куполом, затейливо отделанным разноцветными стеклышками, он горел на солнце, словно радуга. Прекрасный ориентир для летчиков, зачем же разрушать?

А Кобону действительно бомбили нещадно. Немцы прекрасно знали, что именно туда прибывают преодолевшие ледовую трассу машины, там собирается груз для Ленинграда. Был день, когда на небольшой поселок немцы сбросили сто семьдесят авиационных бомб! Едва ли в Кобоне имелось такое количество домов.

В Кобоне существовал госпиталь, но полыхавшую из-за температуры Женьку, а с ней и Павлика забрала к себе домой местная жительница:

– Сейчас мы ее в баньке попарим и будет как новенькая.

«Сейчас» не попарили, для начала чем-то напоили и уложили спать на горячую печь.

Давно не видевшие такого тепла дети заснули тут же и проспали до полудня. Проснулись от взрывов снарядов – немцы снова бомбили Кобону. Пришлось спускаться в погреб.

Хозяйка дома заботливо укутывала Женьку с Павликом:

– В погребе холодно, но теплей, чем на улице. Потерпите маленько, они сейчас улетят, эти проклятые немцы. Я вам пока лучину зажгу для света, она горит неярко, но все ж горит.

И снова Женька смотрела с недоумением, в погребе было куда теплей, чем в любой даже отапливаемой ленинградской квартире, а теплый огонек лучины ничуть не хуже коптилки. А что разрывы бомб…

Нет, с этим Женька смириться не могла. Пока вокруг рвутся снаряды, никакого покоя не будет. Потому, когда на следующий день появилась возможность с чужим детдомом уехать дальше в тыл, согласилась, не раздумывая.

Они долго ехали в теплушке, простаивая при малейшей опасности, пока находились в зоне действия немецкой авиации. Двигались в основном ночью, а на день вагоны расцепляли и оставляли где-то в перелесках, запрещая открывать двери, чтобы не выдать присутствие внутри людей. Вагоны должны выглядеть брошенными, отцепленными, чтобы, даже если немецкий летчик заметит среди деревьев, не начал бомбить. К тому же немцы предпочитали не тратить бомбы на одиночные вагоны. Другое дело целый состав…

Питание было плохим, но куда лучше, чем в Ленинграде. Подсовывая кусочки Павлику, Женька сама слабела с каждым днем. Когда добрались до места (детдому просто выделили корпуса бывшего пионерского лагеря в лесу, остальное предстояло сделать самим), их с Павликом сразу поместили в лазарет. Павлику это помогло, а вот его спасительнице нет.

Дистрофия сделала свое черное дело, война догнала Женьку далеко в тылу.

Ленинградские врачи столкнулись с дистрофией уже в ноябре и к декабрю, наученные собственным горьким опытом, знали, как ее лечить. Не выхаживали только тех, у кого последняя стадия, когда организм совсем не принимает пищу, но начинает словно поедать сам себя.

В первые недели попытка просто откормить дистрофиков приводила к их смерти в жутких мучениях, как было с соседом Женьки и Павлика по стационару. Женя это правило – есть по чуть-чуть – помнила, соблюдала и заставила Павлика соблюдать тоже.

В блокадном Ленинграде об этом поневоле знали, а вот в тылу нет, потому так много умерших было уже там – где безопасно и достаточно сытно. Умирали, будучи «закормленными».

Но дистрофия – это не только страшная худоба, это разрушение всего организма. Можно немного подправить вес, нарастить мышцы, но внутри голод уже сделал свое страшное дело. Это там, в блокадном Ленинграде, простоять несколько часов в очереди при минус тридцати и не заболеть было привычным, просто у организма имелись другие задачи по выживанию, он «не замечал» многое, что в других условиях было опасным.

А в тылу восприимчивость к любым неприятностям стала повышенной.

Так погибали многие уже вырвавшиеся из тисков блокады. Так умерла Таня Савичева, чей дневник знает весь мир (знает ли?).

Так умерла и Женя…

Она долго боролась, а когда стала слепнуть, потребовала тетрадку и карандаш.

– Письмо кому-то написать хочешь? – забеспокоилась санитарка. – Ты продиктуй, я напишу. Или вон Вера, она красиво пишет и грамотно, хотя всего в третьем классе.

– Нет, я сама. Мне многое записать надо. – Пресекая возражения, Женя твердо добавила: – Я Юрке обещала, что сама не забуду и другим не дам.

Она писала. Сумбурно, часто криво, продираясь сквозь застилающий глаза туман и страшную головную боль.

Когда поняла, что все равно не успеет, позвала Павлика:

– Жаль, что ты не умеешь писать и говорить. Но когда-нибудь научишься. А пока слушай меня внимательно и постарайся запомнить все-все.

Наверное, проще было бы и впрямь надиктовать кому-то, но это казалось кощунством.

– А еще сбереги фотографию Юркину. Это все, что у нас есть. И в Ленинград съезди, обязательно съезди. Его не сдадут, я знаю. После проклятой войны съезди.

Павлик кивал и кивал.

– Ты вырастешь большой и сильный, выучишься, будешь работать. Только никогда не забывай Ленинград и нас с Юркой. Обещаешь?

Павлик снова кивал, стараясь сдерживать слезы. Ему едва исполнилось четыре, но это по количеству прожитых лет, а вот по пережитому все сорок. У детей блокадного Ленинграда отняли не одно детство, у них и юности не было.

Женя дожила не только до весны, но и до начала лета, но болезнь все равно оказалась сильней…

Уже теряя сознание, Женька прошептала:

– Титовы кончились…

– Что? – наклонилась к бредящей девочке медсестра.

– Титовы умерли…

Но Женя ошиблась.

Когда в день рожденья Юрки, тот страшный день, санитарка, не пустившая Женю в операционную, вернулась к операционному столу, хирург вскинул усталые глаза:

– Кто?

– Дочка Елены Ивановны.

– А… у нее дом разбомбило, я отпустил посмотреть. Значит, дочка жива. Слава богу.

Саму Женькину маму они увидели только через два дня.

– Нашла вас дочка?

– Чья? – обомлела Елена Ивановна, только что вернувшаяся с Васильевского и развалин своего дома.

– Ваша дочка. Вас искала два дня назад.

– Как два дня назад?!

– Позавчера… Вы ушли, а она приходила как раз. Не встретились?! – ахнула санитарка, подхватывая начавшую оседать из-за потери сознания Женькину маму.

Елена Ивановна полгода искала дочь в Ленинграде.

Когда весной она добралась до детского дома, куда попали Женька с Павликом, тот уже эвакуировали. К тому же чуда не произошло – в списках эвакуированных значились братья Евгений и Павел Титовы.

Ни в одной больнице Женьки или Юры не оказалось, а проверить стационары Елене Ивановне не пришло в голову. К тому же стационары существовали только до мая, хотя успели подкормить многих.

Елена Ивановна сама тяжело болела, а потом эвакуировалась, смирившись с мыслью о потере всех близких. Она не вернулась в Ленинград и даже не приезжала туда, не могла ходить по улицам, где испытала столько горя. Все, что у нее осталось, – извещение о гибели мужа…

Была у Елены Ивановны одна тайна, даже не тайна, а то, что она считала грехом, преступлением души. В первые дни, разыскивая дочь, Женина мама увидела на улице одиноко бредущего маленького мальчика лет трех-четырех. Куда шел этот ребенок, почему был один? Остановиться бы, спросить, помочь, но мысли были заняты Женькой до такой степени, что не остановилась. Все годы до самой смерти Елена Ивановна корила себя за то, что не помогла, ясно же, что выжить малыш не мог. И гибель своей Женьки считала словно расплатой за материнское преступление.

А жизнь такого же мальчика спасли ее дочь и Юрка, не пройдя мимо одинокого Павлика.

Но это не все.

Лев Николаевич не погиб, он был тяжело ранен, попал к партизанам, воевал в отряде, потом снова в армии, был еще раз ранен и с боями дошел до Берлина.

Из Ленинграда сообщили, что дом разбомблен и его жена и дочь числятся среди погибших. Это же подтвердил и побывавший в городе сослуживец – вместо дома развалины, Елена Ивановна в госпитале больше не работает…

Они встретились на Пискаревском, эти двое мужчин. На скорбной аллее 1942 года оба искали Титовых, Павлик показывал сохранившуюся фотографию Юрки. Так делали многие в надежде, что кто-то кого-то узнает…

Лев Николаевич схватил Павлика за руку:

– Вы… откуда у вас этот снимок?!

Тот знаками показал, что не может говорить, и вдруг неожиданно для себя произнес:

– Ю… ка…

– Да, это Юрка Егоров. Вы его знали?

Павлик кивнул.

– …э… ня…

– Женя?! Женя Титова?! Она… она жива? Где она?

Павлик помотал головой. В руки Льва Николаевича перекочевала старая тетрадка – записки умирающей Жени.

Ветер трепал совершенно седые волосы Титова, пока тот сквозь слезы пытался разобрать неровные строчки, написанные дочерью и дополненные повзрослевшим Павликом.

На скромной могиле кладбища в небольшом русском городке всегда свежие цветы. Раньше их приносили двое мужчин, один из которых дал жизнь лежащей под плитой девочке, другому она жизнь спасла. Теперь цветы приносит семья Титовых.

Титовы не умерли, рядом с Павлом у могилы Жени и ее отца часто стоят его дети и внуки. Они тоже Титовы, и они помнят, что их отец и дед обязан жизнью Жене и Юрке, детям блокадного Ленинграда…

А на Пискаревском кладбище всегда звук метронома – мерный, ровный, словно знак, что все спокойно, что воздушных тревог или артобстрелов больше не будет, как реквием тем, кто не дожил до этого спокойствия, кто лежит в огромных братских могилах с обозначением всего лишь года захоронения…

Приложение 1

Блокадный словарь, составленный АИФ СПБ:

Берклен

Из-за отсутствия табака в городе ленинградцы изготавливали его самостоятельно из подручных средств. Берклен – это курительная смесь из опавших березовых и кленовых листьев. Их просушивали, перемалывали и начиняли полученным порошком сигареты и папиросы.

Выковыренные

Выковыренными называли людей, вывезенных из блокадного Ленинграда в другие города. Такое название прижилось благодаря созвучности со словом «эвакуированные».

Граммики

Граммиками ленинградцы ласково называли свой ничтожный паек – 125 г хлеба в сутки на человека. Блокадный хлеб более чем наполовину состоял из опилок, жмыха, целлюлозы и обойной пыли. Для большинства жителей осажденного Ленинграда этот хлеб был единственной пищей, и они съедали его, не теряя ни одной крошки.

Дистрофия Шротовна Щей-Безвырезовская

Даже под непрекращающимися артобстрелами в условиях страшного голода ленинградцы не теряли чувства юмора, что и помогало им выживать. Так, дистрофию – истощение, которым страдал каждой второй житель города, – очеловечили и придумали ей полное имя: Дистрофия Шротовна Щей-Безвырезовская. В то время шроты, измельченные и обезжиренные семена растений, служащие для корма животным, считались настоящим деликатесом, а о тарелке щей с говяжьей вырезкой оставалось только мечтать.

Дуранда

В первый год блокады в ленинградских магазинах еще продавался жмых – спрессованные бруски отходов, оставшихся от производства муки. Такие куски жмыха называли дурандой. Ее распаривали в кастрюле до консистенции каши или же запекали, добавляя в лепешки из дуранды последние остатки сахара: получались своеобразные конфеты. В самую страшную и голодную первую блокадную зиму дуранда спасла жизни сотен тысяч ленинградцев.

Коридор смерти

В январе 1943 года жители блокадного Ленинграда всего за 17 дней проложили на левом берегу Невы 33 км железной дороги, соединявшей осажденный город со страной. Блокадники строили мост через Неву, пока фашисты обстреливали их с Синявинских высот. Из-за повышенной опасности работ сами ленинградцы назвали прокладываемую дорогу Коридором смерти. В результате по этой железной дороге в Ленинград доставлялось 75 % всех грузов, а по Дороге Жизни через Ладогу – лишь 25 %. Один эшелон на железной дороге заменял полторы тысячи «полуторок». Однако к тому времени Дорога Жизни была уже воспета, поэтому о Коридоре смерти с его страшным названием знали только ленинградцы.

Кровавый перекресток

Кровавым ленинградцы называли пересечение Невского проспекта и Садовой улицы. В годы блокады здесь располагалась трамвайная остановка, поэтому это место очень часто подвергалось вражеским обстрелам. В августе 1943 года на Кровавом перекрестке в результате фашистской бомбежки погибли одновременно 43 человека.

Крючки

Во время блокады истощенных детей-дистрофиков, находящихся на лечении в стационаре, называли крючками. Из-за сильной потери веса маленькие дети худели настолько, что походили на обтянутые кожей скелеты, а их позвоночники выдавались вперед, что и повлекло за собой подобное сравнение.

Пеленашки

Пеленашками ленинградцы называли обернутые в простыни трупы, перевозимые жителями блокадного Ленинграда на санках к месту захоронения. Эти простыни и тряпки заменяли умершим гробы.

Повалиха

Первое время в блокаду ленинградцы варили кашу из отрубей. Такая еда была совершенно безвкусной, некалорийной. Кашу называли «повалихой» – считалось, что после употребления ее в пищу человека сразу же клонило в сон.

Сладкая земля

В первые дни блокады Ленинграда немцы сбросили снаряд на продовольственные Бадаевские склады, где хранилось 3 тысячи тонн муки и 2,5 тысячи тонн сахара. В результате бомбежки склады полностью сгорели со всеми запасами. Истощенные ленинградцы ели землю, пропитанную расплавленным сахаром, и продавали «сладкую землю» за большие деньги.

Хрусталь

Понятие «хрусталь» появилось в первую суровую блокадную зиму и не имело никакого отношения к благородному виду стекла или сервизу. Этим словом называли промерзшие и окоченевшие трупы, которые лежали на улицах блокадного Ленинграда.

Чертов мост

Литейный мост всегда пользовался в городе на Неве дурной славой: при его возведении погибли десятки, а потом он стал местом притяжения самоубийц со всего города. Когда фашисты начали беспрерывно обстреливать Литейный мост из-за его близости к Дороге Жизни, жители блокадного Ленинграда окончательно поверили в то, что мост проклят, и стали называть его Чертовым.

Хряпа

В годы блокады ленинградцы устроили своеобразный огород перед Исаакиевским собором: там они выращивали капусту. Правда, полноценные кочаны на площади не росли – выходили лишь отдельные зеленые листья, которые называли хряпой. В первую блокадную зиму хряпу солили и квасили, а во вторую – ели с постным маслом. Много хряпы собирали и на колхозных полях прямо под носом у гитлеровцев.

Долина смерти

Долиной смерти ленинградцы называли площадь Ленина и Финляндский вокзал. Именно отсюда начиналась знаменитая Дорога жизни, по которой в осажденный Ленинград доставлялось продовольствие и все необходимое для жизнеобеспечения города. Немцам было известно об этом, и они бомбили Финляндский вокзал практически круглосуточно.

Приложение 2

Короткая метеосводка на некоторые дни января 1942 года (взято из дневника доктора Дмитриева Д. К.):

«… Морозы стоят лютые и ежедневно почти одинаковые:

01.01–25 °С.

02.01–25 °С.

13.01–25 °С.

14.01–26 °С.

15.01–16 °С.

16.01–19 °С.

17.01–18 °С.

18.01–18 °С.

19.01–20 °С.

21.01–22 °С».

Морозы ударили еще в ноябре и «отпустили» только в апреле. За всю полугодовую зиму ни единой полной оттепели, лишь в декабре ненадолго повышение температуры.

А ведь по ночам доходило до – 40 градусов!

И это в городе без отопления, освещения, воды и еды и под беспрестанными бомбежками.

Из чего были сделаны люди, выжившие в таком аду?

Приложение 3

Список школ, которые работали во время блокады

25-я средняя школа – на 7-й линии Васильевского острова, в доме № 52.

27-я средняя школа – на 8-й линии Васильевского острова, в доме № 17.

33-я средняя школа – на 12-й линии Васильевского острова, в доме № 13.

47-я средняя школа – на улице Плуталова, в доме № 24.

50-я средняя школа – на Пионерской улице, в доме № 25.

85-я средняя школа – на Петроградской набережной, в доме № 2/4.

90-я средняя школа – на Зверинской улице, в доме № 35/37.

98-я неполная средняя школа – на улице Елизарова, в доме № 3.

105-я средняя школа – в Бабурином переулке, в доме № 5.

110-я средняя школа – на Костромском проспекте, в доме № 50/52.

114-я средняя школа – на Большой Озерной улице, в доме № 32.

122-я средняя школа – на улице Раевского, в доме № 32.

132-я средняя школа – на Покровской улице, в доме № 14.

148-я средняя школа – на улице Панфилова, в доме № 31.

155-я средняя школа – на Греческом проспекте, в доме № 21.

166-я средняя школа – в Прудковском переулке, в доме № 1/8.

205-я средняя школа – в Кузнечном переулке, в доме № 20.

206-я средняя школа – на набережной реки Фонтанки, в доме № 62.

207-я средняя школа – на улице Маяковского, в доме № 1.

216-я средняя школа – на набережной реки Фонтанки, в доме № 48.

221-я средняя школа – на улице Плеханова, в доме № 7.

222-я средняя школа – на улице Софьи Перовской, в доме № 5.

236-я средняя школа – на набережной реки Мойки, в доме № 108.

239-я средняя школа – на проспекте Рошаля, в доме № 12.

249-я средняя школа – на улице Союза Печатников, в доме № 26а.

251-я средняя школа – на проспекте Майорова, в доме № 40.

252-я средняя школа – на Крюковом канале, в доме № 15.

272-я средняя школа – на 1-й Красноармейской улице, в доме № 3/5.

280-я средняя школа – на Лермонтовском проспекте, в доме № 52.

316-я средняя школа – на Предтеченской улице, в доме № 30.

317-я средняя школа – на Мало-Детскосельской улице, в доме № 34.

319-я средняя школа – в Чернышовом переулке, в доме № 11.

321-я средняя школа – на Социалистической улице, в доме № 7.

329-я неполная средняя школа – на Смоленской улице, в доме № 20.

331-я средняя школа – на улице Бабушкина, в доме № 7.

333-я средняя школа – на Слободской улице, в доме № 3/5.

338-я средняя школа – на правом берегу Невы, в доме № 178/182.

356-я средняя школа – на Заставской улице, в доме № 9.

367-я средняя школа – на Тамбовской улице, в доме № 17.

Приложение 4

Как «прятали» Ленинград

Если посмотреть немецкие кадры аэрофотосъемки Ленинграда периода блокады, становится непонятно, как вообще город мог сопротивляться. Ленинград лежал в руинах.

Это было правдой, разрушений действительно очень-очень много, сотни тысяч погибших от бомбежек, артобстрелов, голода и холода. Очень много пожаров из-за зажигательных бомб, щедро сбрасываемых на город во время воздушных налетов.

Но не все так, как видели сверху немецкие летчики. Нельзя не сказать об одной хитрости ленинградцев.

Немцы не просто разбомбили Ковентри и Сталинград, эти города сгорели. Множество зажигательных бомб, каждая из которых способна вызвать пожар на чердаке старого дома, – настоящая беда для многих городов Европы.

Старые европейские города – это деревянные перекрытия, которые прекрасно горят. Должен был гореть и Ленинград.

Должен, но почти не горел. Вернее, горел, но не так сильно и не от зажигалок. Немцы не могли понять, почему зажигательные бомбы не превращают каждый пострадавший ленинградский чердак в костер.

Конечно, сами ленинградцы потушили множество зажигалок, спасая свои дома от огня, но была еще одна хитрость.

Еще летом перед ленинградскими химиками была поставлена задача: придумать что-то, что защитило бы деревянные конструкции домов от огня в случае бомбардировок. И они придумали: быстро, очень быстро был создан специальный состав на основе селитры, этой смесью обмазывали балки перекрытий, все деревянные части домов и чердаков, обрешетки, даже двери и окна лестниц. Застывая, смесь превращалась в негорючую корку.

За одну ночь были напечатаны и расклеены тысячи листовок с объяснениями, где такую смесь получить и как наносить на дерево, спасая свои дома.

С утра к заводу потянулись телеги и тележки, стали подъезжать машины, и уже через несколько часов многие ленинградцы вооружились кистями, а то и просто швабрами.

Без преувеличения состав спас Ленинград от полного выгорания.

Ленинград спасали не только его защитники, не только те, кто в блокаду работал на заводах и фабриках, но и те, кто город «спрятал».

Удивительно, но воздушных налетов на город было гораздо меньше, чем могло бы быть, чаще бывали артобстрелы из дальнобойных орудий, причем били больше по жилым кварталам. И дело не только в возросшем мастерстве советских летчиков и зенитчиков, отгонявших вражеские самолеты от любимого города, не только в том, что часть войск немцы оказались вынуждены перебросить под Москву.

Свою роль сыграло то, что Ленинград стал «невидим» с воздуха. И это не преувеличение.

В блокаду Ленинград сверху выглядел как скопище руин. Исчезли привычные ориентиры – шпили и купола, парки и мосты, куда-то девались даже некоторые площади… везде одни развалины. Об этом бодро рапортовали немецкие летчики. На аэрофотоснимках, сделанных немцами, все так и есть.

Им было невдомек, что ничего никуда не девалось, хотя развалин хватало. Все было отменно замаскировано!

Сейчас немало «умников», рассуждающих о том, что немцы почти не бомбили Кировский и другие заводы, электростанции, даже Смольный, мало пострадали памятники, корабли, вставшие на Неве, и прочее. Если так, то в этом нет «заслуги» немцев, это заслуга ленинградских бутафоров.

Все знают о зачехленном шпиле Адмиралтейства, его нельзя было перекрасить, не испортив позолоту, потому за одну ночь сшили громаднейший чехол весом в полтонны, и альпинисты с риском для жизни сумели этим чехлом адмиралтейскую иглу укрыть. Закрасили шпиль Петропавловского собора, купола Исаакиевского и многих других соборов, спрятали под большой насыпной холм медного Петра, закопали в парке коней с Аничкова моста, укрыли Екатерину II в парке перед Пушкинским театром и Александра III с его конем.

Но далеко не все знают, что прятали не только памятники и купола, но и… целые заводы. Конечно, их не закапывали, просто на крышах цехов появились кварталы из фанеры! В Москве для маскировки крыши домов рисовали прямо на асфальте, но это до первого снега, кроме того, нарисованные дома не отбрасывают тени, а потому на любой аэрофотосъемке будет видно, что это картинка. В Ленинграде решили сделать полноценный муляж и по всему городу соорудили огромное количество фанерных «развалин». Пролетая над городом на следующий день после ночной бомбардировки, немцы могли радоваться – столько разрушений! Им невдомек, что руины бутафорские.

В «руинах» лежали Смольный, Кировский завод, Охтинский мост, вокзалы города… С вокзалами пришлось повозиться. Рельсы, ведущие к платформам, выкрасили в защитный, а зимой кое-где и в белый цвет, чтобы не отсвечивали, не выдали. Сами здания накрыли сетками и фанерой с изображениями развалин, а в стороне «выросли» их фанерные муляжи. Ох и доставалось фанере! Каждый день приходилось ремонтировать.

Исправно бомбили немцы и муляжи кораблей на Неве в паре сотен метров от настоящих, замаскированных под ледяные торосы, и фальшивые мосты, тоже неподалеку от действующих, и превращенные в «заводские цеха» стадионы и пустыри.

А чтобы окончательно сбить немецких летчиков с толку, были проложены такие же фальшивые «улицы», и снова с картинами разрушений. Бутафорская улица пролегла поперек проспекта Обуховской обороны, верфи и даже стоящего у причала завода «Большевик» эсминца «Опытный»! И все, конечно, с «руинами». Верфь и эсминец не пострадали, зачем бомбить развалины?

Немецкие летчики твердили, это подтверждала их аэрофотосъемка, что Ленинград практически полностью разрушен.

Была еще одна хитрость – в маскировке часто использовались укрывные сети с нашитыми на них кусками ткани под цвет растительности, чтобы сверху вместо здания виделся парк. Но на немецких самолетах стояли специальные фильтры, позволяющие понять, что «зелень» фальшивая.

И снова на помощь любимому городу пришли химики. Была срочно изготовлена новая краска – недешифруемая. Прямо в сетку для реальности вплетали ветви деревьев, а чтобы они долго не вяли, химики придумали состав для консервации зелени. Когда выпал первый снег, цвет маскировки заменили, теперь аллеи маскировочных «парков» стояли заснеженными.

Маскировали даже водоемы. В затемненном городе, где все улицы были сплошной черной дырой, блеск воды мог что-то подсказать летчикам. И тогда в воду засыпали специальный состав, гранулы которого, собираясь, образовывали непрозрачную пленку на поверхности. Пруды и малые речки тоже спрятались, превратились в черные дыры для тех, кто нес бомбы на город. Зато совсем в других местах вдруг появились фальшивые Мойки и Фонтанки, канавки и пруды.

Конечно, все уберечь не удалось, до сих пор видны «ранения» на пьедесталах коней на Аничковом мосту, пострадали сфинксы на набережной, страдали и заводы, и электростанции, разрушений в городе было очень много, но куда меньше, чем видели с высоты немецкие летчики. Зачем бомбить город, который и без того разрушен? Нужно только дождаться, когда в нем умрет последний защитник или хотя бы предпоследний, чтобы последнего повесить на главной площади.

Но город выжил.

А вот памятника тем, кто спрятал его от немецких объективов, в Ленинграде не было, нет его и в Санкт-Петербурге. Пусть так, памятников блокадникам вообще мало, но не мешает хотя бы помнить тех, кто перехитрил врага.

* * *

День прорыва блокады – 18 января 1943 года – стал главным праздником блокадников. Не разгром гитлеровцев и снятие блокады на год позже, а именно прорыв. Тогда и заработал тот самый Коридор смерти, по железной дороге доставлявший под непрекращающимся вражеским огнем продовольствие во все еще осажденный город.

У ленинградцев, особенно в семьях переживших блокаду, есть незыблемое правило – любой вошедший в дом гость должен быть накормлен. Именно накормлен, а не просто напоен чаем со сладостями. Говорят, это осталось с тех страшных времен, когда мерилом самой жизни стал крошечный кусочек черного хлеба.

Пережившие блокаду ленинградцы часто варят картошку в мундире – рука не поднимается кромсать очистки, сушат остатки хлеба, аккуратно складывая сухарики в банки, обжаривают остатки вчерашней вареной картошки, порезав кружочками («картошка по-ленинградски», вкусно, кстати) и осторожно сметают хлебные крошки со стола – для птичек.

Только много ли их осталось, переживших блокаду ленинградцев? Даже тем, кому в 1941-м было три года, кто мог хоть что-то понимать в происходящем и что-то запомнить, уже больше восьмидесяти. А ровесникам Жени Титовой или Юры Егорова больше девяноста лет.

Пока еще можно, пока есть кого, расспросите блокадников. Не ради страшилок «ой, людоедство было!», а для понимания, что помогло им дожить до весны. Их душевный опыт – как не очерстветь, остаться людьми, выстоять – пригодится любым поколениям, и вам, и вашим детям и внукам. Пусть больше не будет кошмаров блокады, но человечность, стойкость, способность сопротивляться любым бедам не обесценятся никогда!

А еще ленинградцы с особенным пиететом относятся к трамваю.

Не самый удобный вид транспорта, не самый быстрый, но для многих дорогой. Пожилой ленинградец предпочтет час трястись на трамвае там, где на метро можно добраться за двадцать минут. Ведь трамвай не просто средство передвижения, он символ стойкости города. Трамваи «сопротивлялись» до последнего и встали, только когда были обесточены.

Зато, когда после страшной «смертной» зимы расчистили снежные и ледяные завалы и первые вагоны вышли на линию, звон трамвая показался горожанам лучшим звуком на свете – он свидетельствовал о весне, победе жизни над смертью.

– Ты позвони, позвони, – просили пассажиры вагоновожатых, и те с удовольствием звонили.

В одной книге невозможно рассказать обо всем, что происходило в осажденном городе. Да и нужно ли?

Откройте десятки, сотни других книг, прочитайте воспоминания жителей блокадного города, их дневники. Посмотрите на страшные дни, месяцы и даже годы их глазами.

У блокады женское, старческое и детское лицо.

И у нее огромные, полные боли детские глаза.

Сноски

1

Большая часть расплавленного сахара была затем переработана на патоку, использована для приготовления кондитерских изделий.

2

Здесь и далее приведены выдержки из книги-дневника А. Бурова (Буров А. В. Блокада день за днем. Л.: Лениздат, 1979).

3

Конечно, речь о Ленинграде и ленинградцах.

4

Для справки тем, кто в Петербурге не живет:

Урицк – это район нынешней станции Лигово, она существовала под тем же названием. Это давно район Санкт-Петербурга, сейчас Лигово – четвертая остановка электрички от Балтийского вокзала, и от нее до Дворцовой площади и Эрмитажа по прямой всего 15 км!

5

В декабре 1941 года, когда условия блокады стали особенно тяжелыми, было разрешено временно прекратить учебные занятия. Однако в 39 ленинградских школах они все-таки продолжались.

6

В 1953 году переименован в Запорожский.

7

Полностью трамвайное движение прекратилось в конце декабря.

Content

Наталья Павлищева
Дожить до весны

Война

Одни

Жизнь продолжается…

Приложение 1

Блокадный словарь, составленный АИФ СПБ:

Берклен

Выковыренные

Граммики

Дистрофия Шротовна Щей-Безвырезовская

Дуранда

Коридор смерти

Кровавый перекресток

Крючки

Пеленашки

Повалиха

Сладкая земля

Хрусталь

Чертов мост

Хряпа

Долина смерти

Приложение 2

Приложение 3

Список школ, которые работали во время блокады

Приложение 4

Как «прятали» Ленинград

Сноски