Теодор Адорно

Minima Moralia. Размышления из поврежденной жизни

The translation of this work was supported by the Goethe-Institute.

© Suhrkamp Verlag Frankfurt am Main 1951

All rights reserved by and controlled through Suhrkamp Verlag Berlin

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2022

* * *

Кирилл Чепурин

Невозможность мира

Minima moralia (Малая этика) Теодора Адорно – книга, которая смещает привычную оптику взгляда и мысли. Фрагментарность этой книги программна. Опубликованная в 1951 году и составленная из заметок и афоризмов, написанных большей частью в эмиграции в США во время и непосредственно после Второй мировой войны, Minima moralia самой своей формой будто осуществляет деконструкцию «тотального государства» и «тотальности» современной массовой культуры, ставшей индустрией[1]. В то же время эта книга представляет собой нечто большее, чем собрание проницательных критических фрагментов о литературе, культуре и философии. Несводима она и к уже ставшему общим местом «критической теории» сочетанию критики тоталитаризма и капитализма – сочетанию, проистекающему у Адорно из критики буржуазной культуры (начиная с эпохи Просвещения) и одновременно пронизанному чувством утраты и явной ностальгией по высоким образцам этой культуры. Minima moralia – это одна из редких книг, которая учит тому, чтобы не принадлежать целиком миру как он есть.

Тем самым это не только «книга-сирена» (по выражению Роберто Калассо), увлекающая читателя необычностью и глубиной философского анализа, это еще и книга-отказ, говорящая нет невыносимой негативности мира, а также книга-утопия, обнажающая зазор, через который просвечивает свобода от требований мира. Несмотря на ее фрагментарность и открытость нелинейному чтению, Minima moralia нужно хотя бы раз прочитать от начала до конца. Только внимательное следование композиции книги позволяет понять, почему Адорно заканчивает ее не просто более абстрактными философскими фрагментами, а указанием на избавление (Erlösung) как точку, где замыкается диалектический круг философской мысли, но и где истинная философия важным образом начинается: «Единственной философией, за которую перед лицом отчаяния можно нести ответственность, была бы попытка рассматривать все вещи так, какими они представлялись бы с позиции избавления».

Мотив избавления не только сближает мысль Адорно с мыслью его друзей и соратников Вальтера Беньямина и Гершома Шолема. Избавление указывает на тот утопический зазор, ту утопическую дистанцию мысли по отношению к миру, которая служит истоком и пределом негативности самой мысли, того, что Адорно назвал «негативной диалектикой», или диалектикой, предпочитающей синтезу свободу от синтеза, свободу от вписывания единичного в тотальность всеобщего. В гегельянской традиции, которой следует Адорно, мысль негативна, поскольку мыслить – значит отрицать наличное положение вещей и выходить за его пределы. Только в таком отрицании рождаются постижение и свобода. Постепенно, фрагмент за фрагментом, Адорно в Minima moralia показывает, как мысль рождается из мира и в неразрывной связи с миром, но, будучи негативной по отношению к миру, никогда не принадлежит ему целиком. Этот зазор мысли позволяет обнажить раны мира и деабсолютизировать тотальность притязаний, которые мир предъявляет человеку. Адорно сам словно бы обитает в этом зазоре, в своего рода не-месте (одно из значений слова «утопия») между нацистской Германией, которую он покинул, и капиталистической Америкой, которую он не смог принять. Это придает тексту Minima moralia, написанному из не-места по отношению к миру, особую утопическую напряженность.

Адорно – марксист, пусть и не целиком ортодоксальный, и оптика избавления – это материалистическая оптика, но особого толка. Это, можно сказать, непроизводственная оптика, направленная против продуктивности и освобождающая вещи от императива производства, от вписанности в какую бы то ни было индустрию. Оптика избавления оставляет как единичного человека, так и единичные вещи в их свободе, без стремления их ассимилировать, овладеть ими, заставить их работать. В то же время именно потому, что Адорно – марксист, эта негативная утопическая оптика рождается у него изнутри бесконечной негативности ХХ века, одновременно как отражение этой негативности и как протест против нее.

Оптика избавления утопична или атопична, поскольку она не принадлежит миру, но это никоим образом не оптимизм. В ее основе – фундаментальный антагонизм. Это и антагонизм по отношению к миру беспрерывного труда, труда как самоцели, которому Адорно противопоставляет блаженство воскресного дня, блаженство Бога в седьмой день творения. И антагонизм по отношению к просвещенческому требованию серьезности и зрелости, за которым скрывается взгляд на мир в терминах производительности и полезности, а также буржуазное презрение к тому, что бесполезно и что не работает, – к детским забавам, к игре. Поэтому блаженство воскресного дня совпадает у Адорно с блаженством ребенка, который, «играя вещами, лишает их опосредованной полезности», и с романтическим блаженством того, чтобы «лежать на воде и мирно глядеть на небо», которое Адорно провозглашает как предел диалектического движения в одном из ключевых теоретических фрагментов Minima moralia, носящем название Sur l’eau (На воде).

Современный мир, указывает Адорно, основывается на исключении всего, что объявляется ленивым, непродуктивным, стоящим на месте, а не движущимся вперед, в направлении всё большего господства над реальностью и всё большего развития производительных сил. Современный мир – мир, который по-прежнему с нами, – видит идеал в непрерывной деятельности, в бесконечном саморазвитии и круглосуточной гонке продуктивности, в постоянном труде ради якобы благой, неотчужденной жизни в будущем, которое так никогда и не наступает. Вместо этого человечество погружается всё глубже в негативность поистине планетарного масштаба. «Возможно, – пишет Адорно, утверждая утопию непроизводительности и непродуктивности как единственное избавление от этого мира, – истинное общество пресытится развитием и, имея на то свободу, оставит возможности неиспользованными, вместо того чтобы под безумным принуждением бросаться на штурм чуждых звезд» (курсив мой). Разве не этот штурм мы видим сегодня в космической гонке? И разве не пронизан мир позднего капитализма невротическим страхом перед упущенными или неиспользованными возможностями, страхом, из-за которого человек вновь и вновь попадает под власть императивов этого мира вместо того, чтобы сказать им «нет»? По-детски минимальная свобода от этого страха и блаженство такой свободы – в этом и состоит «малость» «малой этики» Адорно. Этой малости взгляда и мысли, тому, чтобы уметь стать бесполезным и увидеть несвободу мира полезности (пожалуй, одна из самых трудных задач для современного субъекта), и учит книга Адорно. Только с этой утопической точки, или изнутри этого утопического зазора, и может начаться философия, несводимая лишь к оправданию мира как он есть.

Максу

c благодарностью и обещанием

Посвящение

Печальная наука{1}, из запасов которой я кое-что предлагаю своему другу, имеет предметом своего рассмотрения область, с незапамятных времен считавшуюся вотчиной философии, однако, с тех пор как философия обратилась в метод, переставшую представлять интеллектуальный интерес, подвергшуюся сентенциозному произволу и в конце концов обреченную на забвение, – учение о правильной жизни. То, что когда-то философы называли жизнью, превратилось в сферу частного интереса, а затем и вовсе лишь в сферу потребления, которую материальный процесс производства волочит за собой как привесок, лишенный автономии и собственной субстанции. Тот, кто желает познать истину непосредственной жизни, должен исследовать отчужденную форму этой жизни, изучить объективные силы, определяющие индивидуальное существование вплоть до самых потаенных его уголков. Если непосредственно ведешь речь о непосредственном, твоя манера мало чем будет отличаться от манеры романистов, обвешивающих своих героев-марионеток имитациями былых страстей, точно дешевыми побрякушками, и заставляющих персонажей, которые суть не что иное, как элементы общей машинерии, действовать так, словно они в принципе способны действовать как субъекты и словно от их действий что-то зависит. Взгляд на жизнь стал частью идеологии, которая уверяет нас, что жизни больше не существует.

Однако такое соотношение жизни и производства, при котором первое (жизнь) реальным образом низводится до эфемерного проявления последнего (производства), представляется нам совершенно нелепым. Меняются местами цель и средство. Из жизни пока еще не полностью вытравлена смутная догадка о том, что произошло некое бессмысленное quid pro quo[2]. Редуцированная и приниженная сущность жизни упорно сопротивляется колдовскому превращению ее в один лишь фасад. Само изменение производственных отношений во многом зависит от того, что происходит в «сфере потребления», этой отраженной форме производства и искаженной картине истинной жизни: в сознании и подсознании индивидов. Лишь опираясь на то, что противоположно производству – как то, что всё же не целиком ухвачено существующим порядком, – люди могут установить порядок, обладающий бóльшим человеческим достоинством. Если когда-нибудь видимость жизни, отстаиваемая самой сферой потребления по столь дурным причинам, будет полностью стерта, восторжествует чудовищность абсолютного производства.

И всё же в опирающихся на категорию субъекта рассуждениях о том, как жизнь стала видимостью, остается много ложного. Поскольку в современной фазе исторического движения его всеподавляющая объективность состоит единственно в ликвидации субъекта – притом что никакого нового субъекта из этого движения пока не возникло, – индивидуальный опыт вынужден опираться на субъекта прежнего, которому история вынесла приговор и который еще существует для себя, но уже не в себе{2}. Ему кажется, что он всё так же уверен в своей автономии, однако ничтожность (Nichtigkeit), которую продемонстрировали субъектам концентрационные лагеря, охватывает уже саму форму субъективности. Субъективному рассмотрению, пусть оно даже критически заострено против самого себя, присуще нечто сентиментальное и анахроничное: некое сетование на общий ход вещей, от которого следовало бы отказаться не ради его собственного блага, а потому, что жалующемуся субъекту угрожает опасность застыть в его так-бытии и тем самым всё-таки исполнить закон общего хода вещей. Верность собственному уровню сознания и опыта постоянно подвержена искушению обернуться неверностью, так как в ней умалчивается того рода узрение, которое выходит за пределы индивида и дает определение самой его сущности.

Так, Гегель, на методе которого вышколен метод Minima moralia{3}, выдвигает аргументы против чистого для-себя-бытия субъективности на всех ее уровнях. Диалектическая теория, враждебная всему отъединенному, отказывает в ценности даже афоризмам как таковым. В лучшем случае их, как сказано в предисловии к Феноменологии духа, можно стерпеть в качестве «обмена мнений»{4}. Однако время обмена мнений миновало. И всё же в данной книге не забывается ни о притязаниях на тотальность со стороны системы, не терпящей, чтобы осуществлялся выход за ее пределы, ни о протесте против оной. По отношению к субъекту Гегель не придерживается требования, которое, как правило, страстно отстаивает: требования погружаться в существо дела, а не «всегда выходить за его пределы»{5} вместо того, чтобы «вникнуть в имманентное содержание дела»{6}. И если субъект нынче исчезает, то афоризмам нелегко дается «само исчезающее рассматривать как существенное»{7}. Афоризмы – в противовес методу Гегеля, но одновременно и в продолжение его мысли – настаивают на негативности: «Он [дух] достигает своей истины, только обретая себя самого в абсолютной разорванности. Дух есть эта сила не в качестве того положительного, которое отвращает взоры от негативного, подобно тому как мы, называя что-нибудь ничтожным или ложным, тут же кончаем с ним, отворачиваемся и переходим к чему-нибудь другому; но он является этой силой только тогда, когда он смотрит в лицо негативному, пребывает в нем»{8}.

Решительный жест, которым Гегель, вопреки собственным прозрениям, отмахивается от индивидуального, парадоксальным образом порожден тем, что философ вынужденно увяз в либералистском мышлении. Представление о тотальности, гармоничной, несмотря на все свои антагонизмы, вынуждает его придавать индивидуации исключительно низшее значение в конструкции целого, пусть даже он и определяет индивидуацию как движущий момент процесса. То обстоятельство, что в ходе истории объективная тенденция пробивала себе дорогу поверх голов людей и даже уничтожая индивидуальное, притом что до настоящего дня исторически так и не свершилось понятийно конструируемого примирения всеобщего и особенного, подвергается у Гегеля искажению: с заносчивой холодностью он вновь высказывается за ликвидацию особенного. Ни в одном месте он не сомневается в примате целого. Чем более сомнительным в истории, а равно и в гегелевской логике, остается переход от рефлектирующей разъединенности к прославляемой тотальности, тем усерднее философия как оправдание существующего цепляется за триумфальную колесницу объективной тенденции. Само разворачивание принципа индивидуации в общественной жизни, выливающееся в торжество фатальности, дает философии на то достаточно поводов. Гипостазируя буржуазное общество, а также его основную категорию – индивида, Гегель не смог истинным образом проработать их диалектику. И хотя посредством классической экономии ему удается постичь, что сама тотальность производит и воспроизводит себя из взаимосвязанности антагонистических интересов составляющих ее членов, индивид как таковой по большей части наивно представляется ему нередуцируемой данностью, которую он сам же в теории познания и разлагает. Но в индивидуалистском обществе не только всеобщее претворяет себя в действительность посредством взаимодействия единичностей, но и общество есть по существу субстанция индивида.

Поэтому социальный анализ способен извлечь из индивидуального опыта несравнимо больше, чем допускал Гегель, в то время как, наоборот, большие исторические категории после всего, что с их помощью между тем успели нагородить, уже не защищены от подозрения в обмане. За полтора века, что прошли со времен гегелевской концепции, кое-что от силы протеста вновь перешло к индивиду. В сравнении со старомодной скупостью, весьма характерной для обращения Гегеля с индивидом, индивид в том, что касается полноты, дифференцированности, приобрел столько же силы, сколько и утратил, будучи ослабленным и выхолощенным вследствие обобществления общества. В эпоху его распада опыт постижения индивидом себя и того, что с ним происходит, снова вносит вклад в познание, которое ранее было просто скрыто за индивидом, покуда он как господствующая категория толковал себя неизменно позитивным образом. Перед лицом тоталитарного единения, недвусмысленно провозглашающего, что смысл – в уничтожении различий, в сфере индивидуального могла временно сокрыться даже некая часть освободительной общественной силы. Поэтому критическая теория задерживается в этой сфере{9} не с совсем уж нечистой совестью.

Всё это не призвано скрыть небезупречность данного опыта. Я написал книгу большей частью еще во время войны, в условиях созерцания. Изгнав меня, власть одновременно лишила меня возможности познать ее полностью. Я еще не признался себе в своей совиновности, в порочный круг которой попадает всякий, кто перед лицом неописуемого, происходившего коллективно, говорит об индивидуальном.

Отправной точкой каждой из трех частей работы становится предельно суженное личное пространство интеллектуала в эмиграции. Его дополняют размышления более обширного общественного и антропологического охвата: они касаются психологии, эстетики, науки в ее отношении к субъекту. Завершающие каждую из частей афоризмы подводят, в том числе тематически, к философии, никоим образом не претендуя ни на завершенность, ни на окончательность: все они призваны обозначить точки входа или наметить модели для грядущего напряжения понятия{10}.

Непосредственным поводом для фиксации этих мыслей стало пятидесятилетие Макса Хоркхаймера (14 февраля 1945 года). Записывал я их в то время, когда мы, приняв в расчет внешние обстоятельства, вынуждены были прервать совместную работу. Книга выражает благодарность и верность, не признавая никакого перерыва. Она – свидетельство dialogue intérieur[3]: в ней не найдется ни одного мотива, который не принадлежал бы Хоркхаймеру в той же мере, как и тому, кто нашел время облечь его в определенную формулировку.

Специфическим подходом Minima moralia, а именно попыткой изложить некоторые моменты совместной философии, исходя из субъективного опыта, обусловлено то, что отдельные ее части не всегда выдерживают проверку философией, частью которой они сами же являются. Это находит выражение в свободе и необязательности формы, в отказе от подчеркнутой теоретической взаимосвязанности. В то же время такого рода аскетичность призвана отчасти загладить ту несправедливость, что некто в одиночку продолжил работу над тем, что может быть завершено лишь совместными усилиями – и от чего мы оба отступаться не намерены.

Часть первая

1944

Жизнь не живет.

Фердинанд Кюрнбергер{11}

1. Марселю Прусту. Сыну состоятельных родителей, выбравшему – неважно, в силу таланта или по слабости характера, – так называемую интеллектуальную профессию, будь то художника или ученого, приходится особенно тяжело в окружении тех, что именуются одиозным словом «коллеги». Тяжело не только потому, что они завидуют его независимости, не верят в серьезность его намерений и предполагают, что он – тайный эмиссар власть имущих. Подобное недоверие, хотя оно и свидетельствует о ресентименте, чаще всего оказывается обоснованным. Однако собственно противостояние таится в ином. Умственная деятельность со временем сама стала «практической», превратилась в предприятие со строгим распределением труда, с целыми отраслями, со своим numerus clausus[4]. Материально независимый человек, выбирающий умственную деятельность из отвращения к постыдному зарабатыванию денег, не склонен этого признавать. За это он несет наказание. Он не «профессионал», в иерархии конкурентов ему отведено место дилетанта независимо от того, насколько он разбирается в своем деле, а уж если он вознамерится сделать карьеру, ему, вероятно, придется перещеголять самого упертого спеца по части решительно отстаиваемой узости мнения. Пренебрежение разделением труда, к которому он склоняется и на которое он в определенной степени способен благодаря своему имущественному положению, выглядит особенно подозрительным: оно выдает нежелание допускать диктуемые обществом правила, а козыряющая своим превосходством компетентность не допускает подобной идиосинкразии. Департаментализация духа есть средство изгнать дух из тех сфер, в которых его не поддерживают ex officio[5], то есть по разнарядке. Средство тем более надежное, чем чаще человек, который отказывается от разделения труда – пусть даже только по той причине, что собственный труд доставляет ему радость, – обнаруживает, в соответствии с мерками такого разделения, свои слабые места, неразрывно связанные с проявлениями его превосходства. Таким вот образом обеспечивается порядок: одни вынуждены участвовать в этом, потому что иначе не смогут выжить, а тех, кто в состоянии выжить иначе, не пускают на порог, потому что они не желают в этом участвовать. Дело обстоит так, как если бы класс, из которого дезертировали независимые интеллектуалы, мстил им, устанавливая свои требования там, где дезертир надеется найти себе прибежище.

2. Скамейка из дерна{12}. Отношения с родителями начинают претерпевать печальную, теневую метаморфозу. Впав в экономическое бессилие, родители перестали нас пугать. Когда-то мы восставали против той твердости, с которой они настаивали на принципе реальности, против их трезвой рассудительности, которая в любой момент могла обернуться гневом по отношению к тем, кто не отрекается от своих убеждений. Однако ныне мы оказываемся перед лицом якобы молодого поколения, которое в любом из своих побуждений предстает невыносимо взрослее, чем когда-либо были родители; это поколение отреклось еще до того, как вообще возник конфликт, и именно этим питает свою власть, озлобленно-авторитарную и незыблемую. Возможно, во все времена поколение родителей представало безобидным и лишенным власти, лишь когда ослабевали его физические силы, в то время как собственное поколение уже ощущало угрозу со стороны молодежи: в антагонистическом обществе даже отношения между поколениями являются отношениями конкуренции, за которыми стоит неприкрытое насилие. Ныне же эти отношения начинают регрессировать к тому состоянию, в котором им хоть и не известен эдипов комплекс, но знакомо отцеубийство. К символически значимым преступлениям нацистов относится убийство глубоких стариков. В подобной атмосфере устанавливается запоздалое и осознанное взаимопонимание с родителями, какое бывает между осужденными людьми, нарушаемое только страхом, что мы, сами утратив силу, окажемся не в состоянии заботиться о них так же хорошо, как они заботились о нас, пока еще чем-то владели. Насилие, которое применяют к ним, заставляет забыть о том насилии, которое они применяли сами. Даже их рациональные рассуждения, та самая прежде ненавидимая нами ложь, коей они пытались выдать свой партикулярный интерес{13} за интерес всеобщий, обнаруживают предчувствие истины и жажду разрешения конфликта, наличие которого позитивно настроенные потомки радостно отрицают. Даже до напыщенного, непоследовательного и не доверяющего самому себе духа старшего поколения достучаться легче, чем до находчивой глупости молодого. Даже невротические странности и возрастные деформации пожилых отражают их характер, то, что в человеке состоялось, в отличие от патологического здоровья и возведенного в норму инфантилизма. С ужасом следует признать, что зачастую еще и раньше, споря с родителями, поскольку они представляли мир, мы в глубине души были рупором мира худшего в его противостоянии миру просто плохому. Не связанные с политикой попытки вырваться за пределы буржуазной семьи приводят к тому, что мы еще сильнее запутываемся в ней, и порой всё выглядит так, будто семья, та самая злополучная ячейка общества, одновременно является питающей зародышевой клеткой{14} бескомпромиссной воли к другому обществу. В то время как система продолжает существовать, вместе с семьей исчез не только наиболее действенный агент буржуазии, но исчезло и сопротивление, которое пусть и подавляло индивида, всё же делало его сильнее, а то и вообще порождало. Конец семьи парализует силы противодействия. Надвигающийся коллективистский порядок есть издевка над порядком бесклассовым: в лице буржуа он одновременно уничтожает утопию, которая некогда питалась материнской любовью.

3. Рыба в воде. С тех пор как всеохватывающий аппарат распределения высококонцентрированной промышленности пришел на смену сфере обращения{15}, она, эта самая сфера, ведет странное постсуществование. В то время как посреднические профессии лишаются экономической базы, частная жизнь бесчисленного множества людей превратилась в жизнь агентов и посредников, да и вообще сфера частной жизни целиком поглощается загадочной деловитостью, носящей все черты коммерческой активности, хотя при этом собственно предмет торговли отсутствует. Запуганные люди, начиная с безработного и кончая знаменитостью, которая в любое мгновение может навлечь на себя гнев тех, кто в нее инвестирует, верят в то, что исключительно благодаря восприимчивости и усердию, благодаря «чего изволите», уловкам, обману и своим торгашеским качествам они могут положительно отрекомендоваться исполнительной власти, представляющейся им вездесущей, и скоро не останется никаких человеческих связей, которые не были бы нацелены на приобретение связей, никаких побуждений, которые бы не подвергались предварительной цензуре из опасения совершить нечто неприемлемое. Понятие межличностных связей – эта категория посредничества и обращения – никогда не расцветало пышным цветом собственно в сфере обращения, то есть на рынке, но лишь в закрытых, монополистичных иерархиях. А поскольку всё общество становится иерархичным, то мутные отношения присасываются всюду, где еще существовала видимость свободы. Иррациональность системы не в меньшей степени, чем в экономической судьбе единичного человека, выражается в его паразитарной психологии. Прежде, когда еще существовало что-то наподобие пресловутого буржуазного разделения профессиональной и частной жизни, об исчезновении которого уже чуть ли не приходится печалиться, всякий, кто в частной сфере преследовал деловые цели, воспринимался как бесцеремонно проникший на чужую территорию и вызывал недоверие. Сегодня же заносчивым типом, чужаком и посторонним предстает тот, кто вступает в личные отношения, не выказывая никакой деловой направленности. Тот, кто «ничего не хочет», смотрится почти что подозрительно: никто не верит, что он может поспособствовать другим ухватить кусок, не легитимируя себя встречными требованиями. Бесчисленное множество людей превращают в профессию положение, возникшее вследствие ликвидации профессии как таковой. Это люди приятные, всеми любимые, с каждым на дружеской ноге, праведники, которые гуманно прощают любую подлость и со всей неподкупностью клеймят всякое ненормированное движение души как сентиментальщину. Они – незаменимые знатоки всех каналов и вентиляционных шахт власти, они угадывают ее самые тайные вердикты и живут за счет их проворного распространения. Мы встречаем их во всех политических лагерях, даже там, где отрицание системы само собой разумеется и где поэтому образовался особого рода расхлябанный и лукавый конформизм. Часто они подкупают некой безапелляционной добросердечностью, живым участием в судьбе других людей – спекулируют самоотверженностью. Они умны, остроумны, чутки и отзывчивы: на старый торгашеский дух они навели лоск вчерашних достижений психологии. Они способны на всё, даже на любовь, однако неизменно лишены верности. Они обманывают, следуя не влечению, а принципу: они и самих себя оценивают как прибыль, которая не должна достаться никому другому. С интеллектуальной сферой их связывает избирательное сродство и ненависть: для человека мыслящего они одновременно и искушение, и злейший враг. Ведь именно они украдкой овладевают последними очагами сопротивления, часами жизни, еще свободными от диктата машинерии, и обезображивают их. Их запоздалый индивидуализм отравляет всё, что еще осталось от индивида.

4. Конечная ясность. Как-то раз в газетном некрологе одному деловому человеку написали: «Широта его совести соперничала с добротой его сердца». Оговорка, допущенная скорбящими близкими, перешедшими на возвышенный слог, который они берегли как раз для подобных целей, нечаянное признание в том, что покойный был человеком сердечным, но бессовестным, кратчайшим путем направляет эту похоронную процессию в царство истины{16}. Если человека почтенного возраста восславляют за примечательное душевное спокойствие, то жизнь его, следует полагать, состояла из цепочки постыдных деяний. Он отучил себя от душевных волнений. Широта совести утверждает себя как широта души, которая всё прощает, поскольку всё слишком уж хорошо понимает. Между собственной виной и виной других устанавливается quid pro quo, разрешающееся в пользу того, кто взял себе лучшую долю. Прожив столь долгую жизнь, человек уже не в состоянии различать, кто кому какую обиду нанес. В абстрактном представлении об универсальной несправедливости растворяется всякая ответственность конкретного человека. Подлец оборачивает дело так, будто несправедливо поступили именно с ним: «Если б вы знали, молодой человек, какова жизнь на самом деле!» Для тех же, кто еще в расцвете лет отличается особой добротой, душевное спокойствие – не что иное, как авансовый вексель. Человек, не обладающий дурным характером, не живет спокойно, но живет особенно – стыдливо, ожесточенно и нетерпеливо. Из-за недостатка достойных объектов он вряд ли может найти иное выражение своей любви, кроме как в ненависти к объектам недостойным, которая, естественно, уподобляет его тому, что он ненавидит. А вот буржуа толерантен. Его любовь к людям – таким, какие они есть, – проистекает из ненависти к настоящему человеку.

5. Прекрасно с вашей стороны, что вы пришли в веселый час!{17} Не осталось уж ничего безобидного. Те маленькие радости, те проявления жизни, на которые, кажется, не распространяется ответственность мысли, не только содержат элемент упорного неразумия, жестокосердого самоослепления, но и непосредственно служат собственной крайней противоположности. Даже цветущее дерево лжет в тот миг, когда его цветение воспринимают без тени ужаса; даже невинное «Как красиво!» предстает оправданием унижения наличного бытия, отличающегося от других, и нет более ни красоты, ни утешения, кроме как во взгляде, брошенном на ужасное, способном вынести его вид и при всем неприукрашенном осознании негативности утверждать возможность лучшего. Настоятельно рекомендуется не доверять ничему непринужденному и легкомысленному, никакому наплевательству, подразумевающему уступчивость перед всевластием существующего. Недобрый подтекст приятного довольства, который прежде ограничивался здравицей беззаботности, давно распространился и на более дружелюбные движения души. Случайный разговор в поезде с попутчиком, кое-каким словам которого, дабы не возникло перепалки, поддакиваешь, хотя знаешь, что они в конечном счете чреваты убийством, – уже в значительной мере предательство; ни одна мысль не застрахована от того, что ее передадут дальше, и достаточно лишь высказать ее не в том месте и не в том понимании, чтобы поставить под угрозу ее истинность. Как бы я ни остерегался, любое посещение кинотеатра делает меня глупее и хуже. Само стремление к общению есть участие в несправедливости, ведь благодаря ему охладелый мир представляется таким, в котором еще можно общаться с другими, а непринужденное, приветливое слово только способствует тому, что воцаряется молчание, – ведь, идя на уступки собеседнику, говорящий лишь еще более принижает самого себя как собеседника. Злой принцип, изначально таившийся в общительности, в эгалитарном духе проявляет всю свою чудовищность. Снисходительность и почитание себя не лучше других суть одно и то же. Подстраиваться под слабость угнетенных – значит утверждать в этой слабости предпосылку господства и в самом себе взращивать грубость, глупость и склонность к насилию в той мере, что потребна для осуществления господства. Если при этом на последней стадии утрачивается снисходительность и видится одно лишь уравнивание, то именно при подобном абсолютном затушевывании отношений власти со всей непримиримостью проявляются замалчиваемые классовые отношения. Для интеллектуала единственный способ хоть как-то проявить солидарность – блюсти никем не нарушаемое одиночество. Всякое сотрудничество, вся человечность общения и участия есть не что иное, как маска молчаливого согласия с бесчеловечностью. Следует быть сопричастным страданиям людей: малейший шаг навстречу их радостям есть шаг к ужесточению их страданий.

6. Антитеза. Тот, кто отказывается от сотрудничества, подвержен опасности полагать себя лучше других и злоупотреблять своей критикой общества, обращая ее в идеологию ради личного интереса. Неуверенно пытаясь уподобить собственное существование нестабильному образу правильного существования, он должен помнить об этой нестабильности и знать, как мало такой образ способен заменить собой правильную жизнь. Однако тому, чтобы помнить об этом, препятствует сила тяжести буржуазного начала в нем самом. Дистанцированный наблюдатель столь же вовлечен, сколь и деятельный участник; у первого нет перед последним никакого преимущества, кроме понимания своей вовлеченности и счастья от той малой толики свободы, которая содержится в понимании как таковом. Дистанцирование себя от деятельности – это роскошь, которую предоставляет лишь сама деятельность. Именно поэтому любой порыв отстраниться несет в себе черты того, что дистанцирование отрицает. Холодность, которую оно должно в себе развить, неотличима от буржуазной холодности. И даже в протесте, согласно принципу монадологии, кроется господство всеобщего. Наблюдение Пруста относительно того, что фотопортреты деда герцога и деда еврея из среднего сословия настолько похожи друг на друга, что никому и в голову не придет думать о сословных различиях, на самом деле ставит проблему куда более широко: за единообразием эпохи объективно исчезают все различия, которые составляют счастье и даже саму моральную субстанцию индивидуального существования. Мы констатируем упадок образования, и при этом наша проза в сравнении с прозой Якоба Гримма или Бахофена{18} обнаруживает сходство с индустрией культуры в таких построениях, о которых мы даже не догадываемся. Более того, мы давно уже не владеем латынью и греческим в той мере, в какой владели ими Вольф или Кирхгоф{19}. Мы указываем, что цивилизованность обращается в безграмотность – и сами разучиваемся писать письма или читать Жан Поля{20} так, как его, должно быть, читали современники. Нас страшит огрубление жизни, однако отсутствие какой бы то ни было объективно обязательной морали принуждает нас на каждом шагу избирать такие формы поведения, речений и расчетов, которые по человеческим меркам являются варварскими и даже – по сомнительным меркам приличного общества – бестактными. С закатом либерализма собственно буржуазный принцип – принцип конкуренции – не был преодолен, но лишь перешел из объективности общественного процесса в состояние сталкивающихся и напирающих друг на друга атомов, как бы в область антропологии. Подчинение жизни процессу производства унизительным образом навязывает каждому нечто от той изоляции и того одиночества, которые мы склонны считать результатом своего суверенного выбора. То, что каждый отдельно взятый человек полагает, что его партикулярный интерес важнее всех прочих, а равно и то, что он ценит других людей как сообщество клиентов выше себя самого, издавна составляет часть буржуазной идеологии. С тех пор, как добрая старая буржуазия сошла со сцены, обе эти идеологемы продолжают жить в сознании интеллектуалов, являющихся последними врагами буржуа и одновременно – последними буржуа. Позволяя себе мыслить, а не просто воспроизводить наличное бытие, они ведут себя как люди привилегированные; не предпринимая никаких дальнейших действий, кроме размышления, они заявляют о ничтожности своей привилегии. Частное существование, стремящееся походить на существование, достойное человека, одновременно предает свой идеал, поскольку сходство это не находит воплощения во всеобщей действительности, нуждающейся – больше, чем когда-либо, – в независимой мысли. Из этих пут не выбраться. Единственное, что может претендовать на ответственный поступок, – это отказаться от идеологического злоупотребления собственным существованием и во всем остальном в частной жизни вести себя так скромно, неприметно и непретенциозно, как давно уже велит нам… нет, не хорошее воспитание, а стыд за то, что в аду нам еще есть чем дышать.

7. They, the people[6]. То обстоятельство, что интеллектуалы чаще всего имеют дело с интеллектуалами, не должно вводить их в искушение считать себе подобных еще подлее всего остального человечества. Ибо они сплошь и рядом познают друг друга в постыднейшем и недостойнейшем из всех возможных положений – в положении конкурирующих просителей – и тем самым буквально вынуждены поворачиваться к другим своими самыми отвратительными сторонами. Другие же, особенно простой народ, достоинства которого интеллектуалы так любят подчеркивать, встречают их, как правило, в роли тех, кто желает ему что-то продать, не опасаясь при этом, что покупатель когда-либо посягнет на их территорию. Автомеханику или барышне в ликерной лавке легко не быть нахальными: проявлять дружелюбие им в любом случае велят сверху. И наоборот: интеллектуалы также могут производить вполне приятное впечатление на людей неграмотных, приходящих к ним с просьбой написать письмо. Однако как только простых людей вынуждают сражаться друг с другом за свою долю социального продукта, по части зависти и злобы их поведение превосходит всё, что только может встретиться нам среди литераторов или капельмейстеров. Прославление замечательнейших underdogs[7] выливается в прославление замечательнейшей системы, которая их в таковых превращает. Не лишенное оснований чувство вины тех, кому нет необходимости заниматься физическим трудом, не должно становиться оправданием «идиотизма деревенской жизни»{21}. Ложь эту интеллектуалы лишь подкрепляют: ведь они – единственные, кто пишет об интеллектуалах и кто во имя достоверности создает им дурную репутацию. Существенная доля господствующего антиинтеллектуализма и иррационализма, вплоть до Хаксли, порождается тем, что пишущие нападают на механизм конкуренции, не постигнув его сути, и таким образом сами оказываются в его власти. В собственном кругу они сами себе преградили путь к осознанию «тат твам аси»{22}. Поэтому они и устремляются в индийские храмы.

8. Если будут склонять тебя грешники{23}. Существует amor intellectualis[8]{24} к кухонному персоналу, соблазняющая людей умственного или творческого труда духовными самопослаблениями, понижением собственной планки, следованием словом и делом всем тем привычкам, которые ты как человек ясно мыслящий уже было отбросил. Поскольку никакая категория, даже категория образованности, не присуща интеллектуалу заранее, а тысячи требований, выдвигаемые деловитостью, пагубно сказываются на концентрации памяти, то для того, чтобы произвести нечто хоть в какой-то мере способное пройти проверку, требуется столь великое усилие, что едва ли кто на него способен. К тому же, требование конформности, довлеющее над любым производителем, снижает его требования к себе самому. Само ядро духовной самодисциплины охвачено процессом распада. Табу, задающие духовный уровень человека и зачастую представляющие собой седиментированный опыт{25} и неартикулированные познания, постоянно направлены против его собственных побуждений, которые он научился проклинать – но которые столь сильны, что лишь неоспоримая и несомненная инстанция способна держать их в узде. То, что справедливо для жизни инстинктивной, в не меньшей степени справедливо и для жизни духовной: художник или композитор, не допускающий в своем творчестве того или иного сочетания красок или соединения аккордов, представляющихся ему китчем, писатель, которого раздражают определенные языковые конфигурации как банальные или педантичные, реагирует на них столь бурно, поскольку в нем самом есть слои, тяготеющие к китчу. Отказ от господствующего культурного безобразия предполагает, что ты сам вносишь в него достаточный вклад, чтобы, так сказать, руки чесались – но и чтобы из этой причастности ты извлек силы от нее отказаться. Эти силы проявляются как силы индивидуального сопротивления, однако сами по себе они отнюдь не носят сугубо индивидуальный характер. Интеллектуальная совесть, в которой они концентрируются, содержит в себе социальный момент в не меньшей степени, чем моральное Сверх-Я. Она образуется на основе представления о правильном обществе и составляющих его гражданах. Если когда-либо это представление ослабевает – а кто еще в состоянии слепо довериться ему? – то интеллектуальная деградация лишается своего сдерживающего начала, и в индивиде проявляется вся скверна, которую оставила в нем варварская культура: полуобразованность, наплевательство, грубая фамильярность, неотесанность. Зачастую индивид еще рационализирует эти качества как признаки человечности, как желание быть понятым другими, как ответственность много повидавшего человека. Однако тому, кто на подобное решается, жертвование интеллектуальной самодисциплиной дается слишком легко, чтобы можно было поверить, будто для него это и впрямь жертва. В особенности это бросается в глаза при взгляде на интеллектуалов, чье материальное положение изменилось: стоило им кое-как внушить себе, что зарабатывать на жизнь следует только писательским и никаким иным трудом, как они с точностью до мелочей принимаются выдавать такой же хлам, какой когда-то сами, будучи обеспеченными, страстно предавали анафеме. Подобно некогда состоятельным эмигрантам, на чужбине по велению сердца ведущим себя так скупо, как они всегда мечтали вести себя на родине, обнищавшие духом с восторгом маршируют прямо в ад, который есть их царствие небесное.

9. Вперед всего, дитя мое{26}. Аморальность лжи заключается не в попрании святой истины. Апеллировать к истине в последнюю очередь имеет право общество, которое обязывает своих принудительных членов высказываться вслух, чтобы тем надежнее их настигать. Универсальной неистинности не пристало настаивать на частной истине, которую она, впрочем, тут же обращает в ее противоположность. Всё же лжи присуще нечто отвратительное, и хотя осознание этого и было исстари вбито в нас розгами, одновременно оно что-то говорит и о самих тюремщиках. Ошибка заключается в чрезмерной честности. Кто лжет, ощущает стыд, ибо во всякой лжи он на опыте познает недостойность мироустройства, принуждающего его лгать, если ему хочется жить и при этом еще напевать: «Лишь верностью да честностью»{27}. У людей с тонкой душевной организацией этот стыд лишает ложь убедительности. Они лгут неумело, собственно, за счет этого ложь и становится аморальным поступком по отношению к другим. Ложь расценивает их как глупцов и служит выражением презрения. В среде нынешних поднаторелых во лжи она давно утратила свою честную функцию – обманывать в отношении чего-то реального. Никто не верит никому, и все в курсе. Лгут лишь с целью дать понять другому, что в нем не нуждаются, что его ни во что не ставят, и лгущему безразлично, что другой о нем подумает. Ложь, некогда служившая либеральным средством коммуникации, превратилась нынче в одну из техник бесстыдства, при помощи которых каждый индивид источает холод и под его покровом процветает.

10. И вместе, и порознь. Супружеские отношения, жалкая пародия на которые продолжает существовать в эпоху, лишившую всяческих оснований право человека на супружество, в настоящее время служит чаще всего уловкой в целях самосохранения: каждый из двух заговорщиков неизменно перекладывает всю ответственность за совершаемые им гнусности на другого, в то время как на самом деле оба влачат мутное и застойное существование. Достойным супружеством можно было бы назвать лишь такое, в котором оба супруга вели бы собственную независимую жизнь, без того слияния, к которому вынуждает их экономически навязанная общность интересов, но тем не менее добровольно брали бы на себя обоюдную ответственность друг за друга. Супружество как объединение на основе экономического интереса неизбежно подразумевает унижение обеих заинтересованных сторон, и низость нашего мироустройства заключается в том, что никто не в состоянии избежать такого унижения, даже если бы знал заранее, что оно его ждет. Порой в свете этого приходит в голову мысль, что лишь у тех, кому нет нужды преследовать экономический интерес, то есть у богатых, только и осталась возможность вступать в непозорный брак. Однако возможность эта совершенно формальна, поскольку как раз у тех, кто облечен данной привилегией, преследование экономического интереса стало второй натурой – иначе бы они не стали отстаивать свои привилегии.

11. Стол и кров. Как только супруги разводятся, даже если они люди благонравные, дружелюбные и образованные, как правило, поднимается туча пыли, которая покрывает и обесцвечивает всё, с чем бы она ни соприкоснулась. Кажется, будто сама сфера интимного, слепое доверие совместной жизни обращается в страшный яд, когда расторгаются отношения, которые эту интимность составляют. Интимность между людьми – это снисходительность, терпимость, пристань для причуд. Если ее выставить напоказ, в ней сами собой проявляются слабые места – а при разводе интимное неизбежно выходит наружу. Эта публичность присваивает себе все средства прежней доверительности. Вещи, некогда бывшие знаками любящей заботы, воплощениями примирения, неожиданно обретают самоценность и являют свою недобрую, холодную и разрушительную сторону. Тогда после расставания профессор вламывается в квартиру своей жены, чтобы похитить вещи из ящиков письменного стола, а состоятельная дама доносит на мужа в налоговую инспекцию. И если супружество представляет собой едва ли не последнюю возможность создать в бесчеловечном всеобщем человечную ячейку, то когда эта ячейка распадается, всеобщее мстит, овладевая тем, что представлялось исключенным из всеобщего, подчиняя брак отчужденным категориям права и собственности и потешаясь над теми, кто мнил себя в безопасности. Именно то, что больше всего берегли супруги, превращается в жуткий реквизит публичного разоблачения. Чем «великодушнее» относились прежде друг к другу супруги, чем меньше задумывались они о собственности и обязательствах, тем гнуснее будет их унижение. Ведь именно в области никак не определенного законом и расцветают пышным цветом ссоры, взаимные оскорбления, бесконечный конфликт интересов. Весь тот мрак, на котором зиждется институт брака – варварское со стороны мужчины распоряжение собственностью и трудом женщины, не менее варварское сексуальное подавление, обыкновенно принуждающее мужчину к тому, чтобы брать на себя пожизненную ответственность за ту, с кем спать когда-то доставляло ему радость, – всё это выползает на божий свет из подвалов, из-под фундамента, когда дом идет на слом. Тех, кто когда-то познал благое всеобщее в ограничивающей принадлежности друг другу, теперь общество принуждает считать себя негодяями, усвоить, что они ничем не отличаются от окружающего их всеобщего неограниченной низости. При разводе всеобщее оборачивается позорным клеймом особенного, поскольку особенное, то есть супружество, не в состоянии в этом обществе претворить в действительность истинное всеобщее.

12. Inter pares[9]. В царстве эротических качеств, похоже, происходит полная переоценка. В эпоху либерализма, вплоть до наших дней, женатые мужчины из приличного общества, которым их оберегаемая благовоспитанная и правильная супруга слишком мало могла предложить, возмещали недостачу за счет женщин творческих профессий, богемных дам, кокоток и «милых девочек»{28}. С рационализацией общества эта возможность нерегламентированного счастья исчезла. Кокотки повывелись, «милых девочек» в англо-саксонских странах и других оплотах технической цивилизации отродясь не водилось, а творческие дамы и паразитирующая на массовой культуре богема столь полно пропитались разумом этой культуры, что тот, кого манила их анархия и свободное распоряжение собственной меновой стоимостью, рисковал однажды проснуться обремененным обязательством если не взять девушку в ассистентки, то по меньшей мере рекомендовать ее знакомым киномагнатам или писакам. Единственно, кто еще способен позволить себе нечто вроде безрассудной любви, это те самые дамы, уходя от которых, мужья когда-то захаживали в «Максим»{29}. Хотя они наскучили собственным мужьям (причем по вине последних) на столько же, на сколько им наскучили их матери, они во всяком случае в состоянии дать другим то, в чем им все отказали. Давно уже фригидная либертинка представляет бизнес, а благовоспитанная и томительно и неромантично соблюдающая приличия дама – сексуальность. Так, в конце концов, светские дамы обретают честь в бесчестье в тот момент, когда не существует больше ни света, ни дам.

13. Защита, помощь и совет{30}. В эмиграции всякий без исключения интеллектуал – «человек поврежденный», и хорошо бы это ему самому осознать, если он не хочет, чтобы ему растолковали это в изуверской форме за плотно закрытыми дверями его собственного самоуважения. Он живет в окружении, которое останется для него непостижимым, даже если он отлично разбирается в профсоюзных организациях и правилах уличного движения: он вечно сбит с пути. Между воспроизведением собственной жизни в условиях монополии массовой культуры и содержательно-ответственным трудом существует непримиримый разлом. Его лишили языка и исторического измерения, из которого черпала силы его познавательная деятельность. Изоляция всё более усугубляется по мере того, как множатся всякого рода устойчивые и политически контролируемые группы, подозрительные к своим и враждебные к тем, кто носит клеймо чужого. Отводимой чужим доли социального продукта явно не хватает, и это толкает их на путь безнадежной вторичной конкуренции между собой посреди конкуренции всеобщей. Всё это на каждом единичном человеке оставляет свои отметины. Тот, кого обошел стороной позор непосредственной унификации{31}, несет на себе, как особую метку, печать этой самой обойденности, призрачного и нереального существования в жизненном цикле общества. Отношения между изгоями еще более отравлены, чем отношения между коренными жителями. Любая мера фальшива, всякая оптика сбита. Частное прет напролом, лихорадочно, непристойно, вампирически как раз потому, что его, собственно, более не существует, и оно судорожно пытается доказать, что покуда еще живо. Публичное становится непроизнесенной присягой на верность определенной политической платформе. Взгляд обретает маниакальность и одновременно холодную решимость ухватить, проглотить, конфисковать. Ничто не помогает, кроме упорной диагностики самого себя и других, кроме попытки при помощи сознания если не избежать беды, то хотя бы лишить ее роковой силы – силы слепоты. К тому же рекомендуется проявлять предельную осторожность при выборе круга личного общения, если такой выбор возможен. Беречься следует прежде всего общения с сильными мира сего, от которых «чего-то ожидаешь». Нацеленность на возможную выгоду есть смертельный враг установления вообще достойных человека отношений; из таких отношений могут вытекать солидарность и стояние друг за друга, но эти солидарность и стояние не могут возникнуть из мысли о достижении практических целей. Не менее опасны и зеркальные отражения власти – лакеи, льстецы и нахлебники, что заискивают перед тем, кто устроен в жизни лучше, таким архаическим способом, который может процветать только в условиях экономической экстерриториальности эмиграции. Предоставляя покровителю незначительные выгоды, они поднимают его на смех, как только он согласится их получать, – а получать их, в свою очередь, его неизбежно искушает собственная беспомощность на чужбине. Если в Европе эзотерический жест зачастую был лишь предлогом для преследования самого что ни на есть слепого личного интереса, то в эмиграции потрепанное и давшее уже течь понятие austérité[10] еще предстает наиболее приемлемой спасательной шлюпкой. Правда, только у очень немногих имеется в распоряжении такая, чтоб на ней можно было пуститься по морю. Большинству садящихся в нее грозит голодная смерть или безумие.

14. Le bourgeois revenant[11]. В фашистских режимах первой половины ХХ века абсурдным образом утвердилась устаревшая форма экономики и приумножился страх, который необходим ей, чтобы себя поддерживать, поскольку бессмысленность ее очевидна. Однако тем же отмечена и частная жизнь. Одновременно с распорядительной властью вновь закрепился душный порядок частного, партикуляризм интересов, давно изжившая себя форма семьи, право собственности и его отражение в характере. Но с нечистой совестью, с трудом скрываемым сознанием неистинности. Всё, что в буржуазности когда-то было хорошего и пристойного, ее независимость, настойчивость, прозорливость и осмотрительность, испорчено до самой сердцевины. Ибо, хотя формы буржуазного существования упорно сохраняются, их экономические предпосылки отпадают. Приватное окончательно обратилось в привативное{32}, каковым оно втайне всегда и было, а к упорному отстаиванию собственного интереса примешалась еще и ярость, вызванная неспособностью осознать, что всё могло бы быть иначе и лучше. Буржуа утратили свою наивность, отчего вконец ожесточились и озлобились. Оберегающая длань, которая по-прежнему лелеет и возделывает свой садик, словно не замечая, что он давно превратился в lot[12], и в страхе отгоняет неведомого вторженца, уже стала той самой рукой, что отказывает в приюте политическому беженцу. Как объективно находящиеся под угрозой, власть имущие и их приверженцы субъективно становятся окончательно бесчеловечными. Так класс приходит к самому себе{33} и присваивает разрушительную волю мировой истории. Буржуа продолжают жить как призраки, грозящие бедой.

15. Le nouvel avare[13]. Существует два вида скупости. Одна скупость – архаическая: страсть, не дозволяющая ничего ни себе, ни людям; ее физиогномику увековечил Мольер, а Фрейд объявил ее анальным характером. Ее совершенное воплощение – miser[14], нищий, тайно владеющий миллионами, и в равной мере пуританская маска неузнанного калифа из сказки. Он сродни собирателю, маньяку и, в конце концов, великому любящему{34}, как Гобсек родственен Эстер{35}. Нынче его едва ли встретишь, разве что как курьез в газетной колонке местных новостей. Нашему времени соответствует скупой, которому ничего не жаль для себя, но всего жаль для других. Он мыслит эквивалентами, и вся его частная жизнь подчинена закону давать как можно меньше, но всё же достаточно для того, чтобы получить что-то взамен. В любом дружелюбном поступке, явленном такими людьми, чувствуется размышление: «А действительно ли это необходимо? Должен ли я это делать?» Самым верный их признак – поспешность, с какой они «реваншируются» за проявленное к ним внимание, ни в коем случае не допуская разрыва в цепи актов обмена, благодаря которым они сполна возмещают свои траты. Поскольку всё у них рационально, всё по правилам, то их, в отличие от Гарпагона и Скруджа, не переманишь на иную сторону и не переубедишь. Их любезность есть мера их непреклонности. Если надо, они незамедлительно возьмут, что им положено по справедливости, а справедливость обратят в несправедливость – в то время как с убогими скупердяями примиряло хотя бы то, что, как правило, золото в ларце само по себе притягивало вора, и вообще их страсть могли утолить лишь жертва и утрата, как эротическое стремление к овладению может быть утолено лишь самопожертвованием. Новые скупые, однако, практикуют аскезу не с необузданностью, а с осторожностью. Они застрахованы.

16. О диалектике такта. Гёте, который отчетливо осознавал угрозу невозможности сколько-нибудь человеческих отношений в подступающем индустриальном обществе, во вставных новеллах из Годов странствий попытался представить такт как спасительное средство в общении отчужденных друг от друга людей. Это средство было для него равнозначно отречению, отказу от неограниченной близости, страсти и нерушимого счастья. Гуманность заключалась для него в самоограничении, которое волшебным образом оказывалось способным принимать на себя неумолимость хода истории, бесчеловечность прогресса, атрофию субъекта. Однако ввиду всего, что произошло с тех пор, даже гётевское отречение можно рассматривать как реализацию. Такт и человечность – что для Гёте одно и то же – за это время пошли именно тем путем, от которого они, по его убеждению, должны были держаться подальше. И всё же у такта есть свое конкретное место в истории. Это время, когда буржуазный индивид освободился от абсолютистского принуждения. Свободный и одинокий, он отвечает за себя сам, тогда как развитые во времена абсолютизма формы иерархического почитания и уважения, лишившиеся своего экономического основания и своей грозной силы, присутствуют еще в достаточной мере, чтобы сделать совместную жизнь внутри привилегированных групп сносной. Такой парадоксальный паритет абсолютизма и либеральности, обнаруживаемый в Вильгельме Мейстере, можно проследить и в отношении Бетховена к традиционным схемам композиции, и даже в логике, в кантовской субъективной реконструкции объективно обязывающих идей{36}. Бетховенские постоянные репризы после динамической разработки и кантовская дедукция схоластических категорий из единства сознания в высоком смысле «тактичны». Предпосылкой такта является уже внутри себя нарушенное, но тем не менее еще наличествующее соглашение. Соглашение это ныне безнадежно утрачено и продолжает жить лишь в пародийной форме, в произвольно выдуманном или воскрешенном в памяти этикете для невежд, как его проповедуют непрошенные советчики в газетах, в то время как взаимопонимание, которое эти соглашения призваны были обеспечить, пока они еще не утратили человечности, обратилось в слепую конформность автовладельцев и радиослушателей. Поначалу кажется, что отмирание церемониальности в отношениях идет такту на пользу. Он освобождается от всего гетерономного, от плохо заученных правил, и тактичное поведение отныне должно было бы состоять не в чем ином, как в том, чтобы ориентироваться исключительно на специфику каждых отдельно взятых отношений между людьми. Однако подобной эмансипированной тактичности, как и номинализму любого рода, приходится туго. Такт означал не просто подчинение условному церемониалу: этот церемониал как раз и стал предметом насмешек всех позднейших гуманистов. То, что удалось добиться такту, было не менее парадоксальным, чем его историческое положение. Он требовал невозможного в реальности примирения необоснованных претензий достигнутого соглашения и необузданных претензий индивида. Иначе, чем по отношению к этому самому соглашению, такт вообще нельзя было измерить. Соглашение это, пусть и в весьма разбавленном виде, представляло то всеобщее, что составляет субстанцию всякой индивидуальной претензии. Такт есть определение различий. Он состоит в сознательных отклонениях. Но если он, эмансипировавшись, сталкивается с индивидом как абсолютом, а всеобщее, с которым можно было бы проводить различие, отсутствует, то такт промахивается мимо индивида и в конечном счете обходится с ним несправедливо. Если воспитание более не заповедует нам и не ожидает от нас, что мы будем справляться о самочувствии другого человека, то такой вопрос начинает звучать как назойливое любопытство или как оскорбление; лишь только исчезают правила, предписывающие, о чем следует говорить, а о чем нет, умалчивание о деликатных подробностях предстает пустым равнодушием. И вот уже индивиды начинают – и не без оснований – реагировать на проявление такта враждебно: к примеру, определенного рода вежливость не вызывает у них ощущение, что к ним обращаются как к людям, а пробуждает смутное осознание тех нечеловеческих условий, в которых они находятся, и вежливый человек рискует прослыть невежливым из-за того, что пользуется вежливостью, словно устаревшей привилегией. Эмансипированный, сугубо индивидуальный такт в конце концов оборачивается не чем иным, как ложью. То, что такт сегодня еще затрагивает в индивиде, есть то, что он сам тщательно скрывает, а именно фактическая и, в еще большей мере, потенциальная власть, которую воплощает собой каждый. За требованием обращаться к индивиду как таковому, без преамбул, в соответствии с его положением, таится страстное желание проследить, чтобы при каждом слове мы отдавали себе отчет в том, что представляет собой человек, к которому мы обращаемся, в ужесточающейся, всеохватной иерархии и каковы его шансы. Номинализм такта споспешествует триумфу самого всеобщего, что только может быть, – распорядительной власти в чистом ее виде – даже в глубоко личных ситуациях. Отказ от договоренностей как бесполезной, отжившей свое внешней мишуры лишь утверждает наивнешнейшее, что только может быть: жизнь как непосредственное господство. И то, что утрата даже этой искаженной формы такта в грубом, словно насмешка над свободой, панибратстве делает существование еще невыносимее, есть всего лишь еще один признак того, сколь невозможным стало человеческое общежитие в современных условиях.

17. Сохранение права собственности. Приметой времени является то, что ни один человек без исключения уже не в состоянии сам определять собственную жизнь хоть в сколько-нибудь прозрачном смысле, какой ранее был дан в оценочных терминах рыночных отношений. В принципе все люди, даже самые могущественные, суть объекты. Даже звание генерала не предоставляет отныне надежной защиты. В фашистскую эру ни одна договоренность не является обязательной настолько, чтобы уберечь штаб-квартиры от бомбардировок; военачальников, продолжающих по традиции их тщательно соблюдать, Гитлер вешает, а Чан Кайши рубит им головы. Отсюда непосредственно следует, что любой, кто пытается пройти через это невредимым, – а в дальнейшей жизни и так есть некая доля бессмыслицы, как во снах, в которых становишься свидетелем конца света, а после вновь выползаешь наружу из какой-нибудь дыры, – в то же время должен жить так, чтобы быть готовым в любой момент положить ей конец. Подобная печальная истина проистекает из экзальтированного учения Заратустры о свободной смерти{37}. Свобода сжалась до чистой негативности, и то, что в эпоху югендстиля называлось «умереть красиво», редуцировалось до желания хоть сколько-нибудь умерить бесконечное унижение наличного бытия и бесконечные муки умирания в мире, где давно существуют вещи куда более страшные, чем смерть. – «Объективный конец человечности» – то же самое, только другими словами. Это означает, что единичный человек как единичный, как представляющий родовую сущность, утратил автономию, благодаря которой он мог бы претворять род в действительность.

18. Приют для бездомных. То, как сегодня обстоят дела с частной жизнью, видно по тому, где она имеет место. Собственно говоря, обитать вообще больше невозможно. Привычным обиталищам, в которых мы выросли, стало свойственно нечто невыносимое: за малейший признак комфорта в них заплачено предательством познания, за любой намек на защищенность – затхлой семейной общностью интересов. Обиталище в духе новой вещественности, задавшее новую точку отсчета, – tabula rasa – представляет собой либо футляр, спроектированный экспертами для невежд, либо фабричное помещение, случайно попавшее в сферу потребления, без какой-либо связи с собственными обитателями: даже тоске по независимому существованию, которого и так уже нет, такое жилище плюет прямо в лицо. Современный человек желает спать как можно ближе к земле, словно животное, как с пророческим мазохизмом провозгласил еще до Гитлера один немецкий иллюстрированный журнал и, искоренив кровать, стер границу между сном и бодрствованием. Коротающие ночь доступны в любое время и безропотно готовы ко всему, пребывая одновременно и начеку, и в бессознательном состоянии. Тот, кто ищет прибежища в подлинных, но покупных апартаментах времен югендстиля, тот бальзамирует себя заживо. Если же хотят избежать ответственности за место обитания, поселяясь в гостинице или в меблированных комнатах, то тем самым как бы превращают навязанные условия эмиграции в изобретательный вариант нормы. Как всегда и везде, ужаснее всего приходится тем, у кого нет выбора. Они живут если не в трущобах, то в бунгало, которые на другой день могут уступить место хижинам, фургонам, автомобилям или палаткам, ночевке под открытым небом. Дом остался в прошлом. Разрушение европейских городов, равно как и создание трудовых и концентрационных лагерей, – это всего-навсего исполнение приговора, вынесенного в отношении дома имманентным развитием техники. Он годен лишь на то, чтобы быть выброшенным, подобно старой консервной банке. Возможность обитания уничтожается возможностью установления социалистического строя, которая, будучи упущенной, оборачивается для буржуазного общества незаметно подкрадывающейся бедой. Ни один человек не способен этому воспрепятствовать. Даже занимаясь созданием эскизов для мебели и внутренним убранством жилища, человек рискует развить вкус к художественному ремеслу вроде того, что присущ библиофилам, как бы решительно он ни выступал против художественного ремесла в узком смысле слова. С определенного расстояния разница между Венскими мастерскими и Баухаусом не столь уж и велика. Между тем изогнутые линии чисто утилитарной формы обособились от выполняемой функции и точно так же перешли в декор, как и первичные формы кубизма. В такой ситуации, кажется, лучше всего занять ни к чему не обязывающую, неопределенную позицию: вести частную жизнь, покуда общественный строй и собственные потребности не терпят ничего иного, но не нагружать ее так, словно она еще обладает общественной значимостью и соразмерностью индивидуальным потребностям. Еще Ницше писал в Веселой науке: «И в этом даже мое счастье, что я не домовладелец!»{38} Нынче следует добавить: быть не при самом себе{39} у себя дома стало нормой морали. В этом проявляется нечто от того сложного отношения, в котором единичный человек состоит со своей собственностью, если он вообще еще чем-то владеет. Искусство заключалось бы в том, чтобы не упускать из виду и быть в состоянии выразить, что частная собственность больше не принадлежит человеку – в том смысле, что обилие потребительских товаров теперь потенциально столь велико, что ни один индивид уже не вправе придерживаться принципа ограничения этого изобилия; но и что, тем не менее, собственностью необходимо обладать, если не желаешь попасть в зависимость и нужду, которые лишь на благо дальнейшему слепому существованию отношений собственности. Однако тезис указанного парадокса ведет к деструкции, к холодному пренебрежению вещами, неминуемо перерастающему в пренебрежение людьми, а антитезис, не успеют слова слететь с губ, оборачивается идеологией тех, кто с нечистой совестью стремится удержать свое. В жизни ложной нет жизни правильной.

19. В дверь не стучать. Тем временем технизация делает жесты, а вместе с ними и людей, точными и грубыми. Она изгоняет из наших движений любую неспешность, любую вдумчивость, любую вежливость. Она подчиняет их непримиримым, как бы внеисторичным требованиям вещей. Так разучиваешься, к примеру, закрывать дверь тихо, осторожно и вместе с тем плотно. Дверцы автомобилей и холодильников приходится захлопывать, другие двери имеют тенденцию захлопываться сами и таким образом прививают входящим дурную привычку не оглядываться, не блюсти сохранность внутреннего, в себя принимающего пространства дома. Новому типу человека невозможно соответствовать, не сознавая того воздействия, которое непрестанно оказывают на него вещи окружающего мира, проникая вглубь до самых потаенных нервных сплетений. Какое значение имеет для субъекта тот факт, что более не существует оконных ставен, которые можно распахнуть, а есть лишь грубо сдвигающиеся подъемные окна, что нет больше плавно опускающихся дверных ручек, а есть лишь поворачивающиеся ручки-защелки, что исчезли подъездные площадки перед домом, порожки на въезде, стена вокруг сада? И кого из водителей мощность их авто не вводила в искушение раздавить всех этих уличных паразитов – пешеходов, детвору, велосипедистов? Уже в самих движениях, которые машины требуют от пользователей, заключено то насильственное, бьющее, порывисто-нескончаемое, что свойственно фашистским пыткам. В отмирании опыта не в последнюю очередь виновато то, что вещи под воздействием закона чистой целесообразности принимают форму, ограничивающую обращение с ними простым пользованием, не допуская излишка ни в свободе поведения, ни в самостоятельности вещи, излишка, который остается ядром опыта, так как не поглощается моментом действия.

20. Неряха Петер{40}. Когда Юм пытался отстоять перед своими открытыми миру соотечественниками теоретико-познавательную контемпляцию, «чистую философию», издавна казавшуюся джентльменам подозрительной, он прибегнул к следующему аргументу: «От точности всегда только выигрывает красота, а от верности рассуждения – тонкость чувства»{41}. Аргумент по сути своей прагматистский – и всё же он подспудно и негативно заключает в себе всю истину о том, что составляет дух практики. Практические способы устройства жизни, на первый взгляд как будто идущие людям на пользу, приводят к атрофии человеческого начала в условиях экономики, основанной на получении прибыли, и чем шире они распространяются, тем яростнее пресекают любую мягкость{42}. Ибо мягкость в отношениях между людьми есть не что иное, как сознание возможности свободных от цели отношений, утешительно мелькающее даже в головах у тех, кто пленен целью; наследие прежних привилегий, содержащее в себе обещание состояния, в котором привилегии отсутствуют. Ликвидация привилегий посредством буржуазного ratio в конце концов ликвидирует и это обещание. Если время – деньги, то вполне моральным представляется экономить время, прежде всего собственное, и подобную бережливость люди оправдывают учитыванием интересов других. Они прямолинейны. Любая оболочка, препятствующая коммуникации между людьми, ощущается как помеха функционированию всего аппарата, частью которого они не просто объективно являются, но в качестве которого с гордостью рассматривают самих себя. То, что, здороваясь, они больше не снимают шляпу, а бросают друг другу привычно-безразличное «Привет!», то, что они больше не пишут письма, а шлют друг другу inter-office communications[15], в которых нет ни обращения, ни подписи, – это лишь произвольно взятые симптомы заболевания, охватившего контакты между людьми. Отчуждение проявляется в людях как раз в том, что между ними исчезает дистанция. Ибо пока они не приближаются вплотную друг к другу с намерением дать или взять, вступить в дискуссию или осуществить намерение, отдать распоряжение или исполнить функцию, между ними остается достаточно пространства для тех тонких нитей, которые их связывают друг с другом и во внешнем характере которых только и кристаллизуется внутреннее чувство. Реакционеры вроде приверженцев К. Г. Юнга кое-что из этого подметили. Г. Р. Хейер{43} в своей статье для Eranos-Jahrbuch{44} пишет: «К особой привычке людей, еще не полностью сформированных цивилизацией, относится то, что они не позволяют себе прямо затрагивать обсуждаемую тему и даже упоминать ее вскорости после начала беседы; разговор скорее должен приближаться к своему предмету по спирали, будто сам по себе». Теперь же кратчайшей связью между двумя личностями считается прямая, будто они – точки. Подобно тому, как сегодня стены домов отливают монолитно, связывающий людей раствор полностью заменяется давлением, удерживающим их вместе. Никакая иная манера общения более не воспринимается и представляется если не венским деликатесом, преподносимым с ноткой свойственной официанту-распорядителю услужливости, то уж точно детской доверчивостью или непозволительным сближением. В форме обмена фразами о здоровье и самочувствии супруги, предваряющего деловые переговоры за ланчем, даже то, что противоречит порядку целей, само оказывается усвоенным этим порядком, включенным в него. Запрет на злоупотребление профессиональным жаргоном и неспособность разговаривать друг с другом – на самом деле одно и то же. Поскольку всё в мире – бизнес, то слова этого даже не произносят, как не говорят о веревке в доме повешенного. За псевдодемократической ликвидацией всяких формальностей, старомодной вежливости, бесцельных и даже не без основания почитаемых за болтовню бесед, за кажущейся ясностью и прозрачностью человеческих отношений, не допускающих более никакой неопределенности, дает о себе знать неприкрытая грубость. Прямота, с которой собеседнику без обиняков, без колебаний, без рефлексии, прямо в лицо излагают суть вопроса, уже обладает формой и звучанием приказа, который при фашизме немые отдают молчащим. Предметность в отношениях между людьми, искоренившая идеологические прикрасы, уже сама стала идеологией обхождения с людьми как с предметами.

21. Обмену не подлежит. Люди разучиваются делать подарки. В нарушении принципа обмена есть нечто бессмысленное и неправдоподобное; даже дети повсеместно теперь смотрят на дарителя с подозрением, словно подарок – лишь уловка, чтобы навязать им покупку щеток или мыла. Зато практикуется charity – управляемая благотворительность, которая планомерно лепит пластыри на видимые раны на теле общества. В подобном организованном процессе уже нет места человеческому движению души, более того, пожертвование неразрывно связано с унижением посредством распределения, справедливого отмеривания, иначе говоря, посредством обращения с одариваемым как с объектом. Даже вручение личных подарков низведено до уровня социальной функции, которую люди выполняют против воли, но по велению разума, с тщательным соблюдением рамок установленного бюджета, со скептическим оцениванием другого и с как можно меньшей тратой сил. Счастье истинного дарения заключалось в том, что дарящий представлял себе, как будет счастлив одариваемый. А значит, надо было выбрать подарок, потратить время, приложить особенные усилия, помыслить другого как субъект: всё это прямо противоположно забывчивости. Именно на подобное дарение нынче почти никто не способен. В наилучшем случае люди дарят то, что сами себе пожелали бы, только малость поплоше. Упадок культуры дарения нашел свое отражение в постыдном изобретении так называемых подарочных товаров, изначально ориентированных на людей, не знающих, что бы такое подарить, потому что, собственно говоря, дарить-то они ничего не желают. Эти товары столь же бессвязны, как лишены личных связей их покупатели. Они уже в первый день оказались залежалым товаром. То же касается и возможности их обменять, что для получившего подарок означает: вот тебе твой хлам, делай с ним, что заблагорассудится, а если он тебе не подходит, мне всё равно – возьми вместо него что-нибудь другое. В то же время по сравнению с трудностями выбора обычных подарков чистая взаимозаменяемость подарочных товаров всё же представляет собой нечто более человечное, поскольку она по крайней мере позволяет адресату подарить себе что-нибудь самому, в чем, правда, заключено абсолютное противоречие самому акту дарения.

При великом изобилии товаров, доступных даже бедным, упадок дарения можно бы посчитать чем-то пустячным, а размышления по этому поводу – сентиментальными. Однако даже если бы при царящем избытке дарение было избыточным – а это ложь, как в частном, так и в общественном смысле, поскольку сегодня не найти человека, для которого наша фантазия не смогла бы подыскать именно то, что его весьма и весьма осчастливило бы, – то в дарении по-прежнему нуждались бы те, кто сам перестал делать подарки. В них атрофируются те незаменимые человеческие качества, которые не могут произрастать в изоляторе абсолютной обращенности вовнутрь, а расцветают лишь в соприкосновении с теплом вещей. Холодом скованы все их поступки: дружеское слово, которое остается непроизнесенным, внимание, которое они не проявят. Этот холод в конце концов обращается против тех, от кого он исходит. Любое неискаженное отношение между людьми – как и, возможно, примиряющее начало самой органической жизни, – это дарение. Тот, кто, погрязнув в логике причинно-следственных связей, оказывается неспособен дарить, превращает себя в вещь и застывает.

22. Вместе с водой и ребенка. С давних пор одним из наиболее веских мотивов, на которых зиждется критика культуры, считается мотив лжи: якобы культура создает иллюзию достойного человека общества, которого на самом деле не существует; якобы она маскирует материальные условия, на почве которых произрастает всё человеческое; якобы она утешением и успокоением служит поддержанию злополучной экономической обусловленности наличного бытия. Именно представление о культуре как об идеологии, на первый взгляд, объединяет буржуазное учение о власти (Gewalt) и его противников – Ницше и Маркса. Однако это представление, подобно всякому вызванному ложью негодованию, подозрительным образом само склонно стать идеологией. Это проявляется в частной сфере. Мысль о деньгах и все сопутствующие ей конфликты принудительно проникают даже в самые нежные эротические и высокодуховные отношения. Поэтому критика культуры, опираясь на логику причинно-следственных связей и со всем свойственным ей пафосом истинности, могла бы требовать, чтобы человеческие отношения были максимально сведены к их материальным истокам, безоглядно и неприкрыто обрели форму, определяемую интересами участвующих сторон. Ведь смысл зависит от генезиса, и во всем, что накладывается на материальное или опосредует его, легко обнаруживаются следы неискренности, сентиментальности и даже наличие скрытого, вдвойне отравляющего интереса. Если, однако, радикально последовать данному совету, то вместе с тем, что неистинно, будет уничтожено и всё истинное, всё то, что – как всегда, тщетно – пытается освободиться от ограничений, присущих общепринятой практике, всякое химерическое предвосхищение более благородного положения вещей – и свершится непосредственный переход к варварству, в опосредовании которого обвиняют культуру. У буржуазных критиков культуры после Ницше подобный поворот был всегда очевиден: с восторгом подписался под ним Шпенглер. Однако и марксисты от этого не застрахованы. Излечившись от социал-демократической веры в культурный прогресс и столкнувшись лицом к лицу с растущим варварством, они постоянно подвержены соблазну в угоду «объективной тенденции» встать на защиту варварства и в порыве отчаяния ждать спасения от своего смертельного врага, который в качестве «антитезы» должен слепо и непостижимым образом помочь устроить так, чтобы всё кончилось хорошо. Утверждение материальной составляющей в противовес духу как лжи и без того порождает некоторого рода сомнительное избирательное сродство с политической экономией, непрерывно подвергаемой критике, по аналогии с негласной договоренностью между полицией и преступным миром. С тех пор как произошел окончательный отказ от утопии в пользу единства теории и практики, возобладала чрезмерная практичность. Страх перед бессилием теории дает повод подчиниться всемогущему процессу производства и тем самым как раз полностью признать ее бессилие. Оттенок злорадства не чужд даже подлинному языку Маркса – а сегодня прокладывает себе дорогу уподобление предпринимательского духа и трезво судящей критики, вульгарного материализма и материализма прочего, и в этом уподоблении порой трудно бывает четко отличить субъект от объекта. – Отождествлять культуру исключительно с ложью в данный момент особенно фатально, так как первая действительно полностью переходит в последнюю и настойчиво требует подобного отождествления с целью скомпрометировать любую мысль, которая бы этому сопротивлялась. Если материальной реальностью называют мир меновой стоимости, а культурой – всё, что отказывается признавать господство меновой стоимости, то до тех пор, пока существующее положение вещей продолжает существовать, отказ этот, конечно, лишь видимость. Однако поскольку свободный и справедливый обмен сам по себе есть ложь, то всё, что отрицает его, тем самым стоит на стороне истины: ложь товарного мира{45} корректируется ложью, которая ее денонсирует. То, что культура до настоящего времени терпела неудачу, не является оправданием тому, чтобы эту неудачу усугублять, высыпая, подобно Катерлизхен{46}, еще и весь запас хорошей пшеничной муки на пиво, пролившееся на пол. Люди, существующие вместе, не должны ни умалчивать о своих материальных интересах, ни сводить всё на их уровень, но обязаны их отрефлектировать и включить в свои отношения, тем самым выйдя за их пределы.

23. Plurale tantum[16]. Если, как гласит одна современная теория, общество действительно представляет собой общество рэкета, то самая верная его модель – это как раз модель, противоположная коллективу, а именно индивид как монада. Суть всякой коллективности в неправильном обществе точнее всего можно постичь на примере того, как в нем преследуются партикулярные интересы каждого единичного человека. Еще немного – и объединение разнонаправленных влечений под приматом трезво оценивающего реальность «я» изначально должно будет восприниматься как интериоризация банды разбойников с предводителем, свитой, церемониалом, клятвой на верность, предательством, конфликтом интересов, интригами и всеми прочими атрибутами. Стоит только понаблюдать за теми движениями души, в которых индивид энергично восстает против окружающего мира, – к примеру, за яростью. Пришедший в ярость человек неизменно становится предводителем шайки, которую составляет он сам; он отдает приказ своему бессознательному: «Нападай!», и глаза его лучатся удовлетворением от того, что он выступает как представитель множества, коим является. И чем сильнее субъект агрессии проникается ею сам, тем совершеннее он представляет подавляющее начало общества. В этом смысле – пожалуй, больше, чем в каком-либо другом, – справедливо высказывание: наиболее индивидуальное есть наиболее всеобщее.

24. Tough baby[17]. Существует один жест, демонстрирующий мужественность – собственную ли, чужую ли, – которому не следует доверять. Он выражает независимость, уверенность в праве отдавать приказы, молчаливый сговор всех мужчин между собой. Если раньше подобное поведение с робким восхищением называли «господскими причудами», то сегодня этот жест демократизировался, и киногерои учат ему даже распоследних банковских клерков. Архетипом здесь является мужчина привлекательной внешности, в смокинге, поздно вечером в одиночестве возвращающийся в свою холостяцкую квартиру, включающий приглушенное освещение и наливающий себе стакан виски с содовой; тщательно воспроизведенное шипение минеральной воды говорит о том, о чем молчат заносчивые уста: он презирает всё, что не пахнет табаком, кожей и кремом для бритья, в особенности – женщин, и именно поэтому женщины падают ему в объятия. Идеалом человеческих отношений для него служит клуб – место, где царит уважение, основанное на церемонной бесцеремонности. Всё, что радует таких мужчин, точнее мужчин, близких к такому типу, ибо мало кто в реальности его воплощает – ведь люди по-прежнему лучше, чем их культура, – так или иначе связано с латентным насилием. С виду оно будто бы угрожает другим людям, в которых, впрочем, этот тип, развалившийся в кресле, давно уже не нуждается. В действительности же это – насилие, некогда совершавшееся над самим собой. Если всякое удовольствие снимает{47} внутри себя прежнее неудовольствие, то в данном случае неудовольствие непосредственно, в неизменном виде, стереотипно возводится в удовольствие как гордость за то, что ты способен его переносить: в отличие от вина, в каждом глотке виски, в каждой затяжке сигарой по-прежнему ощущается то отвращение, которое преодолел организм, чтобы пристраститься к столь сильным раздражителям, – и это единственное, что воспринимается как удовольствие. Таким образом, крутые парни, если судить по их собственному устройству, по тому, как обыкновенно представляет их нам киносюжет, суть мазохисты. В их садизме кроется ложь, и именно в качестве лжецов они становятся поистине садистами, агентами репрессии. Однако эта ложь не что иное, как вытесненная гомосексуальность, выступающая в роли единственной апробированной формы гетеросексуальности. В Оксфорде существуют две категории студентов – tough guys[18] и интеллектуалы. Последних – просто по контрасту – почти автоматически приравнивают к «феминным». Многое свидетельствует о том, что господствующий социальный слой на пути к диктатуре поляризуется в соответствии с двумя этими крайностями. В подобной дезинтеграции и заключается секрет интеграции, счастья единения в отсутствие счастья. В конце концов, по-настоящему феминными являются как раз таки tough guys, тогда как слабаки им нужны в качестве жертвы, чтобы не признаваться, до чего они сами на них похожи. Тотальность и гомосексуальность неотделимы друг от друга. Погибая, субъект отрицает всё, что не является ему подобным. В условиях общественного строя, ставящего во главу угла принцип мужского господства в чистом виде, сглаживается противопоставленность сильного мужчины и покорного юноши. Превращая всё вокруг, в том числе якобы субъектов, в объекты, принцип этот обращается в тотальную пассивность, образно говоря – в женственность.

25. Да не будут они помянуты{48}. Как известно, прошлая жизнь эмигранта аннулируется. И если прежде непереносимыми на новую почву и попросту чужеродными объявляли анкетные данные, то сегодня – духовный опыт. Отпадает всё, что не овеществлено, не поддается счету и мере. Но овеществление, не довольствуясь этим, простирается даже на собственную противоположность, на не подлежащую непосредственной актуализации жизнь; на то, что продолжает жить лишь в мысли и памяти. Для этого изобрели особую рубрику. Она носит название «Биографические данные» и фигурирует в опросных листах как приложение, идущее после вопросов о поле, возрасте и профессии. Опороченную жизнь еще и волокут на триумфальном кортеже Объединенных статистиков, и даже прошлое уже не защищено от настоящего, которое вновь предает его забвению, вспоминая о нем.

26. English spoken[19]. Во времена моего детства пожилые дамы-англичанки, с которыми мои родители поддерживали отношения, часто дарили мне книги: богато иллюстрированные произведения для юношества и даже миниатюрное издание Библии в зеленом сафьяновом переплете. Все книги были на родном языке дарительниц – о том, владел я им или нет, никто из них не задумывался. Непривычная недосягаемость книг, атаковавших меня своими иллюстрациями, крупными заголовками и виньетками, но написанных словами, которых я разобрать не мог, наполняла меня верой, что в случае этих книг речь вообще шла не о книгах как таковых, а о некой рекламе, возможно, о рекламе машин, подобных тем, что производил на лондонской фабрике мой дядя. С тех пор как я живу в англоязычных странах и понимаю английский, осознание это не только не угасло, но и усилилось. У Брамса есть Девичья песня{49} на слова Гейзе{50}, в ней такие строки: «O страдание, ты вечно суще! / Блаженство возможно лишь вдвоем». В самом популярном американском издании эти строки переведены так: «O misery, eternity! / But two in one were ecstasy». По-старинному страстные ключевые слова оригинала превратились в клише, типичные для шлягера и его превозносящих. В их ярком электрическом свете блистает рекламный характер культуры.

27. On parle français[20]. Насколько тесно переплетаются друг с другом сексуальное начало и человеческая речь, увидит тот, кто примется за чтение порнографической литературы на иностранном языке. При чтении де Сада в оригинале словаря не нужно. Самые завуалированные выражения, обозначающие непристойности, знаний о которых не дает ни школа, ни родительский дом, ни читательский опыт, понимаешь уверенно, как лунатик, подобно тому, как в детстве туманнейшие высказывания и наблюдения за проявлениями половой жизни складывались в верное представление о ней, – словно плененные страсти, окликаемые по имени этими самыми словами, проламывают как крепостную стену собственного порабощения, так и стену слепых слов и агрессивно, сокрушительно бьют в самое средоточие смысла, подобного им самим.

28. Paysage[21]. Недостатком американского ландшафта является не отсутствие исторической памяти, как того требовала бы романтическая иллюзия, а скорее то, что в нем не видно следа, оставленного человеческой рукой. Это относится не только к отсутствию пашен, к лесам, не знающим вырубки и часто похожим на низкие заросли, но прежде всего к дорогам. Они непременно оказываются словно пробитыми через ландшафт, и чем шире и ровнее они, тем бессвязнее и агрессивнее смотрится их блестящая лента в сравнении с очень уж заросшим окружением. Они ничего собой не выражают. Точно так же, как не знают они ни следов ботинок и колес, ни мягких пешеходных дорожек на обочине, обозначающих переход к растительности, ни тропок, ведущих вниз в долину, в них нет и того мягкого, смягчающего, неугловатого, что есть в вещах, к которым были приложены человеческие руки или непосредственные орудия ручного труда. Всё выглядит так, будто никто ни разу не погладил этот ландшафт по голове. Он безутешен и безотраден. Этому соответствует и способ его восприятия. Ведь то, что способен увидеть всего лишь брошенный из несущегося автомобиля взгляд, он удержать не в состоянии, и увиденное исчезает бесследно – так же, как и на увиденном не остается никакого следа.

29. Плоды карликового дерева. Вежливость Пруста: он уберегает своего читателя от стыда за то, что тому вдруг показалось бы, будто он умнее автора.

В XIX столетии немцы изображали свою мечту на полотне, и всякий раз у них выходили овощи. Французам же достаточно было изобразить овощи – и уже выходила мечта.

В англоязычных странах проститутки выглядят так, словно поставляют не только грех, но и адовы муки.

Красота американского ландшафта: даже в самом малом его сегменте прописано выражение неизмеримого величия всей страны.

В памяти эмигрантов всякое немецкое жаркое из косули так вкусно, будто ее подстрелил сам Вольный стрелок{51}.

В психоанализе нет ничего истинного, кроме преувеличений.

Счастлив ли ты, можно узнать у ветра. Несчастному он напоминает о хрупкости его дома и пробуждает от легкого сна и от тяжелых сновидений. Счастливому он поет песнь о защищенности: яростный свист говорит ему о том, что ветер больше не имеет над ним власти.

Беззвучный шум, знакомый нам с давних пор по снам, доносится до бодрствующего из кричащих заголовков газет.

Мифическая весть Иову[22] вернулась с появлением радио. Тот, кто авторитетно сообщает нечто важное, предвещает беду. Английское слово solemn означает одновременно «праздничный» и «грозный». Власть общества, стоящего за говорящим, сама собой обращается против тех, к кому обращаются.

Недавнее прошлое всегда представляется таким, будто его уничтожила катастрофа.

Выражение исторического в вещах есть не что иное, как выражение испытанных мук.

У Гегеля самосознание было «истиной достоверности себя самого», или, по выражению из Феноменологии, «родным ему царством истины»{52}. Даже когда они уже этого не понимали, самосознанием буржуа была по крайней мере гордость за то, что они обладают состоянием. Ныне self-conscious означает всего лишь рефлексию над «Я» в его скованности, в осознании бессилия: знание, что ты есть ничто.

Бесстыдство многих людей состоит уже в том, что они говорят «я».

Сучок в твоем глазу – лучшее увеличительное стекло.

Даже самый убогий способен найти слабые стороны у выдающегося человека, и даже самый глупый – отыскать ошибку в мыслях умнейшего.

Первый и единственный принцип сексуальной этики: обвиняющий всегда неправ.

Целое есть неистинное{53}.

30. Pro domo nostra[23]{54}. Когда во время прошлой войны – которая, как и всякая война, кажется по сравнению с последующей миром – симфоническим оркестрам многих стран заткнули их бахвалистые глотки, Стравинский написал свою Историю солдата для скромного, шокирующе скудного по составу камерного оркестра. Она стала лучшей его партитурой, единственным значимым сюрреалистическим манифестом, под конвульсивно-визионерским воздействием которого в музыке проявилась некая доля отрицательной истины. Предпосылкой к созданию этого произведения была бедность: оно именно потому столь радикально демонтировало официальную культуру, поскольку вместе с доступом к ее материальным благам ему был закрыт доступ и к ее враждебной всякой культуре помпезности. В этом обстоятельстве содержится подсказка для производства духовных благ после нынешней войны, прокатившейся по Европе волной столь мощных разрушений, сравниться с которыми зияния в музыке Стравинского не могли даже помыслить. Прогресс и варварство, образующие сегодня массовую культуру, переплелись настолько, что восстановить неварварское состояние можно исключительно посредством варварской аскезы, направленной против этой культуры и против прогресса в выразительных средствах. Никакое произведение искусства, никакая мысль не имеет шансов выжить, не отрекшись от ложного изобилия и первоклассного производства, от цветного кино и телевидения, от иллюстрированных журналов для богачей и от Тосканини{55}. Более старые медиа, не рассчитанные на массовое производство, сегодня обретают новую актуальность – актуальность еще не охваченного им и позволяющего импровизировать. Лишь им одним удалось бы избежать столкновения с единым фронтом трестов и техники. В мире, где книги давно перестали выглядеть как книги, ими являются лишь те, что перестали быть таковыми. Если бы у истоков буржуазной эры стояло открытие печатного станка, то вскоре пришлось бы отказаться от него в пользу ротатора – единственного подходящего, неброского средства распространения.

31. Кот в мешке. Даже самая достойная манера поведения социализма – солидарность – и та поражена болезнью. Солидарность когда-то претендовала на то, чтобы претворить в действительность речи о братстве, извлечь их из всеобщности, где они были идеологией, и сделать прерогативой партикулярного, партии, которая одна должна была представлять всеобщность в пронизанном антагонизмами мире. Солидарными были группы людей, которые вместе рисковали жизнью и для которых собственная жизнь перед лицом достижимой возможности не была столь важна, так что они – без абстрактной одержимости идеей, но и не питая индивидуальных надежд – готовы были жертвовать собой во имя друг друга. Предпосылками подобного отказа от самосохранения были познание и свободная решимость: если таковые отсутствуют, то вновь незамедлительно устанавливается слепой партикулярный интерес. Между тем солидарность обернулась верой в то, что у партии тысяча глаз, опорой на батальоны рабочих, которые якобы должны – даром что их рабочий костюм давно уже обратился в униформу – обладать большей силой, чем остальные, и покорным следованием потоку мировой истории. За то, что таким образом можно временно выиграть в плане безопасности, приходится платить постоянным страхом, помалкиванием, увиливанием и чревовещательством: вместо того, чтобы разведать слабости противника, усилия расходуются на предвосхищение душевных движений собственных вождей, перед которыми в глубине души трясутся больше, чем перед давним врагом, предчувствуя, что в конце концов вожди той и другой стороны договорятся друг с другом, стоя на спинах тех, кого они подчинили. Отражение этого можно наблюдать в отношениях между индивидами. Согласно нынешним стереотипам распределения людей по группам, тот, кого относят к прогрессивным, – даже если он не дал той воображаемой расписки, которая как бы объединяет правоверных, распознающих друг друга, словно по особому паролю, по неуловимым особенностям жестов и речи, по некоей грубовато-послушной резиньяции, – тот вновь и вновь сталкивается с одним и тем же. Правоверные – или же иные, чересчур похожие на них, типажи – идут ему навстречу и ожидают от него в ответ солидарности. Они явно и неявно апеллируют к прогрессивному взаимопониманию. Однако в тот момент, когда он надеется получить от них пусть самые малые доказательства такой же солидарности – или всего лишь сочувствия по отношению к причитающейся и ему доле в социальном продукте страдания, – они дают ему от ворот поворот; вот и всё, что осталось от материализма и атеизма в эпоху реставрации поповства. Организованные массы желают, чтобы добропорядочный интеллектуал за них заступался, однако стоит им заподозрить, что придется заступаться за себя самим, как этот интеллектуал сразу же оборачивается в их глазах капиталистом, а та самая добропорядочность, на которую они рассчитывали, предстает смехотворной сентиментальностью и глупостью. Солидарность воплощена в двух крайностях: в отчаянной преданности тех, для кого нет пути назад, и, по сути, в шантажировании тех, кто не хотел бы иметь ничего общего с палачами, но при этом – и отдавать себя на произвол банды.

32. Дикари – не лучшие люди{56}. У студентов-негров, изучающих национальную экономику, у сиамцев в Оксфорде и, в общем и целом, у ревностных историков искусства и музыковедов мелкобуржуазного происхождения обнаруживается склонность и готовность к тому, чтобы соединять усвоение нового, того, что еще только должно быть изучено, с непомерным уважением к установившемуся, общепринятому и общепризнанному. Непримиримость суждений – прямая противоположность дикарству, неофитству и «некапиталистическим пространствам». Она предполагает наличие опыта, исторической памяти, подвижного ума и прежде всего – основательной степени пресыщенности. Множество раз приходилось наблюдать, как те, кто, будучи молодыми и наивными, примыкали к радикальным группам, потом перебегали в другой лагерь, стоило им познать силу традиции. Чтобы по-настоящему ненавидеть традицию, нужно обладать ею в себе самом. То, что снобы лучше, чем пролетарии, разбираются в авангардных направлениях в искусстве, проливает свет и на положение дел в политике. Опоздавшие и новопришедшие проявляют пугающую склонность к позитивизму – от почитателей Карнапа{57} в Индии до отважных апологетов немецких мастеров Маттиаса Грюневальда и Генриха Шютца{58}. Психологически неверно было бы считать, что то, к чему ты не допущен, пробуждает лишь ненависть и ресентимент; оно порождает и своего рода нетерпимую любовь, завладевающую тобой, и те, кого репрессивная культура держала от себя на расстоянии, довольно легко превращаются в наиболее узколобых ее защитников. Это слышится даже в претенциозно-литературном языке рабочего, который, будучи социалистом, хотел бы «научиться кое-чему», причаститься так называемому культурному наследию, и обывательщина бебелей{59} заключается не столько в их чужести культуре, сколько в том рвении, с которым они принимают культуру как данность, идентифицируют себя с ней и тем самым, естественно, извращают ее смысл. Социализм, в общем и целом, столь же мало защищен от подобной трансформации, сколь и от теоретического сползания в позитивизм. Довольно легко может случиться, что на Дальнем Востоке Маркса поместят на вакантное место Дриша и Риккерта{60}. Порой следует опасаться, что вовлечение незападных народов в противоречия индустриального общества – что само по себе давно назрело – в меньшей степени пойдет на пользу освобожденным, чем рациональному росту производства и товарооборота и скромному подъему жизненного уровня. Вместо того чтобы ожидать чуда от народов, находящихся на докапиталистической стадии, народам зрелым следует быть начеку, остерегаться их трезвого ума и недостаточно чуткого отношения к проверенному временем и к достижениям Старого Света.

33. Вдалеке от линии фронта. В сводках о воздушных налетах редко обходится без упоминания фирм, производящих самолеты: где раньше речь шла о кирасирах, уланах и гусарах, теперь всплывают названия «Фокке-Вульф», «Хейнкель», «Ланкастер». Механизм воспроизводства жизни, ее подчинения и уничтожения остается непосредственно тем же, и в соответствии с этим происходит слияние промышленности, государства и рекламы. Давняя гипербола либералов-скептиков, мол, война – это бизнес, воплотились в жизнь: государственная власть отказалась даже создавать видимость своей непричастности к личной выгоде и сама поступила в услужение к ней не только в реальности (что давно уже имеет место), но и в идеологическом плане. Любое хвалебное упоминание фирмы, сыгравшей главную роль в разрушении городов, помогает ей заслужить доброе имя, благодаря которому ей же потом достанутся и самые выгодные заказы при восстановлении городов.

Когда окончится нынешняя война, о которой никто уже не в состоянии вспомнить, с чего она началась, то она, подобно Тридцатилетней войне, распадется на отдельные бессвязные, разделенные паузами кампании: польскую, норвежскую, французскую, русскую, тунисскую, высадку в Нормандии. В самом ритме войны – этом чередовании порывистых действий и полного затишья по причине нехватки географически досягаемых врагов – есть нечто от того механического ритма, который характеризует каждый тип военных средств в отдельности и который, по всей вероятности, вновь вызвал к жизни долиберальную форму ведения войны. Однако этот механический ритм полностью определяет отношение человека к войне, не только в плане диспропорции между индивидуальной мускульной силой и энергией моторов, но и вплоть до проникновения в самые потаенные клетки различных способов переживания опыта. Уже в прошлый раз опыт в собственном смысле слова оказался невозможен из-за несоразмерности человеческого тела сражениям с применением техники{61}. Никто не был в состоянии рассказать о войне так, как могли поведать хотя бы о сражениях Бонапарта, генерала от артиллерии. Длительный временной промежуток между заключением мира и появлением военных мемуаров не случаен: он свидетельствует о мучительно трудном реконструировании воспоминаний, к которым во всех этих книгах примешивается нечто бессильное и даже неподлинное – не важно, через какие ужасы прошел рассказчик. Однако Вторая мировая уже всецело далека от опыта, как ход машины от движений человеческого тела, которое уподобляется машине лишь в болезненном состоянии. Сколь мало война содержит последовательности, историчности, «эпического» – наоборот, в каждой своей фазе она в определенной мере начинается заново, – в столь малой степени она оставит после себя какой бы то ни было устойчивый и бессознательно сбереженный в памяти образ. Повсюду, при взрыве каждого снаряда, война пробивала защиту от раздражений{62}, под прикрытием которой и образуется опыт – протяженность между целительным забвением и целительным вспоминанием. Жизнь превратилась в безвременную последовательность шоков, между которыми зияют дыры, парализованные промежуточные пространства. Но, возможно, ничто не является для будущего столь роковым, как то, что скоро никто буквально не будет в состоянии обо всем этом думать, поскольку всякая травма, всякий непреодоленный шок тех, кто возвращается с войны, есть фермент грядущей деструкции. – Карл Краус правильно поступил, назвав свою пьесу Последние дни человечества. То, что происходит сегодня, следовало бы назвать После конца света.

Полное заглушение идущей войны информацией, пропагандой, комментариями, кинооператорами на атакующих танках и героической смертью военных корреспондентов, кашей из манипулируемо-просвещенного общественного мнения и бессознательных действий – всё это представляет собой иное выражение усохшего опыта, вакуума между людьми и нависшим над ними роком – вакуума, в котором, собственно, и заключается этот рок. Овеществленный, застывший слепок событий как бы замещает сами события. Люди низводятся до актеров, играющих чудовищных тварей в документальном фильме, у которого больше нет зрителей, поскольку даже самый последний из них вынужден участвовать в событиях на экране. Именно этот аспект лежит в основе столь часто подвергавшихся критике рассуждений о phony war{63}. Можно с уверенностью сказать, что их породило фашистское стремление отмахнуться от реальности ужасов как от «чистой воды пропаганды» с тем, чтобы ужасы вершились беспрепятственно. Однако, подобно остальным тенденциям фашизма, и эта имеет свой исток в тех элементах реальности, которые как раз и утверждаются за счет фашистской установки, злорадно на них указывающей. Война действительно phony, однако ее phonyness[24] более ужасна, чем все ужасы, и те, кто над этим смеется, заранее способствуют беде.

Если бы гегелевская философия истории включала в себя и наше время, то гитлеровские бомбы-роботы, наряду с ранней смертью Александра{64} и другими аналогичными образами, обрели бы в ней место среди избранных эмпирических фактов, в которых состояние мирового духа находит непосредственное символическое выражение. Подобно самому фашизму, роботы – наводящиеся и одновременно бессубъектные. Как и фашизм, они совмещают в себе предельное техническое совершенство с совершенной слепотой. Как и фашизм, они вызывают смертельнейший страх и не приносят абсолютно никакого результата. – «Я видел мировой дух»{65}, только не восседающий на коне, а крылатый, однако лишенный головы – и это разом опровергает гегелевскую философию истории.

Мысль о том, что после войны вновь продолжится «нормальная» жизнь или даже культуру можно будет «восстановить», словно уже само «восстановление» культуры не есть ее отрицание, – мысль идиотическая. Убиты миллионы евреев – и это, как нам предлагается считать, всего только интерлюдия, а не сама катастрофа. Чего, собственно говоря, еще ждет эта культура? И если даже бесчисленному множеству людей дали запас времени, можно ли представить, что происшедшее в Европе не будет иметь последствий, что количество жертв не означает переход общества в целом в новое качество – в варварство? Пока всё это продолжается, ход за ходом, катастрофа непрерывна. Стоит подумать только о мести за убитых. Если будет убито столько же людей со стороны убийц, то ужас институционализируется, будет вновь введена и даже расширена докапиталистическая схема кровной мести, которая с незапамятных времен господствовала лишь в отдаленных горных местностях, и целые нации предстанут в ней бессубъектными субъектами. Если же мертвые не будут отмщены, а будет проявлена милость, то не подвергшийся наказанию фашизм вопреки всему окажется победителем, и после того как он однажды продемонстрировал, сколь легко всё сходит с рук, он обретет продолжение где-нибудь еще. Логика истории так же деструктивна, как и люди, которых она порождает: куда бы ни перемещалась ее сила тяжести, она воспроизводит эквивалент прошедшей беды. Нормальна смерть.

На вопрос о том, как следует поступить с побежденной Германией, у меня есть лишь два ответа. Первое: ни за что, ни при каких условиях я не хочу быть палачом или давать другим право быть палачами. Далее: я не хочу препятствовать никому, кто будет мстить за содеянное, и уж тем более преграждать ему путь силой закона. Это в крайней степени неудовлетворительный, противоречивый, отметающий обобщения и пренебрегающий практикой ответ. Однако, возможно, ошибочен сам вопрос, а не мой ответ.

В кино показывают хронику событий: вторжение на Марианские острова, в том числе на Гуам{66}. Возникает впечатление, что это не бои, а механические дорожные и взрывные работы, осуществляемые с неизмеримо усиленным рвением, или же «выкуривание», уничтожение насекомых в теллурическом масштабе. Операции ведутся до тех пор, пока не останется ничего, кроме выжженной земли. Враг предстает и пациентом, и трупом. Подобно евреям при фашизме, он представляет собой лишь объект для принятия административно-технических мер, а если он оказывает сопротивление, то и его противодействие сразу обретает такой же характер. А самое сатанинское – то, что в определенном смысле здесь требуется больше инициативы, чем при ведении войны по старинке, и вся энергия субъекта будто уходит на то, чтобы добиться бессубъектности. Полная и окончательная антигуманность – это осуществление гуманной мечты Эдварда Грея{67}: мечты о войне без ненависти.

Осень 1944 года

34. Ганс-ротозей{68}. Познание и власть связаны между собой не только через отношение прислужничества, но и через отношение истины. Многие результаты познания без пропорциональной связи с распределением сил ничтожны, пусть даже формально они верны. Если эмигрировавший врач скажет: «Для меня Адольф Гитлер – патологический случай», то даже если клиническое исследование в конце концов подтвердит его высказывание, его несоразмерность по отношению к объективной беде, которая обрушилось на мир во имя параноика, делает диагноз смехотворным, всего-навсего бахвальством диагноста. Возможно, Гитлер «в себе» и есть патологический случай, но он совершенно точно не является таковым «для себя». Тщеславие и убогость многих выступлений эмигрантов против фашизма связана именно с этим. Люди, мыслящие в форме свободного, дистанцированного, незаинтересованного суждения, оказались неспособными облечь в эту форму опыт насилия, которое реальным образом лишает такого рода мышление всякой силы. Почти неразрешимая задача состоит в том, чтобы не допустить оглупления ни под воздействием власти других, ни в результате собственного бессилия.

35. Возврат к культуре. Утверждение, будто Гитлер разрушил немецкую культуру, – не что иное, как рекламный трюк, придуманный теми, кто желает восстановить ее, не отходя от своего телефонного столика. То, что истребил Гитлер в искусстве и мысли, еще задолго до этого вело отколотое и апокрифическое существование, последний укромный угол которого вымел фашизм. Тот, кто не хотел быть соучастником, за много лет до наступления Третьего рейха вынужден был уйти во внутреннюю эмиграцию: самое позднее – с момента стабилизации немецкой валюты, совпавшего по времени с концом экспрессионизма, стабилизировалась и немецкая культура, воплотившись в духе берлинских иллюстрированных журналов, лишь незначительно уступавшем духу движения «Сила через радость»{69}, автобанов рейха и вызывающего выставочного классицизма нацистского режима. В своей широте, и именно в тех областях, где она была наиболее либеральна, немецкая культура неистово тосковала по собственному Гитлеру, и было бы несправедливо упрекать редакторов издательств Mosse и Ullstein{70}, равно как и реорганизаторов Frankfurter Zeitung, в приспособленчестве. Они всегда таковыми были, и их тактика наименьшего сопротивления тому духовному продукту, который они производили, напрямую продолжилась в тактике наименьшего сопротивления тому политическому господству, среди идеологических методов которого, по собственному высказыванию фюрера, главное место занимает стремление быть понятным даже самым недалеким. Это привело к роковой путанице. Гитлер уничтожил культуру, Гитлер изгнал Людвига{71} – стало быть, Людвиг и есть культура. И он ею в действительности является. Если взглянуть на литературный продукт тех эмигрантов, которые благодаря дисциплине и четкому разделению сфер влияния добились того, что стали «представителями немецкого духа», можно понять, чего нам следует ожидать от радостного восстановления: внедрения бродвейских методов на Курфюрстендамм, еще в двадцатых годах отличавшемся от Бродвея лишь меньшим арсеналом средств, а не возвышенностью целей. Тот, кто намерен противостоять культурному фашизму, пусть начнет с Веймара, Бомб над Монте-Карло{72} и балов для прессы{73}, если не хочет в итоге обнаружить, что такие двойственные персонажи, как Фаллада{74}, при Гитлере говорили больше правды, чем недвусмысленно выражавшие свою позицию знаменитости, которым удалось осуществить переправку своего престижа за границу.

36. Здоровье к смерти{75}. Если бы можно было осуществить нечто вроде психоаналитического исследования прототипичной нынче культуры, если бы абсолютное господство экономики не обращало в насмешку любую попытку объяснить нынешнее состояние, исходя из душевной жизни его жертв, и если бы сами психоаналитики давным-давно не присягнули на верность этому состоянию, то подобное исследование подтвердило бы, что соответствующая времени болезнь как раз и заключена в нормальном. Либидинозные достижения, которых требуют от индивида, демонстрирующего душевное и физическое здоровье, таковы, что осуществить их можно только за счет нанесения тягчайших увечий, за счет интериоризации кастрации у extroverts, в сравнении с чем прежняя задача идентификации с отцом предстает детской забавой, в ходе которой потребность в этой идентификации и была затвержена. Regular guy и popular girl[25] приходится вытеснять не только свои желания и знания, но и все те симптомы, которые в буржуазные времена из этого вытеснения проистекали. Как прежняя несправедливость не была исправлена щедрым обеспечением масс светом, воздухом и гигиеной, а была лишь прикрыта мерцающей прозрачностью рационализованного действа, так и внутреннее здоровье эпохи заключается в том, что она отрезала себе путь к бегству в болезнь, ни в малой степени не изменив ее этиологию. Темные сортиры ликвидировали как постыдную растрату площадей, перенеся отхожие места в ванные комнаты. Подтвердились подозрения психоанализа, зародившиеся еще до того, как он сам стал средством гигиены: там, где светлее всего, втайне господствуют фекалии. Стихотворные строки «Нищета пусть остается, как была. / Ты искоренить ее не можешь разом, / Но сделаешь невидимой глазу»{76} в отношении домохозяйства души еще более справедливы, чем в отношении тех областей, где обилие товаров временно заставляет поверить, будто нет никакого неудержимо увеличивающегося разрыва между уровнями материального благосостояния. Никакая наука по сей день не в состоянии проникнуть в те глубины преисподней, где формируются психические деформации, позднее проявляющиеся как веселость, открытость, обходительность, удачное приспособление к неизбежному и как здравый смысл, не омраченный рассуждениями. Это дает основания предположить, что подобные деформации относятся к еще более ранним стадиям детского развития, чем первопричины неврозов: если неврозы есть результат некоторого конфликта, в коем подавляется влечение, то состояние, которое можно считать нормальным лишь в той же степени, что и поврежденное общество, которому оно подобно, является результатом некоего как бы доисторического вмешательства, надламывающего душевные силы прежде, чем дело вообще доходит до конфликта, – и последующая бесконфликтность отражает предрешенность, априорный триумф коллектива как инстанции, а не исцеление через познание. Спокойствие и отсутствие нервозности, уже ставшие залогом того, что обладающие данными качествами претенденты получают более высокооплачиваемые должности, являют собой картину того подавленного молчания, которое руководство менеджеров по персоналу лишь позднее насаждает политически. Диагностировать болезнь здоровых людей можно лишь объективно, выявив несоответствие их рационального жизненного поведения и того назначения их жизни, которое можно было бы разумно предположить. И всё же след болезни дает о себе знать: они выглядят так, будто на их коже пропечаталась сыпь с правильным и ровным рисунком, будто они мимикрируют под неорганику. Еще немного, и можно было бы посчитать тех, кто всеми силами демонстрирует свою бодрость, живость и бьющую через край силу, препарированными покойниками, которых из соображений демографической политики не стали информировать об их не совсем удавшейся смерти. На дне царящего здоровья покоится смерть. Все их движения похожи на рефлекторные движения существ, у которых остановилось сердце. Разве что как-нибудь изредка – то в злополучных морщинах на лбу, свидетельстве необычайного, но давно забытого умственного напряжения, то в патологической глупости, проскальзывающей в четкой логической цепочке, то в беспомощном жесте – с трудом сохраняется след улетучившейся жизни. Ибо требуемая обществом жертва настолько универсальна, что обнаруживается не в единичном человеке, а лишь в обществе в целом. Общество как бы переняло совокупную болезнь всех единичных людей, и в ней, в накопленном сумасшествии фашистских деяний и во всех бесчисленных предшествовавших им формах и опосредованиях, субъективная беда, сокрытая в индивиде, интегрируется с видимой и объективной. Безотрадна, однако, мысль о том, что болезни нормального не противостоит необходимым образом здоровье больного, но что последнее чаще всего лишь представляет собой вариант всё той же беды, только на иной лад.

37. По эту сторону принципа удовольствия{77}. Репрессивные черты у Фрейда не имеют ничего общего с той нехваткой доброжелательности{78}, на которую указывают прилежные сторонники пересмотра строгой сексуальной теории. Профессиональная доброжелательность ради выгоды имитирует близость и непосредственность там, где никто ничего не знает о другом. Она обманывает свою жертву, в слабости жертвы позитивно утверждая ход вещей, который и привел жертву к такому состоянию, и обращается с жертвой в той же мере несправедливо, в какой она отступает от истины. Если бы Фрейду недоставало подобной доброжелательности, то он по меньшей мере оказался бы в стане критиков политической экономии, что явно лучше, чем оказаться в обществе Тагора{79} и Верфеля{80}. Фатальность, скорее, в том, что он, вопреки буржуазной идеологии, материалистически возводил сознательное поведение к лежащему в его основе бессознательному влечению, одновременно, однако, соглашаясь с буржуазным пренебрежением к влечению – пренебрежением, по сути своей являющимся продуктом той самой рационализации, которую Фрейд ниспровергает. Фрейд, как говорится в его лекциях, явным образом принимает «общую оценку, ставящую социальные цели выше сексуальных, эгоистических в своей основе»{81}. Как специалист-психолог он принимает противоположность между социальным и эгоистическим по умолчанию, без проверки. Он не опознает в ней ни производной репрессивного общества, ни следа тех роковых механизмов, которые сам же и обозначил. Скорее, не выстраивая никакой теории и подчиняясь предрассудку, он колеблется в отношении того, должен ли он отрицать отказ от влечений как противостоящее реальности вытеснение или восхвалять его как сублимацию, стимулирующую развитие культуры. В этом противоречии объективно живет нечто от янусоподобного характера самой культуры, и никакая хвала здоровой чувственности не в состоянии его сгладить. Однако у Фрейда из этого возникает обесценивание критического масштаба цели анализа. Непросвещенное просвещение Фрейда играет на руку буржуазной дезиллюзии. Поздно ополчившись против лицемерия, он находится в двусмысленном положении между волей к неприкрытой эмансипации подавленного и апологией неприкрытого подавления. Разум для него лишь надстройка – не только (как в том винит его официальная философия) из-за его психологизма, который достаточно глубоко проникает в историчность истины, но в куда большей степени из-за того, что он отвергает бессодержательную, неразумную цель, единственно по отношению к которой разум мог бы выказать себя разумным средством, – а именно удовольствие. Как только удовольствие, умаляя его ценность, относят к ухищрениям, предпринимаемым с целью сохранения вида, и как бы растворяют в изворотливом разуме, так что в удовольствии утрачивается момент, выходящий за пределы круга подчиненности природе, тут же разум (ratio) низводится до рационализации. Истину вверяют относительности, а людей – власти. Лишь тот, кто смог бы локализовать утопию внутри слепого соматического удовольствия, не имеющего намерения и одновременно его питающего, был бы способен породить такую идею истины, которая выдержала бы испытание. Однако в работах Фрейда невольно воспроизводится двойная враждебность по отношению к духу и к удовольствию, распознать общий корень которых как раз и помогли средства психоанализа. То место в Будущем одной иллюзии{82}, где, преисполнившись уничижительной мудрости видавшего виды старика, Фрейд цитирует коммивояжерскую сентенцию о небе, которое нам следует оставить ангелам и воробьям{83}, представляет собой параллель к пассажу из Введения в психоанализ, где он в ужасе предает анафеме принятые в обществе практики извращений{84}. Те, кто испытывает одинаковое отвращение к удовольствию и к небесам, и в самом деле более всего пригодны быть объектами: пустоту и механическое поведение, которые столь часто наблюдаются у пациентов, успешно прошедших анализ, следует отнести не только на счет их болезни, но и на счет их излечения, ломающего то, что оно освобождает. Восхваляемый в терапии перенос, решение проблемы которого неслучайно является главной целью аналитической работы, эта изощренная ситуация, когда субъект добровольно и зловеще осуществляет то же перечеркивание самого себя, какое ранее счастливо-недобровольным образом вызывала самоотдача{85}, уже является схемой рефлекторного поведения, которое в следовании за вожаком вместе с духом ликвидирует и предавших его аналитиков.

38. Приглашение на танец. Психоанализ любит ставить себе в заслугу то, что он возвращает людям нарушенную невротическим заболеванием способность наслаждения. Как будто самого по себе выражения «способность наслаждения» недостаточно, чтобы наиболее чувствительным образом снизить эту способность, если таковая существует. Как если бы то счастье, которое обязано собой спекуляциям на тему счастья, не было противоположностью счастья, еще одним вторжением институционально спланированных моделей поведения во всё уменьшающуюся область опыта. Какого состояния должно было достичь господствующее сознание, чтобы явную пропаганду страсти к расточительству и веселья под брызги шампанского, дотоле свойственных лишь посольским атташе в венгерских опереттах, со зверской серьезностью стали возвышать до максимы правильной жизни. Ведь предписанное счастье в итоге так и выглядит; и чтобы причаститься его, осчастливленный невротик должен отказаться от последней толики разума, оставшейся у него после вытеснения и регрессии, и ради психоаналитика без разбору восхищаться пошлым фильмом, дорогими, но невкусными блюдами во французском ресторане, приличным drink и дозированными половыми отношениями в виде секса. Шиллеровское восклицание «Как прекрасна жизнь!»{86}, изначально представлявшее собой папье-маше, превратилось в идиотизм с тех пор, как его раструбили на весь свет, вторя вездесущей рекламе, в сигнальные костры которой подбрасывает дровишки и психоанализ, хотя он и способен на большее. Поскольку люди сплошь и рядом слишком редко, а вовсе не слишком часто тормозят себя{87}, не становясь от этого тем не менее ни на гран здоровее, то и катартический метод{88}, который не меряется удавшейся адаптацией и экономическим процветанием, должен быть нацелен на то, чтобы приводить людей к осознанию как общей беды, так и неотделимой от нее собственной, и отнимать у них кажущееся удовлетворение, благодаря которому отвратительный порядок вещей продолжает существовать еще и внутри них, словно он и без того не удерживал бы их достаточно крепко в своей власти извне. Лишь в пресыщении ложным удовольствием, в недовольстве предложенным, в смутном ощущении недостижимости счастья даже там, где оно еще есть, не говоря уже о ситуации, когда оно обретается за счет отказа от якобы болезненного сопротивления его позитивному суррогату, могла бы зародиться мысль о том, что на самом деле можно было бы испытать. Призыв к happiness, звучащий равно из уст излучающего научный оптимизм директора санатория и нервного руководителя агитподразделения в индустрии развлечений, похож на разъяренный крик отца, который орет на детей за то, что они не бросаются с радостными возгласами вниз по лестнице ему навстречу, когда он в дурном настроении возвращается со службы домой. Частью механизма господства является запрет на познание страдания, производимого этим господством, и от евангелия жизнерадостности ведет прямой путь к созданию человеческих скотобоен где-то на задворках Польши – так далеко, чтобы любой из соотечественников мог убедить себя, что не слышит криков боли. Вот она – схема непоколебимой «способности наслаждения». Психоанализу дозволено торжествующе заверять того, кто называет вещи своими именами, что у него просто эдипов комплекс.

39. Я – это Оно{89}. Развитие психологии как во времена античности, так и начиная с эпохи Возрождения связывают с подъемом буржуазного индивида{90}. При этом не следует упускать из виду противоположный момент, который также связывает психологию с буржуазным классом и в настоящее время утвердился настолько, что исключает все остальные: а именно, подавление и разрушение того самого индивида, на службе которого и состояло соотнесение познания с его субъектом. Если психология в целом со времен Протагора возвеличивала человека, объявляя его мерой всех вещей, то она тем самым изначально превращала его в объект, в материал для анализа, и, поместив его однажды в ряду вещей, подчинила его их ничтожности. Отрицание объективной истины путем отсылки к субъекту заключает в себе отрицание самого субъекта: никакая мера не служит более мерой всех вещей, она отдается на откуп контингентности и становится неистинной. Однако это вновь отсылает к реальному процессу жизни общества. Принцип человеческого господства, развернувшись до абсолютного, обратил свое острие против человека как абсолютного объекта, и психология поспособствовала тому, чтобы это острие заострить. «Я», ведущая идея психологии и ее априорный предмет, под ее пристальным взором постоянно становилось еще и несуществующим. Психология, найдя опору в том, что в обществе обмена{91} субъект не является субъектом, а есть на самом деле объект этого общества, дала этому обществу оружие, с помощью которого оно впервые по-настоящему превратило человека в объект и подавило его. Разложение человека на его способности является проекцией разделения труда на мнимых субъектов этого труда, неразрывно связанной с желанием использовать их с большей пользой и вообще ими манипулировать. Психотехника не есть всего-навсего упадочная форма психологии: она имманентна самому ее принципу. Юм, чьи произведения каждой своей фразой свидетельствуют о реальном гуманизме, одновременно относит «Я» к предрассудкам, в данном противоречии выражая сущность психологии как таковой. При этом на его стороне оказывается и истина, ибо то, что само себя полагает в качестве «Я», на самом деле есть всего лишь предрассудок, идеологический гипостаз абстрактных центров власти, критика которых требует ликвидации идеологии «личности». Однако ее ликвидация делает резидуа{92} еще более подвластными. В психоанализе это налицо. Психоанализ конфискует личность, объявляя ее пожизненной ложью, наивысшей рационализацией, сводящей воедино бесчисленные рационализации, в силу которых индивид отказывается от влечения и подчиняет себя принципу реальности. Однако одновременно психоанализ этим же и убеждает человека в его небытии. Психоанализ делает человека внешним самому себе{93}, денонсирует как его единство, так и его автономию и таким образом полностью подчиняет его механизму рационализации, приспосабливанию. Бесстрашная критика «Я» в отношении самого себя переходит в требование того, чтобы «Я» других капитулировало. В конце концов мудрость психоаналитиков действительно становится тем, за что ее принимает фашистское бессознательное сенсационных журналов – особой среди прочих техникой рэкета, с помощью которой можно бесповоротно привязать к себе страдающих и беспомощных людей, командовать ими и их эксплуатировать. Внушение и гипноз, которые психоанализ отрицает как апокрифические, как дешевые балаганные фокусы, в его грандиозной системе возникают вновь, как приемы старого кино в высокобюджетном фильме. Тот, кто оказывает помощь, потому что он более сведущ, превращается в того, кто унижает другого за счет своего привилегированного положения всезнайки. От критики буржуазного сознания остается лишь пожимание плечами, жест, которым все врачи всегда выражали свой тайный сговор со смертью. – В психологии, этом бездонном обмане сугубо внутреннего мира, отнюдь не случайно имеющем дело с properties, которыми обладают люди{94}, отражается то, что организация буржуазного общества издавна осуществляла с собственностью внешней. Она создала собственность как результат общественного обмена, однако одновременно прописала и объективную оговорку, о которой догадывается каждый буржуа. Согласно ей, единичного человека всего лишь, так сказать, жалует ленным владением его класс, и распорядители готовы вновь отобрать пожалованное, как только всеобщая собственность станет угрозой самому своему принципу, который как раз и заключается в ее удержании{95}. Психология проделывает со свойствами личности то же, что произошло с собственностью. Она экспроприирует единичного человека, наделяя его своим счастьем.

40. Постоянно говорить об этом, но никогда не думать{96}. С тех пор как с помощью кино, мыльных опер и Хорни{97} глубинная психология проникает во все щели, организованная культура лишает людей последней возможности получить опыт самих себя. Поставляемое в готовом виде просвещение превращает в массовый продукт не только спонтанную рефлексию, но и аналитические прозрения, чья сила равна энергии и страданию, с какими они были обретены, а болезненные тайны индивидуальной истории, которые еще ортодоксальный метод был склонен сводить к готовым формулам, она превращает в распространенный обычай. Ликвидация рационализации сама становится видом рационализации. Вместо того чтобы проделывать работу по самоосмыслению, вразумленные люди обретают способность сводить все конфликты влечений к таким понятиям, как комплекс неполноценности, привязанность к матери, экстравертность и интровертность, которыми они в основе своей вовсе не описываются. Страх перед бездонной пропастью «Я» притупляется мыслью, будто речь тут идет о чем-то подобном артриту или sinus troubles[26]. Тем самым конфликты утрачивают грозность. Их принимают, однако не излечивают, а всего лишь включают в поверхностный слой нормированной жизни как неизбежную ее составляющую. Как некое всеобщее зло, они в то же время абсорбируются механизмом непосредственной идентификации единичного человека с общественной инстанцией, давно охватившим все якобы нормальные способы поведения. Место катарсиса, достижение которого и без того остается под вопросом, заступает получение удовольствия от того, чтобы даже в собственной слабости представлять собою часть большинства и тем самым не только, как некогда запертые в санатории больные, завоевать престижную репутацию интересного патологического случая, но и прежде всего – благодаря как раз этим дефектам – доказать свою сопричастность и тем самым присвоить власть и величие коллектива. Нарциссизм, который вследствие распада «Я» лишается своего либидинозного объекта, замещается мазохистским удовольствием более не быть «Я», и будущее поколение охраняет свою лишенность «Я» так ревностно, как мало какие из своих благ, будто она есть некое совместное и непрерывное владение. Царство овеществления и нормирования таким образом разрастается настолько, что охватывает свою крайнюю противоположность – то, что принято считать ненормальным и хаотичным. Несоизмеримое – как раз во всей его несоизмеримости – превращается в соизмеримое, и индивид едва ли еще остается способен на какое-либо движение души, которое он не мог бы обозначить как пример той или иной общепринятой констелляции. Между тем такая внешне перенятая и будто бы производимая за пределами собственной динамики идентификация в конце концов уничтожает, помимо подлинного осознания душевного движения, и само это движение. Оно превращается в рефлекторную реакцию стереотипных атомов на стереотипные раздражители, которую можно как запустить, так и отключить. Сверх того, конвенционализация психоанализа приводит к его собственной кастрации: сексуальные мотивы, отчасти отринутые, отчасти дозволенные, становятся совершенно безобидными, но и совершенно ничтожными. Вместе со страхом, какой они вызывают, исчезает и удовольствие, которое они могли бы доставить. Так психоанализ становится жертвой замещения собственного «Сверх-Я» через упорное присвоение чего-то, что является лишенным отношений и внешним, – того самого замещения, пониманию которого учил он сам. Последняя с большим размахом сформулированная теорема буржуазной самокритики стала средством возведения буржуазного самоотчуждения на финальной его стадии в абсолют, способом не бередить старую рану надежд на что-то лучшее в будущем.

41. Внутри и снаружи. Философии из пиетета, по недосмотру и по расчету отводят всё более узкие академические рамки, в которых она вынуждена прозябать и дальше, но даже в них всё отчаяннее стремятся к тому, чтобы подменить ее организованной тавтологией. Тот, кто связывается с институционально одобренным глубокомыслием, оказывается, как и столетие назад, вынужденным всё время быть таким же наивным, как и коллеги, от которых зависит его карьера. Однако и мысли, существующей за пределами академических рамок и стремящейся избежать подобного принуждения и противоречия между высокими материями и обывательским с ними обращением, грозит ничуть не меньшая опасность со стороны рынка и оказываемого им экономического давления, от которого в Европе по крайней мере профессура была защищена. Философ как стремящийся обеспечить себе средства к существованию писатель словно обязан непрестанно выдавать на-гора утонченные и изысканные мысли и утверждать себя посредством монополии на редкое, противопоставляемой монополии институциональной. Отвратительное понятие лакомой духовной пищи, изобретенное педантами, обретает в итоге у их противников свою позорную правоту. Когда старый добрый Шмок{98} стонет от требований газетного редактора выдавать сплошь блестящие опусы, то он со всей непосредственностью выуживает на поверхность главенствующий закон, что кроется за творениями о космогоническом эросе{99} и о Kosmos Atheos{100}, о трансформации образа богов{101} и о тайне Евангелия от Иоанна{102}. Стиль жизни человека, с опозданием ступившего на путь богемного существования, навязываемый неакадемическому философу, и без того наделяет его деятельность фатальным сходством с художественным промыслом, духовным китчем и сектантской полуобразованностью. Мюнхен перед началом Первой мировой войны был рассадником того типа духовности, чей протест против академического рационализма привел – через культ костюмированного бала – к фашизму, возможно, еще быстрее, чем унылая система старика Риккерта. Власть прогрессирующей организации мысли столь велика, что в желающих остаться в стороне она порождает заносчивость ресентимента, многословие самовосхваления, наконец, толкает проигравших на шарлатанство. Если профессура формулирует постулат Sum ergo cogito{103} и в открытой системе оказывается во власти агорафобии, а в заброшенности{104} – у идеи народной общности{105}, то ее оппонентов, если они не будут достаточно бдительны, может занести в область графологии или ритмической гимнастики. Неврозу навязчивых состояний с той стороны соответствует паранойя с этой. Рьяное противостояние исследованию фактов – справедливое сознание того, что сциентизм оставляет без внимания самое лучшее, – своей наивностью лишь способствует тому расколу, от которого страдает. Вместо того чтобы постигать факты, за которыми окопались другие, сознание в спешке сгребает в кучу то, что попалось под руку, и пускается в бега, чтобы там играть апокрифическими знаниями, несколькими изолированными и гипостазированными категориями и самим собой, притом столь некритичным образом, что в результате еще и указание на неумолимые факты остается верным. Это кажущееся независимым мышление утрачивает как раз-таки критическую составляющую. Настаивая на том, что мировая тайна скрывается под некой оболочкой, и при этом с трепетным почтением замалчивая вопрос о связи этой тайны с оболочкой, это мышление как раз посредством подобного умолчания довольно часто подтверждает, что в оболочке есть свой смысл, и наличие этого смысла следует просто принять без вопросов. Господствующее состояние духа более не допускает ничего иного, только удовольствие от пустоты или ложь о полноте.

И всё же взгляд на отдаленное, ненависть к банальному, поиски незатасканного, не охваченного общей понятийной схемой, – последний шанс для мысли. В духовной иерархии, которая без конца призывает всех к ответственности, лишь безответственность способна открыто назвать саму иерархию по имени. Сфера обращения, печатью которой отмечены интеллектуальные аутсайдеры, предлагает духу, который сама же разбазаривает, последнее прибежище в тот момент, когда прибежища этого, собственно, уже и нет. Кто предлагает уникальный товар, который никто больше не хочет покупать, тот даже вопреки собственной воле отстаивает идею свободы от обмена.

42. Свобода мысли. Вытеснение философии наукой привело, как мы знаем, к разделению двух элементов, единство которых, по Гегелю, составляет жизнь философии, – рефлексии и спекуляции. По трезвому размышлению, рефлексии отводится область истины, а спекуляцию в ней угрюмо терпят только ради формулирования гипотез, которые должны придумываться во внеслужебное время и как можно быстрее пускаться в ход. Однако основательно заблуждается тот, кто ввиду этого мог бы подумать, будто область спекуляции осталась нетронутой в своем вненаучном обличье, словно бы обойденная универсальной статистикой. Прежде всего оторванность от рефлексии наносит достаточно вреда самой спекуляции. Она либо низводится до поучительного повторения традиционных философских учений, либо, дистанцировавшись от ослепленных фактов, вырождается в болтовню, порождаемую ни к чему не обязывающим частным мировоззрением. Однако, не удовольствовавшись этим, научная деятельность сама инкорпорирует в себя спекуляцию. Среди общественных функций психоанализа эта функция отнюдь не последняя по значимости. Ее средством служит свободная ассоциация. Путь в бессознательное пациентов прокладывают, избавляя их от ответственности за рефлексию. И само построение аналитических теорий идет тем же путем – либо когда результаты выстраиваются, следуя за течением или прерыванием потока таких ассоциаций, либо когда аналитики, в особенности самые одаренные из них, наподобие Гроддека, доверяются собственным ассоциациям. На кушетке расслабленно осуществляется то, чего когда-то на университетской кафедре достигало крайнее напряжение мысли Шеллинга и Гегеля: расшифровка феномена. Однако подобное ослабление напряжения сказывается на качестве мысли: разница столь же велика, как разница между философией откровения{106} и пустой тещиной болтовней. То же движение духа, что однажды возвысило свой «материал» до понятия, само низводит себя до простого материала, подлежащего понятийному упорядочиванию. То, что просто так приходит в голову, годится ровно на то, чтобы выученный люд решал, обладает ли производящий эти мысли навязчивым характером, является ли он оральным типом, страдает ли он истерией. Благодаря снижению градуса ответственности за счет освобождения от рефлексии и контроля со стороны рассудка спекуляция сама как объект отдается во власть науке, чья субъективность исчезает вместе со спекуляцией. Позволяя управленческой схеме анализа напоминать себе о своих бессознательных истоках, мысль забывает о том, чтобы быть мыслью. Из истинного суждения она превращается в нейтральную материю. Вместо того, чтобы овладеть собой, произведя понятийную работу, она бессильно вверяет себя обработке врача, которому и без того всё заранее известно. Так спекуляция оказывается окончательно сломлена и сама становится фактом, который берется в оборот какой-либо из областей классификации в качестве доказательства неизменно одного и того же.

43. Нас не запугаешь! Довольно трудно выяснить, что объективно есть истина, однако в общении с людьми нельзя позволять себя этим запугать. Существуют критерии, которых достаточно на первых порах. Одним из самых надежных является то, что тебе возражают, будто твое высказывание «слишком субъективно». Если таковое утверждают, да еще и с возмущением, в котором слышны отзвуки гневного единства всех разумных людей, то имеются основания на протяжении пары секунд быть собой довольным. Понятия субъективного и объективного полностью извратились. «Объективное» обозначает ту сторону явления, которая не вызывает противоречий, его без вопросов принимаемый оттиск, фасад, составленный из классифицированных данных, то есть, собственно, субъективное; «субъективным» же называют то, что пробивает этот фасад, проникает в специфический опыт познания предмета, отказывается от конвенционального суждения о нем и заменяет отношением к предмету суждение о нем большинства тех, кто на него даже не глядит, не говоря уже о том, чтобы его осмыслить, – то есть объективное. То, сколь легкомыслен формальный упрек в субъективной относительности, становится ясным в его собственной сфере – сфере эстетического суждения. Кто когда-либо в силу своей точной реакции всерьез подчинял себя дисциплине произведения искусства, его имманентному закону формообразования, принуждению со стороны его структуры, для того рассеивается, точно бледная видимость, всякое предубеждение относительно сугубой субъективности его опыта, и каждый шаг, который он предпринимает, проникая в суть вещи при помощи своей предельно субъективной нервной организации, обладает несравненно большей объективной силой, чем такие емкие и проверенные понятийные образования, как «стиль», чья претензия на научность утверждается как раз за счет подобного опыта. Это вдвойне справедливо в эпоху позитивизма и культурной индустрии, объективность которой просчитана организующими ее субъектами. Противясь ей, разум полностью и наглухо сокрылся в идиосинкразии, которую произвол власть предержащих упрекает в произволе, поскольку они желают бессилия субъектов из страха перед объективностью, которая только у этих субъектов в снятом виде и осталась{107}.

44. Постсократикам. Для интеллектуала, собирающегося заняться тем, что прежде звалось философией, нет ничего более неподобающего, чем желание оказаться правым в дискуссии, если не сказать – в аргументации. В самом по себе желании оказаться правым, даже в своей утонченнейшей логико-рефлексивной форме, выражен тот дух самосохранения, развеять который как раз и составляет задачу философии. Мне знаком был некий господин: он по очереди приглашал к себе всех светочей из области теории познания, естественных и гуманитарных наук, обсуждал с каждым из них по отдельности свою систему, и только когда никто уже не отваживался выдвигать аргументы против ее формализма, счел ее просто-напросто эталонной. Кое-что от подобной наивности по-прежнему повсеместно присутствует там, где философия хотя бы издалека смахивает на попытку убеждения. В основе такого убеждения лежит предпосылка universitas litterarum[27], априорного согласия умов, способных общаться друг с другом, а вместе с тем и весь конформизм в целом. Если философы, которым, как известно, всегда нелегко давалось хранить молчание, вступают в беседу, то им следовало бы изъясняться так, чтобы они постоянно были неправы, но неправы таким образом, что уличали бы в неистинности оппонента. Важнее всего было бы располагать не такими знаниями, что абсолютно правильны и непоколебимы, – таковые неизбежно сводятся к тавтологии, – а такими, по отношению к которым вопрос о правоте сам себе выносит приговор. – Тем самым, однако, стремишься не к иррационализму, не к выдвижению произвольных тезисов, оправдываемых верой интуиции в откровения, а к ликвидации различия между тезисом и аргументом. С учетом этого мыслить диалектически означает, что аргумент должен обрести радикальность тезиса, а тезис – содержать внутри себя полноту своего обоснования. Все переходные понятия, все связи и вспомогательные логические операции, которые не содержатся в самом существе дела, все вторичные выводы, не насыщенные опытом познания предмета, должны отпасть. В философском тексте все высказывания должны быть одинаково близки центральному высказыванию. И хотя Гегель никогда не говорил этого прямо, весь его метод в целом свидетельствует именно о такой интенции. Раз она не признает «первичного» высказывания, то, строго говоря, не должна признавать «вторичного» и «производного», и понятие опосредования она из формальных промежуточных определений переносит в само существо вещей, тем самым стремясь преодолеть различие между ними и опосредующим, внешним по отношению к ним мышлением. Границы, которые в философии Гегеля сохраняются относительно реализации такой интенции, суть одновременно границы ее истинности, а именно остатки prima philosophia[28]{108}, предположения о «первичности» субъекта вопреки всему. В задачи диалектической логики входит устранение последних следов дедуктивной системы вкупе с последними попытками мысли встать на свою защиту.

45. Как всё же становление больнó…{109} Диалектическое мышление противится овеществлению и в том смысле, что оно отказывается при каких бы то ни было условиях утверждать единичное в его отъединенности и отделенности: напротив, оно определяет отъединенность как производное всеобщего. Оно служит коррективой как по отношению к маниакальной фиксации, так и по отношению к непротивящемуся и пустому блужданию параноидного духа, который стремится к абсолютному суждению ценой опыта самой вещи. Однако за счет этого диалектика вовсе не становится ни тем, чем она стала в английском гегельянстве, ни тем, во что полностью превратилась в натужном прагматизме Дьюи{110}, – sense of proportions[29], разворотом предмета в нужный ракурс, простым, но пробивным здравым смыслом. Если Гегель в разговоре с Гёте, как может показаться, и сам приближается к подобной концепции, защищая свою философию от гётевского платонизма тем, что она, «собственно», есть «не что иное, как упорядоченный, методически разработанный дух противоречия, присущий любому человеку, и в то же время великий дар, поскольку он дает возможность истинное отличить от ложного»{111}, то этой своей непрозрачной формулировкой он, точно Уленшпигель, восхваляя «присущее любому человеку», одновременно развенчивает common sense[30], чьим сокровеннейшим предназначением становится позволить человеку не идти на поводу у common sense, а противиться ему. Common sense – то есть оценку правильных взаимоотношений, наметанный за счет наблюдений за рынком, наученный жизнью взгляд – роднит с диалектикой свобода от догм, ограниченности и предвзятости. Его трезвость составляет неотъемлемый момент критического мышления. Однако отказ от слепого упрямства, в свою очередь, есть его злейший враг. Конкретным содержанием всеобщего единства во мнениях, наличие которого непосредственно предполагается в обществе, какое оно есть, необходимо является согласие. Вовсе не случайно, что в XIX столетии на здравый смысл опирался именно затхлый догматизм, который Просвещение смешало с нечистой совестью, и такой архипозитивист, как Милль{112}, был вынужден вступить с ним в полемику. Sense of proportions полностью основывается на том, что следует мыслить в раз и навсегда установленных пропорциях и масштабах жизни. Стоит только разок услышать, как матерый представитель господствующей клики заявляет: «Это не столь важно», стоит только понаблюдать за тем, в каких случаях буржуа говорят о преувеличении, истерии, сумасбродстве, чтобы понять: именно там, где быстрее всего раздаются воззвания к разуму, речь неизбежно идет об апологии неразумия. Гегель упирает на здоровый дух противоречия с твердолобостью крестьянина, который веками учился сносить налоги и оброк могущественного феодала и его охоту в собственных владеньях{113}. Диалектика стремится к тому, чтобы хитроумно обойти здравые суждения о неизменности хода вещей, которые лелеют будущие власть имущие, и обнаружить в их proportions достоверное, уменьшенное отражение безмерно раздутых ложных общественных отношений. Диалектический разум по отношению к господствующему разуму есть неразумие: лишь обличая и снимая это неразумие, он сам становится разумным. Сколь предвзято и буквалистски было в условиях функционирующей обменной экономики настаивать на различии между временем, потраченным рабочим на выполнение работы, и временем, необходимым для воспроизводства его жизни. Разве Ницше не запрягал с хвоста лошадей, на которых мчался в атаку, разве не искажали Карл Краус, Кафка и даже Пруст картину мира, каждый по-своему предвзято, чтобы устранить искажения и предвзятость? Диалектику не остановить ни понятиями «здоровое» и «больное», ни даже родственными им понятиями «разумное» и «неразумное». Стоит ей однажды распознать болезнь в господствующем всеобщем и его пропорциях – болезнь в буквальном смысле слова, печать паранойи, «патологической проекции», – и целительной клеткой для нее станет единственно то, что по меркам этого порядка само представляется больным, странным, параноидным, более того – «сумасшедшим», и правда в том, что ныне, как и в Средние века, одни лишь шуты и дураки говорят правителю правду в глаза. В этом плане обязанностью диалектика было бы помочь подобной шутовской истине осознать собственную разумность, ведь без этого она наверняка сгинула бы в пропасти той болезни, которую безжалостно навязывает здравый рассудок других.

46. О морали мышления. Наивное и ненаивное – понятия, столь бесконечно переплетенные друг с другом, что если одно противопоставлять другому, это не приведет ни к чему хорошему. Защита наивного, практикуемая всякого рода иррационалистами и прочими истребителями интеллектуалов, недостойна. Рефлексия, занимающая сторону наивности, выносит приговор самой себе: хитрость и обскурантизм – по-прежнему одно и то же. Опосредованно отстаивать непосредственность вместо того, чтобы понятийно постичь ее как внутри себя опосредованную, значит извратить мышление, превратив его в апологию своей собственной противоположности – в непосредственную ложь. Она служит всему дурному, от закоснелости частного такого-вот-бытия до оправдания общественной несправедливости как природной закономерности. Однако когда по этой причине намереваются возвести в принцип противоположное и – как некогда я сам – приравнять философию к нерушимому обязательству быть ненаивным, то поступают ничуть не лучше. Ненаивность в смысле опытности, толстокожести, хитроумности – это не просто сомнительное средство познания, готовое в любой момент ввиду сродства с практическими жизненными установками и всестороннего внутреннего предубеждения против теории вновь обратиться в наивность, в упертость в цели. Даже там, где ненаивность в теоретически уместном смысле понимается как нечто более широкое, не ограничивающееся изолированным феноменом, как мысль о целом, не всё так радужно. Как раз в том движении всё дальше и дальше, в той невозможности на чем-либо задержаться, в том молчаливом признании превосходства всеобщего над особенным заключается не только обманчивость идеализма, гипостазирующего понятия, но и его бесчеловечность, с которой, стоит ему только объять особенное, идеализм низводит его до промежуточной стадии и в конце концов чересчур уж быстро примиряется со страданиями и смертью во имя существующего лишь в рефлексии примирения, – в конечном счете буржуазная холодность, которая чересчур охотно подписывается под неизбежным. Познание способно шириться лишь тогда, когда так застревает на единичном и так на нем настаивает, что изолированность его распадается. Это предполагает, конечно, и отношение единичного ко всеобщему, но не отношение подчиненности, а почти что противоположное. Диалектическое опосредование – это не возврат к более абстрактному, а процесс растворения конкретного внутри себя. Ницше, и сам часто мысливший слишком широко, всё же знал это: «Кто хочет посредничать между двумя решительными мыслителями, – сказано в Веселой науке, – отмечен посредственностью: у него нет глаз для того, чтобы видеть единственное в своем роде; неразборчивость на лица и уравниловка – признак слабого зрения»{114}. Мораль мышления заключается в том, чтобы не мыслить ни упрямо, ни суверенно, ни слепо, ни пусто, ни атомистски, ни консеквентно. Двойственность метода, принесшего гегелевской феноменологии среди разумных людей славу безмерно трудной, а именно требование одновременно предоставить голос феноменам как таковым («простое наблюдение»{115}) и в то же время постоянно поддерживать их связь с сознанием как субъектом, с рефлексией, выражает собой данную мораль максимально точно и во всей глубине ее противоречивости. Однако насколько труднее теперь следовать ее принципам, если более нельзя убеждать себя в тождестве субъекта и объекта, в конечном приятии которого Гегель мог еще как-то свести воедино антагонистические требования наблюдения и конструирования. Сегодня от мыслящего человека требуется, ни много ни мало, в любое мгновение быть одновременно внутри вещей и вне их – жест Мюнхгаузена, которым он тащит себя за косу из болота, становится схемой всякого познания, претендующего на нечто большее, чем просто констатация фактов или набросок{116}. И тут еще заявляются состоящие на жаловании философы{117} и упрекают нас в отсутствии твердых убеждений.

47. De gustibus est disputandum[31]. Даже тот, кто считает себя убежденным в том, что невозможно сравнивать произведения искусства друг с другом, постоянно будет оказываться вовлеченным в споры, в которых произведения искусства, причем как раз относящиеся к самым выдающимся и несравненным, подвергаются сопоставлению и сравнительной оценке. Суть упрека в том, что за такого рода рассуждениями, возникающими со своеобразной навязчивостью, стоят торгашеские инстинкты и стремление чесать всё под одну гребенку, чаще всего сводится к тому, что солидные буржуа, для которых искусство всегда предстает запредельно иррациональным, желают отказать произведениям в осмысленности и претензии на истину. Навязчивая тяга к подобным размышлениям, однако, заложена в самих произведениях искусства. Верно, конечно, что они не допускают сравнения друг с другом. Однако они стремятся друг друга уничтожить. Не зря древние помещали в пантеон совместимого лишь богов и идеи, а произведения искусства принуждали к агону, в котором одно произведение – смертельный враг другого. Представление о «классическом пантеоне»{118}, которое вынашивал еще Кьеркегор, является фикцией, порожденной нейтрализованным образованием. Ибо если идея прекрасного представляется лишь распределенной между множеством произведений, то каждое единичное произведение всё же неотъемлемо подразумевает собой всю идею прекрасного в целом, притязает на красоту для самого себя в своей уникальности и никогда не сможет признать распределение красоты, не аннулировав тем самым себя. Красота единая, истинная и лишенная внешней видимости, освобожденная от подобной индивидуации, являет себя не в синтезе всех произведений, не в единстве искусств и искусства, а лишь – воплощенным и действительным образом – в гибели самого искусства. Каждое произведение искусства, желая принести погибель всем остальным произведениям, нацелено именно на такую гибель. Иными словами, всякое искусство подразумевает собственный конец. О такой тяге произведений искусства к самоуничтожению, об их наивнутреннейшем стремлении к лишенному внешней видимости образу прекрасного постоянно и заводят эстетические споры, якобы столь бесполезные. В то время как в подобных спорах своенравно и упрямо стремятся добиться эстетической правоты и как раз поэтому впадают в неуемную диалектику, споры эти невольно подводят к правоте более истинной, ограничивая всякое произведение искусства за счет силы его воздействия, которую они вбирают в себя и возвышают до понятия, и таким образом способствуя разрушению искусства, в котором заключается его спасение. Эстетическая терпимость, утверждающая произведения искусства непосредственно в их ограниченности, не нарушая ее, приводит их лишь к ложной гибели – гибели в рядоположенности, в которой отрицается притязание на единственную истину.

48. Анатолю Франсу. Даже в таких добродетелях, как открытость и способность обнаруживать прекрасное в самом обыденном и незаметном и радоваться этому, постепенно проявляется сомнительный момент. Когда-то, в эпоху плещущейся через край субъективной полноты, в эстетическом безразличии по отношению к выбору объекта в сочетании со способностью форсированно извлекать смысл из всякого опыта, выражалась связь с самим предметным миром, который как бы во всех своих осколках хоть и антагонистически противостоял субъекту, но был близок ему и значим. В фазе, в которой субъект сдает позиции перед лицом отчужденного всевластия вещей, его готовность во всем видеть позитивное и прекрасное свидетельствует о капитуляции со стороны как критической способности, так и интерпретирующей способности воображения, которая неотделима от первой. Тот, кто во всем видит красоту, отныне подвержен опасности не видеть красоту ни в чем. Всеобщность красоты не способна сообщить о себе субъекту никак иначе, кроме как через одержимость особенным. Ни один взгляд не достигает прекрасного, если к нему не присоседилось равнодушие, даже почти что презрение ко всему за пределами созерцаемого предмета. И единственно лишь в ослеплении, в несправедливом закрывании глаз на притязания всего налично сущего проявляется справедливость в отношении налично сущего. Коль скоро налично сущее в его односторонности принимают таким, каково оно есть, его односторонность понятийно постигают как его сущность и примиряют ее{119}. Взгляд, отдающийся единой красоте и теряющий себя, – это взгляд Субботний{120}. Он спасает в предмете нечто от покоя дня его творения. Если, однако, односторонность снимается посредством привнесенного извне сознания универсального, если особенное растревоживают, замещают и взвешивают, то справедливый взгляд на целое присваивает себе ту универсальную несправедливость, которая заложена в самих взаимозаменяемости и замещении. Подобная справедливость реализует в сотворенном миф. Правда, ни одна мысль не свободна от такого рода хитросплетений, и никому не позволено вечно оставаться зашоренным. Однако всё зависит от способа перехода. Порчу приносит мысль как насилие, сокращение пути, который, лишь пролегая сквозь непроницаемое, способен привести к всеобщему, чье содержание заключается в самой непроницаемости, а не в выведенном совпадении различных предметов. Можно было бы даже сказать, что от темпа, терпения и выдержки при сосредоточении на единичном{121} зависит сама истина: всё, что выходит за пределы этого сосредоточения, не потеряв сперва себя окончательно, что движется к суждению, не понеся сперва вины за несправедливость созерцания, в конце концов теряется в пустоте. Либеральность, без разбору воздающая людям по заслугам, выливается в уничтожение так же, как воля большинства, причиняющего зло меньшинству и тем самым насмехающегося над демократией, на основании принципов которой действует. Из неразборчивой доброжелательности ко всем неизменно грозит возникнуть холодность и чуждость по отношению к каждому, которая затем в свою очередь сообщается целому. Несправедливость – средство действительной справедливости. Ничем не ограниченная доброжелательность становится подтверждением всему дурному, что только существует, преуменьшая разницу между этим дурным и следами хорошего и низводя это различие до той всеобщности, безнадежным итогом которой выступает буржуазно-мефистофелевская мудрость, что-де «нет в мире вещи, стоящей пощады»{122}. Спасение прекрасного даже в тупом или безразличном кажется столь же благородней своенравной упертости в критике и спецификации, сколь оно на самом деле более расположено к жизненным установкам.

Этому противопоставляют святость всего живого, отсвет которой едва-едва заметен именно в самом безобразном и уродливом. Однако свет этот не непосредственный, а преломленный: то, что должно быть прекрасным лишь потому, что живо, именно поэтому уже и является безобразным. Понятие жизни во всей его абстрактности, на которое при этом ссылаются, вовсе невозможно отделить от подавляющего, безудержного, собственно, от смертельного и разрушительного. Культ жизни самой по себе{123} непременно выливается в культ упомянутых сил. То, что именуется проявлениями жизни, от бьющего через край плодородия и неуемной детской возни до усердия тех, кто занят правым делом, или женщины, обожествляемой за то, что в ее темпераменте проявляется аппетит в чистом виде, – во всем этом, в абсолютном смысле, есть нечто от того, чтобы в слепом самоутверждении отнять свет у другого, у возможного. Сам по себе цветущий вид здорового всегда есть одновременно и болезнь. Ее противоядием является болезнь, осознающая себя, ограничение самой жизни. Подобная целительная болезнь и есть прекрасное. Оно приостанавливает жизнь и тем самым – ее закат. Однако если отвергать болезнь ради жизни, то гипостазированная жизнь вследствие своей слепой отделенности от иного момента как раз в этот момент и переходит в то самое разрушительное и злое, в наглое и бахвалящееся. Кто ненавидит разрушительное, должен заодно ненавидеть и жизнь: лишь мертвое можно приравнять к неискаженному живому. Анатоль Франс, обладавший просвещенным умом, прекрасно знал об этом противоречии: «Я хочу верить, что органическая жизнь – зло, присущее только нашей гаденькой планете. Грустно, если и в бесконечном пространстве небес все пожирают друг друга»{124}, – говорит не кто-нибудь, а деликатный господин Бержере. Нигилистическое отвращение в его словах является не только психологическим, но и вещественным условием гуманности как утопии.

49. Мораль и хронология. В литературе были рассмотрены все психологические виды эротических конфликтов, а вот простейший материал внешнего конфликта остался незамеченным по причине своей очевидности. Это феномен занятого места: любимый человек отказывает нам не из-за внутренних противоречий и торможений, не из-за излишней холодности и не из-за того, что слишком часто подавлял теплые чувства, а потому, что уже существуют отношения, исключающие новую связь. Абстрактная хронология на самом деле играет ту роль, которую хотят приписать иерархии чувств. В отданности другому, помимо свободы выбора и принятия решения, заключена также доля совершенной случайности, которая, как кажется, прямо противоречит притязанию на свободу. Даже в обществе, исцеленном от анархии товарного производства (и именно в таком обществе!), вряд ли правила смогут регулировать то, в какой последовательности люди знакомятся друг с другом. Если бы дело обстояло иначе, подобное упорядочение было бы равнозначно невыносимейшему вмешательству в свободу. Поэтому и приоритет случайного имеет под собой веские основания: если одному человеку предпочитают другого, нового, то первому так или иначе причиняют зло, аннулируя совместное прошлое, как бы перечеркивая даже сам опыт этого прошлого. Необратимость времени создает объективный моральный критерий. Однако он родственен мифу, как и само абстрактное время. Заложенная в нем исключительность перерастает согласно своему собственному понятию в исключительное господство герметично замкнутых групп и, в конце концов, в господство крупной промышленности. Нет ничего трогательнее, чем трепетное опасение любящей женщины, что новое увлечение может перетянуть на себя любовь и нежность – то лучшее, чем она владеет, именно потому, что им невозможно владеть, – перетянуть как раз благодаря той новизне, которая порождена самой привилегией старшинства. Однако от этой трогательности, без которой истаяло бы всё тепло и всё чувство защищенности, ведет прямая дорога к ревнивой неприязни старшего братика к новорожденному, к презрительному отношению студента-корпоранта к новичку и наконец – к иммиграционному законодательству, которое в социал-демократической Австралии запрещает въезд всем, кто не относится к кавказской расе{125}, и к фашистскому истреблению расового меньшинства, вследствие чего тепло и защищенность и в самом деле взрываются и аннигилируют в ничто. Не только все хорошие вещи, как об этом писал Ницше{126}, были некогда дурными вещами: самые нежные чувства, брошенные на произвол собственной силы тяготения, имеют тенденцию найти свое совершенное воплощение в немыслимой жестокости.

Было бы праздным рассуждением стремиться разъяснить, как выпутаться из подобного клубка противоречий. Однако, пожалуй, можно указать на тот гибельный момент, который приводит в действие всю вышеупомянутую диалектику. Он заключается в исключающем характере первоначального{127}. Изначальные отношения, в их чистой непосредственности, уже предполагают как раз ту самую абстрактную хронологию. Исторически само понятие времени возникло на основе порядка собственности. Однако желание владеть чем-либо отражает время как страх перед утратой, перед необратимостью. То, что есть, познается в сравнении со своим возможным небытием. Тем самым оно и впрямь впервые становится владением, и в подобной закоснелости – функциональным объектом, который можно обменять на другое эквивалентное владение. На любимого человека, перешедшего однажды в полное владение, собственно, уже и не обращают внимания. Абстрактность в любви является дополнением к исключительности, которая обманчивым образом выступает как собственная противоположность, как хватание за вот это именно таким образом налично сущее. Объект удерживания ускользает из рук ровно оттого, что превращается в объект, и удержание промахивается мимо человека, которого низводит до звания «своего». Если бы люди перестали быть владением, их нельзя было бы променять. Истинной склонностью была бы та, что обращается к другому сугубо специфически, привязывается к любимым чертам, а не к идолу личности – отражению обладания. Специфическое не исключительно: оно лишено стремления к тотальности. Но оно исключительно в ином смысле: в том, что оно хотя и не противодействует замещению неразрывно связанного с ним опыта, но посредством самой сути своей даже не допускает такого замещения. Сугубо специфичное защищено тем, что оно неповторимо, и именно поэтому оно терпимо к другому. С ситуацией владения человеком, с исключительным правом приоритета как раз и сопряжена мудрость: «Господи, ведь это всё всего лишь люди, кто именно – не столь уж и важно». Склонности, чуждой подобной мудрости, не пришлось бы опасаться измены, поскольку она была бы надежно защищена от неверности.

50. Упущения. Призыв всячески стремиться к соблюдению интеллектуальной честности нередко выливается в саботаж мысли. Смысл его – приучить автора явным образом излагать все шаги, которые привели его к определенному высказыванию, чтобы таким образом любой читатель был в состоянии проследить за этим процессом и – если дело касается академической науки – по возможности воспроизвести его. Это не просто пособничает либеральным выдумкам о произвольной и универсальной способности передать любую мысль и препятствует ее выражению, соразмерному предмету, но и неверно само по себе как принцип изложения. Ибо ценность мысли измеряется ее дистанцией по отношению к последовательности уже известного. С сокращением дистанции ценность эта объективно уменьшается; чем больше мысль приближается к наперед заданному стандарту, тем более исчезает ее антитетическая функция, а ведь только на ней, на явном отношении к своей противоположности, а не на изолированном наличном бытии, и основывается ее претензия на значимость. Тексты, в которых предпринимается боязливая попытка последовательно воспроизводить каждый шаг, в итоге неизбежно отдают банальностью и скукой, распространяющимися не только на читательский интерес, но и на само их содержание. К примеру, сочинения Зиммеля{128} в целом страдают несовместимостью нетривиальных предметов, в них рассматриваемых, с мучительно ясным изложением. В них нетривиальность представляется воистину взаимодополняющей ту посредственность, которую Зиммель несправедливо считал загадкой гения Гёте{129}. Но и в куда более широком смысле требование интеллектуальной честности само по себе нечестно. Если даже уступить тому весьма сомнительному требованию, что изложение должно отражать процесс мышления, процесс этот столь же мало напоминал бы дискурсивное движение от одной ступени к другой, сколь мало было бы верно противоположное представление, будто прозрения нисходят на познающего с небес. Скорее познание осуществляется среди хитросплетения предрассудков, воззрений, нервов, самопоправок, предположений и преувеличений, короче говоря, в сфере плотного, обоснованного, но никак не во всем прозрачного опыта. Картезианское правило, в соответствии с которым «нужно заниматься только теми предметами, о которых наши умы очевидно способны достичь достоверного и несомненного знания»{130}, вместе со всей упорядоченностью и планомерностью, на которых оно основывается, формирует об опыте познания столь же ложное понятие, сколь и противопоставляемое, но в глубинной сути своей родственное ему учение об усмотрении сущности{131}. Если последнее не признает логической правоты, которая вопреки всему утверждается в любой мысли, то первое принимает логическую правоту в ее непосредственности, в соотнесенности с каждым отдельным интеллектуальным актом, а не в ее опосредованности потоком всей жизни сознания{132} познающего. Однако в этом одновременно заключается и признание глубочайшей неполноценности. Ибо если честные мысли неизбежно сводятся к простому повторению, будь то повторение того, что уже выяснено, или повторение категориальных форм, то мысль, которая в угоду отношению к своему предмету отказывается от полной прозрачности собственного логического генезиса, всегда отягощена некоей виной. Она нарушает обещание, данное самой формой суждения. Эта неполноценность похожа на неполноценность линии жизни, которая пролегает извилисто, уклоняясь в стороны и разочаровывая по сравнению со своими исходными предпосылками, – и всё же только таким своим пролеганием, будучи всегда короче, чем ей следовало бы быть, она может в заданных условиях существования представлять существование нерегламентированное. Если бы жизнь исполняла свое предназначение по прямой, то совершила бы промашку{133}. Тот, кто умер бы в старости и с сознанием, так сказать, выполненного долга, был бы втайне примерным учеником, который с незримым ранцем за спиной проходит все стадии жизни, ни одной не упустив. Однако всякая мысль, не являющаяся праздной, отмечена невозможностью полной легитимации, подобно тому, как мы во сне знаем, что где-то там идут уроки математики, которые мы пропустили ради блаженного утра в постели и которые нам уже никогда не наверстать. Мысль ждет, что однажды воспоминание об упущенном пробудит ее и превратит в учение.

Часть вторая

1945

Where everything is bad it must be good to know the worst[32].

F. H. Bradley{134}

51. Узелок на память. Первое правило для писателя: проверять каждый свой текст, каждый фрагмент, каждый абзац на предмет того, достаточно ли отчетливо в них прослеживается основной сюжет. Всякий, кто желает выразить какую-нибудь мысль, настолько движим ею, что, увлекшись, не думает о ней. Пишущий слишком погружен в свое намерение, «в мысли», и забывает сказать о том, о чем хочет.

Не бывает правки настолько мелкой или незначительной, чтобы от нее стоило бы отказаться. Из сотни поправок каждая в отдельности может показаться смехотворной и педантической; однако вместе взятые они могут вывести текст на новый уровень.

Вычеркивая лишнее, не следует мелочиться. Длина не имеет значения, а страх, что текст какой-то куцый – ребячий. Ошибочно полагать, будто что-то имеет право на существование только потому, что оно уже есть, уже записано. Если кажется, что в нескольких фразах варьируется одна и та же мысль, то зачастую они обозначают всего лишь различные попытки ухватить то, чем автор сам еще не овладел. В таком случае нужно выбрать наиболее удачную формулировку и продолжить работу. К технике писательского ремесла относится умение отказываться даже от плодотворной мысли, если того требует конструкция в целом. Ее полноте и силе идут на пользу как раз подавленные мысли. Так же и за столом не стоит доедать последний кусок и допивать последние капли, иначе рискуешь быть заподозренным в бедности.

Тот, кто стремится избежать клише, если не хочет впасть в вульгарное кокетство, не должен в желании своем ограничиваться лишь выбором слов. Великая французская проза XIX столетия была к этому особенно восприимчива. Отдельно взятое слово в редких случаях оказывается само по себе банально: так и в музыке отдельный звук устойчив к износу. Самые отвратительные клише – это, скорее, словосочетания такого рода, который бичевал Карл Краус{135}: «целиком и полностью», «хорошо это или плохо», «расширенный и углубленный». Ибо в них слабо плещется ленивое течение застоявшегося языка вместо того, чтобы писатель посредством точности выражения оказывал сопротивление, так сказать, вздыбливал воды языка. Это применимо не только к словосочетаниям, но и – по нарастающей – даже к конструкции целых форм. Если, к примеру, диалектик собрался помечать поворот движущей себя мысли, начиная после каждой цезуры со слова «однако», то литературная схема обнажит ложность несхематичной интенции его мысли.

Густой лес – отнюдь не священная роща. Долг пишущего – избавляться от трудностей, которые возникают всего лишь из удобства самовыражения. Отличить волю к тому, чтобы писать плотно и соразмерно глубине предмета, от соблазна своеобразия или претенциозного халтурничанья не так уж и просто: настороженная настойчивость всегда на благо. Как раз тот, кто не намерен уступать глупости здравого смысла, должен остерегаться стилистического приукрашивания мыслей, которые сами могут быть отнесены к банальным. Банальности Локка не оправдывают криптограмм Гамана{136}.

Если к завершенной работе, неважно какого объема, возникают хотя бы малейшие претензии, к ним следует отнестись необычайно серьезно, независимо от того, релевантное они производят впечатление или нет. Эмоциональная привязанность к тексту и тщеславие склоняют к тому, чтобы преуменьшать всякое сомнение. Может статься, что именно упущенная, хотя бы и мельчайшая, сомнительная деталь укажет на объективное отсутствие ценности всего произведения.

Процессия прыгунов в Эхтернахе{137} не представляет собой шествование мирового духа; ограничение и сдержанность не представляют собой изобразительные средства диалектики. Скорее, она движется сквозь крайности и за счет крайней последовательности заставляет мысль менять направление вместо того, чтобы ее фиксировать. Рассудительность, запрещающая заходить во фразе слишком далеко, чаще всего есть лишь инструмент общественного контроля и тем самым – оглупления.

Следует относиться скептически к особенно полюбившемуся упреку в том, что текст или определенная формулировка «слишком красивы». Робкое благоговение перед сутью дела или даже перед страданием лишь слегка рационализирует rancune[33] по отношению к тому, кому в опредмеченной форме языка невыносимы следы происходящего с человеком, следы унижения. Мечту о наличном бытии, лишенном позора, которую отражает языковая страстность, если уж не позволяется расписывать эту мечту на уровне содержания, пытаются злобно удушить. Писатель не должен идти на поводу у тех, кто различает красивые и содержательно точные выражения. Он не имеет права ни доверять в этом озабоченному критику, ни позволять самому себе так поступать. Если ему удается целиком выразить именно то, что он имеет в виду, это прекрасно. Красота выражения ради самого выражения ни в коем случае не «слишком красива»: она орнаментальна, ремесленна, уродлива. Однако всякий, кто под предлогом самозабвенного служения делу пренебрегает чистотой выражения, неизменно предает и само дело.

Складно скроенные тексты похожи на паутину: плотную, концентрическую, прозрачную, ладную и прочную. Они затягивают в себя всякую тварь. Метафоры, стремительно проносящиеся сквозь них, становятся их питательной добычей. Материал сам летит в них. О стройности концепции можно судить по тому, вовлекает ли она в себя цитаты. Там, где мысль распахнула одну клетку действительности, она должна без всякого насилия со стороны субъекта проникнуть в следующую. Мысль доказывает свою связь с объектом, как только на ней начинают выкристаллизовываться другие объекты. В свете, который она проливает на определенный предмет, начинают блистать другие.

В своем тексте писатель устраивается как дома. Как он создает беспорядок, перетаскивая из комнаты в комнату бумаги, книги, карандаши и рабочие материалы, так же он ведет себя и в мыслях. Они становятся для него предметами мебели, на которых он сидит или лежит, устраивается поудобнее или, наоборот, приходит в негодование. Он нежно их поглаживает, изнашивает их, приводит в беспорядок, переставляет и разрушает. Тот, кто лишен родины{138}, способен обитать даже в письменной работе. И при этом он неизбежным образом производит, как когда-то семья, и отходы, и хлам. Но у него больше нет кладовки, да и вообще нелегко расставаться с остатками. Поэтому он тащит всё за собой и, в конце концов, подвергается опасности захламить свои страницы. Требование не поддаваться жалости к самому себе подразумевает и техническое требование крайне бдительно реагировать на спад умственного напряжения, устранять всё, что образует на создаваемом труде заскорузлую корку, всё, что движется на холостом ходу, всё, что, возможно, на более ранней стадии, будучи болтовней, создавало теплую среду для роста, а теперь предстает выдохшимся и затхлым. В конечном счете, писателю не дозволено обустроиться даже в письме.

52. Откуда аист приносит детей. Для каждого человека найдется какой-нибудь прообраз из сказки, надо только тщательно поискать. Вот красавица, словно королева из сказки о Белоснежке, спрашивает у зеркала, она ли краше всех на свете. А женщина, что до смерти капризна и привередлива{139}, создана по образу и подобию той козы, которая повторяла стишок: «Уж я так сыта, что не съесть мне больше ни листа». Склоняющийся под гнетом забот, но не унывающий человек похож на старую сморщенную бабку-лесовичку, что встретила милостивого Боженьку и не признала, но которую Бог благословил вместе со всеми ее родными за то, что та оказала ему помощь. А другой похож на молодого подмастерья, отправившегося по миру искать счастья и расправившегося со многими великанами, – но в Нью-Йорке ему всё равно пришлось умереть. Вот одна бредет по городской чащобе, словно Красная Шапочка, несет бабушке кусок пирога и бутылку вина, а другая раздевается перед любимым совсем по-детски, без стыда, как снимала с себя одежду девочка со звездными талерами{140}. Умный человек обнаружит в себе душу могучего зверя, сумеет вместе с друзьями избегнуть бед, соберет бременских музыкантов, отведет их в разбойничью пещеру, перехитрит там разбойников, но его вновь потянет домой. А король-лягушонок, неисправимый сноб, с тоскою смотрит на принцессу и не может расстаться с надеждой, что она его спасет.

53. Швабские подвиги{141}. Языковой габитус Шиллера напоминает о молодом человеке, который происходит из низов и, находясь в приличном обществе, от робости начинает громко кричать, чтобы заявить о себе: в нем power[34] и дерзость. Немецкие тирады и сентенции подражают французским, но отрепетированы в шумной застольной компании. Своими бесконечными, не терпящими возражений требованиями мелкий буржуа выдает себя за важную птицу, отождествляя себя с властью, которой он не обладает, и своей заносчивостью переплевывает ее, поднимаясь до высот абсолютного духа и абсолютного ужаса. Существует теснейшее внутреннее согласие между общечеловечески грандиозным и возвышенным, что присуще всем идеалистам и что постоянно стремится бесчеловечно растоптать всё малое как не более чем существующее, и грубой страстью к похвальбе, свойственной брутальным буржуа. Утробно-громыхающий смех, взрыв и сокрушение составляют достоинство гигантов духа. Если они говорят о творении, то имеют в виду то судорожное стремление, с которым они распускают перья и препятствуют всякому вопрошанию: от примата практического разума всегда был лишь шаг до ненависти к теории. Подобная динамика присуща любому идеалистическому движению мысли: даже неимоверные усилия Гегеля излечить от нее посредством ее самой пали жертвой этой динамики. Стремление словесно вывести мир из некоего принципа – это манера поведения тех, кто желает узурпировать власть вместо того, чтобы ей противостоять. Узурпаторы ведь чаще всего занимали и Шиллера. В классицистическом преображении, в суверенном властвовании над природой вульгарное и низменное вновь отражаются в их же усердном отрицании. Жизнь наступает на пятки идеалу. Аромат роз Элизиума слишком многословен, чтобы можно было поверить, будто в них заключен опыт познания истинного запаха хоть одной-единственной розы; он отдает табаком присутственных мест, а мечтательная{142} реквизитная луна была создана по образу и подобию каганца, в слабом свете которого студент зубрит перед экзаменом. Сила, присущая слабости, к тому времени уже предательски отдала на откуп идеологии мысль о якобы восходящей буржуазии, которая так громко поносила тиранию. В сокровенном нутре гуманизма под видом его собственной души неистовствует изверг, который, будучи фашистом, весь мир превращает в тюрьму.

54. Разбойники. Кантианец Шиллер настолько же рациональнее, насколько и чувственнее, чем Гете, – и настолько же абстрактнее, насколько и полнее, пребывает во власти сексуальности. Сексуальность же как непосредственное вожделение превращает всё в объект действия и тем самым уравнивает. «Амалию за нашу шайку!»{143} – и потому душа Луизы подобна выдохшемуся лимонаду{144}. Женщин Казановы, которые не случайно имеют подчас вместо имени только одну букву, едва ли можно отличить друг от друга, как и женские фигурки, выстраивающие сложные пирамиды под звуки механического оргáна маркиза де Сада. Однако в великих спекулятивных системах идеализма, вопреки всем императивам, тоже живет толика подобной сексуальной грубости и неспособности различать – и сковывает одной цепью немецкий дух и немецкое варварство. Крестьянская похоть, лишь с трудом сдерживаемая поповскими устрашениями, отстаивает в метафизике в облике автономии свое право так же бесцеремонно низводить до сути своей всё, ей встречающееся, как ландскнехты низводят женщин в завоеванном городе. Чистое дело-действие{145} есть поругание, спроецированное на звездное небо над нами. А вот долгий, созерцательный взгляд, которому только и раскрываются люди и вещи, – это всегда такой взгляд, в котором безудержное стремление к объекту прерывается, осмысляется. Ненасильственное рассмотрение, порождающее всё счастье истины, сопряжено с тем, что созерцающий не вбирает в себя объект: это близость на расстоянии. Лишь потому, что Тассо{146}, которого психоаналитики охарактеризовали бы как деструктивную личность, робеет перед принцессой и падает цивилизованной жертвой невозможности непосредственного, – только поэтому Адельгейд, Клерхен и Гретхен{147} говорят созерцаемым, нестесненным языком, который делает их подобием праистории. Кажущаяся живость гётевских женщин оплачена отступлением, уклонением, и это больше, чем просто резиньяция перед торжеством порядка. Абсолютной противоположностью этому, символом единства чувственного и абстрактного выступает Дон Жуан. Когда Кьеркегор говорит, что в образе Дон Жуана заключена чувственность как принцип, он затрагивает саму тайну чувственности. Ее застывшему взгляду, пока в нем не пробудится самоосмысление, присуще как раз то анонимное и несчастливо-всеобщее, что роковым образом воспроизводится в его отрицании – во вступающем в силу суверенитете мысли.

55. Нельзя ли мне вас проводить?{148} Когда поэт в Хороводе{149} Шницлера нежно гладит гризетку, девушку, в противоположность пуританке, покладистую, та говорит ему: «Ну, чего ж ты не играешь на пианино?»{150} Она не может не догадываться о цели свидания, но и не оказывает явного сопротивления. Ее реакция имеет более глубокие истоки, чем конвенциональные или психологические запреты. Она свидетельствует об архаичной фригидности, о страхе самки перед спариванием, не приносящим ей ничего, кроме боли. Удовольствие – более позднее приобретение, оно немногим старше сознания. Когда видишь, как животные вынужденно, под каким-то заклятием, соединяются, начинаешь понимать, что слова о том, что матерью-природой сладострастие дано червю{151}, представляют собой образчик идеалистической лжи, по меньшей мере в том, что касается самок, у которых любовь случается из несвободы и которые познают ее лишь в качестве объектов насилия. Кое-что из этого оставалось присуще женщинам, по крайней мере, женщинам из мелкобуржуазной среды, вплоть до позднеиндустриальной эпохи. Память о давней ране продолжает жить даже после того, как цивилизованность изгладит физическую боль и непосредственный страх. Общество вновь и вновь низводит женскую самоотдачу к положению жертвы, из которого оно женщин вызволило. Ни один мужчина, уговаривающий бедную девушку пойти с ним, если только он не полностью отстранится, не может не почувствовать слабое проявление правоты в ее сопротивлении, в этой единственной прерогативе, которую патриархальное общество оставляет женщине, вынужденной, однажды поддавшись уговорам, тут же поплатиться за недолгое торжество своего «нет». Женщина знает, что с незапамятных времен она, дозволяющая, одновременно является обманутой. И поэтому, если она бережет себя, то уж точно будет обманута. Это знание заключается в совете новенькой, который Ведекинд вкладывает в уста содержательницы борделя{152}: «В этом мире есть только один путь к счастью – приложить все усилия к тому, чтобы сделать других настолько счастливыми, насколько возможно». Собственное удовольствие имеет предпосылкой беспредельное отбрасывание себя, на которое женщины из-за своего архаичного страха так же мало способны, как и мужчины в своем петушином важничанье. Лишь свобода является залогом не только объективной возможности счастья, но и субъективной способности к нему.

56. Генеалогические изыскания. Между Ибсеном и Неряхой Петером существует глубочайшее избирательное сродство. Оно того же рода, что и одинаково застывшая поза всех домочадцев на всех снятых со вспышкой фотографиях в семейных альбомах XIX века. Разве Неугомонный Филипп{153} не представляет собой истинную семейную драму, за каковую выдают себя Привидения? Разве строчки «В страхе маменька сидит, ничего не говорит»{154} не описывают выражение лица фру Боркман, жены бывшего директора банка?{155} С какой иной причиной связано исхудание мальчика, который не хотел «кушать супу», кроме как с грехами его отцов и унаследованным сознанием вины? Жестокому Фридриху прописывает горькое, но действенное лекарство тот самый враг народа, доктор Стокман{156}, позволяющий псу подъедать Филин обед. Глупая Паулинхен, играющая со спичками, – не что иное, как раскрашенная фотография малышки Хильды Вангель того времени, когда ее мачеха, женщина с моря, оставила ее в доме одну, а летающий высоко над церковной башней Роберт-самолет – это ее строитель Сольнес собственной персоной{157}. А что нужно Гансу-ротозею, как не солнце?{158} Кто заманил его в воду, как не старуха-крысоловка из Маленького Эйольфа{159} – создание того же пошиба, что и портной с большими ножницами? Суровый поэт, однако, ведет себя как страшный чародей, окунающий образы детей Нового времени в свою большую чернильницу, чернящий их предысторией, вновь извлекающий их на свет божий уже как сучащих ножками марионеток и таким образом вершащий суд над самим собой{160}.

57. Раскопки. Стоит только произнести имя такого писателя, как Ибсен, сразу же раздаются голоса, которые клеймят его самого и его сюжеты как устаревшие и отсталые. Это те же самые голоса, что шестьдесят лет назад возмущались модернистской растленностью и аморальной экзальтированностью его Норы{161} и Привидений. Ибсен, ярый буржуа, обратил свою ярость против общества, у самого принципа которого он позаимствовал и непримиримость, и идеалы. Он запечатлел портреты представителей сплоченного большинства, освистывающего врага народа, разместив их на исполненном пафоса, устойчивом к непогоде монументе, однако они по-прежнему не чувствуют, что им польстили. Поэтому они переходят к повестке дня. Там, где разумные люди едины в оценке поведения неразумных, всегда можно предполагать наличие неразрешенных проблем, отложенных на потом, болезненных рубцов. Именно так дело обстоит с женским вопросом. На деле он, на поверхностный взгляд, вследствие разрушения либерально-«мужской» конкурентной экономики, из-за появления женщин-госслужащих, которые столь же самостоятельны, как несамостоятельные мужчины, а также из-за разволшебствления семьи и ослабления сексуальных табу уже не стоит так остро. В то же время традиционное общество, продолжая существовать, искажает путь эмансипации женщин. Мало что так симптоматично для распада рабочего движения, как то, что оно не обращает на указанное обстоятельство никакого внимания. За допуском женщин ко всевозможным поднадзорным занятиям скрывается продолжение их расчеловечения. На крупном предприятии они остаются тем, чем были в семье – объектами. Следует помнить не только об их убогом рабочем дне на службе и о повседневной жизни, которая противоестественным образом сохраняет замкнутые домашне-хозяйственные условия труда в условиях промышленных, но и о самих женщинах. Покорно, без попыток сопротивления они отражают отношения господства и идентифицируют себя с ними. Вместо того чтобы решить женский вопрос, мужское общество настолько широко распространилось, что жертвы оказались неспособны этим вопросом даже задаваться. При условии, что им обеспечивают определенное обилие товаров, они с восторгом покоряются своему жребию, оставляют мышление мужчинам, клеймят любую рефлексию как проступок против женского идеала, пропагандируемого культурной индустрией, и вообще чувствуют себя комфортно в собственной несвободе, считая ее исполнением предназначения своего пола. Дефекты, которыми им приходится за это расплачиваться, и в первую очередь невротическая глупость, способствуют сохранению данного положения вещей. Еще во времена Ибсена большинство женщин, что-то представлявших собой в буржуазном обществе, были готовы наброситься на собственную сестру-истеричку, что вместо них безнадежно пытается вырваться из тюрьмы социума, столь твердо повернувшейся к ним всеми четырьмя стенами. Однако их внучки, вовсе не ощущая, что ситуация касается и их, снисходительно улыбнутся истеричкам и предадут их органам опеки, чтобы те деликатно о них позаботились. Истеричке, желавшей чудесного, пришла на смену неугомонная дура, которая ждет не дождется торжества беды. – Но возможно, так дело обстоит с любым устареванием. Оно объясняется не просто временнóй дистанцией, а вынесенным историей приговором. Его вещественное выражение – стыд, охватывающий потомка перед лицом представившейся ему ранее возможности, которую он не сумел воплотить в жизнь. Всё, что было воплощено, может быть позабыто – и сохраниться в настоящем. Устаревшее – это всегда лишь то, что не удалось, нарушенное обещание нового. Не напрасно женщин Ибсена называют «современными». Ненависть к современности{162} и ненависть к устаревшему суть непосредственно одно и то же.

58. Правда о Гедде Габлер{163}. Духовно-исторические корни эстетизма XIX века нельзя постичь изнутри него самого, их можно постичь лишь в отношении к реальности, на которую он опирается, лишь в отношении к социальным конфликтам. На дне аморальности покоится нечистая совесть. Критика сталкивала буржуазное общество с его собственными нормами как экономически, так и морально. Напротив, господствующему слою, если он не хотел попросту оказаться во власти апологетической лжи и ее бессилия, подобно придворным поэтам и романистам, поддерживавшим государственные устои, не оставалось ничего иного, как отвергнуть сам принцип, определявший меру вещей для всего общества, то есть его собственную мораль. Однако новая позиция, которую буржуазно-радикальное мышление заняло под давлением мышления, наступавшего ему на пятки, не исчерпывалась простой заменой идеологической иллюзии на истину, провозглашаемую с яростью саморазрушения, упорную в своем протесте, но готовую к капитуляции. Бунт красоты против буржуазного добра был бунтом против доброжелательности. Сама же доброжелательность является деформацией добра. Отделяя моральный принцип от общественного и перемещая его в сферу личной внутренней установки, она ограничивает его вдвойне. Она отказывается от того, чтобы претворять в действительность достойное человека состояние, соположенное моральному принципу. В каждом из ее действий присутствует нечто от утешительной резиньяции: она нацелена на смягчение, а не на излечение, и сознание неизлечимости в конце концов идет рука об руку с ней. Тем самым доброжелательность ограничена и в самой своей сути. Ее вина – в доверительности. Она симулирует непосредственные отношения между людьми и перескакивает дистанцию, которая только и дает единичному возможность защититься от посягательств со стороны всеобщего. Как раз в теснейшем контакте единичный человек болезненнее всего ощущает неснятое различие. Лишь чужесть является противоядием к очуждению. Эфемерный образ гармонии, в котором доброжелательность наслаждается собой, тем явственнее подчеркивает страдание от непримиримости, чем упорнее его отвергает. Проступок против вкуса и внимания к человеку – проступок, от которого не свободен ни один доброжелательный поступок, – приводит к нивелированию, чему противится бессильная утопия красоты. Так с самого зарождения высокоиндустриализованного общества исповедание зла стало не только предвестником варварства, но и маской добра. Достоинство добра перешло ко злу, поскольку зло перетянуло на себя всю ненависть и весь ресентимент со стороны общественного порядка, который навязывал добро своим приверженцам, чтобы самому быть злым безнаказанно. Когда Гедда Габлер смертельно обижает тетю Юлле, до глубины души желающую ей добра; когда она нарочно принимает уродливую шляпу, надетую тетей в честь генеральской дочери, за шляпу прислуги, недовольная женщина не только по-садистски обрушивает на беззащитную жертву всю свою ненависть против навязанного брака. Она при этом грешит против лучшего, с чем имеет дело, поскольку в лучшем видит позор добра. Она бессознательно и абсурдно представляет собой абсолют перед лицом пожилой женщины, которая боготворит своего никчемного племянника. Жертва – это Гедда, а не Юлле. Красота, эта навязчивая идея, которой одержима Гедда, противодействует морали еще до того, как высмеивает ее. Ибо красота упрямо противится всякой всеобщности и возводит определение различий в простом наличном бытии, случай, который допустил удачно сформироваться одному и не допустил другому, в абсолют. В красоте непроницаемое особенное утверждает себя как норма, как единственно всеобщее, поскольку нормальная всеобщность стала чересчур проницаемой. Так красота бросает вызов всеобщности, равенству всего несвободного. Однако тем самым она сама навлекает на себя вину, вместе со всеобщим вновь отсекая возможность выхода за пределы того простого наличного бытия, непроницаемость которого всего лишь отражает неистинность плохой всеобщности. Так красота оказывается неправой на фоне правого – и всё же по сравнению с ним обладает правотой. В красоте бессильное будущее приносит жертву молоху настоящего: поскольку в царстве настоящего не может быть добра, она сама себя делает чем-то дурным, чтобы в поражении своем уличить своего судью. Протест красоты против добра – это буржуазно-секуляризованная форма ослепления героя трагедии. В имманентности общества заключено сознание его негативной сущности, и только абстрактное отрицание выступает на стороне истины. Отвергая неморальное начало морали – репрессию, антимораль одновременно присваивает ее сокровеннейшее стремление, а именно стремление к тому, чтобы с исчезновением всех ограничений исчезло и всякое насилие. Поэтому на самом деле мотивы непреклонной буржуазной самокритики совпадают с материалистическими мотивами, которые позволяют привести ее к осознанию самой себя.

59. Взор его при встрече ослепил меня{164}. Женский характер и тот идеал женственности, в соответствии с которым он смоделирован, суть продукты мужского общества. Образ неискаженной природы впервые возникает лишь в искажении как противоположность последнего. Там, где мужское общество выдает себя за гуманное, оно суверенно взращивает в женщинах коррективу по отношению к самому себе и в этом ограничении проявляет себя как неумолимого господина. Женский характер есть отпечаток с позитива господства. Стало быть, характер этот столь же дурной, как и само господство. То, что вообще в буржуазной системе ослепления зовется природой, является всего лишь стигматом общественного членовредительства. Если верна психоаналитическая теорема, в соответствии с которой женщины воспринимают свое физиологическое устройство как следствие кастрации, то в своем неврозе они смутно догадываются об истине. Та, что, истекая кровью, чувствует себя раной, знает о себе больше, чем та, что воображает себя цветком, потому что так удобно ее мужчине. Ложь заключается в первую очередь не в том, что природу утверждают там, где ее терпят и встраивают в рамки, а в том, что то, что в цивилизованном мире выдают за «природу», есть чистое становление самому себе объектом, которое по своей субстанции максимально далеко от какой бы то ни было природы. Того рода женственность, которая зиждется на отсылке к инстинкту, неизменно есть именно та, воплощать которую любая женщина всеми силами – с мужскою силой – вынуждена себя принуждать: здесь самки суть самцы. Стоит только хотя бы раз, взревновав, ощутить, как подобные женственные дамы распоряжаются своей женственностью, пускают ее в ход по мере надобности, сверкают глазками, проявляют характер, как сразу же узнаешь, что на самом деле представляет собой пестуемое ими бессознательное, не тронутое интеллектом. Именно нетронутость и чистота бессознательного есть достижение «Я», цензуры, интеллекта, и именно поэтому они столь бесконфликтно подчиняются принципу реальности, свойственному рациональному порядку. Все без исключения женские натуры конформны. Тот факт, что Ницше, несмотря на всю присущую ему настойчивость, дойдя до этого, остановился и без поверки и опыта перенял образ женской натуры у христианской цивилизации, которой он в остальном столь основательно не доверял, в конце концов всё же подчинило напряжение его мысли буржуазному обществу. Он поддался соблазну подменить женщину женственностью. Исключительно отсюда проистекает его коварный совет «Не забудь плетку!»{165}: сама женщина уже являет собой результат применения плетки. Освобождением природы была бы отмена ее самоположения. Глорификация женского характера подразумевает унижение всех, кто им обладает.

60. Слово в защиту морали. Аморализм Ницше, со свойственными ему нападками на старые ложные истины, сам подпадает под вердикт истории. С упадком религии и ее доступных философских секуляризованных форм ограничительные запреты утратили свою утвержденную сущность, свою субстанциальность. Поначалу, однако, материальное производство было еще настолько неразвито, что имелись некоторые основания заявлять, что всего в этом мире на всех не хватит. Тот, кто не подвергал критике политическую экономию как таковую, вынужден был придерживаться ограничительного принципа, впоследствии получившего название нерационального обогащения за счет слабых. Объективные предпосылки этого изменились. Не только социальному нонконформисту, но даже ограниченному буржуа ограничение должно казаться избыточным ввиду непосредственной возможности переизбытка. Имплицитный смысл господской морали, в соответствии с которой тот, кто хочет жить, должен трудиться не покладая рук, за это время превратился в ложь еще более убогую, чем пасторские наставления XIX века. Если в Германии обыватели зарекомендовали себя белокурыми бестиями, то связано это вовсе не с национальными особенностями, а с тем, что сама белокурая бестиальность, то есть общественный разбой, ввиду явного изобилия стала позицией провинциала, ослепленного филистера, того самого «обделенного», в противовес которому и была придумана господская мораль. Если бы сегодня Чезаре Борджа восстал из гроба, то он походил бы на Давида Фридриха Штрауса{166} и звался бы Адольфом Гитлером. Проповедовать аморальность стало уделом тех же самых дарвинистов, которых Ницше презирал и которые с усилием продвигали варварскую борьбу за существование как максиму как раз потому, что существование в ней больше не нуждалось. Добродетель благородного человека давно уже должна была бы состоять не в том, чтобы присваивать всё лучшее в других себе, а в том, чтобы пресытиться присвоением и реально практиковать дарящую добродетель, которая у Ницше предстает как единственно духовная{167}. Аскетические идеалы сегодня включают в себя бóльшую долю сопротивления безумию ориентированной на прибыль экономики, чем имевший место шестьдесят лет назад разгульный протест против либеральных репрессий. Аморалист мог бы, наконец, позволить себе быть столь же добродетельным, мягким, неэгоистичным и открытым, сколь Ницше был уже тогда. Тем самым в качестве поручительства за свое неизменное сопротивление он неизменно остается таким же одиноким, как в те дни, когда он явил нормальному миру маску зла, чтобы научить норму бояться своей собственной извращенности.

61. Апелляционный суд. Ницше в Антихристе привел сильнейший аргумент не только против теологии, но и против метафизики: а именно, что надежду путают с истиной; что невозможность в отсутствие какого-либо абсолюта мыслить, счастливо жить или вообще просто жить не свидетельствует о легитимности такого мышления. Он опровергает христианское «доказательство от силы»{168}, в соответствии с которым вера истинна, поскольку она делает блаженным{169}. Ибо «было ли блаженство – выражаясь технически, удовольствие – когда-нибудь доказательством истины? Так мало, что оно почти дает доказательство противоположного; во всяком случае, если чувство удовольствия вмешивается в обсуждение вопроса „что есть истина?“, то возникает огромное подозрение относительно истины. „Удовольствие“ как доказательство есть только доказательство „удовольствия“ – не более. Откуда имеем мы право утверждать, что именно истинные суждения доставляют более удовольствия, чем ложные, и что, в силу предустановленной гармонии, они необходимо влекут за собой приятные чувства?»{170} (афоризм 50). Однако сам Ницше проповедовал amor fati[35]: возлюби свою судьбу. Это, как говорится в эпилоге Сумерек идолов, и есть его «сокровеннейшая природа»{171}. И следовало бы задаться вопросом, имеется ли больше оснований любить то, что с тобой происходит, утверждать налично сущее потому, что оно есть, чем принимать за истинное то, на что надеешься. Не ведет ли от существования stubborn facts[36] к их утверждению в качестве наивысшей ценности тот же самый ложный вывод, в котором Ницше уличает переход от надежды к истине? Если он помещает «блаженство из навязчивой идеи»{172} в сумасшедший дом, то истоки amor fati можно отыскать в тюрьме. Во власти любви к каменным стенам и зарешеченным окнам оказывается тот, кто более не видит или не имеет, чтобы любить, ничего иного. В обоих случаях господствует то же постыдное приспосабливание, которое, чтобы создать возможность сносить ужасы этого мира, приписывает желаемому действительность, а бессмыслице принуждения – смысл. Не в меньшей степени, чем в credo quia absurdum[37], в amor fati, в прославлении самого наиабсурднейшего, самоотречение склоняется перед господством. В конечном счете, надежда, вырывающаяся из оков действительности, отрицая ее, есть единственное обличье, в котором являет себя истина. Без надежды идею истины едва ли можно было бы даже помыслить, и было бы кардинально неистинно выдавать наличное бытие, познанное как дурное, за истину лишь потому, что это бытие однажды было познано. Скорее в этом, а не в противоположном, заключается то преступление теологии, против которого Ницше затевал суд, так никогда и не дойдя до последней инстанции. В одном из своих самых сильных критических пассажей он уличал христианство в мифологичности: «Очистительная жертва, и притом в самой отвратительной, в самой варварской форме, жертва невинным за грехи виновных! Какое страшное язычество!»{173} (афоризм 41). Любовь к судьбе, однако, есть не что иное, как абсолютное санкционирование бесконечности такой жертвенности. Миф отделяет ницшевскую критику мифов от истины.

62. Более краткие размышления. Если перечитать одну из книг-наблюдений Анатоля Франса, например Jardin d’Épicure[38], то при всей благодарности писателю за готовность просветить читателя нельзя избавиться от чувства неловкости, не объяснимого полностью ни старомодностью, которую ренегатские французские иррационалисты особо акцентируют, ни личным тщеславием. Однако поскольку это тщеславие служит предлогом для зависти – ведь во всяком духе необходимым образом оказывается явлен момент тщеславия, как только он излагает себя, – постольку становится ясным и основание указанной неловкости. Неловкость ощутима в умозрительности, в неспешности, в морализаторстве, как бы оно ни преломлялось, в снисходительно воздетом указательном пальце. Критическое содержание мысли дискредитируется пафосом разглагольствования, свойственным прогосударственным профессорам, а ирония, с которой актерствующий Вольтер на титульных листах своих книг демонстрирует свою принадлежность к Académie Française, ударяет по самому шутнику. В манере его речи при всей подчеркнутой гуманности таится нечто насильственное: он может позволить себе так говорить, поскольку никто не решится прервать мастера. Некая доля узурпации, присущей любому поучению и даже любому чтению вслух, проникла в ясную структуру изложения, оставляющую столько свободного времени для бесед о самых неудобных вещах. Неопровержимым свидетельством латентного презрения к людям у этого последнего защитника человеческого достоинства выступает то бесстрашие, с которым он произносит банальности, словно не найдется никого, кто бы осмелился их заметить: «L’artiste doit aimer la vie et nous montrer qu’elle est belle. Sans lui, nous en douterions»[39]. Однако то, что проявляется в стилизованных под архаику медитациях Франса, втайне касается уже любого рассуждения, претендующего на право быть свободным от непосредственного целеполагания. Отрешенность как таковая оборачивается той же ложью, которой и так грешит суетливая непосредственность. В то время как мысль, в соответствии со своим содержанием, противится неостановимо нарастающему наплыву ужаса, нервы, сей орган осязания, присущий историческому сознанию, могут уловить в форме этой самой мысли, да даже в том, что она вообще позволяет себе быть мыслью, след согласия с этим миром, уступку которому отчасти делаешь уже в тот момент, когда отступаешь от мира настолько далеко, чтобы сделать его предметом философского осмысления. В суверенитете, без которого вообще невозможно мыслить, настойчиво утверждается привилегия, коей обладает тот, кому мыслить дозволено. Неприятие по отношению к этому обстоятельству и стало в конце концов самым большим препятствием для теории: если следовать этому неприятию, то нужно умолкнуть, а если не следовать, станешь плоским и пошлым, доверившись собственной культуре. Даже самое отвратительное деление речей на беседы профессиональные и беседы строго конвенциональные свидетельствует о смутном ощущении невозможности высказать помысленное без заносчивости, без кощунственного посягательства на время другого человека. Неотложнейшая задача способа изложения, хоть сколько-нибудь надежного, состоит в том, чтобы как раз не игнорировать подобный опыт, а при помощи темпа, сжатости, плотности и в то же время, опять-таки, необязательности выражать его.

63. Смерть бессмертия. Флобер, которому приписывают изречение, что он-де презирает славу, на которую он положил свою жизнь, в осознании подобного противоречия всё еще чувствовал себя столь комфортно, сколь и мог себя чувствовать солидный буржуа, написавший Госпожу Бовари. Перед лицом коррумпированного общественного мнения и прессы, на которую он уже реагировал так же, как позднее Краус, Флобер верил, что может положиться на потомков, на буржуазию, освобожденную от проклятия глупости и способную отдать должное своему достоверному критику. Однако он недооценил глупость: общество, которое он представляет, не может даже назвать себя по имени, и с развертыванием этого общества в тотальное глупость, подобно разумности, тоже развертывается до абсолютной. Это подтачивает силы интеллектуала. Ему нельзя больше надеяться даже на потомков, не впадая в конформизм, пусть даже это будет лишь согласие с великими умами. Однако, как только он отказывается от подобной надежды, в его работу проникает элемент ослепленности и ограниченности, уже готовый обернуться циничной капитуляцией. Слава как результат объективных процессов в рыночном обществе, несшая в себе нечто случайное и нередко навязанное, но в то же время и отблеск справедливости и свободного выбора, ликвидирована. Она полностью превратилась в функцию оплаченных пропагандистских органов и измеряется инвестициями, которые носители фамилии или представители какой-либо группы интересов рискуют в нее вложить. Клакер, который еще взгляду Домье{174} представлялся уродливым наростом, тем временем обрел уважение как официальный уполномоченный системы культуры. Писатели, намеренные сделать карьеру, говорят о своих агентах так же беззастенчиво, как их предки – о своем издателе, который тоже уже кое-что вкладывал в рекламу. Известность, а вместе с ней в определенной мере и посмертную славу – ибо что же в предельно организованном обществе имело бы шанс помниться, если не уже известное, – они берут в свои руки и покупают себе у прислужников газетного треста, как прежде у церкви, право на бессмертие. Но нет в нем благословения. Как выборочная память и бесследное забвение неизменно связаны друг с другом, так и планомерное управление славой и памятью неизбежно ведет в никуда, в ничто, и предвестье этого ничто ощутимо уже в суетливости всякой знаменитости. Знаменитым не по себе. Они превращают себя в марочный товар, чуждый и непонятный им же самим, и, представая живыми картинами самих себя, они словно мертвы. В претенциозной заботе о собственном нимбе они растрачивают деловую энергию, которая единственно и могла бы существовать дальше. Бесчеловечное равнодушие и презрение, незамедлительно настигающее падших кумиров культурной индустрии, разоблачает истинную суть их славы, не давая, однако, и тем, кто презирает участие в подобном, надеяться на лучшую участь в памяти потомков. Так интеллектуал постигает тщету своих тайных побуждений и не может с этим ничего поделать, кроме как облечь это прозрение в слова.

64. Мораль и стиль. Как писатель на опыте убеждаешься в том, что чем точнее, осознаннее, соразмернее делу выражаешься, тем труднопостижимее считается результат твоего литературного труда, а вот если формулируешь мысль небрежно и безответственно, то тебя награждают определенным пониманием. Нисколько не поможет аскетическое воздержание от любых элементов профессионального языка, любых обращений к более не существующей образованности. Строгость и чистота языковых конструкций, даже при их крайней простоте, создадут лишь вакуум. Небрежность, скольжение по течению привычной речи считается знаком причастности и контакта: человек знает, чего хочет, потому что знает, чего хочет другой. Выражать свои мысли и следить за сутью, а не за коммуникацией, подозрительно: всё специфическое, всё, что не опирается на схематизм, предстает неуважительным, воспринимается как симптом оригинальничания, чуть ли не сумбурности. Современная логика, которая столь гордится своей ясностью, наивным образом восприняла подобное извращение в сфере обыденного языка. Расплывчатость выражения позволяет воспринимающему представлять приблизительно то, что для него приемлемо и что он и без того думает. Строгость выражения принуждает к однозначной интерпретации, к напряженному пониманию, от чего людей сознательно отучают, и, прежде чем донести какое-либо содержание, предполагает отказ от расхожих суждений, а вместе с этим некое самообособление, чему люди яростно сопротивляются. Они считают понятным лишь то, что им не надо даже понимать; лишь поистине отчужденное, лишь слово, несущее на себе отпечаток коммерции, трогает их как знакомое и близкое. Мало что способствует деморализации интеллектуалов больше, чем это. Тот, кто намерен избежать ее, должен за каждым призывом к тому, чтобы обращать внимание на доступность сообщения, видеть предательство по отношению к сообщаемому.

65. Зверская голодуха. Противопоставлять говоры рабочего люда литературному языку реакционно. Досужесть и даже высокомерие и заносчивость придали речи высшего слоя общества некую долю независимости и самодисциплины. Вследствие этого речь противопоставляется собственной социальной сфере. Она оборачивается против господ, которые пользуются ею всуе в своих приказах, и сама намеревается приказывать им, отказываясь служить их интересам. Однако в речи угнетенных одно лишь господство оставило свой след, да еще и лишило ее справедливости, которая обещает наделить неискалеченным, автономным словом всех, кто достаточно свободен, чтобы произнести его без rancune. Пролетарская речь продиктована голодом. Бедняк пережевывает слова, чтобы насытиться ими. От их объективного духа он ожидает сытной пищи, в которой ему отказывает общество; он набивает пустой рот. Так он мстит языку. Он оскверняет тело языка, которое ему не дают любить, и с бессильной силой воспроизводит тот позор, которому подвергли его самого. Даже лучшее в диалекте берлинского севера или языке лондонских кокни – меткость и природное остроумие – страдает тем, что оно, дабы выжить в отчаянном положении не отчаиваясь, высмеивает не только врага, но и самое себя и таким образом оправдывает устройство мира. Если письменная речь закрепляет классовое отчуждение, то это отчуждение нельзя отменить за счет регрессии до уровня разговорной речи, оно может потерять силу только вследствие строжайшей языковой объективности. Лишь говорение, которое снимает внутри себя письмо, освобождает человеческую речь от ложно приписываемой ей человечности.

66. Mélange[40]. Расхожий аргумент толерантности – «все люди и все расы равны» – это своего рода бумеранг. На него удобно возразить, опираясь на данные чувств, и даже самые убедительные антропологические доказательства того, что евреи не являются расой, в случае погрома едва ли изменят то, что тоталитарной власти очень хорошо известно, кого она хочет уничтожить, а кого – нет. Если бы, напротив, в идеале требовали равенства всех, кто наделен человеческим обликом, вместо того чтобы голословно утверждать факт равенства, то это мало бы помогло. Абстрактная утопия слишком легко согласовывалась бы с самыми порочными тенденциями общества. Утверждение, что все люди похожи друг на друга, этой утопии весьма бы подошло. Она рассматривает фактические или вымышленные различия как позорное клеймо, которое свидетельствует о том, что желаемого еще не удалось добиться, что кое-что еще не захвачено машинерией, не определяется целиком во власти тотальности. Метод концентрационных лагерей направлен на то, чтобы сделать заключенных такими же, как их охранники, убитых сделать убийцами. Расовые отличия возводятся в абсолют для того, чтобы абсолютно искоренить их, даже если в результате не удастся выжить никакой инаковости. Однако эмансипированное общество было бы не унитарным государством, а претворением всеобщего в действительность путем примирения различий. Политика, которой всерьез было бы до этого дело, не должна была бы пропагандировать абстрактное равенство людей даже как идею. Вместо этого она должна указывать на то дурное равенство, что существует сегодня, на тождество интересов киношников и военных, и в то же время видеть лучшее, чем ныне, состояние как такое, в котором можно быть разными, не испытывая страха. Если о негре говорят, что он точно такой же, как белый, в то время как он не таков, то с ним втайне снова поступают несправедливо. Его дружелюбно унижают, меряя мерой, до которой он, испытывая давление системы, никогда не сможет дотянуться и, кроме того, соответствовать которой – весьма сомнительная заслуга. Сторонники унитаристской толерантности неизменно склонны нетолерантно относиться к любой группе, которая не приспосабливается: с упорным восхищением неграми сочетается негодование по поводу еврейского нахальства. Становление разнузданного промышленного капитализма было своего рода melting pot[41]. Мысль, что ты в него угодил, побуждает думать о мучительной смерти, а не о демократии.

67. Непомерность за непомерность. То, что совершили немцы, недоступно пониманию, ибо ужаснейшие преступления действительно кажутся совершёнными скорее как планомерно-слепые и отчужденные террористические меры, нежели спонтанно, ради удовлетворения. По свидетельствам очевидцев, пытали бесстрастно и убивали бесстрастно, и именно поэтому, возможно, сверх всякой меры. Всё же наше сознание, пытаясь противостоять неописуемому, постоянно вынуждено возвращаться к попытке понять всё это, если не хочет субъективно впасть в объективно господствующее безумие. Напрашивается мысль, что ужасные преступления немцев суть нечто вроде превентивной мести. Система кредитования, в которой все расходы, даже завоевание мирового господства, можно покрыть авансами, определяет и действия, которые обрекают эту систему и всю рыночную экономику в целом на гибель – вплоть до самоубийства диктатуры. В концентрационных лагерях и газовых камерах словно разом погасили вексель на гибель Германии. Никто из тех, кто в 1933 году в Берлине был свидетелем первых месяцев национал-социалистического господства, не мог не заметить проявлений смертельной печали, полуосознанного вверения себя злонамеренности, сопровождавшей раззадоренность, факельные шествия и барабанную дробь. Как безысходно звучала самая популярная песня тех месяцев – Народ, к оружию!{175} – под сенью лип на Унтер-ден-Линден. Ожидаемое со дня на день спасение отечества с самого начала имело вид катастрофы, которую репетировали в концлагерях, покуда ликование на улицах заглушало ее предчувствие. Такое предчувствие даже не нужно объяснять коллективным бессознательным, которое, правда, можно счесть достаточно внятно подавшим голос. Положение Германии в соперничестве между империалистическими державами, если мерить имеющимся в наличии сырьем и промышленным потенциалом, было отчаянным как в мирное, так и в военное время. Этого не замечал никто – и знали все. Ввязаться в конкурентную борьбу и идти в ней до конца означало прыгнуть в бездну, но прежде в нее столкнули других, веря, что так могут спастись сами. Шансы национал-социалистического предприятия преодолеть отставание по общему объему производства за счет максимального террора и временнóго преимущества были ничтожны. Скорее, в них верили другие, но не сами немцы, которые не радовались даже завоеванию Парижа. Обретая всё, они одновременно впадали в бешенство, точно те, кому нечего терять. У истоков немецкого империализма стоит Гибель богов – восторженное прорицание нацией ее собственной гибели, опера, над музыкой которой Вагнер начал работать во время победоносной кампании семидесятого года{176}. В том же духе за два года до начала Второй мировой войны немецкому народу показали на экране гибель германского цеппелина в Лейкхёрсте{177}. Воздушный корабль спокойно и уверенно двигался по намеченному курсу и вдруг камнем обрушился вниз. Если нет иного выхода, то жажде уничтожения совершенно безразлично то, чего она и так никогда полностью не различала: направлена ли она на других или же на собственный субъект.

68. На тебя смотрят люди{178}. Негодование по поводу совершённых ужасных преступлений тем слабее, чем меньше их жертвы похожи на обычных читателей, чем темнее их волосы, чем они «грязнее» и дагообразнее{179}. Это говорит о самих ужасах не меньше, чем о тех, кто на них взирает. Возможно, социальный схематизм{180} восприятия у антисемитов устроен так, что они вообще не видят в евреях людей. Постоянно встречающееся высказывание, будто дикари, чернокожие, японцы – всё равно что животные (например, обезьяны), уже содержит в себе предпосылку к погрому. Возможен ли погром, решается в тот момент, когда смертельно раненое животное встречается взглядом с человеком. Упорство, с которым последний игнорирует этот взгляд – «Ведь это всего лишь животное!» – неизбежно повторяется и в злодеяниях против людей, при совершении которых преступнику приходится вновь и вновь уверять себя в том, что это «всего лишь животное», хотя еще в случае с животным он не был полностью в этом уверен. В репрессивном обществе само понятие человека является пародией на идею образа и подобия. Механизм патологической проекции устроен так, чтобы властители воспринимали в качестве людей лишь свое собственное отражение, вместо того чтобы отражать человеческое именно как многообразное. Убийство в этом случае есть попытка извращенным способом обратить безумие такого ложного восприятия в разумность с помощью еще большего безумия: того, в ком не видят человека и кто всё же – человек, превращают в вещь с тем, чтобы он уже не мог более никаким движением души воспрепятствовать маниакальному ви́дению.

69. Маленькие люди. Тому, кто отрицает наличие объективных исторических сил, легко использовать в качестве аргумента исход войны. Он мог бы сказать, что немцы должны были победить: в том, что это им не удалось, виновата-де глупость их вождей. В то же время решающие «глупости» Гитлера – его отказ в разгаре войны ввязываться еще и в войну с Англией, его нападение на Россию и Америку – имеют конкретный социальный смысл, который, следуя собственной диалектике, неизбежно разворачивался от одного разумного шага к другому, и так вплоть до катастрофы. И если бы даже это была глупость, исторически она была бы вполне понятна; глупость – это вообще не свойство, присущее человеку от природы, а нечто произведенное и усиленное обществом. Господствовавшая в Германии клика толкала страну к войне, поскольку была лишена значимой империалистической позиции. В лишенности этой, однако, заключалось одновременно и основание той провинциальности, неуклюжести и ослепления, которые сделали политику Гитлера и Риббентропа неконкурентоспособной, а их войну – азартной игрой. То, что они были столь же плохо информированы о балансе, который тори соблюдали между общими экономическими интересами и частным интересом Британии, а также о силе Красной Армии, сколь и их собственные народные массы за кордоном Третьего рейха, невозможно отделить от исторического предназначения национал-социализма и даже от его мощи. Шанс совершить безрассудство заключался единственно в том, что они были не слишком осведомлены – и это же одновременно послужило основанием их провала. Промышленная отсталость Германии ограничивала политиков, которые хотели ликвидировать отставание и были пригодны для этого именно как голодранцы, их непосредственным, узким опытом – опытом политического фасада. Перед собой они уже не видели ничего, кроме ликующей толпы да запуганного партнера по переговорам: это закрывало им вид на объективную мощь большого скопления капитала. В том, что Гитлер, палач либерального общества, всё же по состоянию своего сознания был слишком «либеральным», чтобы понять, что под оболочкой либерализма за пределами Германии складывалось неудержимое господство промышленного потенциала, и заключалась имманентная самому Гитлеру месть. Он, как никакой другой буржуа узревший неистинное в либерализме, не узрел полностью власть, стоящую за ним, – именно ту общественную тенденцию, при которой Гитлер в действительности был лишь барабанщиком. Его сознание вновь вернулось к той исходной точке слабого и близорукого конкурента, с которой он начинал в надежде ускоренным путем ее оздоровить. Час немцев не случайно пробил именно в момент торжества подобной глупости. Ибо лишь те, кто был подобен этим равно ограниченным и в понимании мировой экономики, и в знании мира людям, могли вовлечь их в войну и запрячь их твердолобое упорство в упряжку предприятия, не сдерживаемого никакой рефлексией. Глупость Гитлера была хитростью разума{181}.

70. Мнение дилетанта. Третий рейх не породил ни одного произведения искусства, ни одного мыслеобразования, которые могли бы соответствовать хотя бы самым скудным либералистским требованиям к «надлежащему уровню». Уничтожение гуманности и консервирование духовных ценностей столь же мало сочетались друг с другом, как бомбоубежище и гнездо аиста, и воинственно обновленная культура уже в первый день своего существования выглядела так, как выглядели города в день последний – как груда развалин. По меньшей мере, ее насаждению население оказывало пассивное сопротивление. Однако якобы высвобожденная культурная энергия никоим образом не была впитана ни технической, ни политической, ни военной сферой. Варварство тут действительно всецело торжествует над собственным духом. Можно убедиться в этом на примере стратегии. Фашистская эра не привела к расцвету стратегии, а уничтожила ее. Великие военные концепции были нераздельно связаны с хитростью и фантазией – можно даже сказать, с личным умом и инициативой. Они полагались на ту дисциплину, что относительно независима от производственного процесса. Целью было добиться победы за счет особых инноваций, таких как косой строй или способность артиллерии к прицельной стрельбе. Во всем этом была некая доля предприимчивости как добродетели независимого буржуа. Ганнибал был порожден торгашами, а не героями{182}, а Наполеон – демократической революцией. Момент буржуазной конкуренции при ведении войны исчез во времена фашизма. Фашизм возвел в абсолют основную идею стратегии: использование временного несоответствия между ориентированным на убийство острием одной нации{183} и общим потенциалом другой. Но, изобретя тотальную войну как прямое следствие этой идеи и устранив различие между армией и промышленностью, фашисты этим сами же и уничтожили стратегию. Она устарела, как музыка военных оркестров и изображения боевых кораблей. Гитлер стремился к мировому господству за счет концентрированного террора. Однако средства, которые он для этого использовал, были уже нестратегическими: массивное скопление войск на отдельных участках, грубый фронтальный прорыв, механическое окружение противника, застрявшего за линией прорыва. Этот принцип, всецело количественный, позитивистский, лишенный всякой неожиданности, зато во всем «публичный» и слитый с рекламой, больше не приносил должного результата. Чтобы разгромить Гитлера, союзникам, располагавшим несравненно более богатыми экономическими ресурсами, нужно было лишь превзойти немецкую тактику. Тупость и ангедония войны, всеобщее пораженчество, которое лишь продлевает беду, были обусловлены упадком стратегии. Когда все действия рассчитываются математически, в них одновременно появляется некая глупость. Словно в насмешку над мыслью, что государством должен уметь управлять всякий, война с помощью радаров и искусственных портов ведется именно так, как ее представляет себе гимназист, втыкающий флажки в карту. Шпенглер надеялся, что после заката Европы наступит золотой век инженеров. Однако в качестве перспективы видится закат даже самой техники.

71. Pseudomenos{184}. Магнетической силе, с которой идеологии воздействуют на людей, даже когда уже кажутся им весьма сомнительными, можно, не ударяясь в психологию, найти объяснение в объективно обусловленном упадке логической очевидности как таковой. Дошло до того, что ложь звучит как истина, а истина – как ложь. Любое высказывание, любое сообщение, любая мысль изначально сформированы центрами культурной индустрии. То, что не несет на себе узнаваемых следов данной сформированности, заранее предстает недостоверным, и чем активнее институты общественного мнения подкрепляют сотнями фактов информацию, которую сами производят, чем больше они придают ей всю возможную доказательную силу, которой только может обладать тоталитарная власть, тем меньше к несформированному доверия. Истина, которая тщится этому противостоять, не просто кажется маловероятной, но и, среди прочего, слишком скудна, чтобы преуспеть в конкурентной борьбе с высококонцентрированным популяризационным аппаратом. Наглядным примером подобного механизма предстает Германия как крайний случай. Когда национал-социалисты стали применять пытки, они тем самым терроризировали не только людей у себя в стране и за ее пределами, но в то же время чем сильнее нарастала волна их зверств, тем более утверждались в мысли, что их не разоблачат. В подобные факты было невозможно поверить, что давало возможность с легкостью не верить в то, во что не хотелось верить ради собственного же мира и спокойствия, одновременно перед этими фактами капитулируя. Робкие люди убеждают себя в том, что всё слишком преувеличено: вплоть до начала войны подробности о концлагерях в английской прессе не приветствовались. Любое злодеяние в просвещенном мире вынужденно оборачивается страшной сказкой. Ибо неистинность истины имеет ядро, к которому жадно тянется бессознательное. Дело не только в том, что бессознательное жаждет ужасов. Фашизм и в самом деле менее «идеологичен», поскольку он непосредственно провозглашает принцип господства, который иные скрывают. Какие бы человеческие ценности ни противопоставляли демократии фашизму, он играючи опровергает их указанием на то, что они представляют не целокупную человечность, а лишь ее обманчивый образ, который он мужественно отвергает. Однако культура довела людей до такого отчаяния, что они как по команде отвергают шаткую возможность лучшего, если только мир идет навстречу их озлобленности и признает, насколько он зол. В то же время противостоящие фашизму политические силы и сами вынуждены постоянно прибегать ко лжи, если они в свою очередь не хотят быть полностью уничтоженными как деструктивные. Чем глубиннее отличие этих сил от существующего порядка, который при этом всё же позволяет им укрыться от еще более скверного будущего, тем легче фашистам удается пригвоздить их к позорному столбу неистинности. Лишь абсолютная ложь обладает еще свободой вообще изрекать истину. При подмене истины ложью, что почти исключает сохранение различия между ними и превращает в сизифов труд всякую попытку сохранить даже простейшее познание, в логической организации заявляет о себе торжество принципа, который в военном отношении повержен. У лжи длинные ноги: она опережает время. Превращение всех вопросов истины в вопрос власти, которого и сама истина не способна избежать, если она не хочет быть уничтоженной властью, не просто подавляет ее, как это было при прежних деспотических режимах, а захватывает уже самое нутро различия между истинным и ложным, в устранении которого и без того старательно участвуют наемники логики. Таким образом и выживает Гитлер, о котором никто не может сказать, умер он или спасся бегством.

72. Второй урожай. Одаренность, возможно, вообще есть не что иное, как удачно сублимированная ярость, способность преобразовывать энергии, однажды безмерно возросшие с целью разрушения строптивых объектов, в концентрацию терпеливого созерцания и при этом точно так же не отступать перед тайной объекта, как не отступаешь в детстве, пока к собственному удовлетворению не добьешься того, что несчастная игрушка издаст наконец писклявый звук. Кто из нас не замечал на лице человека, погруженного в раздумья, отвлеченного от практических вещей, черты той же агрессии, которая в ином случае находит практическое применение? Разве всякий, кто что-то производит, в наплыве эмоций не сознает себя озверелым, «яростно работающим»? И не требуется ли как раз подобной ярости, чтобы освободиться от предвзятости и от ярости, ею вызванной? Разве не было как раз примиряющее начало вырвано из рук начала разрушительного?

Ныне большинство идет не против рожна, а вместе с ним{185}.

До чего же, однако, во многие вещи вписаны свойственные им жесты, а вместе с ними – способы поведения. Slippers – тапочки, «вдевалы» – рассчитаны на то, чтобы вдевать в них ноги без помощи рук. Это памятники нашей ненависти к поклонам.

О том, что в репрессивном обществе у свободы и бесстыдства одинаковый исход, свидетельствуют беззаботные жесты подростков, повторяющих «Да что еще для счастья надо?», покуда сами еще не продают свой труд. В знак того, что они ни от кого не зависят и поэтому не должны никого уважать, они держат руки в карманах. Однако локти, которые они при этом оттопыривают, уже готовы оттолкнуть любого, кто встанет у них на пути.

Немец – это человек, который не в состоянии солгать, не поверив сам в свою ложь.

Выражение «Kommt überhaupt gar nicht in Frage!» – «Об этом вообще не может быть речи!», которое, вероятно, появилось в Берлине в двадцатые годы, потенциально уже представляет собой захват власти. Ведь оно претендует на то, чтобы частная воля, опирающаяся порой на действительное право владения, но чаще всего на чистую наглость, непосредственно представляла собой объективную необходимость, не допускающую никакого возражения. По сути, это отказ обанкротившегося партнера по переговорам выплатить другой стороне хоть пфенниг в гордом осознании того, что с него теперь взятки гладки. Уловка, позаимствованная у адвокатов-мошенников, кичливо выдает себя за героическую стойкость: перед нами речевая форма узурпации. Подобное надувательство определяет равным образом и успех, и падение национал-социализма.

То, что при наличии хлебозаводов просьба дать нам наш хлеб насущный превратилась в одну лишь метафору и одновременно в демонстрацию предельного отчаяния, говорит о несостоятельности христианства больше, чем вся просвещенная критика жизни Иисуса.

Антисемитизм – это слухи о евреях.

Иностранные слова – это евреи языка.

Однажды вечером, погруженный в неописуемую печаль, я поймал себя на том, что использовал до смешного ошибочную форму сослагательного наклонения одного глагола, свойственного диалекту моего родного города и даже не вполне относящегося к литературному языку. Я не слышал этой привычной мне искаженной формы с ранних школьных лет, не говоря уж о том, чтобы самому употреблять ее. Уныние, неодолимо тянувшее меня в бездны детства, добравшись до дна, пробудило старый, бессильно требовательный звук. Язык, словно эхо, вернул мне стыд, учиненный надо мной несчастьем, забывшим о том, что я есть такое.

Во второй части Фауста, о которой только и говорят, что она аллегоричная и неясная, столько же расхожих цитат, сколько разве что в Вильгельме Телле. Прозрачность и простота текста отнюдь не прямо пропорциональны его шансам войти в традицию. Возможно, именно замкнутость, то, что вечно жаждет нового истолкования, и есть то, что придает авторитет в глазах потомков – будь то одна фраза или целое произведение.

Каждое произведение искусства есть выторгованное злодеяние.

Трагедии, которые с помощью «стиля» самым упорным образом сохраняют дистанцию по отношению к только лишь налично сущему, одновременно суть те, что своими коллективными шествиями, масками и жертвами самым верным образом сохраняют память о демонологии дикарей.

Эстетическая скудость восхода солнца в Альпийской симфонии Рихарда Штрауса складывается не только из банальных секвенций, но и из самого сияния. Ибо никакой восход солнца, в том числе и высоко в горах, не предстает помпезным, триумфальным и величественным, а – слабым и робким, подобно надежде на то, что всё еще может сложиться хорошо, и как раз в такой неброскости мощнейшего света и заключается его трогательная ошеломительность.

По голосу любой женщины во время разговора по телефону можно понять, красива ли она. Звучание ее голоса – уверенное, само собой разумеющееся, прислушивающееся к себе – отражает все восхищенные и вожделеющие взгляды, которые на нее когда-либо бросали. Оно воплощает двойной смысл латинского понятия gratia – благодарность и милость. Слух воспринимает то, что предназначено взгляду, ибо оба живут одним и тем же опытом прекрасного. Оно узнается уже с первого раза – как знакомая цитата из никогда не виденного.

Если просыпаешься посреди сна, пусть даже он вовсе не красочный, чувствуешь разочарование, и кажется, будто тебя обманом лишили наилучшего. Однако счастливые, насыщенные событиями сны встречаются, собственно, столь же редко, как и, по словам Шуберта, веселая музыка. Даже в самом прекрасном сне присутствует, словно изъян, его отличие от действительности, сознание того, что даваемое сном – лишь иллюзия. Поэтому как раз самые прекрасные сны словно повреждены. Этот опыт непревзойденно отражен в описании оклахомского летнего театра в Америке Кафки.

Со счастьем дело обстоит так же, как с истиной: счастьем не обладают, в нем существуют. Да, счастье есть не что иное, как объятие, подобие укрытости в утробе матери. Однако именно поэтому ни один счастливый человек не может знать, что он счастлив. Чтобы лицезреть счастье, ему пришлось бы покинуть его пределы: он был бы как новорожденный. Тот, кто говорит, что счастлив, лжет, приманивая счастье, и грешит против него. Верен счастью лишь тот, кто говорит: «Я был счастлив». Единственное отношение нашего сознания к счастью – это отношение благодарности: оно и составляет его несравненное достоинство.

Ребенку, возвращающемуся с каникул, привычная квартира кажется новой, свежей, праздничной. Но в ней ведь ничего не переменилось с тех пор, как он отсюда уехал. Лишь то, что забыты обязанности, о которых обычно напоминает любой предмет мебели, каждое окно, каждая лампа, позволяет восстановить умиротворение субботнего дня, и на несколько минут ощущаешь себя как дома среди комнат, кладовок и коридора, которые знаешь наизусть, как дважды два, – чувство, которое на протяжении всей жизни поддерживает одна лишь ложь. Точно так же однажды и мир, почти неизменный, явится в ровном свете своего праздничного дня, более не подвластный закону труда, и возвращающемуся домой его обязанности предстанут легкими, как игра на каникулах.

С тех пор как нельзя больше срывать цветы, чтобы украсить ими возлюбленную, как жертву, искупаемую тем, что чрезмерное внимание к одной добровольно возлагает на себя ответственность за несправедливость по отношению ко всем другим, собирание цветов начало считаться дурным. Сорванные цветы пригодны разве что для того, чтобы увековечить преходящее, овеществить его. Но ничто так не отмечено порчей, как лишенный запаха букет, сам уничтожающий то напоминание о чувствах, которое в нем остается, именно тем, что консервирует его. Ускользающее мгновенье способно жить скорее в лепете забвения, на которое однажды падает луч и придает ему прежний блеск; кто желает обладать мгновеньем, тот уже потерял его. Пышный букет, который ребенок по приказу матери тащит домой, может проторчать за зеркалом, подобно искусственному букету лет шестьдесят тому назад, и в конце концов превратиться в жадно отщелкиваемый моментальный снимок из путешествия, на котором по пейзажу, точно мусор, рассыпаны те, кто его, по сути, не видел, уносящие в качестве воспоминания нечто, беспамятно канувшее в ничто. Однако тот, кто, охваченный страстью, посылает цветы, непроизвольно выберет те, что кажутся смертными.

Нашей жизнью мы обязаны различию между экономическим каркасом – поздним индустриализмом – и политическим фасадом. С позиций теоретической критики разница незначительна: к примеру, повсюду проявляется призрачный характер того, что называют общественным мнением, а примат экономики проявляется в реально принимаемых решениях. Тем не менее для бесчисленного множества отдельных людей тонкая и эфемерная оболочка представляет собой основу всего их существования. Как раз те, от мыслей и действий которых зависят изменения – единственно существенное, – обязаны своим наличным бытием несущественному, видимости – да даже тому, что по меркам общих законов исторического развития может показаться чистой случайностью. Однако не затрагивает ли это всей конструкции сущности и явления? Если мерить его мерками понятия, то индивидуальное и в самом деле стало таким же ничтожным, каким его, предвосхищая, видела еще гегелевская философия; однако sub specie individuationis[42], сама абсолютная контингентность, то отклоняющееся от нормы продолжение жизни, которое лишь терпят, и есть сущностное. Мир – это система ужаса, однако как раз поэтому тот, кто мыслит мир целиком как систему, оказывает ему слишком большую честь, ибо его объединяющий принцип – раздор, а примиряет мир лишь тем, что утверждает непримиримость всеобщего и особенного в чистом виде. Его сущность чудовищна{186}, однако его иллюзия – та ложь, в силу которой мир продолжает существовать есть то, что замещает собой истину{187}.

73. Отклонение. О распаде рабочего движения свидетельствует показной оптимизм его сторонников. Он, кажется, усиливается по мере неумолимой консолидации капиталистического мира. Зачинатели рабочего движения никогда не были уверены, что им гарантирован успех, и поэтому на протяжении всей жизни произносили в адрес рабочих организаций неприятные вещи. Сегодня, поскольку позиция противника и его власть над сознанием масс бесконечно усилились, попытка коренным образом изменить это сознание путем несогласия считается реакционной. Под подозрение попадает каждый, кто с критикой капитализма сочетает критику пролетариата, который лишь всё сильнее и сильнее отражает сами капиталистические тенденции развития. По обе стороны классовых границ негативное мышление не терпят. Мудрость кайзера Вильгельма – «Я не потерплю пессимистов!» – проникла в ряды тех, кого он намеревался разгромить. Тому, кто, к примеру, указывал на отсутствие всякого спонтанного сопротивления со стороны немецких рабочих, возражали в ответ: всё так меняется, что невозможно вынести какое-либо суждение; тому, мол, кто не находится там, на месте, среди несчастных немецких жертв воздушной войны – каковая эти жертвы весьма устраивала, пока была направлена против других наций, – следует вообще заткнуться, да и, кроме того, в Румынии и Югославии вот-вот начнется аграрная реформа. Чем призрачнее, однако, рационально обоснованные ожидания того, что тяготеющий над обществом рок удастся отвратить, тем с большим трепетом взывают к прежним богам: массам, солидарности, партии, классовой борьбе. В то время как ни одна идея из Критики политической экономии{188} более не прослеживается среди сторонников левого фланга, и в то время как их газеты, не задумываясь, ежедневно провозглашают тезисы, затмевающие всякий ревизионизм, но вовсе ничего не значащие и на следующий день по приказу заменяемые противоположными, те, кто верен линии партии, демонстрируют поистине музыкальный слух, как только речь заходит о малейшем неуважении к лозунгам, позаимствованным из теории. К ура-оптимизму присоединяется патриотизм международный. Лояльный человек обязан быть верным народу – неважно какому. Однако в догматическом понятии «народа» – в признании якобы существующей судьбы, связывающей отдельных людей, мерилом всякого поступка, – подспудно отрицается идея общества, эмансипировавшегося от природного принуждения.

Даже ура-оптимизм есть не что иное, как извращение посыла, некогда переживавшего лучшие дни: невозможности ждать. В уповании на развитие техники социальные изменения представали как непосредственно грядущие, как осязаемая возможность. К концепциям, привязанным к протяженным периодам времени, к оговоркам, к обстоятельным мерам по воспитанию населения относились с подозрением, полагая, что они отступают от цели, о которой заявляли. В ту пору в оптимизме, сопоставимом с презрением к смерти, выражалась автономная воля. От всего этого осталась одна оболочка, вера в мощь и величие организующего начала как такового, не предполагающая готовности к собственным действиям, даже, можно сказать, пропитанная разрушительной убежденностью в том, что хотя спонтанность уже и невозможна, но в конце концов Красная армия победит. Постоянный контроль за тем, чтобы каждый соглашался, что в конечном счете всё обойдется, заставляет подозревать во всех, кто этому не поддается, предателей и пораженцев. В сказках выбиравшиеся на поверхность жабы-жерлянки считались предвестниками большой удачи. Сегодня же, когда отказ от утопии так же схож с ее осуществлением, как Антихрист с Утешителем, «жаба» стала ругательным словом{189} среди тех, кто сам находится внизу. Левый оптимизм вторит обманчивому буржуазному суеверию, согласно которому не стоит малевать черта на стене, а стоит мыслить позитивно. «Если кому не нравится этот мир, пусть поищет себе получше», – вот обиходное выражение социалистического реализма.

74. Мамонт. Несколько лет тому назад в американских газетах писали об обнаружении хорошо сохранившегося динозавра в штате Юта. Подчеркивали, что данный экземпляр явно пережил своих сородичей и на миллионы лет моложе, чем все особи, найденные до сих пор. Подобные новости, равно как и отвратительно смешная мода на Лохнесское чудовище или фильм о Кинг-Конге, являются коллективными проекциями монструозного тотального государства{190}. К его ужасам готовятся посредством привыкания к образам гигантских чудовищ. Пребывающее в бессилии человечество в своей абсурдной склонности к принятию этих образов отчаянно пытается объять опытом то, что над всяким опытом насмехается. Однако представление о существующих поныне или вымерших всего за несколько миллионов лет до наших дней доисторических животных этим не исчерпывается. В надежде на то, что древнейшее существует и сейчас, коренится желание, чтобы животные твари пережили если не самого человека, то хотя бы несправедливость, с какой с ними обошлись люди, и чтобы они породили лучший род, которому это наконец удастся. Из той же надежды вышли и зоологические сады. Они устроены по образцу Ноева ковчега, ибо с тех пор, как они появились, буржуазия всё время ожидает всемирного потопа. Польза от зоопарков как от мест развлечения и поучения видится весьма сомнительным предлогом. Они суть аллегории того, что отдельный экземпляр или отдельная пара противостоит роковой участи, на которую обречен род как таковой. Поэтому чересчур обильно населенные зоопарки больших европейских городов предстают формой распада: больше, чем два слона, два жирафа, один бегемот – это уже плохо. Нет ничего хорошего и в парках животных по Хагенбеку (со рвами и без решеток){191} – в предательстве по отношению к ковчегу, ибо они симулируют спасение, которое обещает только Арарат. Они тем полнее отрицают тварную свободу, чем более невидимыми сохраняют ограды, при взгляде на которые могла бы зародиться тоска по широким просторам. В сравнении с пристойными зоосадами они выглядят так же, как ботанические сады в сравнении с оранжереями. Чем старательнее цивилизация содержит природу в чистоте и рассаживает ее, тем беспощаднее она ею овладевает. Она может себе позволить охватывать всё большее пространство и внутри этого ареала оставлять природу как бы нетронутой, в то время как в прежние времена отбор и обуздание отдельных экземпляров свидетельствовали о потребности разделаться с природой. Тигр, который без конца ходит туда-сюда в своей клетке, в своем безумии негативно отражает некоторую гуманность – в отличие от тигра, резвящегося за непреодолимым рвом. Обаяние старины, присущее Жизни животных Брема, произрастает из того, что он описывает всех животных такими, какими они предстают за решетками зоологических садов, хотя при этом – и как раз потому что при этом – цитируются наделенные воображением исследователи и их сообщения о жизни в дикой природе. Однако то, что животное действительно страдает больше, находясь в клетке, чем при содержании в открытом вольере, то есть то, что метод Хагенбека действительно представляет собой прогрессирующую гуманность, говорит нам нечто о неизбежности тюрьмы. Тюрьма есть следствие истории. Зоологические сады в их аутентичном виде – производные колониального империализма XIX века. Они расцвели после освоения диких территорий в Африке и Внутренней Азии, которые платили символическую дань животными. Ценность этой дани измерялась ее экзотичностью и труднодосягаемостью. Развитие техники покончило с этим и ликвидировало экзотику. Выращенный на ферме лев столь же смирен, как лошадь, давно подчиненная контролю рождаемости. Однако тысячелетнее царство не наступило{192}. Природа может сохраниться только в иррациональности самой культуры, по углам и за стенами, к которым относятся также валы, башни и бастионы рассыпанных по городам зоологических садов. Рационализация культуры, открывая окна природе, тем самым полностью впитывает ее в себя и вместе с различием между природой и культурой устраняет и сам принцип культуры – возможность примирения.

75. Холодный приют. Шубертовская романтика утраты иллюзий в цикле, выстроенном вокруг слов «Довольно грез мне / И снов манящих!», провидчески нарекла кладбище постоялым двором{193}. Фата-моргана страны молочных рек и кисельных берегов охвачена мертвенным окоченением. Гости и хозяин – во власти злых чар. Гости торопятся. Они бы предпочли даже не снимать шляпу. Неудобные сиденья, поданный счет и моральное давление со стороны стоящих за ними людей принуждают их к тому, чтобы как можно быстрее покинуть место, которое к тому же словно в издевку называется «кафе». А хозяин заведения вместе со всеми своими сотрудниками и вовсе не хозяин – он лишь служащий. Возможно, упадок гостиничного дела следует отнести к тому времени, когда произошло разделение античного единства приюта и борделя, воспоминание о котором продолжает томиться в каждом взгляде на выставленную на всеобщее обозрение официантку и в каждом выдающем себя жесте горничных. Однако с тех пор, как из гостевого обслуживания, почетнейшей профессии в сфере услуг, изгнали последнюю неоднозначность, которая еще сохранилась в слове «услуги», всё стало совсем плохо. Средства уничтожают цель шаг за шагом, всякий раз с непреложными аргументами. Разделение труда – система автоматизированного произведения действий – приводит к тому, что никому нет дела до удобства клиента. Никто не способен прочесть по его лицу, чего бы он желал, ибо официант более не сведущ в предлагаемых блюдах, а если бы он сам клиенту что-то предложил, ему пришлось бы выслушать упрек в превышении собственной компетенции. Никто не торопится обслужить заждавшегося гостя, если обслуживающий его официант занят: забота об институции, полностью реализующаяся в тюрьме, предшествует – как в больнице – заботе о субъекте, которым управляют как объектом. То, что «ресторан» отделен от гостиницы враждебной пропастью, пустой оболочкой комнат, само собой разумеется, равно как и ограничение во времени, отпущенном на еду и на несносное room service[43], от которого сбегаешь в drugstore[44] – в такой магазинчик, за неприветливой стойкой которого продавец, жонглирующий глазуньей, хрустящим беконом и вафельными рожками для мороженого, со всей очевидностью предстает последним истинным гостеприимцем. Однако в гостинице даже портье в ответ на любой непредвиденный вопрос отмахивается от вас недовольным жестом, указывая на другую стойку, чаще всего закрытую. Возражение, что подобные речи предстают как брюзгливое laudatio temporis acti[45], несостоятельно. Кто из нас не предпочел бы пражский отель «У голубой звезды»{194} или «Австрийский двор» в Зальцбурге{195}, даже если в ванную комнату пришлось бы ходить через коридор и даже если бы больше не будило рано утром безотказно функционирующее центральное отопление? Чем ближе подбираешься к сфере непосредственного, телесного наличного бытия, тем сомнительнее предстает прогресс, пиррова победа фетишизированного производства. Порой этот прогресс ужасает самого себя и пытается вновь свести воедино, пусть и символически, расчетливо разделенные трудовые функции. При этом возникают такие персонажи, как hostess – синтетическая хозяйка. Как она в действительности ни о чем не заботится, не связывает воедино никаким реальным участием разделенные и постылые виды деятельности, а ограничивается ничего не стоящим жестом приветствия и иногда – контролем за служащими, так она и выглядит: миловидная, но недовольная, стройная и, как палка, прямая, натужно моложавая блеклая женщина. Ее истинная роль – следить за тем, чтобы входящему гостю нельзя было бы даже самостоятельно выбрать столик, за которым над ним учинится обслуживание. Ее привлекательность – обратная сторона собственного достоинства вышибалы.

76. Гала-ужин. То, как тесно переплетены сегодня прогресс и регресс, можно вывести из понятия технических возможностей. Механические процессы воспроизводства, развивавшиеся независимо от того, что воспроизводилось, стали самостоятельными. Они считаются прогрессивными, а всё, что в них не участвует, – реакционным и отсталым. Подобная вера поддерживается тем основательнее, чем вернее супераппараты, как только ими перестают сколько-нибудь пользоваться, грозят обернуться не оправдавшими надежд инвестициями. Однако поскольку их развитие существенно затрагивает то, что в эпоху либерализма именовалось показной стороной, и одновременно собственным весом раздавливает само дело, для которого аппаратура и без того является чем-то внешним, то из приспосабливания к ней потребностей следует гибель притязания на содержательность. Восторженное стремление овладевать новейшими процессами не только вызывает равнодушие к традиционному, но и идет навстречу стационарному хламу и просчитанному идиотизму. Давний китч во всех новых своих обличьях утверждается этим приспосабливанием как haute nouveauté[46]. Техническому прогрессу вторит упрямое и тщеславное желание ни в коем случае не приобрести залежавшийся товар, не отстать от сорвавшегося с цепи производственного процесса, и совершенно неважно при этом, в чем заключается смысл произведенного. Бежать за модой, пробиваться вперед, выстаивать в очереди – всё это повсеместно замещает хоть сколько-то рациональную потребность. Ненависть к фильму, вышедшему в прокат три месяца назад, которому во что бы то ни стало необходимо предпочесть самый новый, ничем от старого не отличающийся, едва ли уступает ненависти к радикальной, слишком уж современной музыкальной композиции. Потребители из массового общества желают немедленно оказаться в первых рядах и одновременно ничего не могут упустить. Если знаток в XIX веке прослушивал только один акт оперы из варварской убежденности в том, что ни один спектакль не должен заставлять его уделять ужину меньше времени, сегодня варварство, которому обходной путь к ужину отрезан, никак не может насытиться своей культурой. Каждую программу нужно высидеть до конца, каждый бестселлер – прочесть, каждый фильм в дни его успеха – посмотреть в главном кинотеатре. Обилие беспорядочно потребляемого приводит к пагубным последствиям. Оно лишает возможности ориентироваться, и, подобно тому как в огромном универмаге ищут проводника по отделам, застрявшее между предложениями население ждет своего вождя.

77. Аукцион. Распоясавшаяся техника уничтожает роскошь, но не за счет того, что объявляет привилегию правом человека, а за счет того, что при общем росте уровня жизни урезает возможность ее полноты{196}. Скорый поезд, который за два дня и три ночи проносится по всему континенту, – настоящее чудо, однако поездка в нем не имеет ничего общего с утраченным блеском train bleu{197}. То, что составляло наслаждение путешествием, начиная с прощальных взмахов руки из открытого окна, заботы приветливой обслуги, щедро одариваемой чаевыми, до церемониала приема пищи и постоянно сопровождающего путешественника чувства, что ему достается лучшее и при этом он никого не обделяет, – всё это исчезло вместе с элегантно одетой публикой, перед отправлением поезда совершавшей променад по перрону, которую теперь не отыщешь даже в холлах самых изысканных отелей. То, что в вагонах поездов втягиваются внутрь подножки, для пассажира даже самого дорого экспресса означает, что он, словно заключенный, принужден подчиняться лаконичным инструкциям железнодорожной компании. Хотя компания предоставляет ему точно рассчитанный эквивалент затраченных им денег, она удовлетворяет лишь усредненные потребности, и не более. Кому придет в голову, сознавая подобные условия, совершить с возлюбленной такое же путешествие, как когда-то из Парижа в Ниццу? Однако не отделаться от подозрения, что и к особой роскоши, громко заявляющей о себе, постоянно примешивается элемент произвольности, искусственной раздутости. Эта роскошь скорее должна в духе теории Веблена{198} позволить платежеспособным людям доказать себе и другим свою платежеспособность, нежели идти навстречу их и без того всё менее дифференцированным потребностям. В то время как кадиллак, вне всякого сомнения, имеет настолько же больше преимуществ перед шевроле, насколько он дороже стоит, подобное превосходство, в отличие от превосходства старого роллс-ройса, само по себе проистекает из общей конструкции, в которой хитрым образом используются в одном случае цилиндры, крепежи, аксессуары получше, а в другом – поплоше, однако при этом основная схема массового продукта остается прежней: достаточно лишь небольших изменений в производстве, чтобы превратить шевроле в кадиллак. Таким вот образом выхолащивается роскошь. Ибо среди всеобщей взаимозаменяемости счастье способно приносить лишь незаменимое. Никакими человеческими усилиями, никакими формальными резонами не отделить счастье от понимания того, что сказочно красивое платье носит одна-единственная, а не двадцать тысяч. Утопия качественного – того, что в силу своей неповторимости и уникальности не участвует в господствующих отношениях обмена, – в эпоху капитализма находит прибежище в фетише. Однако то счастье, которое сулит роскошь, в свою очередь предполагает существование привилегии, экономического неравенства, то есть общества, зиждущегося на взаимозаменяемости. Поэтому качественное само становится частным случаем количественного, незаменимое – заменяемым, роскошь – комфортом и, в конце концов, бессмысленным гаджетом. В таком порочном кругу понятие роскоши исчезло бы, даже если массовое общество не обладало бы тенденцией к нивелированию, относительно которой сентиментально сокрушаются реакционеры. Внутренняя структура роскоши небезразлична к тому, что происходит с бесполезным вследствие тотальной интеграции в царство пользы. Излишки бесполезного, в том числе и объекты наивысшего качества, уже выглядят как рухлядь. Драгоценности, которыми баснословные богачи наполняют свои жилища, беспомощно требуют музея, который, согласно посетившему Валери откровению, всё же убивает смысл скульптур и картин, подлинное место которых определяла единственно их мать – Архитектура{199}. Однако драгоценности, удерживаемые в домах тех людей, с которыми их ничто не связывает, наносят оскорбление самому способу существования, сформированному между тем частной собственностью. Если в антикварной мебели, которой обставляли свои дома миллионеры вплоть до Первой мировой войны, был еще хоть какой-то резон, поскольку она возводила идею буржуазного жилища на уровень мечты – кошмара, – не разрушая ее, то китайщина, которая тем временем вошла в обиход, всего лишь терпит своего частного владельца, чувствующего себя вольготно лишь при том свете и в том воздухе, что перегорожены предметами роскоши. Роскошь новой вещественности – это бессмыслица, способная питать еще разве что самозваных русских князей, предлагающих себя людям из Голливуда в качестве дизайнеров интерьера. Пути утонченного вкуса сходятся в аскезе. Ребенку, который под воздействием Тысячи и одной ночи воспаленно мечтал о рубинах и изумрудах, пришел в голову вопрос, в чем, собственно, заключается блаженство владения камнями, предстающими не как средство обмена, а как роскошная пещера. В этом вопросе отражена вся диалектика Просвещения. Он столь же разумен, сколь и неразумен: разумен, поскольку уберегает от поклонения кумирам, неразумен, поскольку оборачивается против собственной цели, которая присутствует только там, где ей не требуется оправдывать себя ни перед какой инстанцией, ни перед какой интенцией: нет счастья без фетишизма. Постепенно, однако, скептический детский вопрос распространился на всю роскошь в целом, не обойдя стороной даже голое чувственное удовольствие. Эстетическому взгляду, который отстаивает бесполезность в пику утилитарности, эстетическое начало, насильственно отделенное от целесообразности, представляется антиэстетическим, поскольку оно выражает насилие: роскошь становится грубостью. В конце концов роскошь поглощается подневольным трудом – или же застывает в форме карикатуры на саму себя. То, что еще сохраняется от прекрасного в условиях ужаса, предстает издевкой и изуродованной версией себя. И всё-таки эфемерный образ прекрасного говорит о том, что ужаса можно избежать. Некая доля этого парадокса лежит в основе всего искусства – сегодня он проявляется в том, что искусство вообще еще существует. Застывшая идея прекрасного требует и отказаться от счастья, и одновременно утверждать, что оно есть.

78. За горами, далеко-далеко{200}. В сказке о Белоснежке тоска находит более полное выражение, чем в любой другой. В чистом виде ее олицетворяет королева, которая смотрит в окно на снег и мечтает, чтобы у нее родилась дочь, прекрасная, как безжизненно-живые снежинки, как траурно-черная оконная рама, как кровь, пролившаяся от укола, – а потом умирает при родах. Это не способен изгладить даже счастливый конец. Как смертельно исполнение желания, так иллюзорно и спасение. Ибо более глубокое восприятие не даст поверить, будто удалось разбудить ту, что лежит, подобно спящей, в стеклянном гробу. Не является ли кусок отравленного яблока, который, когда несли гроб, выпал от тряски у нее из горла, не способом умерщвления, а скорее остатком упущенной, отвергнутой жизни, от которой она только теперь поистине выздоравливает, так как ее больше не увлекают за собой посланницы-лгуньи? И как убого там говорится о счастье: «Согласилась Белоснежка и пошла за ним следом»{201}. Так перечеркивается счастье злобным торжеством над злобой. Вот так же и нам, когда мы надеемся на спасение, голос говорит, что надежда напрасна, – и всё же единственно она, бессильная, позволяет нам вообще дышать. Никакая контемпляция не способна ни на что большее – только терпеливо воспроизводить двусмысленность тоски во всё новых обличьях и начинаниях. Истину не отделить от навязчивой идеи, будто из череды иллюзорных образов однажды всё-таки неиллюзорно выступит спасение.

79. Intellectus sacrificium intellectus[47]. Предположение, что мышление выигрывает от упадка эмоций за счет растущей объективности или, по крайней мере, остается к нему индифферентным, само по себе выражает процесс оглупления. Разделение труда в обществе бумерангом ударяет по человеку, как бы оно ни способствовало достижению предписанных результатов. Способности, развившиеся благодаря взаимодействию, усыхают, если оторвать их друг от друга. Афоризм Ницше – «Степень и характер родовитости человека проникает его существо до последней вершины его духа»{202} – справедлив не только в отношении психологии. Поскольку даже самые отдаленные объективации мышления питаются влечениями, то с разрушением влечений мышление разрушает условие самого себя. Разве память не связана неразрывно с любовью, стремящейся сохранить преходящее? Разве всякий полет фантазии не зачат желанием, которое, сохраняя верность налично сущему, устремляется за его пределы, двигая его элементы? И даже простейшее восприятие – не формируется ли оно под воздействием страха перед воспринимаемым – или вожделения воспринимаемого? Пускай объективный смысл познания по мере объективации мира всё сильнее отдалялся от лежащих в его основе влечений; пускай познание пасует там, где его опредмеченный результат остается в зачарованном плену желаний. Но если влечения в то же время не снимаются в мысли, которая высвобождается из подобного зачарованного плена, познание вообще оказывается более недостижимым, и мысль, которая убивает своего отца, желание, настигает месть глупости. Память табуируется как нечто непредсказуемое, ненадежное, иррациональное. Вытекающая из этого интеллектуальная одышка, апофеоз которой – исчезновение исторического измерения сознания, непосредственным образом снижает синтетическую апперцепцию, которая, по Канту{203}, неотделима от воспроизведения в воображении, то есть от процесса воспоминания. Воображение, ныне зачисленное по ведомству бессознательного и дезавуируемое в отношении к познанию как по-детски неспособный к суждению рудимент, единственно и обеспечивает ту связь между объектами, в которой неотъемлемо берет начало всякое суждение: если вытравливают воображение, то с ним изгоняют и суждение – собственно акт познания. Однако кастрация восприятия, осуществляемая контролирующей инстанцией, которая отказывает ему в каком бы то ни было вожделеющем предвосхищении, тем самым как раз принудительно втискивает его в схему бессильного повторения уже известного. Тот факт, что сегодня, собственно говоря, уже непозволительно зреть, есть следствие принесения в жертву интеллекта. Как в условиях обособившегося примата производственного процесса разум перестает задаваться вопросом «зачем?» и опускается до уровня фетишизации самого себя и до власти заученного наизусть, так он одновременно и восстанавливает себя как инструмент и приравнивает себя к представителям этой самой власти, чей мыслительный аппарат служит лишь одной цели – воспрепятствовать мышлению. Если однажды будет стерт последний след эмоций, от мышления уцелеет лишь абсолютная тавтология. Девственно чистый разум тех, кто полностью отмежевался от способности «представлять предмет также и без его присутствия»{204}, сольется с чистой бессознательностью, в буквальном смысле слова безумием, ибо по меркам утрированно реалистичного идеала внекатегориальной данности любое познание ложно, а верно – лишь то, к которому уже неприменим даже сам вопрос о том, верно оно или ложно. То, что речь здесь идет об очень далеко зашедшей тенденции, постоянно подтверждается в научной деятельности, которая вот-вот подчинит себе даже то, что осталось от прежнего мира, его беззащитные руины.

80. Диагноз. О том, что мир тем временем превратился в систему, подобную той, которую несправедливо видели в «расхлябанной» Веймарской республике нападавшие на нее национал-социалисты, свидетельствует предустановленная гармония социальных институтов и тех, кто их обслуживает. Незаметно созрело человечество, жаждущее принуждения и ограничения, налагаемого на него продолжающим существовать вопреки всякому смыслу отношением господства. Однако эти люди, которых поддерживает объективно существующий общественный институт, как раз сами заграбастали те функции, которые, по справедливости, должны были бы диссонировать с предустановленной гармонией. Среди позабытых ныне мудростей есть и такая: «Действие вызывает противодействие». Если действие становится достаточно сильным, то противодействие сходит на нет, и общество, кажется, начинает активно стремиться к энтропии за счет смертельного уравнения напряжений. Научной деятельности точно соответствует тот вид духа, который она обуздала: ученым нет больше никакой нужды учинять насилие над собой, чтобы убедить всех в том, что они добровольно и усердно контролируют сами себя. Даже представая гуманными и разумными существами за пределами своей деятельности, они, стоит им начать мыслить в рамках профессии, обращаются в застывший образ патологической глупости. Однако соискатели мест – а все ученые являются таковыми – испытывают при этом большое облегчение, так как вовсе не видят в запрете мыслить ничего враждебного. Поскольку мышление накладывает на них груз субъективной ответственности, препятствующей реализации их объективной позиции в производственном процессе, они отказываются от мышления, отряхиваются и перебегают на сторону противника. Нежелание мыслить быстро превращается в неспособность: люди, которые без труда находят хитроумнейшие статистические отговорки, как только доходит до того, чтобы саботировать познание, оказываются неспособны сформулировать ex cathedra[48] самые элементарные содержательные прогнозы. Они обрушиваются на спекулятивное мышление и с ним убивают здравый смысл. Самые умные среди них догадываются, что их способность к мышлению поражена болезнью, поскольку поначалу она развивается не в целом, а лишь в тех органах, чьи услуги они продают. Некоторые еще со страхом и стыдом ждут, что их дефект обнаружится. Однако все без исключения убеждены, что общественность возвышает его до моральной заслуги, и рассчитывают на признание вследствие своей научной аскезы, которая вовсе таковой не является, а представляет собой скрытую черту их слабости. Их ресентимент подвергается общественной рационализации и обретает форму утверждения «Мышление ненаучно». При этом под влиянием контрольного механизма их духовная мощь по некоторым параметрам возросла до крайности. Коллективная глупость техников от науки есть не просто отсутствие или деградация интеллектуальных способностей, а разрастание способности к мышлению, которая сама же эти способности и пожирает. Мазохистская злоба молодых интеллектуалов проистекает из злокачественности их заболевания.

81. Великое и малое. К числу фатальных переносов из области экономического планирования в область теории, которую, собственно, уже и не отличают от общего плана, относится вера в возможность управления умственным трудом сообразно представлениям о том, чем необходимо и разумно заниматься. Выносятся суждения об иерархии неотложных дел. Однако как только мысль лишается элемента непроизвольности, исчезает и сама ее необходимость. Мысль редуцируется до отделяемых, заменяемых диспозиций. Подобно тому как в условиях военного времени в сфере производства того или иного вида вооружения расставляют приоритеты в распределении сырья, в формирование научных теорий проникает иерархия важности и с ней – предпочтение особенно актуальных или особенно релевантных тем, в то время как всё, что не есть главное, всё, чему позволено существовать лишь в качестве украшения основополагающих фактов, как некоему нюансу, отодвигают на задний план или снисходительно терпят. Представление о релевантности сформировано в соответствии с организационными аспектами, представление об актуальности соразмерно тенденции, объективно наиболее мощной. Схематическое деление на важное и второстепенное по самой своей форме поддерживает ценностный порядок господствующей практики, даже если противоречит ей содержательно. В истоках прогрессивной философии, у Бэкона и Декарта, уже наличествует культ важного. Однако он, в конце концов, обнаруживает некую несвободу, регрессивность. Важность наглядно видна на примере поведения собаки, которая на прогулке несколько минут подряд обнюхивает какое-нибудь место настороженно, настойчиво, недовольно-серьезно, чтобы затем справить там нужду, разбросать лапами землю и отправиться дальше как ни в чем не бывало. В бытность собаки дикой от этого, возможно, зависели ее жизнь и смерть; после одомашнивания это превратилось в нелепый ритуал. Нельзя не вспомнить об этом, когда видишь, как серьезная комиссия, прежде чем допустить штат сотрудников к выполнению тщательно расписанных заданий с обозначенным сроком, проверяет, действительно ли неотложна проблема. Нечто от подобного анахроничного упорства присуще всему важному, и в качестве критерия мышления оно равносильно его зачарованной фиксации, отказу от самоосмысления. Великие темы, однако, суть не что иное, как первобытные запахи, которые заставляют животное остановиться и по возможности еще раз воспроизвести их. Это не означает, что иерархию важности следует игнорировать. Насколько ее невежественный подход отражает невежественность системы, настолько же она пропитана ее насильственностью и обязательностью. Однако мысль должна не повторять ее, а последовательно разрушать. Делению мира на главные и второстепенные вещи, всегда служившему тому, чтобы свести ключевые феномены крайней социальной несправедливости на нет как всего лишь исключения, стоит следовать до той поры, пока оно не испытает на себе свою собственную неистинность. Это деление, которое всё превращает в объекты, само должно стать объектом мысли вместо того, чтобы ею управлять. Великие темы при этом по-прежнему будут представлены, но едва ли как в традиционном смысле «тематические», а как преломленные и эксцентричные. Варварство непосредственной величины философия унаследовала от своего прежнего союза с администраторами и математиками: всё, на чем не проставлена печать раздутого всемирно-исторического предприятия, передается в ведение позитивных наук. Философия ведет себя при этом подобно плохой живописи, воображающей, будто высокое достоинство произведения и слава, которой оно заслуживает, зависят от достоинства изображаемых предметов; мол, картина, изображающая Битву народов под Лейпцигом, более ценна, чем стул, изображенный в косой перспективе. То, что один медиум – понятийный, а другой – художественный, ничего не меняет в этой дурной наивности. Если абстрагирование внушает всякому понятийному образованию манию величия, то в нем же при этом – благодаря дистанции по отношению к объекту действия, благодаря рефлексии и прозрачности – заключено и противоядие: самокритика разума и есть его наисобственнейшая мораль. Ее противоположностью в новейшей фазе мышления, распоряжающегося самим собой, является не что иное, как устранение субъекта. Принцип теоретического труда, располагающего темами в зависимости от их важности, игнорирует трудящегося. Развития технических способностей, число которых всё более сокращается, должно быть достаточно для того, чтобы в должной степени оснастить трудящегося в целях исполнения любого обозначенного задания. Однако мыслящая субъективность есть как раз-таки то, что не укладывается в круг задач, гетерономно поставленных сверху: даже для их решения она пригодна лишь постольку, поскольку сама к их числу не принадлежит, и тем самым ее существование есть предпосылка любой объективно обязательной истины. Суверенная деловитость, жертвующая субъектом ради изучения истины, отвергает одновременно и истину, и саму объективность.

82. Держись подальше! Позитивизм еще более сокращает дистанцию, соблюдаемую мыслью по отношению к реальности, – дистанцию, которой уже и сама реальность не выносит. Не желая быть ничем иным, кроме как временной мерой, всего лишь аббревиатурами обозначаемых ими фактов, запуганные мысли вместе с самостоятельностью по отношению к реальности одновременно утрачивают и силу, необходимую для проникновения в реальность. Лишь на расстоянии от жизни протекает жизнь мысли, которая, собственно, вторгается в жизнь эмпирическую. В то время как мысль соотносится с фактами и движется в пространстве критики оных, она в неменьшей степени движется в пространстве зафиксированного различия. Именно вследствие этого она точно говорит о том, что есть: а именно, что на самом деле ничто никогда не бывает полностью так, как она о том говорит. Для мысли существенен элемент преувеличения, попадания за пределы вещей, освобождения от груза фактов, в силу чего она вместо простого воспроизводства бытия осуществляет его определение, осуществляет одновременно строго и свободно. В этом всякая мысль похожа на игру, с которой Гегель, равно как и Ницше, сравнивал труд духа. Неварварское в философии основывается на молчаливом сознании элемента безответственности, блаженства, которое проистекает из беглости мысли, постоянно ускользающей от того, о чем она выносит суждение. Такую необузданность позитивистский дух карает и относит на счет глупости. Различие между мыслью и фактами объявляется обыкновенной ложью, момент игры – роскошью в мире, которому мыслительные функции обязаны с секундомером в руке давать отчет о каждой минуте. Но как только мысль начинает отрицать свою неустранимую дистанцию и с помощью тысячи утонченных аргументов стремится уговорить себя занять позицию буквальной верности, она начинает отставать. Если она выпадает из медиума виртуального, из антиципации, которую ни одна данность не может полностью воплотить, короче, когда она вместо толкования стремится стать простым высказыванием, то всё, что она высказывает, и в самом деле становится ложным. Ее апологетику, вдохновленную неуверенностью и нечистой совестью, можно на каждом шагу опровергнуть, указав как раз на нетождественность, которой мысль не допускает и которая единственно делает ее мыслью. Если же мысль, напротив, стала бы подавать дистанцию как привилегию, то она вела бы себя не лучше, провозглашая тем самым существование двух истин – истины фактов и истины понятий. Это разрушило бы саму истину и вконец опорочило бы мышление. Дистанция – это не безопасная зона, а поле напряжения. Она проявляет себя не в ослаблении претензии понятия на истинность, а в тонкости и хрупкости, характеризующих процесс мышления. По отношению к позитивизму не следует проявлять ни несговорчивость, ни заносчивость, а необходимо доказывать невозможность совпадения между понятием и тем, что его воплощает, с позиций критики познания. Погоня за растворением друг в друге разноименного – это не неуемное усердие, в конце предвещающее избавление, а занятие наивное и неумелое. То, в чем позитивизм упрекает мышление, оно уже тысячу раз знало и забыло, и лишь в процессе этого знания и забывания оно и стало мышлением. Та самая дистанция мысли по отношению к реальности сама по себе есть не что иное, как отложение истории в понятиях. Оперировать понятиями, не соблюдая дистанции, при всем смирении – или, возможно, как раз из-за такого смирения – ребячество. Ибо мысль должна быть нацелена за пределы своего предмета как раз потому, что не вполне поспевает за ним, и позитивизм некритичен, считая, что может поспеть, и воображая, что мешкает лишь вследствие добросовестности. Трансцендирующая мысль отдает себе отчет в тщете собственных усилий более основательно, чем мысль, направляемая научным аппаратом контроля. Она осуществляет экстраполяцию, чтобы благодаря чрезмерному напряжению избыточного, как всегда не питая надежд, овладеть неизбежно недостаточным. То, в чем упрекают философию под именем нелегитимного абсолютизма и якобы окончательных формулировок, возникает как раз из бездны относительности. Преувеличения спекулятивной метафизики – это шрамы рефлектирующего рассудка, и единственно лишь недоказанное изобличает доказательство как тавтологию. Напротив, непосредственное утверждение относительности, ее ограничительность, пребывание в установленных понятийных рамках как раз благодаря своей осторожности и избегают эмпирического познания границы, помыслить которую и перешагнуть через которую, по гениальной догадке Гегеля, – одно и то же. Таким образом, именно релятивисты были бы истинными – плохими – абсолютистами и, сверх того, буржуа, желающими гарантировать себе познание, как гарантируют владение, лишь для того чтобы окончательно его утратить. Лишь притязание на безусловное, прыжок через собственную тень, обеспечивает справедливое отношение к относительному. Принимая на себя неистинность, это притязание подводит к порогу истины в конкретном осознании обусловленности человеческого познания.

83. Вице-президент. Совет интеллектуалам: никому не позволяй за себя представительствовать. Взаимозаменяемость всех достижений и всех людей и проистекающая из этого вера в то, что все должны уметь делать всё, в существующих рамках оказываются оковами. Эгалитарный идеал замещающего представительства – это обман, если только он не основывается на принципах отзыва полномочий и ответственности перед rank and file[49]. Наибольшей властью обладает как раз тот, кто сам занят делом меньше других и перекладывает на их плечи многое из того, чему он дает свое имя и из чего извлекает выгоду. Это выглядит как коллективизм, однако, по сути, означает, что он считает себя лучше других, исключает себя из труда в силу распоряжения чужим трудом. В материальном производстве, правда, принцип замещения имеет под собой деловые основания. Квантификация трудовых процессов, как правило, уменьшает различие между тем, о чем должен позаботиться генеральный директор, и тем, что относится к ведению оператора бензоколонки. Жалкой идеологией представляется мнение, что для управления трестом в современных условиях требуется сколько-то больше ума, опыта и даже наличествующего образования, чем для того, чтобы читать показания манометра. Однако в то время как в материальном производстве упорно придерживаются именно этой идеологии, дух подчиняется противоположной. Ею является утратившее прежние позиции учение об universitas literarum – о всеобщем равенстве в республике наук, – которое не только позволяет поручить любому функцию контроля за другими, но и должно обеспечить ему возможность выполнять то, что делает другой, столь же хорошо. Взаимозаменяемость подвергает мысли той же процедуре, какой обмен подвергает вещи. Несоизмеримое исключается. Но поскольку мысль должна сперва подвергнуть критике всеохватывающую соизмеримость, проистекающую из отношений обмена, то соизмеримость эта как духовное производственное отношение оборачивается против производительной силы. В материальной сфере взаимозаменяемость – это то, что уже возможно, а незаменимость – предлог, который этому препятствует; в теории, коей не приличествует вестись на подобную quid pro quo, предназначение взаимозаменяемости понятийного аппарата – распространиться даже на то, в чем заключается его объективная противоположность. И только незаменимость могла бы воспрепятствовать включению духа в сословие служащих. Требование сделать так, чтобы любую умственную деятельность мог осуществлять любой квалифицированный член организации, подаваемое как само собой разумеющееся, делает самого самоуверенного техника от науки эталоном духа: где же ему достать способность критиковать свою собственную технификацию? Таким образом, экономика порождает ту самую уравниловку, которой она сама и возмущается, вопя: «Держи вора!» Вопрос об индивидуальности в эпоху ее ликвидации должен быть поставлен заново. В то время как индивид, как и все индивидуалистичные способы производства, отстал от уровня развития техники и исторически устарел, именно на его стороне как приговоренного в противовес победителю вновь оказывается истина. Ибо он один сохраняет, пусть и в сколь угодно искаженном виде, след того, что оправдывает всякую технификацию и чего сама она при этом не дает себе осознать. В то время как ничем не сдерживаемый прогресс оказывается отнюдь не непосредственно идентичным прогрессу человечества, только противоположность прогресса оказывается способной дать ему прибежище. Карандаш и стирательная резинка приносят мысли больше пользы, чем целый штаб ассистентов. Только те, кто не отдается целиком индивидуализму духовного производства и не бросается очертя голову на сторону коллективизма взаимозаменяемости, эгалитарной и одновременно презирающей человека, могут надеяться на свободное и солидарное сотрудничество при условии несения общей ответственности. Всё прочее продает дух по дешевке в кабалу различным формам ведения бизнеса и тем самым, в конце концов, его интересам.

84. Распорядок дня. Мало что так разительно отличает образ жизни, приличествующий интеллектуалу, от образа жизни буржуа, как то, что интеллектуал не признает противопоставления работы удовольствию. Труд, который не должен, чтобы соответствовать реальности, сперва причинить самому субъекту всё то дурное, что он потом причинит другим людям, является удовольствием, даже если требует отчаянных усилий. Свобода, которую подразумевает удовольствие, это та же свобода, которая, с позиций буржуазного общества, присуща одному только отдыху и которую оно за счет подобной регламентации одновременно и отнимает. И наоборот: для того, кто познал свободу, всякое допускаемое этим обществом удовольствие невыносимо, и он не желает предаваться никакому эрзац-удовольствию вне пределов своего труда, который, правда, включает в себя то, что буржуа откладывают на свободный вечер как «культурный досуг». Work while you work, play while you play[50]{205} – одно из основных правил репрессивной самодисциплины. Родители, для которых было вопросом собственного престижа, чтобы их ребенок приносил домой хорошие отметки, меньше всего сносили, когда ребенок по вечерам засиживался над книгой или вообще, по их понятиям, умственно перенапрягался. Однако в глупости их звучал классовый ум. Прививаемое со времен Аристотеля учение об умеренности как добродетели ума является помимо прочего попыткой настолько веско обосновать общественно необходимое деление людей на независимые друг от друга функции, чтобы ни одной из них более не удалось ни перейти в другую, ни напомнить о человеке. Однако невозможно представить себе Ницше ни торчащим за письменным столом до пяти пополудни в конторе, где в приемной сидит секретарша с телефоном, ни играющим в гольф после завершения дневных трудов. В условиях давления со стороны общества лишь хитрое переплетение счастья и труда пока еще позволяет обрести подлинный опыт. К этому опыту всё менее и менее терпимы. Так называемые интеллектуальные профессии вследствие сближения с бизнесом также оказываются начисто лишенными удовольствия. Атомизация прогрессирует не только в отношениях между людьми, но и между сферами жизни единичного индивида. Труду не позволительно быть связанным с полнотой удовлетворения, ведь иначе он утратит свою функциональную скромность, присущую ему в рамках тотального преследования целей; ни одной искорке осмысления не позволительно зарониться в свободное времяпрепровождение, ведь в противном случае она может переброситься на мир труда и устроить в нем пожар. В то время как по структуре своей работа и удовольствие всё более становятся похожими друг на друга, их одновременно всё четче разделяют невидимыми демаркационными линиями. Из обеих сфер в равной степени изгнаны и удовольствие, и дух. И тут, и там господствуют неумолимая серьезность и имитация кипучей деятельности.

85. Поверка. Для того, кто, как говорится, обладает практической сметкой, блюдет свои интересы, осуществляет свои планы, люди, с которыми он входит в контакт, автоматически делятся на друзей и врагов. Меря их тем, насколько они вписываются в воплощение его намерений, он как бы заранее низводит их до объектов: одни пригодны для пользования, другие чинят препятствия. Любое несовпадение во мнениях в системе однажды заданных целей, без которой не обходится никакая практическая деятельность, рассматривается как обременительное сопротивление, саботаж, интрига; любое согласие, даже если оно проистекает из самого низменного интереса, воспринимается как поддержка, как нечто полезное, как свидетельство союзничества. Так обедняются отношения людей: атрофируется способность воспринимать другого как такового, а не как производную собственной воли, но в первую очередь – способность к плодотворной противоположности, возможность выйти за собственные пределы за счет вбирания противоречащего. Она заменяется знанием людей и суждением о них, с позиций которого в конце концов наилучший окажется всего-навсего меньшим злом, а наихудший – злом не таким уж и большим. Однако этот способ реагирования, схема всякого кадрового администрирования и «политики подбора персонала», уже сам по себе, прежде всякого формирования политической воли и всяких ставок на выбывание, движется в сторону фашизма. Тот, кто хотя бы однажды взялся судить о пригодности людей, рассматривает тех, о ком судит, ввиду своего рода технологической необходимости либо как «своего», либо как аутсайдера, как принадлежащего к одному с ним или же к другому виду, как пособника или как жертву. Для закоснело оценивающего, сковывающего и прикованного взгляда, свойственного всем вождям, порождающим ужас, образцом служит оценивающий взгляд менеджера, который велит соискателю присесть и так освещает его лицо, что оно безжалостно распадается на светлую половину пригодности и темную, подозрительную половину неквалифицированности. Заканчивается всё медицинским освидетельствованием с жесткой альтернативой: трудовая повинность или ликвидация. Новозаветное высказывание «Кто не со Мною, тот против Меня»[51] издавна звучит из уст антисемитизма. Одна из основ господства – то, что каждый, кто не идентифицирует себя с господином, должен быть зачислен в стан врагов только ради того, чтобы было проще отличить его от других: не зря «католицизм» – лишь греческий синоним латинского слова «тотальность», которую воплотили в жизнь национал-социалисты. Тотальность означает приравнивание отличающегося – будь то в виде «отклонения» или принадлежности к другой расе – к противнику. Национал-социализм и в этом достиг исторического осознания себя самого: Карл Шмитт{206} определял сущность политического как раз в категориях «друг» и «враг»{207}. Прогресс, ведущий к такому осознанию, означает регресс до уровня поведения ребенка, которого либо что-то привлекает, либо пугает. Априорное сведение к отношениям «друг/враг» – один из прафеноменов новой антропологии. Свободой был бы не выбор между черным и белым, а выход за пределы такого заранее предписанного выбора.

86. Маленький Гансик{208}. Интеллектуал, а в особенности интеллектуал философской направленности, оторван от материально-практической стороны вещей: отвращение к ней и сподвигло его к занятию так называемыми вещами духовными. Однако материально-практическая сторона вещей не только составляет предпосылку его собственного существования, но и лежит в основе мира, критике которого тождественен его труд. Если он ничего не знает о базисе, то метит в пустоту. Он стоит перед выбором: приобрести эти знания или отвернуться от того, что ненавидит. Если он приобретает эти знания, то совершает над собой насилие, мыслит вопреки своим порывам и, сверх того, подвергается опасности стать столь же профанным, как и то, чем он занялся, ибо экономика не терпит несерьезности, и тот, кто намерен по меньшей мере понять ее, должен «мыслить экономически». Если же он решает не приобретать их, то он гипостазирует свой дух, сформировавшийся прежде всего в условиях экономической реальности и абстрактных отношений обмена, в качестве абсолюта, притом что духом он мог стать единственно в осмыслении собственной обусловленности. Человек духовный подвергается соблазну тщеславно и необоснованно подменить вещь рефлексией. Ограниченная и лживая важность, которую приписывают продуктам духа в публичной культурной деятельности, укрепляет стену, отгораживающую познание от экономической брутальности. Изоляция духа от практической деятельности превращает его духовную деятельность в удобоприемлемую идеологию. Эта дилемма присуща всем формам интеллектуального поведения вплоть до самых незаметнейших реакций. Лишь тот, кто в определенной мере блюдет чистоту, обладает достаточным запасом ненависти, нервов, свободы и подвижности, чтобы противостоять миру, однако как раз из-за иллюзии чистоты – ибо он живет как «третье лицо», – он позволяет миру торжествовать не только снаружи, но и в сокровеннейшей глубине своих мыслей. Тот же, кому слишком хорошо знаком весь механизм, перестает распознавать его; у него исчезает способность к различению, и, подобно тому как другим грозит культурный фетишизм, ему грозит возврат к варварству. То, что интеллектуалы суть одновременно те, кто извлекает выгоду из дурноты общества, и при этом те, от общественно бесполезного труда которых во многом зависит, сможет ли возникнуть эмансипировавшееся от пользы общество, – не есть какое-то раз и навсегда принятое и оттого нерелевантное противоречие. Оно непрестанно подтачивает содержание интеллектуального труда. Как бы интеллектуал ни делал свое дело, он делает его неправильно. Он потрясенно, как вопрос жизни и смерти, познает на опыте ту постыдную альтернативу, перед которой поздний капитализм тайком ставит всех членов общества: стать взрослым, как все, или остаться ребенком.

87. Борцовский союз. Существует такой тип интеллектуала, которому тем меньше следует доверять, чем больше он подкупает вас искренностью своих стараний, так называемой «серьезностью ума», а часто и скромной беспристрастностью. Эти люди-борцы живут в состоянии перманентной схватки с самими собой, решениями, требующими полной самоотдачи. Однако дело обстоит вовсе не столь ужасно. Ведь для того, чтобы ставить на кон самих себя, у них есть надежное снаряжение, умелое применение которого одновременно выявляет ложность их борьбы Иакова с ангелом: стоит только полистать книги, изданные Ойгеном Дидерихсом{209}, или же сочинения, написанные определенного рода притворно-эмансипированными теологами. Их сочный лексикон порождает сомнение в честности схваток, организованных и проводимых их внутренней сутью. Все их выражения заимствованы из словаря войны, непосредственной опасности, настоящего уничтожения, однако описывают они всего лишь процессы рефлексии; и пусть эти процессы рефлексии могут быть связаны с опасностью смертельного исхода, как показали Кьеркегор и Ницше, на которых эти борцы любят ссылаться, они, эти процессы, совершенно точно лишены подобной силы у их непрошеных последователей, разглагольствующих о риске. В то время как сублимацию борьбы за существование они ставят себе в заслугу вдвойне – и в награду за одухотворенность, и в награду за мужество, – элемент опасности одновременно нейтрализуется за счет перевода борьбы внутрь, низводится до составляющей исконно самодовольного, отменно здорового мировоззрения. По отношению к внешнему миру они занимают позицию индифферентного превосходства – ввиду серьезности принимаемых ими решений он вовсе не принимается во внимание; его оставляют таким, какой он есть, а в конце концов и признают его. Их неистовые выпады – такие же декоративные побрякушки, как раковины каури у девушек-гимнасток, чье общество борцам так нравится. Танец с саблями срежиссирован заранее. Совершенно неважно, победит ли категорический императив или индивидуальное право, удастся ли кандидату освободиться от личной веры в Бога или вновь обрести ее, окажется ли он на краю пропасти бытия или столкнется с сокрушительным переживанием смысла, – он всё равно приземлится на ноги. Ибо сила, которая направляет конфликты, – этос ответственности и честности – всегда сила авторитарного рода, маска государства. Если они выберут общепризнанные блага, тогда в любом случае всё будет в порядке. А если они придут к бунтарским выводам, то, выгодно подав себя, будут соответствовать спросу на выдающихся, независимых мужей. В любом случае они как добрые сыновья одобряют инстанцию, которая могла бы привлечь их к ответственности и во имя которой, собственно, и был затеян весь этот внутренний процесс: тот взгляд, которому они предстают двумя тузящими друг друга школьниками, есть изначально взгляд наказующий. Борьбы на ринге не бывает без судьи: вся возня инсценирована обществом, проникшим в индивида, обществом, которое одновременно наблюдает за борьбой и участвует в ней. Его триумф тем фатальнее, чем противоположнее результаты: попы и наставники, чья совесть заставила их принять мировоззренческое вероисповедание, создающее им трудности в отношениях с властями, всегда симпатизировали преследованиям и контрреволюции. Как любому конфликту, который опирается сам на себя, присущ элемент одержимости, так и в накрученном самоистязании таится приготовившаяся к прыжку репрессия. Они разворачивают всю свою душевную активность лишь потому, что им не было позволено выпустить гнев и ярость вовне, и они готовы снова пустить борьбу с внутренним врагом в дело, которое, по их мнению, и так было в начале{210}. Их прототип – Лютер, изобретатель внутренней сути, бросивший чернильницей в явившегося ему во плоти черта, которого не существует, и при этом заранее целившийся в крестьян и евреев. Лишь искалеченный дух нуждается в ненависти к самому себе, чтобы со всей грубой силой продемонстрировать свою духовную сущность – неистинность.

88. Глупый Август{211}. То, что индивида ликвидируют без остатка, звучит, пожалуй, еще чересчур оптимистично. Ведь в его отчетливом отрицании, в отказе от монады в пользу солидарности одновременно было бы заложено спасение единичного существа, которое как раз в соотношении со всеобщим стало бы особенным. Современное положение дел далеко не таково. Беда не в радикальном уничтожении того, что было, а в том, что всё, чему был вынесен приговор истории, в мертвом, нейтрализованном, бессильном виде тащат за собой, а оно постыдно идет на дно. Индивид продолжает существовать посреди стандартизированных и управляемых человеческих единиц. Он даже находится под защитой и обретает монопольную ценность. Однако в действительности это всего лишь функция его собственной уникальности: он – выставочный экспонат, подобно родившимся уродам, которым когда-то дивились и над которыми потешались дети. Так как он больше не ведет самостоятельного экономического существования, то его характер как индивида вступает в противоречие с его объективной социальной ролью. Как раз из-за этого противоречия его содержат в заповеднике, наслаждаются им в праздном созерцании. Яркие индивидуальности, импортированные в Америку и в результате импорта таковыми более не являющиеся, именуются colorful personality[52]. Их ярый, необузданный темперамент, их прыткие идеи, их «оригинальность», даже если это всего лишь особое уродство, даже их тарабарский язык так использует человечность, словно это клоунский костюм. Поскольку они подчинены универсальному механизму конкуренции и могут приспособиться к рынку, пробиться исключительно благодаря своей застывшей инаковости, они со всей страстью принимаются упиваться привилегией своей самости и раздувают себя до такой степени, что полностью искореняют то, за что их держат. Они лукаво подчеркивают свою наивность, которая, как они быстро выясняют, так нравится влиятельным людям. Они продают себя в качестве тех, кто греет душу среди коммерческого холода, втираются в доверие благодаря агрессивным остротам, которыми мазохистски наслаждаются их покровители, и шутливым отсутствием собственного достоинства подчеркивают нешуточное достоинство основного населения. Подобным же образом, вероятно, вели себя грекули{212} в Римской империи. Те, кто задешево продают свою индивидуальность, добровольно – как собственные судьи – подписываются под приговором, который вынесло им общество, как под ими же вынесенным. Тем самым они еще и объективно оправдывают несправедливость, с которой столкнулись. Они как частным образом регрессировавшие еще более снижают планку всеобщего регресса, и даже их шумное сопротивление чаще всего – лишь более хитроумный способ приспособиться, продиктованный слабостью.

89. Печальное известие. «Кому не поможешь советом, тот пропал», – говаривали буржуа, которые своими, ничего им не стоящими, советами откупались от необходимости помочь по-настоящему и одновременно стремились обрести власть над выбившимся из сил, пришедшим к ним за поддержкой человеком. Однако в этом еще содержался хотя бы призыв к разуму, к которому в равной степени обращались и проситель, и отказывающий ему в поддержке, и который издали напоминал справедливость: тому, кто следовал мудрому совету, порой даже открывался выход из трудного положения. Всё это в прошлом. Поэтому тот, кто не может помочь, не должен и давать советов: в общественном устройстве, где все лазейки законопачены, простой совет незамедлительно превращается в проклятье. Он неизбежно сводится к тому, что проситель должен сделать нечто, чему самым яростным образом противится то, что еще осталось от его «я». Наученный тысячей примеров, он и сам уже знает всё, что ему могут посоветовать, и приходит только тогда, когда умные мысли закончились и надо что-то предпринять. При этом сам он лучше не становится. Тот, кто когда-то желал получить совет, а теперь не получает больше помощи, наконец, вообще тот, кто слабее, изначально предстает вымогателем, чья модель поведения и в самом деле неудержимо распространяется по мере объединения в тресты. Это наиболее отчетливо можно наблюдать на примере поведения определенного типа людей, готовых помочь, защищающих интересы нуждающихся и беспомощных друзей, однако в своем рвении принимающих мрачное и угрожающее обличье. Даже самоотверженность, их последняя добродетель, двусмысленна. В то время как они справедливо вступаются за того, кто не должен погибнуть, в их настойчивом «Ты должен помочь!» присутствует молчаливая отсылка к всевластию коллективов и групп, испортить отношения с которыми нынче уже никто не может себе позволить. Не оставляя в покое немилосердных, милосердные сами становятся вестниками немилосердия.

90. Интернат для глухонемых. В то время как школы натаскивают людей на риторику подобно тому, как учат оказывать первую помощь при несчастном случае и конструировать планеры, вышколенные становятся всё немее. Они могут выступать с докладами, каждая фраза их пригодна для микрофона, перед которым их помещают как представителей посредственности, однако способность говорить друг с другом в них отмирает. Она предполагала наличие опыта, достойного сообщения, свободу выражения, независимость и одновременно связь. Во всеохватывающей системе разговор превращается в чревовещание. Каждый предстает своим собственным Чарли Маккарти{213}: отсюда и его популярность. В целом слова становятся похожими на клише, которые прежде использовались только при приветствии или прощании. К примеру, девочке, воспитанной в полном соответствии с новейшими требованиями, пришлось бы всякий раз произносить именно то, что соответствует данной «ситуации» и относительно чего имеются апробированные указания. Такой приспособленческий детерминизм языка, однако, означает его гибель: связь между сутью дела и выражением разорвана, и как понятия позитивистов должны были представлять собой всего лишь игровые жетоны, так и понятия позитивистского человечества в буквальном смысле обратились в разменную монету. С голосами говорящих происходит то же, что, согласно представлениям психологии, произошло с голосом совести, отзвуками которого живет любая речь: они вплоть до тончайших модуляций заменены подготовленным обществом механизмом. Как только этот механизм перестает работать и возникают паузы, не предусмотренные в сводах неписаных законов, наступает паника. Именно из-за нее люди обратились к мудреным играм и другим занятиям в свободное время, чтобы снять с себя груз обремененного совестью языка. Однако над еще сохранившейся речью роковым образом нависает тень страха. Непринужденность и непредвзятость содержательных обсуждений пропадает даже в самом узком кругу – подобно тому, как в политике властное слово давно заменило дискуссию. Говорение усваивает недобрую манеру. Оно приобретает спортивный характер. Говорящий стремится набрать как можно больше очков: не существует более беседы, в которую, словно отравляющее вещество, не просочился бы соревновательный дух. Бурные эмоции, которые в подчеркивающей человеческое достоинство беседе вызывал предмет обсуждения, отныне связаны лишь со стремлением настоять на своей правоте, вне всякого отношения к релевантности высказывания. Однако разволшебствленные слова как чистые инструменты власти теперь заполучают магическую власть над теми, кто ими пользуется. Постоянно наблюдаешь, как однажды произнесенное, сколь бы абсурдным, случайным или несправедливым оно ни было, лишь потому что оно однажды было высказано, настолько тиранизирует подвластного ему говорящего, что он не может от него избавиться. Слова, числа, понятия, однажды сформулированные и высказанные, обретают самостоятельность и сулят беду всякому, кто к ним приблизится. Они образуют зону параноидного заражения, и требуется сохранять максимальную разумность, чтобы освободиться от их чар. Оволшебствление как громких, так и ничтожных политических лозунгов повторяется на частном уровне, в отношении, казалось бы, самых нейтральных на вид предметов: трупная окоченелость общества распространяется даже на ячейку интимности, мнящую себя защищенной от него. Никакое воздействие не оказывается на человечество исключительно извне: немота – это объективный дух.

91. Вандалы. То, что с появлением больших городов отмечалось как торопливость, нервозность, непостоянство, распространяется теперь как эпидемия, подобно чуме или холере в прежние времена. При этом на поверхность выходят силы, о которых вымуштрованные прохожие XIX века не могли и мечтать. Все беспрестанно должны иметь какую-то цель. Свободное время должно быть израсходовано полностью. Его планируют, используют для разных дел, заполняют посещением всевозможных мероприятий или, по крайней мере, максимально быстрым передвижением с места на место. Торопливость эта накладывает отпечаток и на интеллектуальный труд. Его осуществляют, мучаясь совестью, словно время, на него затрачиваемое, украдено у каких-то срочных, хотя и лишь воображаемых, занятий. Чтобы оправдаться перед самим собой, труд этот принимает торопливый вид – совершаемый под нажимом, он предстает занятием, которое нужно выполнить в самое короткое время и которое препятствует любому осмыслению, то есть самому же себе. Часто это выглядит так, будто интеллектуалы оставляют для истинного своего производства лишь те часы, которые остаются в их распоряжении после выполнения насущных обязанностей, визитов, деловых встреч и неизбежных увеселений. Отвратительным, но в некоторой степени рациональным предстает рост популярности тех, кто умеет выставить себя перед другими столь важным человеком, что он просто обязан всюду присутствовать. Он стилизует свою жизнь с нарочито плохо разыгранным недовольством под один сплошной acte de présence[53]. Радость, с которой он отказывается от одного приглашения, указывая на уже принятое им другое, свидетельствует о его триумфе над конкурентами. Как это, так и частная жизнь или те сферы труда, которые не имеют отношения к производственному процессу, повсеместно повторяют формы этого самого производственного процесса. Вся жизнь должна выглядеть как жизнь профессиональная и за этим сходством скрывать всё, что еще не посвящено непосредственно зарабатыванию денег. Однако проявляющийся в этом страх лишь отражает другой, более глубокий. Бессознательные нервные импульсы, которые за пределами мыслительных процессов согласуют индивидуальное существование с ритмом истории, улавливают надвигающуюся коллективизацию мира. Однако поскольку общество как целое не столько положительно снимает{214} внутри себя единичных людей, сколько спрессовывает их в аморфную и податливую массу, то каждый единичный человек боится поглощения обществом, о котором по опыту знает, что оно неизбежно. Doing things and going places[54] – это попытка органов чувств создать своего рода защиту от раздражителя, коим представляется грозящая коллективизация, попытка подготовиться к ней, муштруя себя самого как члена массы ровно в те часы, что кажутся свободными. Прием заключается в том, чтобы вышибить один клин другим, более крупным. Живешь ведь в определенной степени еще хуже, то есть с еще меньшим «я», чем ожидаешь. Одновременно благодаря игровому переизбытку самоотречения научаешься тому, что жить без «я» могло бы быть без всякого преувеличения не тяжелее, а легче. При этом весьма торопишься, ибо о землетрясении не сообщают звоном. Если ты не со всеми – а это значит, если ты не плывешь физически в потоке людей, – то, как и при запоздалом вступлении в тоталитарную партию, опасаешься, как бы не вышло так, что поезд уже ушел, и ты рискуешь навлечь на себя месть коллектива. Имитация кипучей деятельности – это перестраховка, выражение готовности к самопожертвованию, лишь посредством которого еще смутно ощущаешь, что можешь гарантировать самосохранение. Лишь приспособившись к крайней небезопасности, ныне можно рассчитывать на безопасность. Она представляется разрешением пуститься в бегство, позволяющим как можно быстрее оказаться в другом месте. В фанатичной любви к автомобилям ощущается физическое чувство бездомности. Оно лежит в основе того, что буржуа имеют привычку несправедливо именовать бегством от самого себя, от внутренней пустоты. Тому, кто хочет быть вместе со всеми, не позволительно отличаться. Психологическая пустота сама есть лишь результат неправильной общественной абсорбции. Скука, от которой бегут люди, всего лишь отражает процесс бегства, в который они уже давно втянуты. Потому только и продолжает существовать чудовищный аппарат развлечений, всё более раздувающийся, хотя и не доставляющий никому удовольствия. Он направляет стремление быть сопричастным, которое в противном случае принуждало бы без разбора, анархично, в форме промискуитета или неистовой агрессии броситься на шею коллективу, который при этом состоит исключительно из тех, кто находится в постоянном движении. Более всего они похожи на наркотически зависимых. Движущий ими импульс точно реагирует на перемещение человечества от мутного стирания различий между городом и деревней и ликвидации понятия дома до миграции миллионов безработных и, наконец, до депортации и насильственного переселения народов на опустошенном европейском континенте. Ничтожность и бессодержательность любых коллективных ритуалов, начиная с «возврата к природе»{215}, задним числом предстает как зыбкое предощущение исторических ударов чудовищной силы. Бесчисленные люди, попавшие, словно под влияние наркотика, под власть собственного абстрактного множества и собственной мобильности, снимающиеся с места целыми толпами, – это рекруты переселения народов, на одичалых просторах которого готовится окончить свою жизнь буржуазная история.

92. Картинки-невидимки{216}. Объективной тенденции просвещения, направленной на искоренение власти любых образов над людьми, вовсе не соответствует субъективный прогресс просвещенного мышления в сторону безóбразности. По мере того как неудержимое иконоборчество вначале свергло метафизические идеи, а затем и испокон веков считавшиеся рациональными, собственно помысленные, понятия, мышление, спущенное Просвещением с привязи и привитое от самого себя, переходит во вторую образность, безóбразную и предвзятую. В густой сети совершенно уже абстрактных отношений между людьми и людей к вещам исчезает способность к абстрагированию. Отчужденность схем и классификаций от описываемых ими данных, да даже само количество обработанного материала, которое стало абсолютно несоразмерно опыту единичного человека, неизбежно принуждает к архаическому обратному переводу в чувственно постижимые знаки. Человечки и домики, которыми, точно иероглифами, кишат статистические отчеты, в каждом отдельном случае могут показаться акцидентальными, простыми вспомогательными средствами. Однако они не случайно столь похожи на бесчисленные рекламные изображения, газетные стереотипы и игрушечные фигурки. В них изображение одолевает изображаемое. Их чрезмерная, примитивная и поэтому ложная понятность подтверждает непонятность самих интеллектуальных процессов, неотделимую от их ложности, от слепой беспонятийной субсумции{217}. Вездесущие картинки – не образы вовсе, поскольку целиком всеобщее, среднее, стандартное они в каждом случае одновременно и представляют, и высмеивают как нечто единичное, особенное. Устранение особенного еще и коварным образом превращают в нечто особенное. Спрос на особенное уже отложился в потребностях и повсюду умножается массовой культурой по образцу комиксов. То, что прежде звалось духом, заменяет иллюстрация. Дело даже не в том, что люди не в состоянии более представить себе ничего, кроме того, что им демонстрируют в сокращенном виде и вдалбливают в головы. Даже остроумие, в котором когда-то свобода духа сталкивалась с фактами и взрывала их, перешло в иллюстрацию. Остроумные картинки, заполняющие журналы, большей частью лишены остроты, бессмысленны. Их роль заключается не в чем ином, как в вызове взгляда на соревнование с ситуацией. Выучившись на бесчисленных прецедентах, следует схватывать, в чем соль, быстрее, чем естественным образом разворачивается ситуация. Всё, что демонстрируется такими картинками и затем повторяется наученным опытом зрителем, – это призыв сбросить, как балласт, смысловые элементы за счет схватывания ситуации, за счет податливого подчинения пустому превосходству вещей. Современная острóта – это самоубийство замысла. Того, кто его совершает, награждают включением в коллектив смеющихся, на стороне которых – жуткие вещи. Если попытаться вдуматься в подобные остроты, окажешься безнадежно отставшим от спущенных с привязи вещей, которые в самой простой карикатуре несутся так же быстро, как герои в погоне в конце мультипликационного фильма. Смышленость перед лицом регрессивного прогресса непосредственно превращается в глупость. Мысли не остается никакого иного понимания, кроме ужаса перед непонятным. Как осмысленному взгляду, встречающему плакат, с которого смотрит красотка с белозубой улыбкой, в ее постановочной ухмылке видятся следы мучительных пыток, так и в каждой острóте, да и, собственно говоря, в каждом изображении ему бросается в глаза смертный приговор субъекту, неотделимый от универсальной победы субъективного разума.

93. Интенция и отображение. Псевдореализм культурной индустрии – характерный для нее стиль – даже не нуждается в мошеннических махинациях киномагнатов и их приспешников, а в господствующих ныне условиях производства насаждается самим стилевым принципом натурализма. Ведь если бы кино – следуя, скажем, требованиям Золя – слепо предавалось изображению повседневной жизни, что и в самом деле можно было бы осуществить средствами движущейся фотографии и записи звука, то возникла бы структура, чуждая зрительному восприятию публики, диффузная, не артикулированная вовне. Радикальный натурализм, который логично вытекает из технических приемов кинематографа, разрушил бы все поверхностные смысловые связи и вступил бы в сильнейшее противоречие с привычным реализмом. Фильм превратился бы в ассоциативный поток образов, и его форма представляла бы собой исключительно чистую, имманентную образную конструкцию. Если же в нем из коммерческих соображений – или даже в угоду содержательной интенции – стремятся вместо этого выбирать слова и жесты таким образом, чтобы они соотносились с некоей идеей, придающей фильму смысл, то эта, вероятно, неизбежная попытка вступает в столь же неизбежное противоречие с натуралистической предпосылкой. Меньшая плотность отображения реальности в натуралистической литературе еще оставляла пространство для интенции, но в плотной структуре удвоения реальности с помощью технических приемов кино любая интенция, будь она даже самóй истиной, становится ложью. Слово, призванное внушить зрителю характер того, кто говорит, или смысл всего происходящего, звучит «неестественно» по сравнению с буквализмом точного отображения. Еще до того, как свершится первый запланированный обман, еще до того, как произойдет первое настоящее искажение, это слово уже оправдывает мир, представляя его таким же осмысленным, как и оно само. Так не разговаривает, так не движется ни один человек, в то время как кино прямо-таки уверяет нас в том, что так говорят и движутся все. Оказываешься в ловушке: конформизм априори порождается значимостью самой по себе, не важно, каково при этом конкретное значение, в то время как лишь с помощью значимости можно было бы сокрушить конформизм, это почтительное повторение фактов. Истинные интенции стали бы возможны лишь благодаря отказу от интенции. То, что она стала несовместима с реализмом, то, что синтез обернулся ложью, определяется «внятностью». Это понятие двусмысленно. Оно неразделимо относится и к организации затеи как таковой, и к сообщению ее публике. Однако эта двусмысленность неслучайна. Внятность обозначает точку безразличия объективного разума и сообщения. В ней содержится справедливое основание того, что объективный образ, реализованное выражение обращается из себя самого вовне и говорит, равно как и несправедливое искажение образа за счет принятия во внимание адресата. Любой творческий, а также теоретический труд обязан продемонстрировать свое соответствие такой вынужденной двусмысленности. Внятный образ, даже самый эзотерический, уступает потреблению; невнятный предстает дилетантским согласно имманентным ему критериям. Для качества решающим является то, насколько глубоко структура вбирает в себя эту двойственность, тем самым подчиняя ее себе.

94. Политический подвиг{218}. О том, что искусство умирает, свидетельствует растущая невозможность изобразить историю. То, что не существует приемлемой пьесы о фашизме, связано не с недостатком таланта, а с тем, что талант атрофируется из-за неразрешимости насущнейшей задачи поэта. Он вынужден выбирать между двумя принципами, которые в равной степени несоразмерны делу: между психологией и инфантилизмом. С тех пор, как новая драма научилась видеть свой предмет в политике, значимые художники пользовались психологией, к настоящему времени эстетически устаревшей, как уловкой, и пользовались с нечистой совестью. В предисловии Шиллера к Фиеско говорится: «Если правда, что только чувство вызывает чувство, то думается, политический герой постольку не годится для сцены, поскольку он должен отрешиться от своих человеческих сторон, чтобы быть политическим героем. Не в моей власти было бы поэтому вдохнуть в мой вымысел живое пламя, сила которого обусловлена более возвышенным элементом души – воодушевлением. Но связать холодный, бесплодный политический подвиг с человеческим сердцем, из которого он исходит, и тем самым прикрепить его к человеческому сердцу, осложнить человечность сердца политическим умом, извлечь из хитроумных интриг и положений нечто общечеловеческое – это было в моей власти. Мои отношения к жизни средних людей делают меня бóльшим знатоком сердец, нежели политических комбинаций, но быть может, неопытность в делах политических составляет поэтическое качество»{219}. Маловероятно. Попытка привязать отчужденную историю к человеческому сердцу уже у Шиллера была предлогом для оправдания бесчеловечности истории путем представления ее по-человечески понятной, и драматургия сюжета уличала эту попытку во лжи всякий раз, когда устройство произведения объединяло «человечность» и «политический ум»; например, при буффонадно-случайном убийстве Леоноры{220}, совершённом предателем своего собственного заговора. Тенденция к эстетической реприватизации, стремясь законсервировать гуманизм, выбивает у искусства почву из-под ног. Коварные интриги в чересчур хорошо выстроенных пьесах Шиллера представляют собой бессильные вспомогательные конструкции, воздвигнутые между человеческими страстями и социально-политической реальностью, с ними более не соизмеримой и оттого уже не прослеживающейся в мотивах людей. Не так давно это породило стремление низкопробной биографической литературы сделать знаменитых людей по-человечески близкими незнаменитым. Из того же стремления к ложному очеловечиванию проистекает расчетливо произведенное повторное введение сюжета, действия как одноголосой, логически последовательной смысловой связи. Эту смысловую связь невозможно было бы выстроить в кино при соблюдении условий фотографического реализма. Произвольно пытаясь ее реконструировать, отступаешь назад, еще дальше опыта великих романов, на которых паразитирует кино; они обретали смысл как раз за счет разрушения смысловой связи.

Если же, однако, всё это отмести и попытаться изобразить сферу политики в ее абстрактности и внечеловечности, исключив обманчивое посредничество внутреннего начала, выйдет отнюдь не лучше. Ибо как раз сущностная абстрактность того, что действительно происходит, решительно отказывается становиться частью эстетического образа. Чтобы вообще иметь возможность придать ей выражение, поэт ощущает себя вынужденным перевести ее на своего рода детский язык, преобразовать в архетипы и, таким образом, вторично «преподнести» – уже не вчувствованию, а тем инстанциям постигающего рассмотрения, которые предшествуют еще самим языковым структурам и без которых не может обойтись даже эпический театр{221}. Апелляция к этим инстанциям формально санкционирует растворение субъекта в коллективистском обществе. Однако объект в результате такой работы по переводу искажается в ничуть не меньшей степени, чем искажена была бы религиозная война, если бы ее причины выводили из неутоленных эротических желаний королевы. Ибо столь же инфантильными, сколь и сама упрощенческая драматургия, являются сегодня как раз те люди, от изображения которых она открещивается. Однако политическая экономия, которую она вместо этого ставит себе задачей изобразить, неизменна в своем принципе – и всё же в каждом своем моменте столь дифференцирована и прогрессивна, что ее нельзя описать шаблонной притчей. Представления процессов, происходящих в сфере крупной промышленности, как взаимодействия вороватых торговцев овощами, может быть, и достаточно для достижения быстропроходящего шокового эффекта, однако недостаточно для диалектической драматургии. Вовсе не иллюстрирование позднего капитализма картинами из запаса сельскохозяйственных или криминалистических представлений позволяет уродству современного общества, прикрытому сложными феноменами, проявиться в чистом виде. Невнимание к этим феноменам, которые следовало бы прослеживать из самой сущности общества, как раз-таки искажает эту сущность. Оно истолковывает захват власти теми, кто сильнее, как безобидные махинации рэкетиров за пределами общества, а не как путь общества-в-себе к самому себе{222}. Однако невозможность изобразить фашизм проистекает из того, что ни в нем самом, ни в его рассмотрении более нет свободы субъекта. Полную несвободу можно распознать, но невозможно изобразить. В тех нынешних политических повествованиях, где в качестве мотива выступает свобода, например при восхвалении героического сопротивления, присутствует некая постыдность, как в бессильных уверениях. Финал всегда производит впечатление предрешенного большой политикой, тогда как сама свобода предстает в идеологическом свете, как будто речь о свободе, в формах стереотипной декламации, а вовсе не как соразмерные человеку деяния. После устранения субъекта вряд ли можно, набив его чучело, спасти тем самым искусство, а объект, который сегодня единственно был бы достойным искусства, то есть нечеловечное в чистом виде, ускользает от него вследствие одновременно несоразмерности и нечеловечности.

95. Сурдина и барабан. Вкус – самый верный сейсмограф исторического опыта. Как никакая другая способность он способен зафиксировать даже собственные колебания. Он вырабатывает реакцию против себя самого и распознает себя как безвкусицу. Отталкивающие, шокирующие художники, глашатаи ничем не смягченной жестокости, в своей идиосинкразии руководствуются вкусом: однако жанр «скромность и пристойность»{223}, вотчина невротических, чувствительных неоромантиков, даже в глазах их героев так же резок и наивен, как резка и наивна строка Рильке «Ведь нищета – великий свет нутра…»{224} Нежный трепет, пафос исключительности – всего лишь нормированные маски в культе угнетения. Как раз эстетически развитым нервам и стал невыносим ханжеский эстетизм. Индивид насквозь историчен, поэтому он тонкими переплетениями собственного позднебуржуазного устройства восстает против тонких переплетений позднебуржуазного устройства. Он испытывает отвращение к любому субъективизму искусства, к выразительности и воодушевленности, и волосы у него встают дыбом от нехватки исторического такта, – всё подобно тому, как сам субъективизм когда-то отшатывался от буржуазных условностей. Даже отказ от мимесиса, сокровеннейшее стремление новой вещественности, сам миметичен. Суждение о субъективном выражении выносится не извне, в социально-политической рефлексии, а из непосредственных движений души, каждое из которых, будучи вынужденным испытывать стыд перед лицом культурной индустрии, отворачивает лик от собственного зеркального отражения. Во главе стоит осуждение эротического пафоса, о чем смещение лирических акцентов свидетельствует в не меньшей степени, чем находящаяся под своего рода коллективным проклятием сексуальность в произведениях Кафки. В то время как в реальности древнейшая профессия вымирает, в искусстве со времен экспрессионизма проститутка стала ключевой фигурой – и это потому, что половые отношения без эстетического смущения можно изобразить исключительно на примере бесстыдницы. Подобные смещения глубинных способов реагирования привели к тому, что искусство в своем индивидуалистическом обличье пришло в упадок, не имея при этом возможности воплотиться в коллективном. Ни лояльность, ни независимость отдельного художника не играют решающей роли в том, чтобы непоколебимо держаться сферы экспрессивного и противостоять брутальному принуждению к коллективизации, – наоборот, если он не хочет вследствие анахроничной гуманности неистинным и немощным образом отстать от антигуманного, он должен ощущать это принуждение в самых потаенных уголках своей отъединенности, даже против собственной воли. Даже несгибаемый литературный экспрессионизм (лирика Штрамма{225}, драмы Кокошки{226}) обнаруживает в качестве оборотной стороны своего подлинного радикализма некоторую наивность и либеральную доверчивость. Однако прогресс, уводящий за его пределы, представляется не менее сомнительным. Произведения искусства, сознательно намеревающиеся искоренить безобидность абсолютной субъективности, тем самым претендуют на позитивную общность, которая не заключена в них самих, а произвольно цитируется ими. Это делает их всего-навсего рупором рока и добычей той последней наивности, что их перечеркивает, – наивности вообще еще считаться искусством. Апория ответственного труда играет на руку безответственному. Если однажды удастся вовсе избавиться от нервов, то возрождению песенной весны{227} ничто не помешает, и ничто больше не будет стоять на пути у народного фронта, протянувшегося от варварского футуризма до идеологии кино.

96. Дворец Януса. Если рассматривать систему культурной индустрии с большой всемирно-исторической дистанции, то ее следовало бы определить как планомерную эксплуатацию древнейшего разрыва между человеком и культурой. Двойственность прогресса, который всегда одновременно усиливал и потенциал свободы, и действительность угнетения, привела к тому, что народы всё более оказывались во власти общественной организации и подчинения природы, но при этом из-за принуждения, которое оказывала на них культура, лишались способности понять то, в чем понятие культуры шире подобной интеграции. Человеку стало чуждо человеческое в культуре – первое, что отстаивает его позицию в противоборстве с миром. Люди объединяются с миром против себя, и наиболее чуждое им – повсеместное присутствие товаров, превращение людей в довесок машинерии – оборачивается в их глазах иллюзией близости. Великие произведения искусства и философские построения остались непонятыми не из-за их чрезмерной отдаленности от ядра человеческого опыта, а по причине прямо противоположной, и само это непонимание легко вывести из слишком отчетливого понимания: стыда из-за причастности ко всеобщей несправедливости, который бы усилился до непреодолимых масштабов, стоит только позволить себе понять. Вот они и цепляются за то, что издевается над ними, подтверждая искалеченность образа их сущности посредством гладкости своего собственного образа. Всё время существования городской цивилизации именно благодаря подобной неизбежной слепоте вели свое паразитарное существование прислужники существующего порядка вещей: поздняя аттическая комедия и эллинистическое прикладное искусство – это уже китч, хотя они еще и не владеют техникой механического воспроизведения и не обладают теми промышленными устройствами, прообраз которых, может показаться, вызывают к жизни развалины Помпей. Когда читаешь развлекательные романы столетней давности, например Купера, то обнаруживаешь в них зачатки всей голливудской схемы. Стагнация культурной индустрии, вероятно, не стала результатом ее монополизации, но была с самого начала свойственна так называемому развлечению. Китч – это та структура инвариантов, которую философская ложь приписывает своим пафосным прожектам. В них ничто не должно принципиально меняться, поскольку вся эта бессмыслица призвана вдолбить человечеству в голову, что меняться вообще ничто не должно. Однако пока развитие цивилизации шло своим ходом анонимно и без всякого плана, объективный дух не осознавал этого элемента варварства как необходимо ему самому присущего. Пребывая в заблуждении, будто он непосредственно способствует свободе там, где он опосредовал отношения господства, он по меньшей мере не опускался до того, чтобы вносить непосредственный вклад в его воспроизводство. Китч, сопровождавший объективный дух как тень, он яростно клеймил; правда, в ярости этой вновь обретает выражение нечистая совесть высокой культуры, догадывающейся, что под гнетом отношений господства она вовсе таковой не является, – и китч напоминает ей о ее собственной чудовищности. Ныне, поскольку сознание господствующих начинает совпадать с совокупной тенденцией общества, напряженность между культурой и китчем ослабевает. Культура больше не волочит бессильно за собой своего презренного врага, а берет его под свой контроль. Управляя всем человечеством, она управляет и разрывом между человечеством и культурой. Даже над грубостью, тупостью и ограниченностью, которыми объективно наделяются угнетенные, с субъективной суверенностью властвует юмор. Ничто точнее не описывает это одновременно цельное и антагонистическое состояние, чем такое встраивание варварства в культуру. Однако при этом воля властителей может основываться на мировой воле. Их массовое общество не только произвело бросовый товар для клиентов, но и породило самих клиентов. Эти клиенты изголодались по кино, по радио и иллюстрированным журналам; всё, что в них оставалось неудовлетворенным из-за общественного устройства, которое отбирает, не давая взамен обещанного, только и ждало, чтобы тюремщик вспомнил о них и принялся наконец левой рукой подавать им для утоления голода камни, правой рукой отнимая хлеб. Вот уже четверть века старые буржуа, которые должны бы помнить иные времена, без всякого сопротивления стремятся в объятия культурной индустрии, очень точно рассчитавшей, что требуется алчущим сердцам. У них нет основания сокрушаться по поводу молодежи, которую фашизм испортил до мозга костей. Бессубъектные, лишенные культурного наследия – вот подлинные наследники культуры.

97. Монада. Индивид обязан своей кристаллизацией формам политической экономии, в особенности городскому рынку. Даже противясь давлению обобществления, он остается его непосредственным продуктом и схож с ним. То, что позволяет ему оказывать сопротивление, любая независимая черта, происходит из монадологического единичного интереса и его отложения – характера. Как раз в своей индивидуации индивид отражает предустановленный общественный закон эксплуатации, пусть даже и весьма опосредованной. Но это свидетельствует о том, что и сам распад индивида в нынешней его фазе не индивидуалистичен, а должен выводиться из общественной тенденции, утверждающейся как раз благодаря индивидуации, а не просто в качестве противника. Этим реакционная критика культуры отличается от других видов критики. Реакционной критике довольно часто удается выявить распад индивидуальности и кризис общества, однако онтологическую ответственность за это она взваливает на индивида самого по себе, оторванного от общества и погруженного в себя: поэтому ее последнее слово – это упреки в плоскости, безверии, бессубстанциальности, а утешение она находит в повороте назад. Такие индивидуалисты, как Хаксли и Ясперс, проклинают индивида за его механическую пустоту и невротическую слабость, однако суть их проклинающего осуждения в том, что лучше пожертвовать самим индивидом, чем заняться критикой общественного principium individuationis[55]. Их полемика, будучи лишь наполовину истиной, тем самым уже целиком неистинна. Общество при этом рассматривается ими как непосредственное сожительство людей, из позиции которых как бы следует всё в целом, тогда как следовало бы видеть в нем систему, которая не только охватывает и деформирует людей, но и глубоко проникает даже в ту гуманность, которая в свое время определила их как индивидов. Вследствие общечеловеческого истолкования состояния общества как оно есть уже в самом обвинении происходит принятие грубой материальной реальности, привязывающей бытие человеком к бесчеловечности. В свой золотой век буржуазия, когда она была способна к исторической рефлексии, хорошо знала о данной переплетенности, и лишь с тех пор, как ее доктрина превратилась в твердолобую апологетику, направленную против социализма, она об этом позабыла. Далеко не последняя заслуга Истории греческой культуры Якоба Буркхардта в том, что он связывает выхолащивание эллинистической индивидуальности не просто с объективным упадком полиса, а как раз-таки с культом индивида: «Однако со времен смерти Демосфена и Фокиона город стал на удивление беден на политические личности, и не только на них, поскольку Эпикур, родившийся еще в 342 году в семье аттических поселенцев-клерухов на Самосе, вообще является последним афинянином, имеющим всемирно-историческое значение»{228}. Состояние, при котором исчезает индивид, – это одновременно необузданно-индивидуалистическое состояние, при котором «возможно всё»: «И помимо прочего, отныне воздают хвалу не богам, а индивидам»{229}. То, что высвобождение индивида за счет выхолащивания полиса не усиливает сопротивление, но устраняет его, устраняет даже саму индивидуальность (совершенства в этом впоследствии достигают диктаторские режимы), служит моделью одного из главных противоречий, которые проложили дорогу из XIX столетия к фашизму. В аскетичной в отношении выражения личных чувств музыке Бетховена, ареной для которой являются усвоенные обществом формы поведения, слышны отзвуки определенным образом направленного эха общественной борьбы; именно из подобной аскезы она выводит всю полноту и силу индивидуального. Музыка Рихарда Штрауса, полностью стоящая на службе индивидуальных притязаний и направленная на возвеличивание самодостаточного индивида, тем самым как раз низводит его до уровня одного лишь рыночного органа восприятия, до подражателя случайно выбранным идеям и стилям. В рамках репрессивного общества эмансипация индивида не только идет ему на пользу, но и наносит ущерб. Свобода от общества лишает индивида сил на свободу. Ибо, сколь бы реальным он ни был в отношении к другим, если рассматривать его как абсолют, он предстает как чистая абстракция. Он не обладает никаким содержанием, которое не было бы общественным образом конституировано, никаким выходящим за пределы общества побуждением, которое не было бы направлено на то, чтобы общество преодолело свое текущее состояние. Даже христианское учение о смерти и бессмертии, на котором основывается концепция абсолютной индивидуальности, представлялось бы совершенно ничтожным, если бы не включало в себя всё человечество. Единичный человек, абсолютно и для себя одного уповающий на бессмертие, подобной ограниченностью лишь раздул бы до совершенно бессмысленных масштабов принцип самосохранения, сдерживаемый принципом «Откажись от всего, и ты выиграешь». В общественном плане абсолютизация индивида демонстрирует переход от всеобщего распространения общественных отношений, которое взамен всегда требует ограничения реализующегося в них частного интереса, к непосредственному господству, которым облекают себя сильнейшие. За счет этого растворения в самом индивиде всего опосредующего, благодаря которому он всё же был отчасти общественным субъектом, он обедняется, огрубляется и деградирует до состояния всего-навсего общественного объекта. Как претворившийся в действительность абстрактным образом – в гегелевском смысле, – индивид сам себя снимает{230}: бесчисленное множество людей, не знающих более ничего, кроме себя самих и своего голого раздутого интереса, – это те же, что капитулируют, как только оказываются захвачены организацией и террором. Если сегодня тень человечности, как кажется, присуща лишь индивиду как исчезающему, то это призывает положить конец той фатальности, что индивидуализирует людей с единственной целью обрести возможность окончательно сломать их поодиночке. Принцип сохранения снимается единственно лишь в своей противоположности.

98. Завет. Диалектическое мышление – это попытка преодолеть принудительный характер логики ее же собственными средствами. Однако само мышление, вынужденное пользоваться этими средствами, непрестанно подвергается опасности поддаться ее принудительному характеру: хитрость разума стремится взять верх даже над диалектикой. Устойчиво существующий порядок вещей можно превзойти не иначе как с помощью всеобщего, заимствованного из самого устойчиво существующего. Всеобщее одерживает победу над устойчиво существующим посредством самого понятия устойчиво существующего, и поэтому в такой победе неизменно сохраняется угроза того, что власть просто сущего возродится из той же силы, которая ее сломила. Посредством единоличного господства отрицания в соответствии с принципом имманентной противоположности ход мысли, как и ход истории, осуществляется однозначно, исключительно, с неумолимой положительностью. Всё субсумируется под основные экономические фазы, исторически определяющие общество в целом, и под их развертывание: в совокупности это мышление обладает чем-то вроде того, что парижские художники называют le genre chef-d’œuvre[56]. О том, что беда возникает как раз из-за стрингентности такого развертывания, о том, что оно напрямую связано с отношениями господства, в критической теории – которая, как и традиционная теория, видит спасение в постепенном переходе со ступени на ступень, – по меньшей мере не говорится прямо. Стрингентность и тотальность, буржуазные мыслительные идеалы необходимости и всеобщности, и в самом деле описывают формулу истории, однако именно поэтому в устоявшихся, величественно-важных понятиях находит отражение как раз то устройство общества, против которого направлены диалектическая критика и практика. Беньямин говорил{231}, что история до настоящего времени писалась с точки зрения победителя, а должна была быть написана с точки зрения побежденных; к этому следовало бы добавить, что познание хотя и должно отображать пресловутую фатальную прямолинейность последовательности побед и поражений, однако при этом должно обращаться и ко всему, что не было охвачено этой динамикой, а было утрачено по дороге, – к тем, так сказать, отходным материалам и слепым пятнам, которые ускользнули от диалектики. Сущность побежденного в том, что он в своем бессилии выглядит несущественным, странным, смешным. За пределы господствующего общественного устройства выходит, трансцендируя его, не только развитый им потенциал, но в том числе и всё то, что не уложилось верным образом в законы исторического движения. Теория вынуждена обращаться к неправильному, непрозрачному, неохваченному – тому, что хоть и несет в себе по определению нечто анахроничное, однако не растворяется в устаревшем, поскольку подставило подножку исторической динамике. Это наилучшим образом можно проследить на примере искусства. Такие книги для детей, как, например, Алиса в стране чудес или Неряха Петер, в отношении которых задаваться вопросом о прогрессивности и реакционности было бы смешно, содержат в себе несравненно более красноречивые аллюзии – в том числе даже на исторические события, – чем великие пьесы Геббеля{232}, в которых он обращается к официальным темам трагической вины, смены эпох, к ходу вещей и к индивиду, а в пошлых и нелепых пьесках для фортепьяно, написанных Сати{233}, вспыхивают всполохи опыта, о которых школа Шёнберга{234}, при всей свойственной ей последовательности, не может и мечтать, хотя за ней и стоит весь пафос развития музыки. Именно великолепные умозаключения имеют свойство ненароком принимать провинциальный вид. Эссе Беньямина – это попытка каждый раз заново придать философскую плодотворность тому, что еще не обусловлено великими намерениями. Его завет – не оставлять эти попытки на долю одних лишь очуждающих, загадочных образов мысли, но ухватить то, что лишено интенции, посредством понятия: принуждение мыслить одновременно диалектически и недиалектически.

99. Проба золота. Среди понятий, в которые укладывается буржуазная мораль после разрушения ее религиозных норм и формализации норм автономных, на первом месте стоит понятие подлинности. Пусть уж человек, по меньшей мере, целиком представляет собой то, что он есть на самом деле, если ни к чему другому его обязать нельзя. За счет тождества каждого единичного человека с самим собой постулат неподкупной истины, равно как и глорификация фактов, переносится с просвещенного познания на этику. Именно критически независимые, уставшие от традиционных суждений и идеалистических фраз позднебуржуазные мыслители в этом друг с другом согласны. Ибсеновский (пусть и косноязычный) вердикт о житейской лжи{235} и кьеркегоровское учение об экзистенции превратили идеал подлинности в краеугольный камень метафизики. В философии Ницше слово «подлинный» уже используется как нечто, не ставящееся под вопрос и не требующее работы понятия. Для обращенных и необращенных философов фашизма, наконец, такие ценности, как аутентичность, героическое пребывание в «заброшенности»{236} индивидуальной экзистенции, пограничная ситуация{237}, становятся средством узурпации религиозно-авторитарного пафоса при отсутствии какого-либо религиозного содержания. Это подталкивает их к обличению всех, кто не обладает подлинным стержнем, кого нельзя назвать настоящим человеком, то есть против евреев: ведь еще Рихард Вагнер разыграл карту подлинной немецкой самобытности против чужеземной мишуры, неправомерно используя критику рынка культуры в качестве апологии варварства. Неправомерность эта, однако, не внеположна понятию подлинности. При распродаже обносков этого понятия выявляются швы и прорехи, которые в дни великого противостояния уже незримо присутствовали на его облачении. Неистинность заключена уже в субстрате самой подлинности – в индивиде. Если в principium individuationis, как это одновременно распознали два антипода, Гегель и Шопенгауэр, кроется закон всемирного хода вещей, то созерцание предельной и абсолютной субстанциальности «я» становится жертвой иллюзии, которая отстаивает существующий порядок, в то время как существо его уже распадается. Приравнивание подлинности к истине не выдерживает критики. Именно неотступное самоосмысление – тот способ поведения, который Ницше именовал психологией, – то есть настаивание на истине о себе самом, неизменно, уже в первом сознательном опыте ребенка, приводит к тому, что побуждения, которые подвергаются рефлексии, не вполне «подлинны». В них всегда присутствует некая доля подражания, игры, желания быть иным. Воля к тому, чтобы путем погружения в собственную индивидуальность, а не путем ее общественного познания, натолкнуться на нечто безусловно прочное, на бытие сущего{238}, уводит как раз в ту дурную бесконечность, которую со времен Кьеркегора призвано изгнать понятие подлинности. Шопенгауэр, как никто другой, высказался по этому поводу без прикрас. Желчный прародитель экзистенциальной философии и озлобленный наследник великой спекулятивной мысли был непревзойденным знатоком пещер и ущелий индивидуального абсолютизма. Его воззрения наследуют спекулятивному тезису о том, будто индивид есть лишь явление, а не вещь в себе. «Каждый индивид, – говорится в одном из примечаний в четвертой книге Мира как воли и представления, – с одной стороны, – субъект познания, то есть восполняющее условие возможности всего объективного мира, с другой стороны, он – это единичное явление воли, той самой воли, которая объективируется в каждой вещи. Но эта двойственность нашего существа не имеет в своей основе самодовлеющего единства: иначе мы могли бы сознавать самих себя в самих себе и независимо от объектов познания и воления; на самом же деле мы этого совсем не можем, напротив, как только мы, чтобы попробовать это сделать, входим в самих себя и, обратив свое познание внутрь, хотим полностью осознать себя, мы сейчас же теряем себя в бездонной пустоте и оказываемся похожими на стеклянный полый шар, из пустоты которого раздается голос, причины же этого голоса здесь не найти; и желая таким образом схватить самих себя, мы к ужасу нашему не схватываем ничего, кроме бесплотного призрака»{239}. Тем самым он справедливо объявил ничтожной мифическую обманчивость чистой самости. Это абстракция. То, что выступает как первоначальное единство, как монада, складывается лишь в результате отъединения общества от процессов, проистекающих в обществе. Именно как абсолют индивид всего-навсего воплощает собой имущественные отношения. В нем заключается фиктивная претензия на то, что биологически единичное по своему смыслу якобы предшествует общественному целому, из которого его, единичное, можно выделить лишь насильственным путем, и присущая этому единичному случайность выдается за меру истины. «Я» не просто вплетено в общество, а обязано ему своим наличным бытием в самом что ни на есть буквальном смысле слова. Всё его содержание проистекает из общества или, по меньшей мере, из отношения к объекту. «Я» становится тем богаче, чем свободнее оно раскрывается в обществе и его отражает, в то время как его отделенность и застылость, на которые само «я» претендует как на первоистоки, как раз тем самым ограничивают его, обедняют и редуцируют. Попытки единичного человека путем ухода в себя обрести свою полноту, как у Кьеркегора, не случайно выливались как раз в жертвование единичным и в ту же самую абстрактность, в которой он обвинял идеалистические системы. Подлинность есть не что иное, как упертое и заскорузлое настаивание на образе монады, навязываемом человеку подавляющим его обществом. Всё, что не желает ссохнуться, предпочитает принять на себя стигму неподлинного. Оно подпитывается миметическим наследием. Человеческое привязано к подражанию: человек вообще становится человеком, лишь имитируя других людей. В таком поведении, в первоначальной форме любви, жрецы подлинности чуют следы той утопии, которая способна сотрясти каркас господства. То, что Ницше, ход мысли которого проникал даже вглубь понятия истины, догматично затормозил перед понятием подлинности, делает его тем, кем он хотел бы быть в последнюю очередь, – лютеранином, и его возмущение лицедейством схоже с антисемитизмом, который возмущал его в архилицедее Вагнере. Не в лицедействе следовало ему упрекать Вагнера, – ибо всякое искусство, и в первую голову музыка, родственно театру, и в каждом речевом обороте Ницше слышится тысячелетней давности эхо риторов римского сената, – а в отрицании лицедейства самим лицедеем. Да и не следовало бы даже уличать во лжи неподлинное, разыгрывающее из себя достоверное, ведь само подлинное становится ложью, как только оно вообще становится подлинным, то есть в рефлексии над собой, в полагании себя как подлинного, в ходе какового оно уже выходит за пределы той идентичности, о которой в сей же момент заявляет. О самости следовало бы говорить не как об онтологическом основании, а – если уж есть в том нужда – исключительно теологически, во имя подобия образу Божьему. Тот, кто держится за самость и при этом отказывается употреблять теологические понятия, вносит вклад в оправдание дьявольской позитивности, голого интереса. У них он одалживает ауру смысла и возводит патетическую надстройку над распорядительной силой самосохранительного разума, в то время как в мире реальная самость уже стала тем, чем видел ее Шопенгауэр в своем анализе самопогружения, – призраком. Ее призрачный характер можно определить по историческому наполнению понятия подлинности как такового. В нем наличествует представление о превосходстве изначального над выведенным. Это превосходство, однако, всегда связано с социальной легитимацией. Все господствующие слои ссылаются на то, что они, будучи старожилами, автохтонны. Вся философия внутреннего мира, с претензией на презрение к миру внешнему, – это последняя сублимация варварской брутальности, гласящей, что кто пришел первым, тот и обладает бóльшим правом, и приоритет самости столь же неистинен, как и приоритет всех тех, кто у себя дома. В этом ничего не изменится, если подлинность ограничить противоположностью physei и thesei{240}, тем, что то, что существует без человеческого участия, лучше искусственного. Чем плотнее сеть созданного человеком опутывает мир, тем судорожнее те, кто так с миром поступает, подчеркивают свою собственную укорененность в природе и примитивность. Открытие подлинности как последнего бастиона индивидуалистической этики – это рефлексивное отражение массового промышленного производства. Лишь тогда, когда бесчисленное множество стандартизованных товаров выгоды ради претендует на уникальность, как антитеза этому – и при этом в соответствии с теми же критериями, формируется идея не подлежащего умножению как в непосредственном смысле подлинного. До этого по отношению к произведениям духа не задавались вопросом о подлинности, равно как и об оригинальности, которая была неизвестна даже во времена Баха. Фикция подлинности восходит к буржуазной ослепленности обменом. Подлинным видится то, к чему сводятся товары и другие средства обмена, в первую очередь золото. Однако, подобно золоту, подлинность, абстрагированная от своей пробы, превращается в фетиш. И с золотом, и с подлинностью обращаются так, как если бы они были тем субстратом, каковым в действительности являются лишь общественные отношения, в то время как золото и подлинность выражают только взаимозаменяемость, сопоставимость вещей; они как раз таки суть не в себе, а для других. Неподлинность подлинного проистекает из того, что в обществе, где господствует обмен, подлинное обязано претендовать на то, чтобы быть тем, что собой замещает, никоим образом не будучи в состоянии этим быть. Апостолы подлинности, состоящие на службе у власти, подбирающейся всё ближе к сфере обращения, станцуют на ее поминках танец семи денежных вуалей.

100. Sur l’eau[57]{241}. На вопрос о цели эмансипированного общества нам дают, к примеру, такие ответы, как раскрытие всей полноты человеческих возможностей или богатство жизни. Как нелегитимен сам этот неизбежный вопрос, так неизбежен и отталкивающий, заносчивый тон ответа, который вызывает в памяти социал-демократический идеал личности, присущий окладисто-бородатым натуралистам 1890-х годов, желавшим безудержно наслаждаться жизнью. Ответом мягким был бы лишь самый грубый, а именно: никто больше не должен голодать. Всё прочее присваивает состоянию, при котором всё должно определяться человеческими потребностями, такое поведение человека, которое образовано по модели производства как самоцели. В желаемый образ раскованного, полного сил, творческого человека просочился как раз тот товарный фетишизм, который в буржуазном обществе влечет за собой скованность, бессилие, стерильность неизменного. Понятие динамики, которое, по сути, дополняет буржуазную «неисторичность», возводится в абсолют, в то время как в эмансипированном обществе этому понятию – как антропологическому отражению законов производства – всё же должны критически противостоять потребности. Представление о свободной от всех оков деятельности, о непрерывном созидании, о румяно-детской ненасытности, о свободе как бурной активности подпитывается тем буржуазным представлением о природе, которое испокон веков годилось лишь для того, чтобы провозглашать непреложность общественного насилия, объявляя его частью здравой вечности. Именно из-за этого, а не из-за мнимой уравниловки, положительные проекты социализма, против которых выступал Маркс, застряли на стадии варварства. Следует бояться не того, что человечество, достигнув всеобщего благосостояния, расслабится, а неограниченного разрастания замаскированного под тварность общественного, коллективности как слепой ярости делания. Наивно и ложно приписываемая развитию однозначная тенденция к росту производства сама есть часть той буржуазности, которая допускает развитие только в одном направлении, поскольку, сомкнувшись в тотальность и находясь под господством количественного исчисления, она противится качественному различию. Если помыслить эмансипированное общество именно как эмансипацию от подобной тотальности, то обнаруживаются линии бегства, имеющие мало общего с ростом производства и его отражением в человеке. Коль скоро люди раскованные никоим образом не наиприятнейшие и даже не наисвободнейшие, то, пожалуй, и общество, сбросившее оковы, могло бы задуматься о том, что производительные силы представляют собой не ультимативную основу существования человека, но лишь ее исторически подогнанную под товарное производство форму. Возможно, истинное общество пресытится развитием и, имея на то свободу, оставит возможности неиспользованными, вместо того чтобы под безумным давлением бросаться на штурм чуждых звезд. Человечеству, которое больше не знает нужды, даже видится некая одержимость и тщета во всех тех мерах, которые предпринимались до этого, чтобы справиться с нуждой, и лишь приумножали нужду с помощью богатства. Даже само наслаждение было бы этим затронуто – подобно тому, как его нынешняя структура неотделима от суетливости, планирования, навязывания своей воли, подчинения. Rien faire comme une bête[58]{242}, лежать на воде и мирно глядеть на небо{243}, «бытие – и ничего больше, бытие без всякого дальнейшего определения и наполнения»{244} – вот что могло бы заступить на место процесса, деяния, исполнения и таким образом воистину сдержать обещание диалектической логики влиться обратно в свой исток{245}. Ни одно из абстрактных понятий не близко к осуществленной во всей полноте утопии так, как понятие вечного мира. Такие сторонние наблюдатели за прогрессом, как Мопассан и Штернгейм{246}, выразили это стремление столь робко, сколь это единственно подобает его хрупкости.

Часть третья

1946–1947

Avalanche, veux-tu m’emporter dans ta chute?

C. Baudelaire[59]

101. Тепличное растение. Рассуждения о людях, созревших рано и созревших поздно, редко свободные от желания смерти в адрес первых, несостоятельны. Кто созревает рано, живет в предвосхищении. Его опыт априорен, это интуитивная чувствительность, которая по слову и образу угадывает то, что лишь позже проявится в вещи и человеке. Подобное предвосхищение, как бы насыщенное в себе самом, удаляется от внешнего мира и придает отношению к нему легкий оттенок невротической игривости. Если человек, созревший рано, не просто досужий умелец, а представляет собой нечто большее, он по этой причине вынужден постоянно нагонять самого себя: принуждение, которое нормальные люди охотно рядят в одежки моральной заповеди. Он с большими усилиями вынужден отвоевывать у связей с объектами то пространство, которое занято его представлениями: он даже должен научиться страдать. Чувствовать не-Я – задача, практически никогда не тревожащая изнутри так называемого «поздно созревшего», – но рано созревшему это отчаянно необходимо. Нарциссическое направление влечения, к которому он расположен ввиду преобладания воображения в опыте, буквально замедляет его созревание. Ему приходится вдогонку с огромным трудом преодолевать ситуации, страхи, страсти, которые он предвосхищал в чрезвычайно смягченном виде, и они, вступая в конфликт с его нарциссизмом, оборачиваются для него болезненным истощением. В результате он впадает в детство, которое когда-то преодолел слишком легко и которое теперь требует полноценной расплаты; он становится незрелым, а зрелыми – другие, прошедшие, как от них и ожидалось, каждую стадию, в том числе и стадию неразумности, и то, что теперь вне всякой меры выпадает на долю человека, когда-то рано созревшего, им представляется непростительным. На него обрушиваются страсти; слишком долго мнивший себя в безопасности в своей автаркии, он теперь потерянно бродит там, где когда-то наводил шаткие мосты. Не напрасно почерк рано созревших людей настораживает своей детскостью. Они – раздражитель для естественного порядка, и злобное здоровье злорадствует над той опасностью, что этим людям угрожает, а общество не доверяет им как зримому отрицанию принципа равенства успеха и приложенных усилий. В их внутренней экономии бессознательно, но тем не менее неумолимо, приводится в исполнение наказание, которое им вечно сулили. То, что с обманчивым добродушием было выдано им авансом, теперь у них отбирают. Даже в психологической судьбе человека существует инстанция, следящая за тем, чтобы за всё наступала расплата. Индивидуальный закон{247} – картинка-перевертыш эквивалентного обмена.

102. Поспешай не торопясь. Быстрый бег по улице представляется выражением страха. В попытке избежать падения уже заключено подражание падающей жертве. Положение головы, стремящейся удержаться наверху, выглядит как положение головы у тонущего в реке, а напряженное выражение лица похоже на гримасу боли. Бегущий смотрит вперед, он вряд ли сможет оглянуться, не споткнувшись, словно преследователь со взглядом Горгоны дышит ему в затылок. Когда-то бегством спасались от опасности, слишком ужасной, чтобы встретиться с ней лицом к лицу, и об этом, сам того не ведая, свидетельствует тот, кто несется вдогонку за отъезжающим автобусом. Правила движения более не предполагают появления диких и опасных зверей, однако при этом они всё же не укрощают наш быстрый бег. Бег очуждает неспешную буржуазную походку. Выявляется истинное положение вещей: с безопасностью здесь далеко не всё в порядке, и, как всегда, приходится убегать от сорвавшихся с привязи жизненных сил, даже если это всего лишь средства передвижения. Привычка тела к ходьбе как норме сложилась в добрые старые времена. То был буржуазный способ трогаться с места: физическая демифологизация, свободная от заклятия иератической поступи, бесприютного странничества, бегства до потери дыхания. Человеческое достоинство отстаивало право на ходьбу, на ритм, который не навязан телу ни угрозой, ни приказом. Прогулка, фланирование были времяпрепровождением частного человека, наследием феодальных увеселительных прогулок в XIX веке. С наступлением эпохи либерализма хождение отмирает даже там, где не ездят на автомобиле. Движение за возврат к природе, которое с недвусмысленным мазохизмом двигалось в сторону подобных тенденций, объявило войну воскресным прогулкам своих отцов и заменило их добровольными марш-бросками, которые оно окрестило средневековым словом «странствие»{248}, и вскоре для странствования уже поступила в распоряжение фордовская модель. Возможно, в культе технической скорости, как и в спорте, скрывается импульсивное желание преодолеть ужасы бега, отводя его от собственного тела и одновременно уверенно превосходя его: триумф поднимающейся стрелки спидометра ритуально унимает страх преследуемого. Однако если человеку крикнуть «Беги!» – что ребенку, который должен принести со второго этажа забытую матерью сумочку, что узнику, которому приказывают бежать конвоиры, чтобы иметь повод пристрелить его, – то в этом приказе громко звучит архаическая сила, которая во всех иных случаях неслышно управляет каждым шагом.

103. Ребенок в степи{249}. То, чего люди без реального на то основания боятся больше всего, словно одержимые навязчивой идеей, имеет гнусное свойство воплощаться. С коварно-дружелюбным участием подчиненный задает начальнику вопрос, который тот ни за что на свете не желает слышать; типа, от которого с превеликим опасением хочется держать подальше свою возлюбленную, она, пусть даже с расстояния в три тысячи миль, по доброжелательной рекомендации обязательно пригласит и заведет тот сорт знакомства, что грозит обернуться опасным. Неясно, до какой степени ты сам играешь на руку таким страхам, – не ты ли вкладываешь в уста злорадетеля вопрос, слишком усердно его замалчивая; не спровоцировал ли ты это фатальное знакомство, с наивной и губительной доверчивостью попросив посредника, чтобы тот не вздумал посредничать в нем. Психологам известно, что тот, кто в красках представляет себе беду, в какой-то степени сам ее желает. Но почему она столь ревностно стремится ему навстречу? На параноидную фантазию что-то откликается в реальности, которую эта фантазия стремится скрыть. Всеобщий латентный садизм безошибочно распознает всеобщую латентную слабость. А бред преследования заразителен: у кого бы он ни случился, окружающие неизбежно начинают ему подражать. Проще всего сделать это, подкрепив страх делом, совершая то, чего другой так боится. Глупость заразна: бездонное одиночество бреда обладает тенденцией к коллективизации, переносящей навязчивый образ в жизнь. Этот патологический механизм гармонично согласуется с доминирующим ныне социальным механизмом, в соответствии с которым люди, чья социализация привела к отчаянной изоляции, жаждут совместного бытия и сбиваются в холодные кучи. Так глупость оборачивается эпидемией: секты безумцев разрастаются в том же ритме, что и крупные организации. Это ритм тотального разрушения. Основа для воплощения в реальность бреда преследования – его сходство с кровавостью. Насилие, на котором основывается цивилизация, предполагает преследование всех всеми, и человек, страдающий бредом преследования, лишь потому оказывается в проигрышной ситуации, что в беспомощной попытке сделать несоизмеримое соизмеримым приписывает соседу то, что совершается обществом в целом. Он обжигается, потому что желает непосредственно, можно сказать, голыми руками ухватить объективный бред, которому сам подобен, в то время как сама абсурдность состоит как раз в совершенной опосредованности. Он становится жертвой дальнейшего существования контекста, породившего ослепление. Даже самое удручающее и бессмысленное представление о событиях, самая дикая проекция содержит бессознательное усилие сознания распознать тот убийственный закон, в силу которого общество увековечивает свое существование. Аберрация есть, собственно, всего лишь короткое замыкание приспосабливания: откровенная глупость одного по ошибке называет своим именем увиденную в другом человеке глупость целого, и параноик предстает карикатурой на правильную жизнь, по собственной инициативе решая подражать жизни ложной. Но как при коротком замыкании летят искры, так и в истине один бред молниеносно сообщается с другим. Точки сообщения являются убедительным подтверждением бреда преследования, дурача больного и подтверждая, что он прав, и тем самым еще глубже погружая его в бред. Поверхность наличного бытия тут же смыкается снова и доказывает ему, что всё обстоит не так уж плохо, и он – сумасшедший. Он субъективно предчувствует состояние, в котором объективное безумие и бессилие единичного человека непосредственно переходят друг в друга, подобно тому, как фашизм, диктатура страдающих бредом преследования, воплощает в жизнь боязнь преследования своих жертв. Является ли в таком случае чрезмерная подозрительность признаком паранойи или же она соответствует реальности, можно понять только ретроспективно. Психология не способна постичь ужасное.

104. Golden Gate{250}. На обиженного, брошенного человека снисходит нечто мощное, как сильные боли, словно озаряющие тело. Он познает, что в самой глубине ослепленной любви, которая сама ничего об этом не знает и не должна знать, живет требование неослепленности. С ним поступили несправедливо; из этого он выводит свою претензию на право и одновременно вынужден от нее отказаться, ибо то, чего он желает, может проистечь только из свободы. В нужде своей отвергнутый и становится человеком. Точно так же, как любовь неукоснительно отвергает всеобщее в пользу особенного, в котором только и воздается почет всеобщему, так и всеобщее как автономия ближнего оборачивается смертельным образом против любви. Именно отказ, в котором утвердило себя всеобщее, видится индивиду исключенностью из всеобщего; кто утратил любовь, тот ощущает себя покинутым всеми, поэтому он отвергает утешение. Ощущая бессмысленность лишения, он ощущает неистинность любой сугубо индивидуальной полноты. Тем самым, однако, в нем пробуждается парадоксальное осознание всеобщего: неотъемлемого и неоспоримого человеческого права быть любимым своей возлюбленной. Со своей не основанной ни на каком чине и ни на каком притязании просьбой о взаимности он обращается к неизвестной инстанции, которая из милости присуждает ему то, что ему принадлежит и всё же не принадлежит. Секрет справедливости в вопросах любви заключается в снятии того права, на которое любовь указывает молчаливым жестом. «Итак, обделенной, / нелепой и всё же вездесущей должна быть любовь»{251}.

105. Всего на четверть часочка{252}. Бессонная ночь – у нее есть своя формула: мучительные часы, тянущиеся бесконечно, и никак не приближающийся рассвет, напрасные старания позабыть о пустой протяженности времени. Однако ужас внушают такие бессонные ночи, в которые время словно сжимается и бесплодно утекает сквозь пальцы. Гасишь свет в надежде на долгие часы покоя, которые должны пойти на пользу. Однако, будучи не в состоянии успокоить свои мысли, растрачиваешь весь целительный запас ночи и, пока добьешься того, чтобы, закрыв глаза и ощущая в них жжение, наконец больше ничего не видеть, уже знаешь, что слишком поздно, что скоро утро всполошит тебя. Вероятно, подобным образом, неумолимо и бесполезно, проходят последние часы приговоренного к смерти. Однако то, что открывается в этом сжатии часов, представляет собой образ, обратный заполненному времени. Если в этом последнем мощь опыта прорывает заклятие длительности и собирает прошлое и будущее в настоящее, то длительность торопливо-бессонной ночью вызывает невыносимый ужас. Человеческая жизнь сокращается до мгновения, но не потому, что она снимает длительность, а потому, что распадается до ничто, пробуждается перед лицом дурной бесконечности самого времени к собственной тщетности. В оглушительном тиканье часов слышишь издевку вечности, адресованную короткому промежутку твоего наличного бытия. Часы, уже пролетевшие, словно секунды, прежде чем внутреннее чувство оказывается способным их уловить, и в своем стремительном падении тянущие за собой, сообщают человеку, насколько он вместе со всей его памятью подлежит забвению в космической ночи. Люди нынче вынуждены это осознать. В состоянии совершенного бессилия время, еще отпущенное индивиду, представляется ему как короткие часы перед казнью. Он и не ждет уже, что сможет прожить свою жизнь до конца так, как видится ему. Перспектива насильственной смерти и мучений, явственная любому, вызывает страх, что дни сочтены, а продолжительность собственной жизни определена статистикой; что старость стала своего рода сомнительным преимуществом, которое приходится хитростью отбирать у среднестатистического человека. Возможно, жизненная квота, предоставленная обществом, которое в любой момент может забрать ее обратно, уже израсходована. Вот какой страх ощущает тело в беге часов. Время пролетает.

106. Цветы от милой, от дорогой{253}. Высказывание, принадлежащее, скорее всего, Жан Полю, о том, что воспоминания – это единственная собственность, которую у нас не отнять{254}, относится к разряду бессильно-сентиментальных утешений, с помощью которых отрешенный уход субъекта вовнутрь себя намереваются представить этому самому субъекту как ту полноту, от которой он сам же отступается. Создавая архив самого себя, субъект конфискует багаж своего опыта, словно собственность, и тем самым снова превращает его в нечто для себя совершенно внешнее. Прошлая внутренняя жизнь превращается в обстановку, равно как, наоборот, любой предмет бидермейеровской мебели создавался как воспоминание, воплотившееся в дереве. Интерьер, в котором душа размещает собрание своих редкостей и памятников старины, предстает весьма обветшалым. Воспоминания невозможно сохранить ни в ящиках, ни на полках, поскольку в них прошлое нерасторжимо сплетается с настоящим. Никто не в состоянии свободно и произвольно распоряжаться тем, похвалой чему полнятся слова Жан Поля. Именно там, где воспоминания подчиняются нам и становятся предметными, там, где субъект считает, что с ними ничего не случится, они выцветают, словно нежные обои под ярким солнечным светом. Однако там, где они, защищенные забвенным, сохраняют свою силу, они находятся под угрозой, как и всё живое. Концепция Бергсона и Пруста, направленная против овеществления, в соответствии с которой настоящее – непосредственность – конституируется лишь за счет посредничества памяти, за счет взаимодействия «сейчас» и «тогда», обладает поэтому не только спасительным, но и инфернальным характером. Как ничто из того, что довелось прежде пережить, не действительно, если не было вызволено из смертельного окоченения своей изолированности посредством непроизвольного припоминания, так и, наоборот, не гарантировано ни одно воспоминание, существующее само в себе, индифферентное по отношению к будущему того, кто его лелеет; ничто из прошедшего за счет перехода в одно лишь представление не защищено от проклятия эмпирического настоящего. Самое блаженное воспоминание о каком-либо человеке по сути своей может быть опровергнуто последующим опытом. Тот, кто любил и предал любовь, поступает дурно по отношению не только к образу прошлого, но и к самому прошлому. С неопровержимой очевидностью в пробуждающееся воспоминание проникает недовольный жест, отсутствующий тон, удовольствие начинает отдавать притворством, превращая прежнюю близость в ту чужесть, которой она обернулась в настоящем. Отчаяние кажется вечным не потому, что никогда не станет лучше, а потому, что оно втягивает в свою пасть само предшествовавшее ему время. Поэтому нелепо и сентиментально желание уберечь прошлое от грязного потока настоящего. Прошлому не остается иной надежды, кроме как на то, что оно, беззащитно отданное на произвол беды, выйдет из нее в некоем ином качестве. Однако тот, кто умирает в отчаянии, прожил всю жизнь напрасно.

107. Ne cherchez plus mon cœur{255}. Пруст, наследник бальзаковской одержимости, которому любое светское приглашение казалось открывшимся сезамом возрожденной жизни, ведет читателя в лабиринты, где в праисторической болтовне ему открываются мрачные тайны всего этого блеска, пока при слишком близком, пристрастном рассмотрении он не тускнеет и не покрывается трещинами. Однако та placet futile{256}, та забота об исторически обреченном роскошествующем классе, никчемном по подсчетам любого буржуа, та абсурдная энергия, что расточается на расточителей, оказывается оплаченной более достойно, чем непредвзятость взгляда, улавливающего значимое. Схема распада, на которой Пруст основывает картину своего society, предстает как схема масштабной тенденции общественного развития. То, что погибает в бароне де Шарлюсе, в Сен-Лу и в Сване{257}, есть то же самое, чего недостает всему последующему поколению, не знающему уже даже имени последнего поэта. Эксцентричная психология декаданса создает набросок негативной антропологии массового общества: Пруст дает аллергический ответ о том, что впоследствии причинят любви в целом. Отношения обмена, которым она отчасти противилась на протяжении всей буржуазной эпохи, полностью поглотили ее: последняя непосредственность становится жертвой удаленности всех контрагентов друг от друга. Любовь охладевает от ценности, которую «я» приписывает самому себе. Его любовь представляется ему большей любовью, а тот, кто любит больше, впадает в несправедливость. Это вызывает подозрения со стороны любимой, и, оказавшись возвращенной самой себе, его привязанность начинает страдать жестокостью собственника и разрушительным самомнением. В Обретенном времени говорится: «Отношения с любимой женщиной ‹…› остаются порой платоническими не только из-за женской добродетели или потому, что любовь, которую она нам внушает, лишена чувственности. Так бывает и потому тоже, что влюбленный, слишком нетерпеливый от избытка своей любви, не умеет, изображая приличествующее случаю равнодушие, дождаться момента, когда достигнет желаемого. Он всё время возобновляет попытки, беспрестанно пишет ей письма, ищет встреч, она отказывает ему, он в отчаянии. И в какой-то момент она понимает, что, если одарит его своим обществом, своей дружбой, эти блага уже покажутся столь бесценными тому, кто считал себя лишенным их, что она может счесть для себя возможным больше ничего и не предлагать, и, воспользовавшись моментом, когда он не в силах уже выносить муки не видеть ее, когда он любой ценой хочет закончить войну, она принуждает его заключить мир, первым условием которого являются платонические отношения ‹…› Женщины догадываются обо всем этом и знают, что могут подарить себе роскошь никогда не отдаваться тем, в ком чувствуют – если они были слишком нетерпеливы и не смогли это скрыть в первое время – неисцелимое желание обладать»{258}. Продажный юноша Морель сильнее своего влиятельного любовника: «‹…› Морель одерживал верх, если не хотел уступать. А для того, чтобы он не уступил, ему достаточно было почувствовать себя любимым»{259}. Личный мотив бальзаковской герцогини де Ланже{260} получил универсальное распространение. Качеству каждого из бесчисленных автомобилей, возвращающихся в воскресенье вечером в Нью-Йорк, точно соответствует красота девушки, в нем сидящей. – Объективное разложение общества субъективно проявляется в том, что эротическое влечение стало слишком слабым, чтобы соединять сохраняющих себя монад, словно человечество имитирует физическую теорию Большого взрыва. Ответом на фригидную недоступность любимого существа, к настоящему времени уже ставшую признанной инстанцией массовой культуры, является то самое «неисцелимое желание» любящего. Когда Казанова называл женщину не имеющей предрассудков, то он имел в виду, что никакие религиозные условности не мешают ей отдаться; сегодня же женщиной без предрассудков именовалась бы та женщина, которая больше не верит в любовь, не позволяет вскружить себе голову и допустить, что вложит больше, чем может получить взамен. Сексуальность, ради которой якобы и продолжается вся эта суета, превратилась в такую же бредовую идею, которой раньше было воздержание. В то время как устройство жизни не оставляет более времени для удовольствия, сознающего само себя, и заменяет его физиологическими отправлениями, разнузданная сексуальность сама себя десексуализирует. Собственно, людям хочется уже вовсе не опьянения, а всего лишь платы, соотносимой с усилиями, которых они более всего на свете хотели бы избежать как избыточных.

108. Принцесса-ящерица. Фантазии пробуждают те женщины, которым фантазии-то как раз и не хватает. Самыми яркими красками расцвечен нимб тех, что ведут себя совершенно трезво, будучи неизменно обращенными вовне. Их привлекательность проистекает из недостатка сознания самих себя, вообще из недостатка самости: Оскар Уайльд придумал для этого название – сфинкс без загадки{261}. Они и впрямь похожи на предназначенный им образ: чем в большей степени они – видимость, чем меньше тревожит их какое-либо собственное движение души, тем больше они похожи на архетипы, на Пресьосу, Перегрину, Альбертину{262}, которые позволяют заподозрить, что всякая индивидуация как раз и есть лишь видимость, и которые всё-таки непременно разочаровывают тем, что они собой представляют. Их жизнь воспринимается как яркая иллюстрация или как вечно длящийся детский праздник, и такое восприятие несправедливо по отношению к их нищенскому эмпирическому существованию. Шторм писал об этом в непростой детской истории Поле-кукольник{263}. Фризский мальчишка влюбляется в маленькую девочку из труппы бродячих актеров из Баварии. «Наконец, поворотив, я увидел, как навстречу мне движется красное платьице; и в самом деле, и в самом деле, то была малютка-кукольница; какой бы полинявшей ни была ее одежда, всё равно мне казалось, будто она сверкает, точно в сказке. Взяв себя в руки, я обратился к ней: „Собралась прогуляться, Лизей?“ – „Прогуляться? – повторила она, растягивая звуки и недоверчиво глядя на меня черными глазами. – Ну и догадлив же ты!“ – „И куда же ты направляешься?“ – „К аршиннику.“ – „За новым платьем?“ – не подумав, брякнул я. Она громко рассмеялась. „Посторонись, пусти! Нет, просто обрезков“. – „Обрезков, Лизей?“ – „Точно так; всего-то обрезков, чтоб нашить платьев куклам: их всегда отдают за бесценок!“» Бедность принуждает Лизей мыслить самым скромным – «обрезками», – пусть даже сама она желала бы иного. Она исступленно не доверяет ничему, что не имеет практического оправдания, потому что не видит в нем смысла. Фантазия чересчур близко подступает к бедности. Ибо убогое способно очаровать лишь созерцателя. И всё же фантазия нуждается в той бедности, над которой она совершает насилие: мечты о счастье, которым она предается, проступают в чертах страдания. Так, у де Сада Жюстину, которая из одной мучительной ловушки попадает в другую, называют notre intéressante héroine{264}, равно как и Миньону{265} в то мгновение, когда ей достаются побои, именуют «интересным ребенком». Принцесса мечты и девочка для битья – одна и та же девочка, а она об этом не догадывается. Следы этого еще заметны в отношении северных народов к южным: состоятельные пуритане напрасно ищут у брюнеток на чужбине того, в чем устройство мира, которым они заправляют, отказывает не только им самим, а в первую очередь вагантам. Оседлый человек завидует кочевнику, завидует поискам нетронутых пастбищ, и цирковой фургончик для него – дом на колесах, который движется вслед за звездами. Инфантильность в ее зачарованном движении без всякого плана, в бессчастно-непостоянной, спонтанной тяге к тому, чтобы жить дальше, одновременно и представляет неиспорченность, исполненность жизни, и всё же исключает их, в глубине своей будучи подобной самосохранению, от которого она обманчиво обещает нас избавить. Вот он – порочный круг буржуазной тяги к наивности. Бездушное, что свойственно тем, самоопределению которых препятствует обыденное существование на обочине культуры, – прельстительное и одновременно мучительное – превращается в фантасмагорию души в глазах людей устроенных, которых культура научила стыдиться души. Любовь предает себя во власть бездушного как аллюзии на одушевленное, поскольку для нее живые люди – это арена отчаянной жажды спасения, предметом которой выступает лишь утраченное: любовь одушевляется лишь в отсутствие души. Так человеческим предстает именно то выражение глаз, которое более всего близкó выражению глаз животного, – выражение тварное, далекое от рефлексии «я». В конце концов, сама душа есть тяга неодушевленного к спасению.

109. L’inutile beauté[60]. Женщины, наделенные особой красотой, обречены на несчастье. Даже те из них, кому благоприятствуют все условия, наделенные достойным происхождением, богатством, талантом, оказываются словно преследуемы или одержимы тягой к разрушению самих себя и всех человеческих отношений, в которые они вступают. Оракул как бы предлагает им выбор между одним злым роком и другим. Либо они по-умному обменяют свою красоту на успех и поплатятся счастьем за условие, при котором оно возможно: сами больше не имея способности любить, они отравляют любовь, испытываемую к ним, и остаются с пустыми руками. Или же привилегия красоты придает им мужество и уверенность, позволяющие отказаться от подобного обмена. Они принимают всерьез то счастье, обещанием которого предстают, и не скупятся на себя, настолько уверенные в себе по причине всеобщей симпатии, что им даже не приходится доказывать себе собственную ценность. В юности у них есть выбор. Это делает их неразборчивыми: ничто не окончательно, всё может быть тут же заменено другим. Очень рано, не слишком задумываясь, они выходят замуж и обрекают себя на жизнь в прозаических условиях, в определенном смысле отказываются от привилегии безграничных возможностей, понижают себя до уровня обычных людей. Однако одновременно они твердо держатся за детскую мечту всевластия, которую им внушила жизнь, и не перестают выкидывать прочь – в этом поступая не по-буржуазному – то, на месте чего завтра может появиться что-то лучшее. В этом заключается их тип деструктивного характера. Именно потому, что они были однажды hors de concours[61], в конкурентной борьбе, которой они одержимы, они плетутся в хвосте. Они по-прежнему ведут себя так, будто они неотразимы, хотя неотразимость их уже растаяла; волшебство рассеивается, как только оно, вместо того чтобы лишь пробуждать надежду, одомашнивается. А уж «отразимая» женщина сразу становится жертвой: она оказывается подчиненной порядку, выше которого она когда-то была. Ее расточительность отныне наказуема. Как опустившаяся женщина, так и одержимая, обе они – мученицы счастья. Встроенная в порядок красота между тем успела стать поддающимся учету элементом наличного бытия, простым заменителем несуществующей жизни, ни в малой мере не выходящим за ее пределы. Она нарушила данное ей самой себе и другим обещание счастья. Однако та женщина, что не отступается от этого посула, окружает себя аурой беды, и беда настигает ее саму. В этом просвещенный мир полностью вобрал в себя миф. Зависть богов пережила их самих.

110. Констанция{266}. Буржуазное общество всюду настаивает на напряжении волевых усилий; одна лишь любовь должна быть непроизвольной, чистой непосредственностью чувства. В тяге к этой непосредственности, подразумевающей отказ от труда, буржуазная идея любви трансцендирует само буржуазное общество. Но, воздвигая истинное непосредственно среди всеобщей неистинности, она обращает первое в последнюю. Не просто потому, что чистое чувство, насколько оно еще возможно в экономически детерминированной системе, тем самым самим обществом превращается в алиби господства интереса и свидетельствует о гуманности, которой не существует, но потому, что непроизвольность самой любви, даже там, где она не была с самого начала устроена практически, вносит вклад в то самое целое, как только утверждается как принцип. Если любовь должна представлять в существующем обществе общество лучшее, то она сможет достичь этого не как мирный анклав, а лишь в форме сознательного сопротивления. Однако подобное сопротивление требует как раз того элемента произвольности, что воспрещают любви буржуа, для которых любовь никогда не будет в достаточной мере естественной. Любить – значит быть способным не дать непосредственности зачахнуть под вездесущим натиском посредничества, под давлением экономики: тогда, в этой верности непосредственности, любовь опосредует саму себя и становится упорным ответным давлением. Любит лишь тот, кто обладает силой отстаивать любовь. Если социальная привилегия в сублимированном виде предопределяет даже сексуальное влечение, спонтанно представляя привлекательным то одного, то другого человека посредством тысячи нюансов того, что одобрено существующим порядком, то ей противится однажды возникшая привязанность, проявляющая стойкость там, где того не желает сила тяжести общества, и противящаяся всяким интригам, к которым общество регулярно прибегает. Это является испытанием чувства на предмет того, выходит ли оно благодаря продолжительности за пределы одного только чувства, пусть даже и как одержимость. Та же любовь, однако, что, сохраняя видимость неотрефлектированной спонтанности, кичась мнимой искренностью чувства, полностью доверяется тому, что считает зовом сердца, и спасается бегством, как только ей покажется, что она этого зова больше не слышит, как раз в такой своей суверенной независимости и является инструментом общества. Пассивно, сама того не ведая, она лишь записывает числа, выпадающие на рулетке интересов. Предавая любимого, она предает саму себя. Приказ блюсти верность, который отдает общество, есть средство лишения свободы, однако лишь посредством верности свобода способна выразить неподчинение приказу общества.

111. Филемон и Бавкида{267}. Домашний тиран надевает пальто с помощью жены. Она усердно исполняет долг любви и провожает его взглядом, который говорит: что поделаешь, позвольте ему эту маленькую радость, такой уж он, всего лишь мужчина. Патриархальный брак мстит мужу той снисходительностью, которую выказывает жена и которая стала расхожей формулой в иронических жалобах женщин на мужское нытье и несамостоятельность. За напускной идеологией, которая утверждает мужчину в главенствующей роли, кроется идеология тайная, не менее ложная, низводящая его до подчиненного, делающая его жертвой манипуляции, уловок и обмана. Подкаблучник – это тень того, кто рвется из дому во враждебный мир. С такой же узколобой проницательностью, с какой супруга оценивает мужа, относятся к взрослым дети. Дисбаланс между его авторитарными притязаниями и его беспомощностью, который неминуемо проявляется в частной сфере, заключает в себе нечто смехотворное. Всякая семейная пара, появляющаяся рука об руку, комична, и комичность эту пытается сгладить терпеливое понимание со стороны жены. Едва ли существует женщина, давно состоящая в браке, которая своим шушуканьем о маленьких слабостях мужа не дезавуировала бы супруга. Ложная близость провоцирует злобу, а в области потребления сильнее тот, кто способен дотянуться до вещей. Гегелевская диалектика раба и господина по-прежнему справедлива в приложении к архаическому домострою и только усиливается за счет того, что женщина упорно держится за этот анахронизм. Она как вытесненный матриарх становится госпожой именно там, где должна быть в услужении, и патриарху достаточно явить себя в качестве такового, чтобы предстать в карикатурном обличье. Такая единовременная диалектика эпох предстает индивидуалистическому взору как «борьба полов». Оба противника неправы. Разволшебствляя мужчину, чья власть основывается на зарабатывании денег, утверждающем себя как ранг, которым обладает человек, женщина одновременно выражает неистинность брака, в котором она стремится обрести всю свою истину. Не может быть никакой эмансипации без эмансипации общества.

112. Et dona ferentes[62]. Немецкие филистеры от свободы постоянно обращали в свою пользу стихотворение Бог и баядера{268} с его громкой заключительной фразой «Заблудших детей огневыми руками / Благие возносят к чертогам своим». Не следует доверять аттестованному великодушию. Оно полностью усваивает буржуазное осуждение продажной любви; эффекта всеотеческого понимания и прощения оно добивается только тем, что очерняет хорошенькую спасенную, с ужасом и восхищением именуя ее падшей{269}. Акт милосердия сопряжен с оговорками, которые превращают его в иллюзорный. Чтобы заслужить искупление, – как будто заслуженное искупление вообще может быть таковым, – дева должна взойти на «убранное ложе», показав, что даже за это «не надо ей даров». Но если она идет на это не ради даров, то ради чего же еще? Разве чистая любовь, присутствие которой в ней предполагают, не соприкасается неуклюже с тем очарованием, каким обволакивают ее облик танцевальные ритмы стихотворения Гёте и которое, право, уже не вытравить даже речами о ее глубокой испорченности? Однако она должна непременно стать такой вот доброй душой, которая лишь однажды забылась. Чтобы быть допущенной в заповедник гуманности, блудница, на терпимости по отношению к которой настаивает гуманность, сперва должна перестать блудить. «Раскаянье грешных любимо богами». Вся эта экспедиция в предместье{270} – своего рода метафизическая slumming party[63], гульбище патриархальной низости, вдвойне раздувающей собственное величие, сперва до несоразмерности увеличивая дистанцию между мужским духом и женской природой, чтобы затем, выставляя высшей ценностью совершенство власти, снять ею же установленное различие. Буржуа нуждается в баядере – не просто для удовольствия, в котором он ей при этом отказывает, а для того, чтобы и вправду почувствовать себя богом. Чем ближе он подступает к краю своей территории и чем больше забывает о своем достоинстве, тем более жесток ритуал насилия. У ночи свои удовольствия, однако проститутку всё равно сожгут{271}. Остальное – идея.

113. Испортил всё удовольствие. Отмеченное вселенской мудростью психологов сходство между аскезой и опьянением, любовь-ненависть между святыми и распутницами имеет объективно убедительное основание в том, что уж скорее аскеза воздает должное полноте удовлетворения, чем какие-либо культурные авансы. Конечно, враждебность к удовольствию не отделить от согласия с присущей обществу дисциплиной, суть которой в том, чтобы требовать больше, чем давать. Однако существует и предубеждение по отношению к удовольствию, основывающееся на смутном ощущении, что удовольствия в этом мире нет. Одно из мысленных построений Шопенгауэра бессознательно выражает толику подобного ощущения. Переход от утверждения воли к жизни к ее отрицанию совершается при изложении мысли, в соответствии с которой любое торможение воли за счет препятствия, «возникающего между ней и ее временной целью, мы называем страданием, а достижение цели – удовлетворением, благополучием, счастьем»{272}. Однако в то время как подобное «страдание», в соответствии с непреклонной мыслью Шопенгауэра, имеет тенденцию усиливаться настолько, что легко возжелаешь смерти, состояние «удовлетворения» само по себе неудовлетворительно, поскольку, «как только нужда и страдания дают человеку отдых, тотчас же приближается скука, так что он непременно должен как-то „проводить время“. То, что занимает всех живущих и поддерживает их в движении, – это стремление к бытию. Но с бытием, когда оно обеспечено им, они не знают, что делать: вот почему второе, что приводит их в движение, это стремление освободиться от бремени бытия, сделать его нечувствительным, „убить время“, то есть избегнуть скуки»{273}. Однако понятие скуки, возведенной в степень такого вот неожиданного достоинства, является, в чем никак не желает признаваться враждебный истории ум Шопенгауэра, насквозь буржуазным. Скука дополняет собой отчужденный труд как опыт антитетического ему «свободного времени» – как в том случае, когда оно призвано всего лишь восстановить потраченные силы, так и в том, когда на нем, точно бремя ипотеки, лежит груз присвоения чужого труда. Свободное время по-прежнему остается рефлексивной реакцией на гетерономно наложенный на субъекта ритм производства, принудительно поддерживаемый даже в усталых перерывах между трудом. Сознание несвободы всего существования в целом, которому не дает пробудиться давление необходимости зарабатывать деньги, то есть сама несвобода, проступает лишь в интермеццо свободы. Так называемая nostalgie du dimanche[64] – это не тоска по рабочей неделе, а тоска по состоянию, эмансипированному от нее; воскресенье оставляет нас неудовлетворенными не потому, что это праздничный день, а потому, что заключенное в нем обещание в тот же миг непосредственно представляется неисполненным; как и в английском, во всяком воскресенье слишком мало от самого воскресенья{274}. Для кого время тянется мучительно долго, тот ждет напрасно, разочарованный тем, что ничего не случилось, что завтра снова продолжится вчера. Однако скука тех, которым нет нужды трудиться, не слишком отличается от этой. Общество как тотальность обращается с власть имущими так же, как они обращаются с другими, и то, что запрещено делать другим, властители едва ли позволят самим себе. Сытость, которая могла бы быть родственной блаженству, буржуа превратили в ругательство. Поскольку другие голодают, то идеология желает, чтобы отсутствие голода считалось непристойным. Таким образом, буржуазия ополчается против буржуа. Ее собственная исключенность из рабочего процесса препятствует восхвалению лености: леность скучна. Бурная деятельность, которую имеет в виду Шопенгауэр, в меньшей степени связана с невыносимостью привилегированного положения и в большей – с выставлением его напоказ, за счет чего в зависимости от исторической ситуации социальное неравенство либо увеличивается, либо – за счет якобы важных мероприятий – низводится до уровня видимости, призванной подчеркнуть полезность существования господ. Если верхи действительно испытывают скуку, то проистекает это не из переизбытка счастья, а оттого, что счастье отмечено всеобщим несчастьем – товарностью, отдающей развлечения на откуп идиотизму, грубостью приказа, эхо которого ужасающе звучит в распущенности господ, наконец, их страхом перед собственной избыточностью. Никто из тех, кто получает прибыль от системы извлечения прибыли, не может существовать в ней без стыда, и стыд искажает даже неискаженное удовольствие, хотя излишества, которым завидуют философы, порой были не столь уж скучны, как философы эти утверждают. В пользу того, что при реализованной свободе скука исчезнет, говорит некоторая доля того опыта, которого цивилизацию лишают. Латинское выражение omne animal post coitum triste[65] – это измышление, продиктованное буржуазным презрением к человеку: ни в чем ином человеческое начало так не отличается от животной грусти, как в этом. Отвращение следует не за опьянением, а за санкционированной обществом любовью: она, по выражению Ибсена, липкая{275}. У охваченного эротическим порывом усталость превращается в просьбу о нежности, а минутная неспособность тела понимается как нечто случайное, совершенно внешнее по отношению к страсти. Не зря Бодлер мыслил рабскую эротическую одержимость и проблески одухотворения как связанные друг с другом и именовал благовонья, клятвы и поцелуи в равной степени бессмертными. Мимолетность удовольствия, на которую ссылается аскеза, подтверждает то, что за исключением minutes heureuses[66], в которые забытая любящим жизнь вдруг находит отраженье в коленях возлюбленной{276}, удовольствия вообще еще нет. Даже христианские нападки на сексуальность в Крейцеровой сонате Толстого не в состоянии, несмотря на весь монашески-проповеднический пыл, полностью вытравить воспоминание о ней. То, в чем он упрекает чувственную любовь, это не только немыслимо передернутое богословское наставление о самоотречении – мол, ни один человек не должен никогда превращать другого в объект, – то есть, собственно, протест против патриархального подчинения, но это одновременно и памятование о буржуазной искаженной форме сексуальности, о безрадостном ее сговоре со всяческим материальным интересом, о супружестве как постыдном компромиссе, равно как и о выпадах Руссо против наслаждения, усиленного рефлексией. Нападки на жениховство ударяют по той семейной фотографии, которую напоминает само слово «жених». «А при этом еще этот безобразный обычай конфет, грубого обжорства сладким и все эти мерзкие приготовления к свадьбе: толки о квартире, спальне, постелях, капотах, халатах, белье, туалетах»{277}. Подобным же образом он издевается над медовым месяцем, который сравнивает с посещением «очень мало интересного» ярмарочного зрелища, посмотреть на которое его зазывал «показыватель». В dégoût[67] виноваты не столько остывшие чувства, сколько то в удовольствии, что институционализовано, дозволено, упорядочено, ложная имманентность удовольствия в общественном порядке, который его под себя подстраивает и, предписывая его, тут же превращает в смертную тоску. Такое отвращение способно возрасти настолько, что в конце концов всякое упоение предпочтет затеряться среди неудач, нежели, пытаясь добиться претворения в действительность, надругаться над своим понятием.

114. Гелиотроп{278}. У ребенка, к родителям которого кто-то приехал погостить, сердце от предвкушения бьется сильнее, чем в канун Рождества. Дело тут не в привезенных подарках, а в переменах в жизни. Если ребенку разрешено присутствовать при распаковывании чемоданов, духи, которые выставила на комод приехавшая в гости дама, пахнут для него, словно воспоминание, пусть этот запах он и ощущает в первый раз. Чемоданы с наклейками отеля Suvretta House или курорта Мадонна-ди-Кампильо – это сундуки, в которых драгоценные камни Аладдина и Али-Бабы, завернутые в дорогую ткань – кимоно гостей, доставлены в паланкинах спальных вагонов из караван-сараев Швейцарии и Южного Тироля для того, чтобы насытиться любованием ими. Приехавшая говорит с хозяйским ребенком не снисходительно, а серьезно, как в сказках феи говорят с детьми. Ребенок со знанием дела расспрашивает гостью о стране и людях, и та, которой это в новинку и которая не видит ничего, кроме восторга в детских глазах, отвечает ему витиеватыми фразами, сообщая, что у шурина размягчение мозга, а вот племянник собрался жениться. Так ребенок внезапно чувствует себя принятым во влиятельный и таинственный союз взрослых, в магический круг рассудительных людей. Вместе с распорядком дня – завтра можно будет не идти в школу – стираются и границы между поколениями, и тот, кого в одиннадцать часов вечера всё еще не отправили спать, начинает ощущать, что такое истинная беспорядочность отношений. Такой визит превращает обычный четверг в священный праздник, в упоении которого кажется, будто сидишь за одним столом со всем человечеством. Ибо гостья приехала издалека. Ее появление сулит ребенку существование по ту сторону семьи и напоминает ему, что семьей мир не ограничивается. Томление по невыразимому счастью, по пруду с саламандрами и аистами, которое ребенок с трудом научился усмирять и которое он исказил фигурой ужасного черного человека, чудовища, что хочет его украсть, – это томление здесь возникает снова, но уже без страха. Среди своих и как дружественная им появляется фигура той, кто воплощает собой иное. Цыганке-прорицательнице, впущенной в дом через парадную дверь в обличье приехавшей гостьи, отпускают вину, и она преображается в спасительного ангела. Она снимает проклятье со счастья самой близкой близости, сочетая его с самой дальней далью. Всё существо ребенка ждет этого мгновения, и так впоследствии должен уметь ждать всякий, кто не забыл лучшее, что было в детстве. Любовь считает часы в ожидании момента, когда гостья переступит порог и вновь оживит выцветшую жизнь брошенным вскользь: «Да, это я, / Я возвратилась из дальних стран»{279}.

115. Горькая правда. Существует почти безошибочный способ определить, желает ли тебе другой человек добра: то, как он передает недружелюбные или враждебные высказывания о тебе. Зачастую такого рода сообщения излишни: они – не что иное, как повод донести до тебя злые намерения, не только не неся за это ответственности, но и как бы действуя во благо. Как все знакомые порой ощущают склонность говорить друг о друге дурное – наверняка отчасти потому, что так они восстают против серости знакомства, – так и каждый при этом чувствительно реагирует на взгляды каждого и тайком желает быть любимым даже там, где сам он уже вовсе не любит: не менее неразборчиво и всеобще, чем отчуждение между людьми, томление по тому, чтобы прорвать это отчуждение. В таком климате процветает сплетник, у которого никогда не бывает недостатка в информации и дурных вестях и который всегда может рассчитывать на то, что тот, кто хочет быть всеми любим, жаждет узнать, что на самом деле всё наоборот. Презрительные замечания о человеке следует передавать ему только тогда, когда речь идет непосредственно и явственно о совместных решениях, об оценке людей, на которых приходится полагаться, с которыми, например, приходится вместе работать. Чем незаинтересованнее такое сообщение, тем мутнее интерес, подавленное удовольствие от причинения боли другому. Когда информатор просто намерен стравить друг с другом обоих контрагентов и одновременно выставить себя в лучшем свете, это еще довольно безобидно. Чаще же он выступает как негласный рупор общественного мнения и как раз за счет безэмоциональной объективности заставляет жертву ощутить всю силу анонимности, перед которой она должна склониться. Ложь проявляется в бесполезной заботе о чести оскорбленного, которому ничего не известно об оскорблении, о прояснении отношений, о внутренней чистоте: как только в этом запутанном мире кто-то начинает отстаивать чистоту, он, как известно на примере Грегерса Верле{280}, лишь активнее способствует спутанности. Морально усердствуя, благожелатель превращается в разрушителя.

116. Был бодлив и очень зол{281}. Люди, вдруг оказавшиеся в ситуации, опасной для жизни, перед лицом внезапной катастрофы, часто рассказывают потом, что они поразительным образом не чувствовали при этом страха. Общий ужас не направлен конкретно против них, а распространяется на них как на обычных жителей какого-либо города, членов большого союза. Они отдаются во власть случайности и как бы впадают в бездушность, словно их это, собственно, и не касается. Психологически отсутствие страха объясняется недостаточной готовностью к нему перед лицом сокрушительного удара. Свободе свидетелей присуща некая поврежденность, родственная апатии. Психическое устройство, подобно телу, настроено на переживания такой величины, которая ему в определенной мере соответствует. Если предмет опытного постижения разрастается по отношению к индивиду сверх всяких пропорций, то индивид его, собственно, уже не способен испытать, но лишь непосредственно регистрирует его при помощи понятия, лишенного созерцательной составляющей, как нечто по отношению к себе внешнее, несоразмерное, с чем индивид обращается так же холодно, как шок катастрофы обращается с ним. В области морали существует аналогия этому. Тот, кто совершает поступки, считающиеся в соответствии с признанными нормами большой несправедливостью, такие как месть врагу, отказ в сочувствии, едва ли может при этом спонтанно осознать свою вину: скорее, он придет к ее постижению путем мучительных усилий. Учение о государственном интересе, разделение морали и политики также затрагивается этим обстоятельством. Смысл последнего с точки зрения этого учения состоит в крайнем противоречии между сущностью общества и существованием единичного человека. Большое злодеяние в значительной мере представляется индивиду всего лишь нарушением существующих условностей – не только потому, что те нормы, которые оно нарушает, сами представляют собой нечто конвенциональное, застылое, не вполне обязательное для живого субъекта, но и потому, что их объективация как таковая, даже если в их основе лежит нечто субстанциальное, выводит их за пределы нервной системы морали, за пределы охвата совести. Однако мысли об отдельных бестактных поступках, о микроорганизмах несправедливости, которые никто другой, возможно, и не заметил, – к примеру, что в обществе ты поторопился сесть за стол раньше других или, пригласив гостей на чай, расставил на столе именные карточки, что следует делать только в случае приглашения на званый ужин, – подобные мелочи способны вызвать у нарушителя чувство неодолимого раскаяния и отчаянные муки совести, порой заставляя так сгорать от стыда, что он не хотел бы признаться в проступке никому, даже самому себе. Это вовсе не делает его благородным, ибо он знает, что общество нисколько не возражает против бесчеловечности, а вот против нарушения правил приличия возразит в полной мере, и что мужчина, гонящий прочь свою подругу и доказывающий, что он здесь полноправный господин, может нисколько не опасаться социальных санкций, а вот мужчина, с уважением целующий руку слишком юной девице из хорошей семьи, подвергает себя осмеянию. Однако роскошно-нарциссические заботы обнаруживают еще один аспект: они – убежище для опыта, отталкиваемого опредмеченным порядком. Субъект постигает мельчайшие нюансы ошибочного и корректного поведения и может на их основе зарекомендовать себя как поступающий правильно или неправильно, однако его безразличие к нравственной вине окрашено сознанием того, что бессилие принимаемых им решений нарастает по мере увеличения масштабов их предмета. Если впоследствии будет установлено, что тогда, когда мужчина разругался с подругой и не позвонил ей снова, он на самом деле прогнал ее, то само представление об этом будет содержать в себе нечто отчасти комичное; всё это звучит, как голос немой из Портичи{282}. В одном из детективных романов Эллери Квина говорится: «Murder is so… newspapery. It doesn’t happen to you. You read about it in a paper, or in a detective story, and it makes you wriggle with disgust, or sympathy. But it doesn’t mean anything»[68]. Поэтому такие авторы, как Томас Манн, гротескно расписывали катастрофы уровня ежедневной газеты, от крушения поезда до убийства презренной женщины, и тем самым словно бы укрощали смех, который обычно неодолимо провоцирует какое-нибудь значимое, торжественное событие вроде похорон, позволяя смеяться герою литературного произведения. В противоположность этому крохотные проступки столь значимы потому, что мы в них можем быть добрыми или злыми, не смеясь над этим, даже если наша серьезность несколько отдает безумием. На их примере мы учимся обходиться с моралью, ощущать ее всей кожей, краснея, и присваивать ее субъекту, который так же беспомощно смотрит на гигантский нравственный закон внутри себя, как на звездное небо, которому этот закон неумело подражает{283}. То, что эти проступки сами по себе аморальны, притом что они сопровождались спонтанно возникающими добрыми побуждениями, человеческим участием, лишенным пафоса моральных максим, не обесценивает влюбленность в приличествующее. Ибо, коль скоро благое намерение, не заботясь об отчуждении, напрямую выражает всеобщее, оно довольно легко позволяет субъекту выступить как отчужденному по отношению к самому себе, как всего лишь исполнителю заповедей, с которыми он мнит себя единым, – то есть как замечательному человеку. И наоборот, тот, чьи моральные устремления обращены к совершенно внешнему, к фетишизированной условности, страдая от непреодолимого расхождения внешнего и внутреннего, сохраняемого им во всей его закоснелости, оказывается способен охватить всеобщее, не жертвуя при этом ни самим собой, ни истинностью своего опыта. Тот факт, что он преодолевает любую дистанцию, подразумевает примирение. При этом поведение мономана отчасти оправдано предметом его мании. В сфере общения, на которой он капризно зацикливается, вновь проявляются все апории ложной жизни, и его упорство сталкивается с ними как с единым целым – с той лишь разницей, что здесь он может парадигматически, в строгости и свободе разрешить конфликт, лежащий обычно за пределами его досягаемости. И напротив, у того, кто по своему способу реакции конформен социальной реальности, частная жизнь становится тем более бесформенной, чем сильнее оценка отношений власти навязывает ей свою форму. Он склонен проявлять бесцеремонность и брутальность всюду, где не находится под присмотром внешнего мира, где чувствует себя как дома в расширенной сфере собственного «Я». На своих ближних он отыгрывается за всю ту дисциплинированность и тот запрет на непосредственное проявление агрессии, которые навязывают ему дальние. Вовне, по отношению к объективным врагам, он ведет себя вежливо и дружелюбно, а в кругу друзей – холодно и враждебно. Там, где цивилизованность как инстинкт самосохранения не принуждает его к цивилизованности как проявлению гуманности, он дает выход своему гневу, обращенному против последней, и опровергает собственную идеологию родного дома, семьи и сообщества. С этим борется ограниченная и слепая мораль. В раскованно-свойском, неформальном она чует всего-навсего повод к насилию, ссылку на то, как хорошо здесь к друг другу относятся, дающую возможность от души проявить зло. Она подвергает критике интимность, поскольку интимности отчуждают, затрагивают неописуемо тонкую ауру другого, которая лишь и возводит его в статус субъекта. Единственно благодаря признанию отдаленности в близком смягчается, вбирается в сознание чужесть. Однако претензия на ничем не стесненную, уже достигнутую близость, прямое отрицание чужести, представляет собой крайнюю несправедливость по отношению к другому, как бы отрицает, что он особенный человек, и тем самым отрицает человеческое в нем, «причисляет» его к другим, включает в перечень владения. Там, где утверждает себя и окапывается непосредственное, как раз посредством этого коварно утверждается дурная опосредованность общества. О непосредственности печется единственно лишь крайне осторожная рефлексия. Это апробируется на самом малом.

117. Il servo padrone[69]. На тупоумные достижения, которых требует господствующая культура от низших классов, они становятся способны исключительно вследствие перманентного регресса. Как раз несформированное в них есть продукт общественной формации. Однако создание варваров с помощью культуры постоянно использовалось ею для того, чтобы продлить существование собственной варварской сущности. Господство делегирует подчиненности физическое насилие, на котором оно зиждется. В то время как подчиненным предоставляется возможность удовлетворить свои извращенные инстинкты как нечто приемлемое с точки зрения коллектива, как нечто не обходящееся ему дорогой ценой, они учатся исполнять то, что требуется благородным господам, чтобы они могли позволить себе оставаться благородными. Самовоспитание господствующей клики всеми требуемыми средствами дисциплины, удушения любого непосредственного порыва, циничного скепсиса и слепой жажды командовать не осуществилось бы, если бы угнетатели с помощью нанятых угнетенных сами себе не уготовили порцию того угнетения, которое уготовили другим. Пожалуй, поэтому психологические различия между классами намного меньше, чем объективно-экономические. Гармония непримиримого способствует сохранению дурной тотальности. Низость верхов и оборотистость низов отлично друг друга понимают. От посыльных и гувернанток, которые третируют детей из приличных семей, готовя их к серьезной жизни, через учителей из Вестервальда{284}, которые вытравливают у них как привычку к употреблению иностранных слов, так и удовольствие от языка вообще, через чиновников и служащих, которые заставляют их стоять в очереди, унтер-офицеров, которые их пинают, ведет прямая дорога к подручным гестаповских палачей и к бюрократам газовых камер. Сами движения души высших на ранней стадии представляют собой ответ на делегирование насилия низшим. Тот, кто боится благовоспитанности родителей, спасается бегством в кухню и согревается крепкими словечками кухарки, которые подспудно воспроизводят принцип родительской благовоспитанности. Благородных господ тянет к неблагородным, чья грубость обманчиво обещает им то, чего их лишает собственная культура. Они не знают, что та неблагородность, каковой им кажется анархический склад, является не чем иным, как рефлексивной реакцией на принуждение, которому они противятся. Между классовой солидарностью верхов и их подлаживанием под посланцев низшего класса посредником выступает их небезосновательное чувство вины по отношению к бедным. Однако тот, кто научился подлаживаться под нескладных, кто до глубины души усвоил представление, что «так уж здесь повелось», тот сам в конце концов стал одним из них. В наблюдении Беттельхейма об идентификации жертв с палачами в нацистских лагерях{285} заключено суждение о возвышенных рассадниках культуры, об английской public school{286}, о немецких кадетских корпусах. Бессмыслица увековечивает себя сама: господство передается далее по наследству через подчиненных.

118. Всё ниже, всё дальше{287}. Кажется, будто личные отношения между людьми формируются в соответствии с промышленной моделью bottleneck[70]. Даже в самом небольшом сообществе общий уровень определяется по самому слабому из его членов. Если в разговоре кто-нибудь изъясняется выше разумения хотя бы одного из собеседников, то его считают бестактным. Из соображений гуманности разговор ограничивается самым непосредственным, глупым и банальным, если при нем присутствует хотя бы кто-то, в ком нет гуманности. С тех пор, как мир лишил человека речи, правым оказывается неразговорчивый. Ему достаточно всего лишь тупо настаивать на своем интересе и на своей природе, чтобы пробиться. Уже то, что другой человек, напрасно пытаясь установить контакт, впадает в агитационный или призывный тон, делает его более слабым. Поскольку bottleneck неизвестна никакая инстанция, которая стояла бы выше фактов, в то время как мысль и речь необходимым образом отсылают к подобной инстанции, интеллигентность превращается в наивность, и дураки это принимают как данность. Присяга положительному действует как сила тяжести, которая всех тянет вниз. Она демонстрирует свое превосходство над оппонирующим ей побуждением, вообще не вступая с ним в переговоры. Более разносторонний человек, если он не желает погибнуть, обязан во всем считаться со всеми теми, кто ни с кем не считается. Этим людям нет более нужды страдать беспокойством сознания. Духовная слабость, утвержденная как универсальный принцип, предстает как сила к жизни. Формально-административного подхода, раскладывания по отдельным полочкам всего, что по своему смыслу неразделимо, упорного настаивания на случайном мнении при отсутствии какого-либо основания, короче говоря – практики овеществления каждой черты неудачного развития «я», его исключения из процесса приобретения опыта и утверждения в качестве беспрекословного «вот такой уж я» оказывается достаточно, чтобы стать непобедимым. Можно быть вполне уверенным как в собственном преимуществе, так и в поддержке других, подобным же образом деформированных людей. В циничном педалировании собственной ущербности живет смутное ощущение того, что объективный дух на современной ступени ликвидирует субъективный. Down to earth[71], они подобны зоологическим предкам, еще не вставшим на задние конечности.

119. Зеркало добродетели. Всем известна взаимосвязь угнетения и морали как отказа от влечения. Однако моральные идеи не просто угнетают другие идеи, но и выведены непосредственно из существования угнетателей. Со времен Гомера в греческом языке понятия добра и богатства связаны друг с другом. Калокагатия{288}, которую гуманисты Нового времени представляли как образец морально-эстетической гармонии, всегда делала особый акцент на обладание, и Аристотель в своей Политике при определении знати, которая «от предков наследует доблесть и богатство»{289}, без всякого стеснения признает связь внутренних ценностей с социальным статусом. В классическую эпоху концепция полиса, утверждавшая единство внутренней и внешней сущности, значения человека в городе-государстве и его самости, позволяла приписывать богатству моральную ценность, при этом не оказываясь под явным подозрением, которого эта доктрина заслуживала уже тогда. Если меру человека определяет его видное положение в существующем государстве, то материальное богатство, которое очевидным образом подтверждает это положение, совершенно логично считать важным свойством этого человека, так как сама его моральная субстанция, как это утверждается и позже в философии Гегеля, должна быть конституирована через участие человека в объективной, социальной субстанции. Лишь христианство стало отрицать это отождествление знаменитой фразой о том, что легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богачу войти в Царствие Небесное. Однако особое теологическое вознаграждение за добровольно избранную бедность демонстрирует, насколько глубоко всеобщее сознание пропитано моралью владения. Наличие недвижимой собственности отличает жизнь человека от кочевого беспорядка, против которого направлено всякое установление; «быть добрым» и «владеть добром» с самого начала тождественны. Добрый – тот, кто владеет собой как своей собственностью: его автономная сущность создана по образу материального распоряжения. Поэтому не просто нельзя обвинять богатых в аморальности – подобный упрек издавна относится к арсеналу политического угнетения, – напротив, следует осознать, что они являют другим моральный эталон. В них отражено добро, которым они обладают. Богатство как добро – один из связующих материалов этого мира: стойкая видимость подобного тождества препятствует противопоставлению моральных идей общественному порядку, в котором богатые всегда правы и в котором не могут быть помыслены никакие другие конкретные определения моральности, за исключением тех, что выведены из богатства. Чем резче впоследствии индивид и общество расходятся в конкуренции их интересов и чем более индивид отбрасывается к самому себе, тем упрямее он держится за представление о моральности богатства. Богатство должно гарантировать возможность воссоединения расколотого, то есть внешнего и внутреннего. В этом тайна внутримирской аскезы, этого ложно гипостазированного Максом Вебером{290} безграничного напряжения сил делового человека ad majorem Dei gloriam[72]. Материальный успех связывает индивида и общество не просто в смысле комфорта, мол, богатый может избежать одиночества, что сегодня уже представляется сомнительным, а в смысле значительно более радикальном: если слепой, изолированный собственнический интерес будет развит достаточно сильно, то он вместе с экономической силой перейдет в силу общественную и явится откровением как воплощение всеединящего принципа. Тот, кто богат или обретает богатство, на опыте познает себя как человека, «собственными силами», своим «я» претворяющего то, чего желает объективный дух; это воистину иррациональное благодатное избрание, свойственное держащемуся за счет брутального экономического неравенства обществу. И богатый приписывает себе как доброту то, что свидетельствует лишь о ее отсутствии. Сам он и другие на опыте познают его как претворение в действительность всеобщего принципа. Поскольку принцип этот – несправедливость, то несправедливый регулярно оказывается справедливым, и не только лишь иллюзорно, но и при поддержке всевластия закона, в соответствии с которым общество себя воспроизводит. В праисторическом обществе богатство единичного человека неотрывно от прогресса. Богатые владеют средствами производства. Поэтому технический прогресс, к которому причастно всё общество в целом, становится прежде всего «их» прогрессом, а сегодня – прогрессом, отнесенным на счет промышленности, и господа Форды неизменно предстают благотворителями в той степени, в какой они таковыми действительно являются в рамках существующих производственных отношений. Их заранее утвержденные привилегии создают впечатление, будто они делятся чем-то своим, а именно приростом на стороне потребительной стоимости, в то время как в системе управляемых ими благ они лишь возвращают обратно некоторую часть прибыли. Вот почему моральная иерархия ослепляет. Правда, бедность всегда прославляли как аскезу, как общественное условие для обретения того самого богатства, в котором манифестируется нравственность, однако, как известно, выражение «What a man is worth»[73] подразумевает банковский счет, а на жаргоне немецких предпринимателей слова «он человек хороший» означают, что он платежеспособен. Однако то, в чем столь цинично признается государственный интерес всесильной экономики, непризнанным образом проникает в манеру поведения единичного человека. Щедрость в частной сфере, которую якобы могут себе позволить богатые, покоящийся на них отблеск счастья, от которого кое-что перепадает и тем, кого они к себе подпускают, – всё это напускает тумана. Они остаются приятными, the right people, людьми лучшего сорта, добрыми людьми. Богатство дистанцирует от непосредственной несправедливости. Полицейский лупит резиновой дубинкой забастовщика, а сыну фабриканта от случая к случаю дозволяется выпить виски с прогрессивным писателем. Личная мораль, сколь бы прогрессивной она ни была, всячески желает, чтобы богатый человек – если бы он только мог – и в самом деле был лучше, чем бедный. Эта возможность, в реальности, правда, не используемая, занимает место в идеологии тех, кто такой возможности не имеет: вослед пойманному авантюристу, которому всё же следовало бы отдать предпочтение по сравнению с законопослушными владельцами трестов, несется слух, что у него-де был такой прекрасный дом, а высокооплачиваемый executive[74], когда дает богатые ужины, становится милым и душевным человеком. В соответствии с этим, современная варварская религия успеха не просто антиморальна: в ней Старый свет возвращается к истокам, к благородным нравам предков. Даже те нормы, которые осуждают устройство мира, обязаны своим существованием его собственной чудовищности. Всякая мораль формировалась по модели аморальности и по сей день восстанавливает аморальность на каждом этапе развития. Рабская мораль и в самом деле дурна: она по-прежнему – мораль господская.

120. Кавалер розы{291}. Элегантные люди притягивают к себе других в силу ожидания, что в частной сфере они свободны от тяги к преимуществам, которыми и без того наделены в силу своего положения, и от ограниченности и зажатости в близких отношениях, возникающей именно из-за чрезмерной близости. Веришь, что они способны на смелый полет мысли, на суверенную независимость от собственного интереса, на утонченные формы реакции и полагаешь, что их восприимчивость, по крайней мере по духу своему, обращается против брутальности, выступающей условием самого их привилегированного положения, в то время как жертвам едва ли дается даже возможность понять, что же их в таковые превращает. Однако если разделение производства и частной сферы само по себе оказывается, в конечном счете, лишь частью необходимой социальной иллюзии, то подобное ожидание ничем не ограниченной духовности неминуемо приведет к разочарованию. Даже в самом слабом проявлении снобизма нет и капли dégoût к его объективным предпосылкам – напротив, он как раз стремится отгородиться от их познания. Еще неизвестно, в какой мере французская знать XVIII столетия на самом деле принимала в распространении идей Просвещения и подготовке Революции то игриво-самоубийственное участие, которое отвращение к террористам от добродетели столь охотно рисует. Буржуазия в любом случае и на более позднем этапе своего существования оставалась чиста от подобных склонностей. Никто не станет выбиваться из строя, стоя у жерла вулкана, если только он не деклассированный элемент. Это society даже субъективно насквозь определяется экономическим принципом, рациональность которого заставляет пойти на всё, лишь бы запретить себе эмансипацию от частного интереса даже в качестве интеллектуальной роскоши. Ровно так же, как они неспособны сами наслаждаться неизмеримо возросшим богатством, они одновременно неспособны и мыслить в пику себе. Не ищите фривольности – это напрасно. Увековечиванию реального различия между верхами и низами способствует то, что это различие как различие между типами сознания по ту и по другую сторону всё более исчезает. Бедным препятствует мыслить дисциплинирование со стороны других, богатым – со стороны самих себя. Сознание господ со всяким духом творит то, что ранее сотворило с религией. Культура для крупной буржуазии становится элементом репрезентации. То, что такой-то человек умен или образован, относится к тому роду качеств, которые делают его выгодным женихом или достойным быть приглашенным в дом, – так же как умение ездить верхом, любовь к природе, обаяние или безупречно сидящий фрак. К познанию они равнодушны. Зачастую эта беззаботная публика так же поглощена повседневными делами, как и мелкие буржуа. Они обустраивают дома, принимают у себя общество, виртуозно раздобывают номера в отеле или билеты на самолет. В остальном же они питаются отбросами европейского иррационализма. Они неуклюже оправдывают собственную враждебность к духу, которая даже в самом мышлении, в независимости от чего бы то ни было данного, сущего чует подрывное начало, причем небезосновательно. Подобно тому, как во времена Ницше филистеры-интеллектуалы верили в прогресс, в непрерывное стремление масс к высокому и в наибольшее счастье для наибольшего числа людей{292}, сегодня они верят, сами того толком не осознавая, в противоположное, в отзыв того, что провозглашалось в 1789 году, в неисправимость человеческой натуры, в антропологическую невозможность счастья – собственно, попросту в то, что рабочим так или иначе живется слишком хорошо. То, что было глубоким позавчера, обратилось в крайнюю банальность сегодня. От Ницше и Бергсона, последних философов, которых восприняло общество, не остается ничего, кроме мутнейшего антиинтеллектуализма во имя природы, истерзанной ее же апологетами. «В Третьем рейхе, – произнесла в 1933 году одна еврейка, жена некоего генерального директора, позже погибшая в Польше, – для меня нет ничего хуже того, что нам теперь не дано больше произносить слово „первозданный“, поскольку его присвоили национал-социалисты». И даже после поражения фашистов дубоватая австрийская помещица, пообщавшись на cocktail party с одним из вождей рабочего движения, который ошибочно считался радикалом, в восхищении его личностью не нашла ничего иного, как остервенело повторять: «И он ведь при этом вовсе не интеллектуал, вовсе не интеллектуал!» Я вспоминаю о том ужасе, который испытал, когда некая юная аристократка сомнительного происхождения, которая едва могла связать два слова по-немецки без преувеличенного иностранного акцента, призналась мне в своих симпатиях к Гитлеру, образ которого представлялся с нею совершенно несовместимым. «О, святая простота, – подумал я тогда, – убереги ее от понимания того, что она собой представляет!» Однако она оказалась умнее меня, ибо того, что она, собственно, собой представляла, более уже не существовало, и классовое сознание, перечеркивая ее индивидуальное определение, способствовало прорыву ее в-себе-бытия, ее социального характера. Люди наверху столь тесно смыкают свои ряды, что возможность субъективного отклонения исчезает и различий не найти более нигде, кроме как в особом крое вечернего платья.

121. Реквием по Одетте{293}. Англомания высших кругов континентальной Европы проистекает из того, что на острове феодальные практики, которые должны были бы выступать как самодостаточные, превращаются в ритуал. Культура там утверждает себя не как отдельная сфера объективного духа, не как причастность к искусству или философии, а как форма эмпирического существования. High life хочет быть красивой жизнью. Она доставляет тем, кто в ней участвует, идеологическое удовольствие. За счет того, что организация собственного существования становится задачей, в которой следует соблюдать определенные правила игры, искусственно сохранять стиль, соблюдать тонкий баланс между корректностью и независимостью, само бытие предстает осмысленным, что успокаивает нечистую совесть общественно избыточных людей. Неотъемлемое требование делать и говорить то, что точно соответствует статусу и ситуации, нуждается в своего рода моральном effort[75]. Люди всячески усложняют себе задачу быть теми, кто они есть, и верят, что таким образом соответствуют патриархальному noblesse oblige[76]. Одновременно перенос культуры с ее объективных проявлений на непосредственную жизнь освобождает их от риска, что их собственная непосредственность испытает потрясение под воздействием духа. Дух они отвергают как нечто портящее игру выработанного стиля, как нечто безвкусное, однако отвергают его не с постыдной грубостью остэльбского юнкера{294}, а исходя из столь же, так сказать, духовного критерия – эстетизации повседневного. Отсюда возникает лестная иллюзия на то, что удалось избежать разделения на надстройку и базис, на культуру и живую действительность. Однако ритуал этот, при всем аристократическом манерничаньи, переходит в позднебуржуазную привычку гипостазировать как смысл исполнение того, что само по себе лишено смысла, и низводить дух до удвоения того, что и так наличествует. Норма, которой следуют, вымышлена, ее общественные предпосылки, равно как и ее образец – придворный церемониал – исчезли, и признают ее не потому, что ощущают ее на опыте как обязательную, а с целью легитимации того порядка, от нелегитимности которого получают преимущества. Пруст ведь тоже с неподкупностью падкого на соблазны отмечал, что англомания и культ формализованного поведения обнаруживаются в меньшей степени у аристократов и в большей – у тех, кто стремится наверх: от сноба до парвеню всего один шаг. Отсюда – родственность снобизма и югендстиля, этой попытки класса, определяемого обменом, представить себя в образе свободной от отношений обмена, как бы растительной красоты. То, что жизнь, сама себя превращающая в некое мероприятие, не представляет собой чего-то большего, чем жизнь, проявляется в скуке cocktail parties и приглашений за город на уик-энд, в скуке игры в символичный для всех этих кругов гольф и организации social affairs[77] – привилегий, от которых никто на самом деле не получает удовольствия и с помощью которых привилегированные лишь обманывают самих себя в отношении того, насколько в несчастливом целом даже им недостает возможности радоваться. На нынешней стадии красивая жизнь редуцируется до состояния того, в качестве чего Веблен рассматривал ее на протяжении веков, – до демонстративного потребления{295}, до простой принадлежности к этой жизни; красивый парк не доставляет больше никакого удовольствия, кроме разве что удовольствия от окруженности высокой стеной, к которой носом прилипли те, кто снаружи. По высшим кругам, чья испорченность и без того неудержимо демократизируется, можно отчетливо опознать то, что давно уже свойственно обществу: жизнь стала идеологией собственного отсутствия.

122. Монограммы. «Odi profanum vulgus et arceo»[78], – произнес сын вольноотпущенника.

В отношении очень злых людей совершенно невозможно себе представить, что они смертны.

Говорить «мы» и иметь в виду «я» – одно из самых изощренных оскорблений.

Выражения «мне приснилось» и «я видел сон» разделяет целая вечность. Но какое из них более истинно? Сколь мала вероятность того, что сон ниспосылают духи, столь же мала и вероятность того, что грезы порождает «я».

Накануне дня рождения восьмидесятипятилетнего старика, обеспеченного во всех отношениях, я во сне задал себе вопрос, что же я мог бы ему подарить, чтобы действительно доставить ему радость, и тут же сам на этот вопрос ответил: путеводитель по царству мертвых.

То, что Лепорелло жалуется на скудную пищу и жалкую плату{296}, позволяет усомниться в существовании Дон Жуана.

В раннем детстве я увидел, как на улице убирают первый снег люди в легкой и поношенной одежде. На мой вопрос мне ответили, что это безработные, которых привлекли к этому занятию, чтобы они заработали себе на хлеб. «Так им и надо, – яростно воскликнул я, – пусть себе чистят снег!» – и тут же в растерянности расплакался.

Любовь – это способность распознать схожее в несхожем.

Реклама цирка в Париже перед Второй мировой: «Plus sport que le théâtre, plus vivant que le cinéma»[79].

Вполне возможно, что из фильма, во всем строго соответствующего кодексу Хейса{297}, могло бы выйти выдающееся произведение искусства, но только не в том мире, в котором существует кодекс Хейса.

Верлен: простительный смертный грех.

Возвращение в Брайдсхед Ивлина Во{298}: социализированный снобизм.

Цилле{299} шлепает бедность по попе.

Шелер: le boudoir dans la philosophie[80].

В одном из стихотворений Лилиенкрона{300} описывается военная музыка. Поначалу говорится: «Грохочут трубы за углом, / Как в судный день: и звон, гром!», а затем, когда военный оркестр исчезает из виду: «Не скрылся ль пестрый мотылек, / Чинг-бум! За поворотом?» Поэтическая философия истории насилия – со Страшным судом в начале и мотыльком в конце.

В стихотворении Тракля Вдоль дороги есть строка: «Долго, скажи, мы в смерти живем?»[81]; у Дойблера в Золотых сонетах: «Сколь истинно, что все мы умерли давно!» Единство экспрессионизма состоит в выражении того, что полностью отчужденные друг от друга люди, в которых уединилась жизнь, тем самым превратились в мертвецов.

Среди литературных форм, к которым обращался Борхардт, есть и вариации на тему народных песен. Сам он остерегается говорить «в народном духе», называя их В духе народа{301}. Однако звучит это как «Во имя закона». Поэт, возрождающий народную поэзию, превращается в прусского полицейского.

Не самая последняя из задач, которые ставятся перед мышлением: поставить все реакционные аргументы, направленные против европейской культуры, на службу прогрессу просвещения.

Истинны лишь те мысли, что сами себя не понимают.

Видя, как старушка подносит вязанку хвороста к его костру, Гус воскликнул: Sancta simplicitas![82] Однако как обстоит дело с основанием для его самопожертвования, с Тайной вечерей в обоих ее обличьях?{302} Всякая рефлексия предстает наивной перед лицом рефлексии более высокой, и ничто не просто, поскольку всё становится простым на безутешной траектории забвения.

Ты любим лишь тогда, когда можешь позволить себе проявить слабость, не провоцируя в ответ силу.

123. Недобрый товарищ{303}. Собственно, мне следовало бы уметь вывести корни фашизма из собственных детских воспоминаний. Словно завоеватель, посылающий отряды в самые отдаленные провинции, фашизм направил туда своих посланцев задолго до того, как вторгся сам: и это были мои товарищи по школьной скамье. Если буржуазия с незапамятных времен лелеет мечту о дикой народной общности, об угнетении всех всеми, то дети, имена у которых уже были Хорст и Юрген, а фамилии – Бергенрот, Боюнга и Экхардт{304}, трагически разыграли ее еще до того, как взрослые исторически созрели, чтобы претворить ее в действительность. Я чувствовал мощь того страшного образа, к которому они стремились, столь отчетливо, что всякое счастье после этого казалось мне преходящим и заимствованным. И хотя грянувший Третий рейх опередил мое политическое суждение, он не был неожиданностью для моей бессознательной готовности к страху. Столь близко затронули меня все проявления перманентной катастрофы, столь неизгладимо были впечатаны в меня памятные знаки немецкого пробуждения, что все их я узнал в чертах гитлеровской диктатуры, и довольно часто в моем глупом ужасе мне представлялось, будто тотальное специально было задумано против меня, чтобы всё же причинить мне всё то, чего мне до поры до времени, в моем детстве, на пороге становления этого государства, удавалось избегать. Пятеро патриотов, набросившиеся на одного-единственного школьного товарища, избившие его, а когда он пожаловался учителю, объявившие его предателем класса, – разве это не те же люди, которые потом пытали заключенных, чтобы обвинить во лжи иностранцев, говоривших о пытках заключенных? Разве не они, ликовавшие, когда первый ученик ошибался во время ответа, потом, растерянно ухмыляясь, стояли вокруг лагерника-еврея и потешались, когда тот слишком уж неумело пытался повеситься? Те, кто не умели толком построить фразу, но при этом любую фразу, произнесенную мной, считали слишком длинной, – разве не они ликвидировали немецкую литературу и заменили ее собственными словесами?{305} Некоторые из них навешивали себе на грудь загадочные значки и хотели стать морскими офицерами в глубине страны, которая уже давно не имела никакого морского флота: они назвали себя штурмбанфюрерами и штандартенфюрерами, легитимистами нелегитимности. Подавленные интеллигенты, которые добивались в учебе столь же скромных успехов, каких при либерализме добиваются умельцы-рукодельники, не имеющие связей, те, что, ублажая родителей, усердно выпиливали лобзиком или даже для собственного удовольствия в долгие послеполуденные часы чертили цветными чернилами запутанные чертежи, – все они пособляли своим усердием ужасам Третьего рейха – и теперь вновь оказываются обмануты. А те, кто постоянно и упорно препирался с учителем и, как обычно говорилось, мешал уроку, но с первого дня, даже с первого часа после получения аттестата примкнули к союзу «взрослых мужчин», сидя с теми же учителями за тем же столом и распивая то же пиво, – они были призваны следовать за вождями, эти бунтари, в чьем нетерпеливом ударе кулаком по столу уже слышались отзвуки обожествления господ. Им достаточно было всего-то остаться на второй год, чтобы обогнать тех, кто перешел в следующий класс, и отомстить им. С тех пор как они, амтсвальтеры[83] и кандидаты на смерть, перешли из снов в явь и лишили меня моей прежней жизни и моего языка, мне нет нужды видеть их во сне. Фашизм – это детский кошмар, пришедший к самому себе.

1935

124. Картинка-перевертыш. Почему вопреки историческому развитию, приведшему к олигархии, рабочие всё меньше осознают, что они – рабочие, всё же можно понять на основе некоторых наблюдений. В то время как объективно отношения собственников и производителей к аппарату производства принимают всё более застывшую форму, всё сильнее флуктуирует субъективная классовая принадлежность. Этому потворствует само экономическое развитие. Органический состав капитала требует, как часто отмечали, контроля скорее со стороны технически подкованных людей, чем со стороны владельцев фабрик. Последние были как бы противоположностью живого труда, первые же соответствуют доле машин в капитале. Однако квантификация технических процессов, их членение на мельчайшие операции, по большей части не зависящие от образования и опыта, в существенной мере превращает экспертный статус этих «руководителей нового стиля» в чистую иллюзию, за которой скрывается привилегия быть допущенным к власти. Тот факт, что техническое развитие достигло уровня, который в принципе позволяет любому человеку выполнять любую функцию, – этот имманентно-социалистический элемент прогресса в позднем индустриальном обществе превращается в пародию. Принадлежность к элите предстает достижимой каждому. Нужно лишь дождаться, когда тебя примут. Пригодны те, кто схож с нею: в либидинозности всей своей возни, в здоровом технократическом настрое, наконец – в бодрости и оптимизме реальной политики{306}. Они эксперты только в области контроля. То, что на это способен каждый, не лишило экспертов их роли, а привело к тому, что теперь на эту роль может быть взят любой. Предпочитают того, кто лучше других сможет встроиться. Понятно, что избранных остается всё меньше, однако достаточно самой структурной возможности, чтобы успешно поддерживать иллюзию равных возможностей для всех в той системе, которая элиминировала свободную конкуренцию, жившую этой иллюзией. То, что технические средства могли бы позволить достигнуть состояния, при котором не существовало бы привилегий, все, в том числе и те, кто находится в тени, склонны рассматривать как заслугу тех самых общественных отношений, которые этому препятствуют. В целом субъективная классовая принадлежность ныне обнаруживает мобильность, которая позволяет забыть о застылости самого экономического устройства: представляется, что застылое всегда можно подвинуть. Даже то, что единичный человек бессилен заранее просчитать свою экономическую судьбу, вносит свой вклад в подобную утешительную мобильность. Крах обусловливается не отсутствием у человека старательности, а непрозрачной иерархической структурой, в которой никому не дано чувствовать себя в безопасности, даже самым верхам: все равны перед лицом угрозы. Если в самом успешном и популярном фильме года{307} летчик-герой возвращается с войны, чтобы, став drugstore jerk[84], сносить издевки карикатурных мелких буржуа, то подобная картина не только удовлетворяет бессознательную тягу зрителей к злорадству, но и вдобавок укрепляет их в сознании того, что все люди действительно братья. Крайняя несправедливость оборачивается обманчивой картиной справедливости, утрата людьми их квалификации – картиной их равенства. Перед социологами, однако, встает мрачный и парадоксальный вопрос: где же пролетариат?

125. Olet[85]. В Европе добуржуазное прошлое продолжает жить в чувстве стыда, испытываемом при получении платы за личные услуги или одолжения. Новый Свет такого стыда уже не знает. И пускай в Старом Свете тоже никто ничего не делал задаром, но именно сознание этого и ранило. Конечно, благородство, которое само проистекает всего-навсего из монополии на землю, – не что иное, как идеология. Но оно всё же достаточно глубоко укоренилось в характере людей, чтобы не дать их шеям сломаться под тяжестью рыночного ярма. Правящие круги в Германии вплоть до середины ХХ столетия презирали иные способы зарабатывания денег, кроме как за счет привилегий или контроля над производством. Денежное вознаграждение художников или ученых – то, против чего сами они яростнее всего протестовали, – воспринималось как нечто презренное; и домашний учитель Гёльдерлин, и концертирующий пианист Лист вкусили эту долю, что затем обратилось в их противостояние господствующему сознанию. Вплоть до наших дней принадлежность человека к высшему или низшему классу определялась, грубо говоря, тем, брал он деньги или нет. Порой гордыня оборачивалась сознательной критикой. В европейском высшем обществе любой ребенок заливался краской стыда, когда кто-нибудь из родственников дарил ему деньги, и хотя преобладающая сила буржуазной утилитарности пресекала подобную реакцию и с лихвой компенсировала ее, всё же людей продолжало терзать сомнение: неужто человек создан всего лишь для товарообмена? Остатки прежнего служили в европейском сознании закваской нового. В Америке же, напротив, никто из детей, даже весьма обеспеченных родителей, не испытывает комплексов по поводу того, чтобы заработать несколько центов, разнося газеты, и подобное отсутствие неловкости отложилось и в габитусе взрослых. Поэтому неосведомленный европеец легко принимает всех американцев без азбора за людей, лишенных собственного достоинства, готовых услужить за деньги, – равно как и, наоборот, американцы склонны считать европейцев людьми без определенных занятий, корчащими из себя принцев. Самоочевидность максимы о том, что труд не унижает человека, простодушное отсутствие какого-либо снобизма по отношению к тому, что с феодальной точки зрения видится как бесчестие рыночных отношений, демократичность нацеленности на зарабатывание денег способствуют сохранению того, что целиком антидемократично: экономической несправедливости, человеческого унижения. Никому не приходит в голову, что могут существовать какие-то услуги, которые невозможно выразить в меновой стоимости. Это – реальная предпосылка торжества того субъективного разума, который неспособен даже помыслить нечто истинное, что было бы обязывающим само по себе, и воспринимает всё истинное единственно лишь как сущее для других, как обмениваемое. Если там идеологией была гордость, то здесь в статус идеологии возведено обслуживание клиента. Это касается и производных объективного духа. Непосредственная личная выгода, приобретаемая в процессе обмена, – то, что, стало быть, субъективно наиболее ограниченно, – пресекает всякое субъективное выражение. Возможность реализации – априорное условие последовательного производства товаров, удовлетворяющих требованиям рынка – уже и вовсе не допускает возникновения спонтанной потребности в субъективном выражении или в самой вещи. Даже с наибольшими усилиями произведенные и распределенные культурные продукты вторят, пусть и вследствие непроницаемой машинерии, манере трактирного музыканта, который, играя тем, кто платит, их любимую мелодию, бросает взгляды на блюдечко рядом с пианино. Бюджет индустрии культуры исчисляется миллиардами, однако канон, на котором строятся оказываемые ею услуги, – это чаевые. Чрезмерный лоск и гигиеническая чистота индустриализированной культуры – единственный рудимент упомянутого стыда, чарующий образ, сравнимый с фраками старших менеджеров отеля, которым в нежелании никоим образом походить на кельнеров удается перещеголять в элегантности аристократов – что, опять-таки, выдает в них кельнеров.

126. IQ. Формы поведения, соответствующие самому прогрессивному на текущий момент уровню технического развития, не ограничиваются сферами, в которых в них действительно есть нужда. Так, мышление подчиняется общественному контролю производственных показателей не только там, где этот контроль навязывается ему стандартами профессии, но подстраивается под него всё целиком. Поскольку мысль всё более и более обращается в решение поставленных задач, то и с непоставленными она обращается по той же схеме. Мысль, утратившая автономию, более не решается свободно постигать действительное ради него самого. В плену почтительной иллюзии мысль оставляет это тем, кто наиболее высокооплачиваем, и ради этого сама себя делает измеримой. Мышление уже изнутри себя самого принимает такой оборот, словно оно должно постоянно доказывать свою пригодность. Даже там, где ничего не надо разгадывать, оно превращается в тренировку перед какими-либо предстоящими упражнениями. Оно относится к своим предметам как всего-навсего к препятствиям, как к постоянной проверке, в хорошей ли оно форме. Размышления, которые ставят целью ответственно подойти к самой сути дела и тем самым быть ответственными перед самими собой, вызывают подозрения в том, что они не что иное, как тщеславное, бессмысленное, асоциальное самоудовлетворение. Как у неопозитивистов познание расщепляется на нагромождение эмпирических фактов и логический формализм, так и духовная деятельность того, кто словно создан для исповедания единой науки{308}, полярно распадается на перечень уже известного и то, что призвано испытать его мыслительные способности: любая мысль оборачивается для них викториной с целью проверить либо их информированность, либо пригодность. Правильные ответы должны быть где-то уже записаны. Инструментализм – новейшая версия прагматизма – это давно уже не только вопрос о применении мышления, но априорное основание самой его формы. Если оппозиционно настроенные интеллектуалы хотят представить себе содержание социума иначе, за пределами этого зачарованного круга, то на них оказывает парализующее действие форма их собственного сознания, которая заранее смоделирована в соответствии с потребностями данного социума. По мере того как мысль разучилась мыслить себя саму, она одновременно превратилась в инстанцию абсолютного контроля за собой. Теперь мыслить – это не что иное, как каждый миг неусыпно следить за тем, можешь ли ты еще и мыслить. Отсюда проистекает подавленность всякого кажущегося независимым духовного производства, как художественного, так не в меньшей степени и теоретического. Обобществление духа держит дух под колпаком, во власти чар, под стеклом до тех пор, пока само общество несвободно. Если прежде мышление интернализировало отдельные продиктованные извне обязанности, то сегодня оно впитало свою собственную интеграцию во всеохватный аппарат и из-за этого гибнет – еще до того, как его настигнет экономический и политический приговор.

127. Wishful thinking[86]. Интеллект – это моральная категория. Разделение разума и чувств, делающее возможным оправдание дурака и провозглашение его блаженным, гипостазирует исторически сложившееся расщепление человека на функции. В похвале простоте слышен отзвук беспокойства о том, чтобы разъединенные качества никоим образом не соединились друг с другом и не свергли чудовище. Двустишие Гёльдерлина гласит: «Сердце имея и ум, проявляй либо то, либо это, / Вместе выкажешь их, вместе тебя проклянут»{309}. Поношение ограниченного рассудка по сравнению с бесконечным – но именно поэтому и непостижимым для конечного субъекта – разумом, которое эхом отдается в философии, вопреки своей критической правоте звучит как «Вперед всего, дитя мое, будь верным, честным будь…»{310} Когда Гегель демонстрирует рассудку его глупость, он при этом не просто устанавливает меру неистинности изолированного определения рефлексии, позитивизма, как его ни назови, но и становится совиновным в запрете мыслить, урезает негативную работу понятия, на выполнение которой претендует сам метод, и на пике спекулятивной мысли призывает протестантского пастора, который заклинает свою паству, чтобы она вместо того, чтобы довериться слабому свету негативной работы понятия, оставалась стадом. Философии, скорее, следовало бы выявить в противопоставлении чувства и рассудка их единство – единство моральное. Интеллект как сила суждения в осуществлении оного противится изначально данному, одновременно выражая его. Способность к суждению, ограждающему себя от позывов влечения, отдает должное влечению как раз за счет противодействия давлению общества. Сила способности суждения измеряется прочностью «я». Однако тем самым она измеряется и той динамикой влечений, которую разделение труда души передоверяет чувству. Инстинкт – воля к стойкости – есть чувственный импликат логики. Когда в ней выносящий суждение субъект забывает о себе, проявляя свою неподкупность, он одерживает свои победы. В противовес этому – подобно тому как в ближайшем своем окружении люди проявляют глупость там, где начинается их собственный интерес, и затем обращают свой ресентимент против того, чего они не желают понимать, потому что поняли бы всё слишком хорошо, – всемирная глупость, которая не дает современному миру разглядеть сумасбродность собственного устройства, есть продукт несублимированного, неснятого интереса господствующего класса. Преходящий по своему характеру, и всё же неостановимый, этот интерес застывает до состояния анонимной схемы исторического процесса. Этому соответствуют глупость и закоснелость единичного человека: неспособность сознательно объединить власть предрассудков и дело. Этой неспособности регулярно сопутствует моральная неполноценность, нехватка автономии и ответственности, в то время как столь многое верно в утверждении сократовского рационализма о том, что по-настоящему умного человека, мысли которого направлены на предмет, а не кружат формалистически внутри себя самих, едва ли можно представить человеком злым. Ибо мотивация к свершению зла, слепая ограниченность случайностью самости, склонна раствориться в медиуме мысли. Положение Шелера о том, что всякое познание основано на любви{311}, было ложным, поскольку он непосредственно требовал проявления любви к созерцаемому. Однако оно могло бы обернуться истиной, если бы любовь подвигала к уничтожению всякой иллюзии непосредственности и тем самым занимала бы непримиримую позицию по отношению к предмету познания. Противостоять отъединению мысли не способен ни синтез отчужденных друг от друга областей психики, ни терапевтическое подмешивание к ratio иррациональной закваски, а лишь направление самоосознания на элемент желания, который антитетически конституирует мышление как мышление. Лишь когда этот элемент будет начисто, без гетерономного остатка, растворен до объективности мысли, он подвигнет к утопии.

128. Регрессии. Мое самое первое воспоминание о Брамсе, и наверняка не только мое, связано с его песней Добрый вечер, доброй ночи!{312} Тогда я совершенно неправильно понял текст: я не знал, что слово Näglein[87] означает «сирень», а в некоторых местностях – «гвоздика», и представлял себе гвóздики, вроде шпилек, которыми плотно зашпилена занавесь перед кроваткой с балдахином – моей кроваткой, – так что ребенок, защищенный в своем темном уголке от малейшего лучика света, мог, не пугаясь, спать сколько угодно – пока корова золотом не опростается, как говорят в Гессене. Насколько же проигрывают цветы по сравнению с нежностью этих занавесей. Ничто столь уверенно не гарантирует нам незамутненную ясность света, как лишенная сознания темнота; ничто так не ручается за то, чем мы могли бы когда-нибудь стать, как мечта о том, чтобы нам никогда не родиться.

«Спи, всюду покой, / Глазки закрой, / Слушай, как дождь стучит, / Как соседский пес ворчит. / Песик попрошайку схватит, / Разорвет на нищем платье, / Нищий за ворота ногой. / Спи, всюду покой». Первая строфа Колыбельной Тауберта пугает ребенка. И всё же две ее последние строчки сулят блаженный сон, обещая мир и покой. Наступление мира, однако, не целиком обязано буржуазной жесткости, умиротворению от того, что вторгшегося удалось прогнать. Устало вслушивающийся ребенок уже почти позабыл об изгнании чужака, который на картинке в Песеннике Шотта{313} похож на еврея, и на строчке «Нищий за ворота ногой» ребенок уже смутно предчувствует покой, свободный от страдания других. До тех пор, пока существует нищий, говорится в одном из фрагментов Беньямина{314}, будет существовать и миф; лишь с исчезновением последнего нищего миф будет примирен. Но не будет ли тогда само насилие так же забыто, как забывается оно в сумеречном засыпании ребенка? Не исправит ли, в конце концов, исчезновение нищего всё то, что ему когда-либо причинили и что невозможно исправить? Не кроется ли и вовсе в этом преследовании людьми, которые вместе с собачкой натравливают на слабых всю природу, надежда на то, что будет стерт последний след преследования, которое само есть часть природного? Не нашел бы нищий, выгнанный за ворота цивилизации, укрытие на своей родине, освобожденной от земных пут? «Глазки пусть твои уснут, / Нищий обретет приют!»

С тех пор, как я могу размышлять, меня очень радует песня Между горой и глубокой лощиной о двух зайцах, которые мирно щипали траву, а потом их застрелил охотник, но когда они сообразили, что еще живы, то убежали прочь. Однако лишь много позже я понял содержащийся в ней урок: разум может выстоять лишь в состоянии отчаяния или избытка чувств; чтобы не пасть жертвой объективного сумасшествия, требуется абсурд. Надо поступать так, как два этих зайца: когда раздастся выстрел, понарошку прикинуться мертвым, затем собраться и прийти в чувство, а если еще хватит духу, то бежать прочь. Сила бояться и сила радоваться суть одно и то же: безграничная, до самозабвения разросшаяся открытость опыту, в котором жертва вновь находит себя. Чем было бы счастье, если бы не мерило себя неизмеримой печалью сущего? Ибо нарушен ход вещей. Тот, кто старается осторожно к нему подладиться, тем самым делается участником безумия, в то время как лишь человек эксцентричный был бы в состоянии выстоять и остановить безрассудство. Лишь ему позволено было бы осознать иллюзорность беды, «недействительность отчаяния»{315}, и постичь не только то, что он еще жив, но и что еще есть жизнь. Хитрость лишившихся чувств зайцев спасает вместе с ними даже охотника, умыкая у него его вину.

129. Служение клиенту. Культурная индустрия лицемерно заявляет, что ориентируется на потребителя и поставляет ему то, чего он желает. Однако в то время как она решительно отвергает всякую мысль о собственной автономии и объявляет своих жертв судьями, ее скрытое самовластье превосходит любые эксцессы автономного искусства. Культурная индустрия не столько приспосабливается к реакциям клиентов, сколько придумывает эти реакции. Она приучает их к этим реакциям, ведя себя так, словно она сама – клиент. Может возникнуть подозрение, что всё приспосабливание, которому она якобы тоже подчиняется, является идеологией; люди стремились бы сравняться с другими и с целым тем больше, чем сильнее они ищут того, чтобы благодаря гипертрофированному равенству, клятвенному заверению в социальном бессилии приобщиться к власти и саботировать равенство. «Музыка слушает за слушателя»{316}, и кинофильм в масштабе промышленного треста воспроизводит отвратительную уловку взрослых, которые, когда они что-нибудь вдалбливают детям, обрушивают на них, одариваемых взрослой мудростью, поток слов, которые вполне сгодились бы, если бы только дети сами их употребляли, и старшие совершают это в большинстве случаев сомнительное подношение именно с тем причмокивающим восхищением, которое хотят вызвать у детей. Культурная индустрия ориентирована на миметическую регрессию, на манипулирование вытесненными импульсами подражания. При этом она пользуется методом упреждения зрительского подражания ей самой и выдачи согласия, которое она намерена вызвать, за согласие уже существующее. У нее это тем лучше получается, чем больше она в условиях стабильной системы в самом деле может на это согласие рассчитывать, и скорее должна его ритуально воспроизвести, чем собственно вызвать. Ее продукт – это вовсе не стимул, а модель способов реагирования на неналичествующие раздражители. Отсюда в кино восторженная музыкальная тема, дурацкий птичий язык, подмигивающая народность; даже первые кадры, снятые крупным планом, словно бы кричат: «Как красиво!» С помощью этого приема машина культуры приближается к зрителю так же близко, как снятый фронтально скорый поезд в самый напряженный момент ленты. Однако интонация любого фильма при этом похожа на интонацию ведьмы, с отвратительным бормотанием потчующей маленького мальчика, которого она собирается заколдовать или съесть: «Хорош супчик, вкусен супчик? Кушай на здоровьице, на здоровьице». В искусстве эту магию у кухонного очага изобрел Вагнер, языковая интимность и музыкальные приправы которого неизменно сдабривают сами себя, и одновременно он со свойственным гениальности навязчивым стремлением сознаться продемонстрировал всю процедуру в той сцене из Кольца Нибелунга, где Миме предлагает Зигфриду утолить жажду отравленным напитком. Кто, однако, отрубит монстру голову, когда монстр этот, белокурый и пышноволосый, сам давно лежит под липой?{317}

130. Серое и серое. Культурной индустрии и нечистая совесть не помеха. Дух ее настолько объективен, что он бьет по лицу своих собственных субъектов, и эти субъекты, все ее агенты, в курсе дела, и они стараются дистанцироваться от безобразия, которое сами устраивают, за счет ментальных оговорок. Признание в том, что фильмы распространяют идеологию, само по себе уже является распространенной идеологией. Ей находят административное применение в жестком различии между синтетическими дневными грезами, этим средством бегства (escape) от обыденности, с одной стороны, и доброжелательной продукцией, которая побуждает к правильному социальному поведению, несет в себе сообщение (conveying a message), с другой. Мгновенное отнесение фильма к escape или к message свидетельствует о неистинности обоих типов. Насмешка над escape, стандартизированное возмущение поверхностностью – не что иное, как жалкий отзвук укорененного этоса, ополчающегося на господствующую практику за то, что сам не причастен к ней. Фильмы типа escape не потому столь отвратительны, что они отворачиваются от изнуренного существования, а потому, что они делают это недостаточно энергично, поскольку сами столь же изнурены тем, что удовлетворение, иллюзию которого они создают, совпадает с позором реальности, с провалом. В мечтах нет мечты. Как герои цветного кино ни на секунду не позволяют забыть о том, что они – нормальные люди, типизированные лица знаменитостей и капиталовложения, так и под тонкой позолотой схематически сработанной фантастики недвусмысленно вырисовывается скелет киноонтологии, вся навязанная иерархия ценностей, канон нежелательного и достойного подражания. Ничто не практично более, чем escape, ничто не связано с кинопроизводством более тесными узами: зрителя насильно уводят в дальнюю даль лишь для того, чтобы на расстоянии вдолбить в его сознание законы эмпиристского проживания жизни – так, чтобы не было возможности эмпирически уклониться. Это самое escape полно message. Так же выглядит и противоположный случай – message, желающий сбежать от бегства. Он овеществляет сопротивление овеществлению. Стоит только послушать восторженные похвалы специалистов, мол, это прекрасное экранное произведение наряду с иными достоинствами обладает и нравственным содержанием, причем произносится это в том же тоне, что и похвала миловидной актрисе: кроме своей миловидности она-де обладает и personality. Исполнительные продюсеры, посовещавшись, могли бы спокойно решить, что наряду с куда более затратной толпой статистов в фильмы типа escape следовало бы включить и идеал наподобие «Прав будь, человек, милостив и добр»{318}. Будучи отделенным от имманентной логики образа, логики сути, идеал сам становится логикой, которую можно извлечь из запасников, и тем самым она всегда под рукой и одновременно ничтожна, словно реформа неполадок, которые можно устранить, преображенное социальное обеспечение. Наиболее охотно эти продюсеры трубят о возвращении к здоровой жизни пьяниц, даже самому убогому экстазу которых они завидуют. Представляя окостеневающее за счет следования анонимным законам общество так, словно достаточно одной доброй воли, чтобы его исправить, они защищают общество даже тогда, когда в открытую на него нападают. Создается иллюзия своего рода народного фронта всех справедливо мыслящих людей. Практический дух message, уверенная демонстрация того, как можно сделать лучше, заключает пакт с системой в отношении этой иллюзии, будто совокупный общественный субъект, которого как такового в настоящее время не существует, всё может привести в порядок, если только вместе сесть и прояснить, в чем корень всех бед. Все чувствуют себя вольготно там, где можно проявить себя с таким усердием. Message становится escape: тот, кто усердствует при уборке дома, в котором живет, забывает, на каком основании этот дом построен. То, что всерьез было бы escape, – воплощенное в экранном образе отвращение к целому вплоть до формальных его составляющих – могло бы обернуться message, не произнося его вслух, и притом как раз благодаря упорному воздержанию от подобного предложения.

131. Волк в образе бабушки. Самым сильным аргументом апологетов кино является самый грубый – его массовое потребление. Они объявляют его, радикальный инструмент культурной индустрии, народным искусством. Независимость от норм автономного произведения искусства призвана освободить кино от эстетической ответственности, масштабы которой по отношению к нему показали себя реакционными, равно как и, в реальности, все стремления его художественно облагородить предстают неудачными, педалированными, не попадающими в шаблон – чем-то вроде импортного товара для ценителей. Чем больше кино претендует на то, чтобы быть искусством, тем больше оно уподобляется мишуре. Протагонисты могут указать на это и к тому же еще, выступая в роли критиков искренности, перешедшей между тем в разряд китча, предстать со своим грубым материальным китчем в качестве авангардистов. Стоит только ступить на подобную почву, и они, усиленные техническим опытом и близостью к материалу, покажутся практически неотразимыми. Мол, кино – вовсе не массовое искусство, им лишь манипулируют с целью обмана масс? Но ведь говорится, что желания публики неотвратимо завладели рынком; что одно только коллективное производство уже гарантирует коллективную сущность; что лишь оторванность от жизни позволяет предположить в продюсерах хитрых кукловодов; что большинство из них, конечно, бесталанны, однако там, где собираются вместе истинные дарования, кино может получиться удачным вопреки всем ограничениям системы. Вкус масс, которому подчиняется кино, – вовсе не вкус масс, он им навязан? Однако глупо-де было бы говорить о каком-либо ином массовом вкусе, чем тот, которым уже обладают массы, и всё, что когда-либо звалось народным искусством, всегда отражало господство. В соответствии с подобной логикой лишь в компетентном приспосабливании производства к имеющимся потребностям, а не в оглядке на некую утопическую аудиторию может обрести выражение безымянная всеобщая воля. Считается, что кино напичкано ложью стереотипов? Но стереотипы – это сущность народного искусства, в сказках говорится о принцах-спасителях и о дьяволе, а в фильме – о герое и о подлеце, и даже сама варварская жестокость, с которой мир разделяют на доброе и злое, составляет то общее, что есть у кино и у самых возвышенных сказок, в которых мачеху заставляют танцевать до смерти в раскаленных железных башмаках.

На все эти аргументы можно было бы возразить, лишь оценив основные понятия, служащие предпосылкой для апологетов кино. Плохие фильмы нельзя отнести лишь на счет некомпетентности: самого одаренного человека кинопроизводство ломает, и причиной тому, что в кино наблюдается приток бездарностей, является избирательное сродство между ложью и обманщиком. Тупость есть вещь объективная; улучшение личного состава не приведет к созданию народного искусства. Его идея сложилась в аграрных условиях или в условиях простого товарного хозяйства. Подобные отношения и персонажи, их выражающие, – это господа и слуги, те, кто получает выгоду, и те, кто терпит ущерб, но в непосредственной, еще не полностью овеществленной форме. Хотя эти отношения и не меньше пронизаны классовыми различиями, чем в позднем индустриальном обществе, однако их участники еще не охвачены тотальной структурой, которая сперва низводит единичных субъектов до всего лишь «моментов», чтобы затем объединить их, бессильных и изолированных, в коллектив. То, что народа больше нет, вовсе не значит, что массы, как провозглашали романтики, еще хуже. Скорее, как раз лишь в новой, радикально отчужденной форме общества проявляется неистинность формы прежней. Сама она навлекает подозрения именно на те черты индустрии культуры, которые выдает за наследие народного искусства. Кино имеет силу обратного воздействия: его оптимистический ужас обнаруживает в сказке то, что издавна служило несправедливости, и позволяет в наказанных злодеях проявиться чертам тех, кого осуждает интегральное общество и осудить которых издавна было мечтой обобществления. Поэтому отмирание индивидуалистского искусства – не оправдание того искусства, которое ведет себя, словно его субъект, реагирующий архаически, это естественный субъект, в то время как он – определенно бессознательный синдикат пары крупных фирм. Если даже массы, как потребители, и оказывают на кино влияние, то влияние это столь же абстрактно, как и кассовый сбор, заменивший нюансированные аплодисменты: простой выбор между «да» и «нет» по отношению к предложенному, вовлеченный в диспропорцию между концентрированной властью и рассеянным бессилием. Наконец, то, что в кино учитывается мнение множества экспертов, вплоть до обычных техников, так же неспособно гарантировать его гуманность, как и решение компетентных научных комиссий – гуманность бомб и отравляющих газов.

Несмотря на то, что утонченная болтовня о киноискусстве пристала желающим себя показать писакам, сознательная отсылка к наивности, к давно утвердившейся в мыслях господ неразвитости слуг, больше не работает. Кино, которое сегодня так неотвязно цепляется за людей, словно оно – их неотъемлемая часть, одновременно дальше всего отстоит от их человеческого предназначения, которое могло бы осуществиться со дня на день, и апологетика живет за счет сопротивления тому, чтобы помыслить эту антиномию. То, что люди, делающие кино, никоим образом не интриганы, вовсе не свидетельствует об ином положении вещей. Объективный дух манипуляции еще до всякой им осуществляемой цензуры пробивает себе дорогу посредством обусловливающих опыт правил, оценок ситуации, технических критериев, экономически неизбежных расчетов, всего собственного веса промышленного аппарата, и даже если бы кто-то стал опрашивать массы, они бы лишь отразили в своих ответах ему вездесущность системы. Производители функционируют в ней как субъекты столь же редко, сколь и их работники и клиенты: производители – всего лишь части обретшей самостоятельность машинерии. Однако звучащая по-гегелевски заповедь, мол, массовое искусство должно уважать реальный вкус масс, а не вкус интеллектуалов-негативистов, – это узурпация. Можно четко распознать противопоставленность кино как всеохватной идеологии объективным интересам людей, его тесную переплетенность со status quo прибыльности, его нечистую совесть и обман. Никакая отсылка к фактически наличествующему состоянию сознания не имела бы права вето на узрение, которое выходит за пределы этого состояния сознания посредством постижения его противоречия самому себе и объективным обстоятельствам. Возможно, немецкий профессор-фашист был прав{319}, и даже народные песни, которые действительно были народными, и те, возможно, уже питались опустившимся культурным достоянием высшего слоя общества{320}. Не зря всё народное искусство так хрупко и, подобно кино, «неорганично». Однако между прежней несправедливостью, чей жалобный голос еще слышен там, где она преображается, и отчуждением, которое позиционирует себя как единение и нагло создает иллюзию человеческой близости с помощью громкоговорителей и рекламной психологии, существует разница, подобная той, какая существует между матерью, рассказывающей ребенку, чтобы унять его страх перед демонами, сказку, в которой добро вознаграждается, а зло наказывается, и кинопродуктом, который угрожающе и ярко втирает в глаза и вкладывает в уши зрителям справедливость всякого миропорядка во всякой стране, чтобы заново – и еще более основательно – научить их прежнему страху. Сказочные мечты, что столь усердно апеллируют к ребенку в мужчине, есть не что иное, как инволюция, организованная тотальным просвещением, и там, где эти мечты наиболее доверительно хлопают зрителя по плечу, они наиболее явственно о ней свидетельствуют. Непосредственность, творимая кинофильмами народная общность, выливается в опосредование без остатка, которое людей и всё человеческое столь полно низводит до положения вещей, что их противоположность вещам и даже само заклятие овеществления не могут более осознаваться. Кино удалось осуществить превращение субъектов в социальные функции, так что разницы между ними не видно, и люди, захваченные им полностью, не осознавая больше никакого конфликта, наслаждаются собственным обесчеловечиванием как человечностью, как счастьем, которое дарит теплота. Тотальная взаимосвязанность культурной индустрии, которая ничего не упускает, неотделима от тотального общественного ослепления. Поэтому эта взаимосвязанность так легко расправляется с контраргументами.

132. Пиперовская репродукция{321}. Общество интегрально еще до того, как им начинают тоталитарно управлять. Его организация охватывает, нормирует сознание даже тех, кто его критикует. Интеллектуалы, имеющие наготове все политические аргументы против буржуазной идеологии, также подвергаются процессу стандартизации, который – несмотря на резкий содержательный контраст – настолько сближает их, благодаря их готовности приспосабливаться, с господствующим духом, что их точка зрения становится, по сути, всё более случайной, зависящей всего-навсего от зыбких предпочтений или от их оценки собственных шансов. То, что субъективно им представляется радикальным, объективно до такой степени подчинено отведенному для им подобных сегменту общей схемы, что радикализм опускается до уровня абстрактного престижа, до оправдания того, кто знает, за что и против чего должен нынче выступать интеллектуал. Ценности, которые они выбирают, давно уже признаны, ограничены в своем наборе и зафиксированы в иерархии ценностей в той же степени, что и ценности студенческих корпораций. В то время как они рьяно выступают против официального китча, их умонастроение вынуждено, словно послушный ребенок, обходиться заранее выбранной пищей – клише ненависти к клише. Жилище подобных молодых представителей богемы сродни их духовному домохозяйству. На стене – цветные, обманчиво близкие к оригиналу репродукции знаменитых полотен Ван Гога, например Подсолнухов или Ночной террасы кафе, а на книжной полке – отвар из социализма с психоанализом и толика сексологии для наиболее раскованных с проблемами по части скованности. Здесь же – Пруст в издании Random House (право, перевод Скотта Монкриффа{322} заслуживает лучшей участи): эксклюзив по сниженной цене, уже из-за одного своего внешнего вида – компактно-экономичного варианта omnibus{323}, – насмешка над автором, который в каждой фразе подрывает авторитет расхожих мнений, притом что ныне он, увенчанный лаврами гомосексуал, играет для юнцов ту же роль, что в солидном немецком доме играли книги об освоении Северного полюса и о зверях, населяющих наши леса. Там же – граммофон с Линкольновской кантатой, сочиненной человеком образцового поведения{324}, в которой речь идет в основном о железнодорожных станциях, наряду с фольклором из Оклахомы, которым дóлжно непременно восторгаться, и несколькими пластинками с шумным джазом, при проигрывании которых одновременно чувствуешь себя частью коллектива, испытываешь отвагу и ощущаешь уют. Всякое суждение одобрено друзьями, все аргументы им известны заранее. То, что все продукты культуры, в том числе и те, что не конформны по отношению к ней, инкорпорированы в механизм распределения крупного капитала, что даже в самой развитой стране изделие, которое не несет на себе печати массового производства, уже не имеет почти никаких шансов дойти до читателя, зрителя, слушателя, наперед лишает пищи любое отклоняющееся желание. Даже Кафка становится неотъемлемым атрибутом взятой внаем студии. Сами интеллектуалы уже настолько зациклились на том, что получило одобрение в их изолированной сфере, что не желают более ничего кроме того, что подается им под видом highbrow[88]. Честолюбивые устремления направлены исключительно на то, чтобы разбираться в общепризнанном запасе, угадывать подходящий лозунг. Аутсайдерство посвященных – это иллюзия и банальный простой. Сказать, что они ренегаты, значит оказать им слишком много чести; они носят на лице посредственности очки в роговой оправе со стеклами без диоптрий исключительно для того, чтобы перед самими собой и во всеобщей конкуренции казаться brilliant. Они уже именно таковы. Предзаданное субъективное условие пребывания в оппозиции – ненормированность суждения – отмирает, тогда как оппозиционное манерничанье продолжает существовать как групповой ритуал. Сталину стоит только кашлянуть – и они выбросят Кафку и Ван Гога на свалку.

133. Вклад в историю духа. В моем экземпляре Заратустры, изданном в 1910 году, в конце напечатаны издательские анонсы. Все они без исключения ориентированы на племя читателей Ницше, каковыми их представлял себе Альфред Крёнер{325} из Лейпцига – а он, видно, в этом разбирался. «Идеальные цели жизни Адальберта Свободы{326}. В своем произведении Свобода зажег видный издалека маяк Просвещения, который озаряет ярким светом все проблемы пытливого человеческого духа и четко демонстрирует нам истинные идеалы разума, искусства и культуры. Масштабный, роскошно оформленный труд от начала до конца читается увлекательно, приковывает внимание, пробуждает мысль, поучителен и оказывает стимулирующее воздействие на все подлинно свободные умы, словно закаляющая нервы водная процедура и освежающий горный воздух». Подпись: Человечество. Почти столь же достойно рекомендации, как книги Давида Фридриха Штрауса. «О Заратустре Макса Цербста{327}. Существует два Ницше. Один – это всемирно известный „модный философ“, блестящий литератор и наделенный мощным слогом мастер стиля, о котором все сегодня только и говорят и несколько ложно истолкованных понятий из произведений которого стали сомнительным общим достоянием „образованных“. Другой Ницше – это непостижимый, неисчерпаемый мыслитель и психолог, великий знаток людей и оценщик жизни, обладающий недостижимой мощью духа и силой мысли, и за ним далекое будущее. Два рассуждения, содержащиеся в данной книжице, имеют целью растолковать этого другого Ницше всем проницательным и серьезным людям нашей современности». Право, я в таком случае предпочел бы того, первого. Поскольку другой – это «Философ и благородный человек. К характеристике Фридриха Ницше Меты фон Салис-Маршлинс{328}. Книга захватывает откровенным изложением всех чувств, которые личность Ницше вызвала в душе независимой женщины». Не забудь плетку, как учил Заратустра. Вместо этого предлагается следующее: «Философия радости Макса Цербста. Д-р Макс Цербст опирается на Ницше, однако пытается при этом преодолеть его известную однобокость… Автор не стремится к смелым абстракциям – перед нами скорее гимн, философский гимн радости, который он выдает». Словно студенческие проказы вытворяет. Только никаких однобокостей! Лучше прямиком в атеистические эмпиреи: «Четыре Евангелия. На немецком языке. Введение и примечания д-ра Генриха Шмидта{329}. В противоположность искаженной, многократно переработанной литературной форме, в которой до нас дошли тексты Евангелия, это новое издание возвращается к истокам и может обладать высокой ценностью не только для истинно религиозных людей, но и для тех „антихристиан“, которые ощущают необходимость в социальной работе». Выбор затруднителен, однако можно с успокоением посчитать, что обе элиты так же терпимы друг к другу, как евангелисты-синоптики: «Евангелие о новом человеке (синтез: Ницше и Христос) Карла Мартина. Чудесная, укрепляющая дух книжечка. Всё, что в науке и искусстве современности встало на борьбу с призраками прошлого, пустило корни и расцвело пышным цветом в этом столь юном и одновременно зрелом уме. И примечательно: этот „новый“, совершенно новый человек поит себя и нас самым что ни на есть освежающим напитком из древнего живительного источника: из той, другой спасительной вести, чистейшие звуки которой слышны в Нагорной проповеди… И по форме простота и величие его слов близки тем!» Подпись: Этическая культура. Чудо произошло уже почти лет сорок тому назад – в любом случае, не меньше двадцати лет отделяло его от той поры, когда гений Ницше справедливо решил прервать всякое общение с миром. Однако это ничуть не помогло – вдохновенно неверующие попы и представители той организованной этической культуры, которая позднее в Нью-Йорке подгоняла эмигранток, живших когда-то в достатке, под роль официанток, прибрали к рукам наследие того, кто боялся, не услышал ли кто, как пел он сам себе песнь гондольера{330}. Уже тогда надежда на то, чтобы отправить бутылочную почту в бурный поток вторгающегося варварства, была милой иллюзией: письма отчаяния застряли в иле живительного источника, и ими воспользовалась шайка благородных людей и прочего сброда, переработав их в высокохудожественные, но недорогие настенные украшения. С того момента прогресс коммуникации и в самом деле набрал обороты. Кто, в конце концов, возьмется укорять даже самые свободные умы в том, что они больше не пишут для воображаемых потомков, доверчивость которых, возможно, даже превосходит доверчивость современников, а пишут единственно для мертвого бога?

134. Ошибка Ювенала. Трудно сатиры писать{331}. Не просто потому, что ситуация, которая нуждается в сатире больше, чем когда-либо, насмехается над всеми насмешками. Сама ирония как средство вступила в противоречие с истиной. Ирония изобличает объект, выставляя его тем, за что он сам себя выдает, и меря его собственным в-себе-бытием, не вынося суждения, как бы исключая рассматривающий его субъект. Она метит в отрицательное, сталкивая положительное с его собственной претензией на положительность, – и попадает в цель. Она снимает саму себя, стоит ей только добавить слово интерпретации. Тем самым она предполагает идею само собой разумеющегося (изначально – общественного резонанса). Лишь там, где исходят из предпосылки принудительного консенсуса субъектов, предстает излишней субъективная рефлексия, осуществление понятийного акта. Тому, на чьей стороне смеющиеся, не нужны доказательства. Вследствие этого исторически сатира на протяжении тысячелетий, вплоть до века Вольтера, охотно держала сторону сильных, тех, на кого можно было положиться, кто обладал авторитетом. Часто она выступала в пользу более старых слоев общества, испытывавших угрозу со стороны новейших стадий просвещения и пытавшихся подкрепить свой традиционализм просвещенными средствами: ее неисчерпаемым предметом было падение нравов. Именно поэтому то, что одному поколению представлялось изящным фехтованием, следующему сплошь виделось неуклюжим размахиванием дубиной. В любом случае двуличное одухотворение явления имеет целью представить сатирика занимательным, находящимся на вершине прогресса; в качестве мерила, однако, предстает то, чему угрожает прогресс, – и оно столь серьезно преподносится в качестве действующей идеологии, что совершенно не похожий на других феномен отвергают, не удостаивая его рационального обсуждения, подобающего ему по справедливости. Комедия Аристофана, в которой непристойность призвана разоблачить распутство, была, подобно модернистской laudatio temporis acti, рассчитана на плебс, на который сама же и обрушивала свое злословие. С победой буржуазного класса в христианскую эпоху функция иронии стала более свободной. Она порой переметывалась на сторону угнетенных, особенно там, где их на самом деле никто уже не угнетал. Правда, как пленница собственной формы, авторитарного наследия, она никогда полностью не отказывалась от непритязательного злорадствования. Лишь с упадком буржуазии она сублимировалась до состояния призыва к тем идеям человечества, которые больше не могли примириться ни с существующим порядком, ни с его осознанием. Однако даже эти идеи включали в себя идею само собой разумеющегося: не возникало никакого сомнения в объективно-непосредственной очевидности; ни в одной из своих острот Карл Краус не замирает в нерешительности, гадая, кто приличный человек, а кто подлец, чтó есть дух, а что глупость, что есть язык, а что газета. Силой своего воздействия его фразы обязаны именно такому присутствию духа. Поскольку они в стремительном осознании положения дел не останавливаются ни перед каким вопросом, то и по отношению к себе они не допускают никаких вопросов. Чем решительнее, однако, проза Крауса выставляет свой гуманизм как инвариантный, тем больше она приобретает реставраторские черты. Она клянет коррупцию и декадентство, литераторов и футуристов, не превосходя зелотов естественного состояния духа ни в чем, кроме осознания того, что они дурны. То, что, в конце концов, непримиримость к Гитлеру вылилась в податливость к Шушнигу{332}, свидетельствует не о слабости храбреца, а об антиномии сатиры. Сатира нуждается в том, за что могла бы держаться, и даже тот, кто объявлял себя недовольным всем, склоняется перед ее позитивностью. Даже обличение беспринципного писаки наряду с присущей ему истинностью, с элементом критики содержит и некую долю common sense не терпящего, когда кто-то так пыжится. Ненависть к тому, кто желает казаться чем-то бóльшим, чем он есть на самом деле, заставляет здравый смысл безоговорочно свести такого человека к его фактической природе. Неподкупность по отношению к деланному, к нереализованной и одновременно коммерчески-показной претензии духа срывает маску с тех, кому не удалось сравняться с тем, что предстает их взгляду как более высокое. Это «более высокое» – власть и успех, и за счет того, что с ними не удалось отождествиться, оно само же демонстрирует собственную лживость. Но одновременно и воплощает утопию в глазах подстрекателя: даже поддельные бриллианты сияют бессильной детской мечтой, и мечту эту проклинают с ними заодно, ибо она не сбылась, и словно бы выносят на суд успеха. Всякая сатира слепа к силам, которые высвобождаются в процессе распада. Поэтому-то свершившийся распад и перетягивал на себя силу сатиры. Смех вождей Третьего рейха над эмигрантами и либеральными государственными деятелями, сила которого лишь в его грубости, оказался последним. В невозможности сатиры виноват сегодня не релятивизм ценностей, не отсутствие общеобязательных норм, как того хотелось бы сентиментальности. Нет, само единодушие, формальное априори иронии, стало содержательно универсальным единодушием. Как таковое оно было бы единственно достойным предметом иронии – и оно же одновременно лишает ее почвы под ногами. Ее среда – различие между идеологией и действительностью – исчезла. Идеология капитулирует, сводясь к подтверждению реальности посредством ее простого удвоения. Ирония выражала следующее: нечто утверждает, что оно таково, однако оно вот каково; ныне же мир даже в крайней лжи опирается на то, что всё именно таково, и подобная простая констатация факта совпадает для мира с понятием добра. В скале существующего нет ни одной трещины, за которую мог бы уцепиться иронизирующий. Вдогонку падающему доносится издевательский хохот коварного объекта, который лишил его сил. Жест, подкрепляющий лишенное смысла выражение «Так уж обстоят дела!» – это как раз тот жест, с которым мир обращается к любой своей жертве, и трансцендентальное единодушие, внутренне присущее иронии, становится смехотворным перед лицом реального единодушия тех, на кого она должна была бы нападать. Глубочайшей серьезности тоталитарного общества, вобравшего в себя противостоящую ему инстанцию как беспомощное возражение, в свое время сокрушенное иронией, противостоит одна лишь глубочайшая серьезность – постигнутая истина.

135. Ягнятники. Диктовка не просто удобнее, она не только заставляет сконцентрироваться, но сверх того имеет и предметное преимущество. Диктовка дает писателю возможность на самой ранней стадии производственного процесса примерить на себя позицию критика. То, что он излагает, ни к чему его не обязывает, не является окончательным, это всего лишь материал для обработки – и одновременно, будучи записанным, представляется ему как нечто отчужденное и в определенной мере объективное. Писателю даже не приходится бояться утверждать нечто, что потом всё же изменится, ведь ему не приходится ничего записывать: из чувства ответственности он играет с ответственностью шутку. Риск формулирования вначале принимает безобидный облик как бы походя преподносимого ему журнала учета, а затем – работы над тем, что уже наличествует, так что писатель и вовсе не замечает собственной дерзости. С учетом возросшей до масштабов отчаяния трудности всякого теоретического высказывания подобные уловки благотворны. Это – вспомогательные технические средства диалектического метода, который порождает высказывания с тем, чтобы отозвать их и при этом всё же зафиксировать. Однако тот, кто записывает диктуемое, заслуживает благодарности, если он в нужный момент может всполошить писателя своим возражением, иронией, нервозностью, нетерпеливостью и неуважительностью. Он оттягивает на себя гнев. Гнев отпочковывается от запасов нечистой совести, ведь если этого не произойдет, автор не сможет доверять собственному конструкту, и нечистая совесть будет заставлять его всё упорнее цепляться за якобы непогрешимый текст. Аффект, неблагодарным образом оборачивающийся против назойливого помощника, благотворно очищает отношение к делу.

136. Эксгибиционист. Художники не сублимируют. То, что они не удовлетворяют и не вытесняют свое желание, а превращают его в желанные для социума достижения – собственные произведения, – это психоаналитическая иллюзия; к тому же сегодня все без исключения легитимные произведения искусства социально нежеланны. Скорее, художники проявляют бурные, бегущие свободным потоком и одновременно сталкивающиеся с реальностью, отмеченные неврозом инстинкты. Пожалуй, даже обывательская фантазия об актере или скрипаче как о синтезе комка нервов и сердцееда выглядит более правдивой, чем столь же обывательская идея об экономии влечений, в соответствии с которой счастливцы, отказывающиеся от претворения желания в жизнь, избавляются от него, создавая симфонии и романы. Их участь – это, скорее, истерически утрированная расторможенность в отношении всех мыслимых фобий; нарциссизм, доведенный до границы с паранойей. Они испытывают идиосинкразию к сублимированному. Они непримиримы к эстетам, равнодушны к культурной среде, и в умении жить со вкусом распознают недостаточно выраженную реакцию на тягу к низкому столь же уверенно, как психологи, которые их самих понимают неверно. Их во всем – от писем Моцарта к своей аугсбургской кузине до каламбуров озлобленного концертмейстера – притягивает грубость, глупость, непристойность. Они не вписываются во фрейдистскую теорию, поскольку ей недостает достаточно полного понятия выражения, несмотря на всё ее проникновение в законы функционирования символики сна и невроза. Очевидно, что бесцензурно выраженный импульс влечения и тогда не может считаться вытесненным, когда он уже и вовсе не желает достичь цели, которой не находит. С другой стороны, аналитическое различение моторного – «реального» – и галлюцинаторного удовлетворения связано с различением удовлетворения и неискаженного выражения. Однако выражение не есть галлюцинация. Оно есть видимость по меркам принципа реальности, и оно, возможно, способно его обойти. Однако субъективное никогда не пытается его посредством одержимо, как посредством симптома, заместить собой реальность. Выражение подвергает реальность отрицанию, демонстрируя ей то, что ей не тождественно, однако не отвергает ее; оно смотрит в глаза конфликту, который слепо результирует в симптоме. У выражения остается только то общее с вытеснением, что побуждение в нем оказывается блокировано реальностью. Побуждению этому, как и всей взаимосвязанности опыта, к которой оно принадлежит, отказано в непосредственной коммуникации с объектом. В виде выражения побуждение приходит к нефальсифицированному явлению самого себя и тем самым – в чувственном подражании – к явлению сопротивления. Побуждение столь сильнó, что происходит его модификация в только лишь образ (такова цена его выживания) без нанесения ему увечий по пути вовне. Вместо такой цели, как собственная субъективно-цензорская «обработка», побуждение ставит объективную цель: свое полемическое раскрытие. Это отличает его от сублимации: можно сказать, что каждое удавшееся выражение субъекта – это маленькая победа над игрой сил его собственной психологии. Пафос искусства связан с тем, что оно как раз за счет отступления в сферу воображения отдает должное превосходству реальности – и при этом не опускается до приспособленчества, не продолжает насилия внешнего в деформацию внутреннего. Те, кто способен осуществить подобное, как индивиды все без исключения вынуждены платить за это дорогую цену, беспомощно отстав от собственного выражения, вырвавшегося из тисков их психологии. Однако тем самым они ничуть не меньше, чем их продукты, пробуждают сомнения в причислении произведений искусства к разряду куль турных достижений ex definitione[89]. В рамках общественного устройства ни одно произведение искусства не может избегнуть принадлежности к культуре, однако не существует ни одного, которое бы представляло собой нечто большее, чем декоративно-прикладное искусство, и не отвергало культуру, демонстрируя, что оно-де стало произведением искусства. Искусство столь же враждебно искусству, сколь и сами художники. Отказываясь от цели влечения, оно сохраняет ему верность, срывающую маску с общественного желанного – того, что Фрейд наивно воспевает как сублимацию, которой, вероятно, вообще не существует.

137. Малые скорби, великие песни{333}. Современная массовая культура исторически необходима не просто как последствие охвата всей жизни монструозными предприятиями, а как следствие того, что кажется крайней противоположностью господствующей ныне стандартизации сознания, а именно эстетической субъективации. Правда, чем больше художники погружались вовнутрь, тем успешнее они учились отказываться от инфантильного развлечения, заключавшегося в подражании внешнему. Однако одновременно они благодаря рефлексии над душой всё больше и больше научались распоряжаться самими собой. Эволюция их техники, неизменно предоставлявшая им всё большую свободу и независимость от гетерогенного, привела к своего рода овеществлению, технизации обращенности вовнутрь как таковой. Чем сувереннее выражает себя художник, тем меньше он обязан «быть» тем, что он выражает, и в тем большей мере выражаемое, да даже само содержание субъективности, становится всего лишь функцией производственного процесса. Ницше это ощущал, когда обвинил Вагнера, укротителя выразительности, в лицемерии, не понимая, что при этом речь идет не о психологии, а об исторической тенденции. Однако превращение выразительного потенциала из неуправляемого побуждения в материал для манипуляции одновременно конкретизирует его, делает его пригодным для выставления на обозрение, продаваемым. Лирическую субъективацию у Гейне, к примеру, нельзя рассматривать просто как противоречащую более коммерческим чертам его искусства: продаваемое само по себе есть субъективность, пребывающая в распоряжении у субъективности. Виртуозное использование «шкалы», которой мерят художника начиная с XIX столетия, переходит в журнализм, показушничество, расчет, исходя из своей собственной движущей силы, а не вследствие предательства. Закон развития искусства, равнозначный овладению субъектом и тем самым опредмечиванию субъекта посредством самого себя, означает гибель искусства: враждебность искусству, присущая кино, проводящему административную ревизию всех сюжетов и эмоций, чтобы донести их до зрителя, – вторая стадия овнешнения – проистекает из искусства как растущего господства над внутренней природой. Однако не раз помянутое лицедейство современных художников – их эксгибиционизм – и есть то самое поведение, посредством которого они сами себя выставляют на рынке как товар.

138. Who is who. Лестная убежденность в наивности и чистоте художника или ученого продолжает жить в его склонности объяснять затруднения корыстным интересом, практически-расчетливым умом соперников. Однако, как в случае с любым конструктом, в котором себя воспринимаешь правым, а весь мир – несправедливым, всякое настаивание на собственной значимости имеет тенденцию к тому, чтобы как раз оправдывать мир в себе, и точно так же обстоит дело с антитезой чистоты воли и хитрости. Обдуманно, следуя сотне политических и тактических соображений, осторожно и недоверчиво ведет себя сегодня именно тот интеллектуальный аутсайдер, который знает, чего ему ждать. А вот конформисты, чье царствие давно уже перешло партийные границы и образовало жизненное пространство, более не нуждаются в расчете, на который их считали способными. Они столь надежно преданы правилам игры разума, их интересы настолько само собой разумеющимся образом отложились в их мышлении, что они вновь стали безобидными. Тот, кто пытается раскрыть их темные планы, пусть даже метафизически он и судит верно, ибо они родственны мрачному ходу мира, с психологической точки зрения ошибается – и сам оказывается во власти объективно усиливающейся мании преследования. Те же, что в соответствии со своей функцией совершают предательство и подлость и продают себя и своих друзей властям, не нуждаются для этого ни в хитрости, ни в задней мысли, ни в том, чтобы их «я» строило планы, а, наоборот, должны лишь отдать себя во власть собственных реакций и без раздумий соответствовать сиюминутным требованиям, чтобы играючи совершить то, что другие могут осуществить единственно посредством глубоких раздумий. Они вызывают доверие, заявляя о нем. Они довольствуются тем, что им перепадает, едва сводят концы с концами и рекомендуют себя одновременно как людей неэгоистичных и как подписавшихся на то, что наступит состояние, в котором у них уже ни в чем не будет недостатка. Поскольку все, не конфликтуя, держатся единственно за свой особый интерес, он как раз предстает, в свою очередь, интересом всеобщим и словно бы лишенным интереса. Манера у них искренняя, спонтанная, обезоруживающая. Они люди милые, а вот их противники – злые. Поскольку у них уже не остается независимости, необходимой для поступков, которые были бы направлены против интереса, они вынуждены полагаться на благие намерения других и сами благонамеренны. Полностью опосредованное – абстрактный интерес – создает вторичную непосредственность, тогда как тот, кто не полностью им охвачен, компрометирует себя как человек неестественный. Чтобы не попасть под колеса, он вынужден неловко опережать этот свет в светскости, и его легко изобличить в неуклюжей избыточности. В его отношении напрашиваются обвинения в подозрительности, в жажде власти, в том, что он ведет себя не по-товарищески, в лживости, тщеславии и непоследовательности. Магия социума неизбежно превращает того, кто не участвует в игре, в своекорыстного, а тот, кто лишен самости и живет, следуя принципу реальности, зовется самоотверженным.

139. Культивации не подлежит. Культивированные обыватели обычно требуют от произведения искусства, чтобы оно им что-то давало. Они более не возмущаются радикальностью, а ограничиваются беззастенчиво скромным утверждением, что они-де его просто не понимают. Подобное утверждение к тому же устраняет сопротивление – последнюю негативную связь с истиной, и вызывающий неприятие объект с усмешкой помещают среди ничуть не подобных ему, внося его в каталог потребительских товаров, между которыми можно выбирать и которые можно отвергнуть, даже не неся за это ответственности. Ведь мы слишком глупые, слишком старомодные, мы не поспеваем за этим – и чем больше они себя умаляют, тем увереннее звучит их голос в мощном хоре vox inhumana populi[90], в осуждающей силе окаменелого духа времени. Непонятное, с которого нечего взять, из раздражающего преступления превращается в достойное сожаления шутовство. Язвительностью отодвигают от себя искушение. То, что произведение должно кому-то что-то давать, – по-видимому, постулат субстанциальности и полноты, – как раз отвергает эти свойства и приводит к тому, что дающее обедняется. Однако в этом к отношению эстетическому приравнивается отношение к человеку. Упрек в том, что этот человек тебе ничего не дает, жалок. Если отношения стали стерильными, их следует разорвать. Однако у того, кто держится за них и всё равно продолжает жаловаться, постепенно атрофируется орган восприятия – фантазия. Давать должны оба – давать счастье как нечто, что как раз таки не подлежит обмену, что нельзя обжаловать, – но такое «давать» неотрывно от «брать». Если то, что предназначено другому, уже его не достигает, всё кончено. Нет любви, которая не была бы эхом. В мифах залогом благосклонности богов было принятие жертвы; однако об этом принятии и молит любовь – подобие жертвоприношения, – если не желает ощущать себя проклятой. К упадку дарения сегодня добавляется и ужесточение по отношению к принятию. Однако это приводит именно к тому отрицанию счастья как такового, которое только и позволяет людям держаться за свою разновидность счастья. Если бы они принимали от другого то, в чем со стиснутыми зубами вынуждены отказывать самим себе, стена была бы проломлена. Однако ввиду усилия, которое необходимо, чтобы брать, это дается им с трудом. Помешавшись на технике, они переносят ненависть к излишней напряженности своего существования на те затраты энергии, которых требует удовольствие как одна из составляющих их сущности, вплоть до всякой его сублимации. Вопреки бесчисленным облегчениям они практикуют абсурдное старание – и, тем не менее, не переносят того, что составляет таинство счастья: растрачивания сил. У них всё должно происходить в соответствии с английскими формулировками relax и take it easy, которые происходят из языка медсестер, а не из языка избытка. Счастье превзойдено: оно неэкономично. Ибо идея счастья, единение полов{334}, есть противоположность разобщенности, блаженное напряжение, как всякий подневольный труд есть напряжение, лишенное блаженства.

140. Consecutio temporum[91]. Когда мой первый учитель по классу композиции попытался истребить во мне мои атональные выверты рассказами о сексуальных скандалах композиторов-неотональщиков, но не преуспел, он решил поймать меня на том, в чем, как он полагал, была моя слабость, – на моем желании доказать свою современность. Ультрасовременное, – таков был его аргумент, – уже больше не современно{335}, то, что казалось мне привлекательным, уже притупилось, формы выражения, которые меня возбуждали, уже относились к старомодной сентиментальщине, а у нынешней молодежи, как он любил выражаться, в крови больше красных кровяных телец. Его собственные сочинения, в которых восточные темы неизменно продолжала хроматическая шкала, демонстрировали, что подобные утонченные рассуждения – не что иное, как отвлекающий маневр директора консерватории с нечистой совестью. Однако вскоре мне предстояло открыть для себя, что мода, которую он противопоставлял моей современности, на прародине великих салонов в действительности походила на то, что он выпестовал у себя в провинции. Неоклассицизм – тот тип реакции, который не только не признает себя таковым, но еще и выдает сам реакционный момент за продвинутость, – был провозвестником той мощной тенденции, которая при фашизме и в массовой культуре быстро приучилась с нежностью оглядываться на по-прежнему слишком чувствительных художников и соединять дух Куртс-Малер{336} с духом технического прогресса. Современное действительно стало несовременным. Современность есть качественная, а не хронологическая категория. Насколько ее невозможно свести к абстрактной форме, настолько же необходим ей отказ от конвенциональной поверхностной взаимосвязи, от иллюзии гармонии, от порядка, зиждущегося на простом отображении. Члены фашистского Боевого союза{337}, простодушно поносившие футуризм, в своей ярости понимали больше, чем московские цензоры, внесшие кубизм в запрещенный список, поскольку он якобы отстал от духа коллективистской эпохи, погрязнув в частной непристойности, или чем нахальные театральные критики, которые пьесу Стриндберга или Ведекинда объявляют passé[92], а репортаж из подполья – up-to-date[93]. В то же время чванливая обывательщина выражает отвратительную истину, заключающуюся в том, что от движения общества в целом, стремящегося навязать свою организацию всякому высказыванию, отстает то, что противопоставляет себя «волне будущего», выражаясь словами супруги Линдберга{338}, – а именно критическое конструирование сущности. Его не просто презирает коррумпированное общественное мнение: положение еще больше ухудшает легкомысленное к нему отношение. Превосходство сущего, понуждающего дух подражать ему, столь подавляюще, что даже неассимилированное выражение протеста по отношению к нему принимает форму чего-то доморощенного, бестолкового, немудреного и напоминает о той провинциальности, что некогда провидчески заподозрила современное в отсталости. Психологическому регрессу индивидов, существующих без «я», соразмерен регресс объективного духа, в котором тупость, примитивность и продажность утверждают то, что исторически давно обветшало, в качестве новейшей исторической силы и ради этого на всё, что не готово истово ввериться движению регресса, навешивают ярлык позавчерашнего. Такое quid pro quo прогресса и реакции затрудняет ориентацию в современном искусстве почти в той же мере, что и ориентацию политическую, и сверх того парализует само производство, в котором тот, кто придерживается экстремальных интенций, вынужден ощущать себя деревенщиной, в то время как конформист больше не сидит пристыженно в беседке{339}, а на реактивном самолете влетает в давнопрошедшее время.

141. La nuance / encor[94]. Не получится взять и разом пресечь требование отказаться от мышления и выявления нюансов, заявив, что оно-де подчинено господствующей тупости. Если бы невозможно было больше воспринимать языковые нюансы, то это затрагивало бы и сами нюансы, а не только восприятие. Язык, в соответствии с его собственной объективной субстанцией, есть общественное выражение – в том числе и там, где он как выражение индивидуальное резко отграничивает себя от общества. Изменения, которые происходят с ним в процессе коммуникации, проникают даже в некоммуникативный материал писателя. То, что в словах и языковых формах портится от повсеместного употребления, в одинокую мастерскую автора попадает в поврежденном виде. Однако в ней невозможно починить то, что повреждено историей. История не просто затрагивает язык, но вершится внутри языка. То, что продолжает употребляться вопреки принятому употреблению, предстает примитивно-провинциальным или уютно-реставраторским. Все нюансы столь тщательно обращаются во flavor[95] и вычищаются, что передовые и изощренные литературные умы припоминают такие давно пропавшие слова, как «сиянье», «грезящий», «уединенный», «пикантный». Меры, направленные на борьбу против китча, сами обретают форму китча, прикладного искусства, привкус глуповато-утешительного, происходящего из того мира женщин, духовность которого была в Германии стандартизирована вкупе с лютней и собственноручно пошитым платьем. Среди того лелеемого высокоуровневого хлама, за счет которого счастливо существующие в нем интеллектуалы претендуют на вакантные места в культуре, то, что еще вчера представлялось проявлением языковой сознательности и борьбой с конвенциональностью, сегодня смотрится древнефранкским украшательством. Немецкость словно поставлена перед выбором между отвратительно вторичным бидермейером и административно-бумажной обывательщиной. Однако упрощенчество, внушаемое не одним только рыночным интересом, но еще и вескими политическими мотивами и, наконец, историческим состоянием самого языка, не столько преодолевает нюансировку, сколько за счет своего тиранизма способствует ее упадку. Упрощенчество приносит жертву всевластию общества. Однако как раз по причине всевластия общество столь несоразмерно и чуждо субъекту познания и выражения, как разве только в более невинные времена, поскольку тогда оно избегало обыденного языка. То, что людей поглощает тотальность, притом что они не способны властвовать над тотальностью как люди, делает институционализированные языковые формы столь же ничтожными, сколь и формы наивно-индивидуальной колоратуры, – и по-прежнему бесплодны попытки изменить функцию первых, введя их в область литературы: это как если бы тот, кто не способен прочитать обычную диаграмму, выдавал себя за инженера. Коллективный язык, который привлекает писателя, не доверяющего своей изоляции и считающего ее романтической, сам в неменьшей степени романтичен: он узурпирует голос тех, за кого никоим образом не может говорить непосредственно, как один из них, поскольку его язык, вследствие овеществления, столь же отделен от них, как все люди отделены друг от друга; поскольку современная форма коллектива сама по себе лишена языка. Сегодня ни один коллектив, которому можно было бы препоручить выражаться от лица субъекта, не становится автоматически субъектом. Тот, кто не вторит официальному гимну праздников освобождения под тоталитарным надзором, а всерьез принимает достаточно двусмысленно рекомендованное Роже Кайуа aridité[96], познает объективную дисциплину лишь привативно, не получая взамен ничего конкретно-всеобщего. Противоречие между абстрактностью того языка, который ставит целью искоренить буржуазно-субъективное, и подчеркнуто конкретными предметами этого языка проистекает не из несостоятельности писателей, а из исторической антиномии. Субъект этот жаждет препоручить себя коллективу – но так, чтобы при этом не оказаться снятым в нем. Поэтому как раз в его отказе от приватности сохраняются приватные, химерические черты. Его язык самопроизвольно воспроизводит жесткую структуру общества и мнит, будто смог заставить бетон заговорить. В наказание за это неутвержденный язык сообщества непрерывно совершает faux pas[97], обретает предметность за счет утраты предмета, не слишком отличаясь в этом от буржуа, перешедшего вдруг на высокий стиль. Следствием упадка нюансировки было бы не стремление упорно держаться за распавшийся нюанс и не стремление полностью искоренить его, а стремление насколько возможно превзойти ее по степени нюансированности, завести ее так далеко, чтобы она из субъективной оттеночности превратилась в чистое специфическое определение предмета. Пишущий должен совместить детальнейший контроль за тем, чтобы слово означало данный предмет, и лишь его, без всякого отклонения, с прощупыванием каждого оборота, с усилием, терпеливо прилагаемым к тому, чтобы услышать, что в языковом отношении само по себе сносно, а что нет. Однако тому, кто боится, несмотря на все усилия, отстать от духа времени и оказаться выброшенным в мусорную кучу отринутой субъективности, следует напомнить, что то, что своевременно и пользуется успехом, и то, что прогрессивно по своему содержанию, более не одно и то же. При общественном устройстве, в котором современное ликвидируется как отсталое, на долю такого вот отсталого, если ему был вынесен приговор, может приходиться истина, которую переехал в своем движении исторический процесс. Поскольку не может быть выражена никакая истина, кроме той, которая в состоянии была бы наполнить собой субъект, прибежищем современного становится анахронизм.

142. И слог немецкий следует ему{340}. Такие творцы, как Георге{341}, отвергали свободный стих как уродливую форму, как гермафродита метрической речи и прозы. Их мнение опровергают произведения Гёте и поздние гимны Гёльдерлина. Их технически ориентированный взгляд видит верлибр таким, каким он сам себя подает. Они глухи к истории, которая обусловливает его выражение. Только в эпоху своего упадка свободные ритмы – не что иное, как набранные в столбик фрагменты выспренней прозы. Там, где свободный стих проявляет себя как форма собственной сущности, он произошел от метрически связанной строфы, выбился за пределы субъективности. Он обращает пафос стихотворного размера против его собственной претензии – строгого отрицания строжайшего, подобно тому как музыкальная проза, освободившаяся от симметрии восьмитактового периода, обязана своим строением тем беспрекословным принципам конструирования, что вызрели в артикуляции тональной регулярности. В свободных ритмах вновь обретают голос руины искусно-нерифмованных античных строф. Они вздымаются в новых языках чужеродными глыбами и в силу этой чужести пригодны для выражения того, что не исчерпывается простым сообщением. Однако они уступают потоку языков, в которых были возведены, и нет им спасения. Как всего-навсего хрупкие, оказавшись прямиком среди царства коммуникации и будучи неотделимы от него никаким произволом, они начинают, будто бы инкогнито и лишенные привилегий, обозначать дистанцию и стилизацию – до тех пор, пока в такой поэзии, как у Тракля, волны мечты не сомкнутся над беспомощными строками. Не зря эпохой свободных ритмов была эпоха Французской революции, утверждения человеческого достоинства и равенства. Но разве осознанный метод такой поэзии не подобен закону, каковому язык вообще подчиняется в своей бессознательной истории? Разве вся хорошо сработанная проза не есть, собственно говоря, система свободных ритмов, попытка уравнять магические чары абсолюта и отрицание его иллюзии, усилие духа, направленное на то, чтобы спасти метафизическую мощь выражения путем ее же секуляризации? Если бы так оно и было, то луч света пал бы на ту сизифову ношу, которую тащит на себе любой писатель-прозаик с тех пор, как демифологизация перешла в разрушение самого языка. Языковое донкихотство стало заповедью, поскольку всякая фраза подталкивает к решительному выбору между тем, покорится ли язык как таковой, испокон веков двусмысленный, производству, и окажется ли он во власти сопряженной с ним освященной лжи, или же сам обратит себя в священный текст, став неприступным по отношению к тому сакральному элементу, которым живет. Аскетическое уплотнение прозы по отношению к стиху направлено на заклинание песни.

143. In nuce[98]. Задача искусства сегодня – вносить хаос в порядок.

Художественная продуктивность – это способность к произволу в непроизвольном.

Искусство – магия, свободная от стремления выдать себя за истину.

Уж если произведения искусства ведут свое происхождение от фетишей, следует ли упрекать художников в том, что они весьма фетишистски относятся к своим продуктам?

Драма, та художественная форма, которая, будучи представлением идеи, с давних пор заявляет наивысшую претензию на духовность, одновременно – в силу своих глубочайших внутренних предпосылок – неукоснительно зависит от наличия публики.

Коль скоро Беньямин считал{342}, что в живописи и скульптуре немой язык вещей переводится на язык более высокий, но сходный, относительно музыки можно предположить, что она сберегает имя как чистое звучание, однако ценой его отделения от вещей.

Вероятно, строгое и чистое понятие об искусстве вообще можно вывести только из музыки, в то время как великие поэзия и живопись – именно великие – необходимым образом влекут за собой материальное, выходящее за пределы зачарованного круга эстетики, не растворенное в автономии формы. Чем глубже и последовательнее эстетика, тем несоразмернее она, скажем, со значительными романами XIX столетия. На этом Гегель настаивал в полемике с Кантом.

Распространяемая эстетиками вера, будто произведение искусства как предмет непосредственного созерцания можно понять исключительно исходя из него самого, необоснованна. Она ограничена отнюдь не только культурными предпосылками произведения, его «языка», постичь который может только посвященный. Даже там, где на пути не встают подобного рода трудности, произведение искусства требует от зрителя не просто отдаться созерцанию, но чего-то большего. Тот, кто намерен считать Летучую мышь прекрасной, должен знать, что это именно Летучая мышь: мать должна была объяснить ему, что речь идет не о крылатом зверьке, а о маскарадном костюме; он должен припоминать, как ему сказали: «Завтра можешь сходить на Летучую мышь». Существовать в традиции означало познавать произведение искусства как нечто зарекомендовавшее себя, как имеющее всеобщую значимость; приобщаться в нем к реакциям всех тех, кто видел его раньше. Стоит этому отпасть – и произведение предстает во всей своей простоте и несовершенстве. Действие из ритуала превращается в бессмыслицу, музыка, бывшая каноном осмысленных оборотов, становится пустой и затхлой. Произведение и в действительности уже не так прекрасно. Из этого массовая культура выводит свое право на адаптацию. Слабость всякой традиционной культуры за пределами собственной традиции дает повод улучшать ее и тем самым – варварски уродовать.

Утешительное в великих произведениях искусства заключается не столько в том, о чем они говорят, сколько в том, что им удалось отстоять себя у наличного бытия. Надежду, скорее, можно встретить у безутешных.

Кафка: солипсист без ipse[99].

Кафка был усердным читателем Кьеркегора, однако он связан с экзистенциальной философией лишь в том смысле, в котором говорят об «уничтоженных экзистенциях»{343}.

Сюрреализм нарушает принцип promesse du bonheur[100]. Иллюзию счастья, которую опосредованно транслирует любая интегральная форма, он приносит в жертву мысли о его истинности.

144. Волшебная флейта. Та идеология культурного консерватизма, которая просто противопоставляет просвещение и искусство, неистинна еще и потому, что она не в состоянии распознать просветительский аспект в генезисе прекрасного. Просвещение не просто якобы уничтожает все качества, на которые опирается прекрасное, а одновременно и перво-наперво устанавливает само качество прекрасного. Незаинтересованное удовольствие{344}, которое, по Канту, доставляют произведения искусства, может быть понято лишь в силу исторической антитетики, дрожащие отголоски которой слышны во всяком эстетическом объекте. То, что рассматривается незаинтересованно, доставляет удовольствие, так как оно когда-то вызывало крайний интерес и как раз поэтому ускользало от рассмотрения. Незаинтересованное рассмотрение есть триумф просвещенной самодисциплины. Золото и драгоценные камни, в восприятии которых красота и роскошь еще не отделены друг от друга, почитались магическими. Свет, что они отражают, считался их собственной сущностью. Всё, на что ни падает этот свет, оказывается во власти их чар. К этим чарам на ранней стадии прибегало овладение природой. Оно видело в них инструменты для подчинения миропорядка при помощи его собственной, хитростью выманенной силы. Волшебство зиждилось на иллюзии всевластия. Иллюзия эта рассеивалась по мере самопросвещения духа, однако волшебство сохранилось в форме власти сверкающих предметов над людьми, которые некогда трепетали перед ними и взгляд которых по-прежнему остается под чарами того, что внушало им трепет, даже после разоблачения его притязания на господство. Контемпляция как остаточная составляющая фетишистского поклонения есть одновременно и ступень его преодоления. Сверкающие предметы, поступаясь своим притязанием на волшебство, как бы отказываясь от власти, которой наделял их субъект – и которую он с их помощью сам намеревался обрести, – превращаются в образы безвластного, в обещание счастья, которое исцелилось от господства над природой. Это и есть праистория роскоши, ставшая частью смысла всякого искусства. В волшебстве того, что раскрывается в абсолютном бессилии, в волшебстве прекрасного, совершенном и ничтожном одновременно, негативно отражается иллюзия всевластия, обретая форму надежды. Прекрасное ускользнуло от всякой пробы власти. Тотальная бесцельность опровергает тотальность целесообразности в мире господства, и лишь за счет такого отрицания, которое существующий порядок вещей совершает по отношению к собственному разумному принципу с его же помощью, существующее общество по сей день сознает, каким оно могло бы быть. Блаженство созерцания состоит в разволшебствленном волшебстве. То, что источает свет, есть примирение мифа.

145. Художественный ширпотреб. Неподготовленного человека нагромождение уродливых ненужных вещей пугает их родством с произведениями искусства. Даже полукруглое пресс-папье, в котором под стеклом помещено изображение соснового бора с подписью «Привет из Бад-Вильдунгена», чем-то напоминает о зеленом Фихтау у Штифтера{345}, даже разноцветный садовый гномик – о каком-нибудь сорванце из романов Бальзака или Диккенса. Виноваты в этом не только сюжеты и не абстрактная схожесть всех эстетических иллюзий вообще. Скорее, существование этого хлама нелепым и неприкрытым образом выражает триумф, вызванный тем, что людям удалось самопроизвольно воспроизвести частицу того, что обыкновенно держит их во власти изнурительных чар, и, самим создавая то, перед чем они испытывали страх, символически преодолеть вынужденную необходимость приспосабливаться; и эхо того же триумфа отдается в мощнейших творениях, которые в нем себе отказывают и мнят себя чистой самостью вне всякой связи с тем, чему подражают. И в том, и в другом случае празднуют свободу от природы – и остаются в плену у мифа. То, что держало человека в трепете, становится его собственной вещью, которой он может распоряжаться. Общее у картин и картинок то, что они позволяют манипулировать праобразами. Иллюстрация L’automne[101] в книге для чтения есть некое déjà vu; Героическая симфония, подобно великой философии, представляет идею как тотальный процесс, однако таким образом, будто он непосредственно, ощутимо присутствует. В конечном итоге возмущение китчем есть не что иное, как гнев оттого, что он беззастенчиво наслаждается счастьем подражания, на которое уже наложен запрет, в то время как произведения искусства втайне по-прежнему черпают силу из подражания. Ускользнуть от чар наличного бытия, от его целей удается не только чему-то лучшему, протестующему против него, но и чему-то более глупому, неспособному на самоутверждение. Чем больше автономное искусство поклоняется своему отщепленному, мнимо-невинному самоутверждению вместо самоутверждения реального, виновато-властного, тем больше накапливается эта глупость. Представая успешным спасением объективного смысла, субъективное действие становится неистинным. В этом его изобличает китч; его ложь даже не симулирует истину. Он навлекает на себя враждебность, поскольку выбалтывает тайну искусства и кое-что о сродстве культуры с дикарством. Неразрешимое противоречие всякого произведения искусства заключается в «целесообразности без цели», как Кант определил эстетическое; в том, что произведение искусства представляет собой апофеоз делания, способности овладения природой, которая, будучи сотворением второй природы, полагает себя абсолютной, свободной от цели, сущей в себе, в то время как, однако, само делание, даже сам ореол артефакта, неотделимо как раз таки от той целеполагающей рациональности, за пределы которой желает вырваться искусство. Противоречие между созданным и сущим есть жизненная стихия искусства, оно описывает закон его развития, однако оно же одновременно есть и его позор: следуя, сколь бы ни опосредовано, заранее наличествующей схеме материального производства и «делая» свои предметы, оно как подобное ему не может избежать вопроса «Зачем?», отрицание которого как раз и составляет его цель. Чем ближе способ производства артефакта к массовому материальному производству, тем наивнее, так сказать, он провоцирует этот смертельный вопрос. Однако произведения искусства пытаются заставить этот вопрос умолкнуть. По словам Ницше, существует некая «мнимая изначальность совершенного» (Человеческое, слишком человеческое. I. 145{346}), то есть оно не должно выглядеть созданным. Однако чем последовательнее оно своим совершенством дистанцируется от делания, тем одновременно более хрупким вынуждено становится его собственное сделанное наличное бытие: бесконечные усилия, прилагаемые к тому, чтобы стереть следы делания, вредят произведениям искусства и обрекают их на фрагментарность. После того, как магия пришла в упадок, искусство предприняло попытку унаследовать образы. Однако к этой задаче оно приступает в силу того же принципа, который разрушал образы: корень его греческого наименования тот же, что и у техники{347}. Их парадоксальное переплетение в цивилизационном процессе приводит искусство к конфликту с собственной идеей. Сегодняшние архетипы, синтетически производимые кино и шлягерами для опустошенного созерцания на позднеиндустриальной стадии, не просто уничтожают искусство, а в чудовищном скудоумии стремительно высвобождают тех химер, которые были замурованы еще в древнейших произведениях искусства и которые наделяют даже самые зрелые из них разрушительной силой. Ужас конца бросает яркий свет на обман, скрытый в истоке. – И удачей, и ограниченностью французского искусства является то, что оно никогда не уничтожало в себе до конца гордость, испытываемую от делания картинок, и точно так же оно наиболее ощутимо отличается от немецкого искусства тем, что не признает понятия китча. Во множестве своих значимых проявлений французское искусство примирительно относится к тому, что нравится зрителю, поскольку было сделано умело: утонченное и виртуозное поддерживает в себе чувственную жизнь благодаря моменту безобидного удовольствия от того, что bien fait[102]. В то время как это подразумевает отказ от претензии нереализованного совершенства на абсолют, от диалектики истины и иллюзии, одновременно удается избежать и неистинности тех, кого Гайдн именовал «великими моголами», – тех, кто вообще не хочет больше иметь дела с удовольствием от человечков и картинок и впадает в фетишизм, изгоняя фетиши. Вкус есть способность сбалансировать в искусстве противоречие между сделанным и иллюзией нереализовавшегося; однако истинные произведения искусства, никогда не соглашающиеся со вкусом, – это те, что выражают указанное противоречие в крайней форме и, погибая из-за этого, приходят к самим себе.

146. Лавка торговца. Геббель в неожиданной дневниковой записи задается вопросом, что же лишает «жизнь волшебства на склоне лет». «Потому что во всех этих разноцветных искаженных куклах мы видим валик, который приводит их в движение, и как раз поэтому привлекательное многообразие мира оборачивается деревянным однообразием. Когда ребенок впервые видит, как распевают канатоходцы, как дуют в трубы музыканты, как девушки носят воду, а кучера правят лошадьми, то думает, что всё это делается из удовольствия и радости от дела; он и представить себе не может, что эти люди точно так же едят и пьют, ложатся спать и вновь подымаются с постели. Но мы-то знаем, в чем тут дело». А именно – в заработке, который присваивает все эти виды деятельности как всего лишь средства, делает их взаимозаменяемыми и сводит к абстрактному рабочему времени. Качество вещей превращается из их сущности в случайное явление их стоимости. «Эквивалентная форма»{348} уродует всякое восприятие: то, в чем более не горит огонь собственного предназначения как огонь «удовольствия от дела», блекнет перед взором. Органы чувств не воспринимают чувственное изолированно, но по цвету, звуку, движению отмечают, налично сущее ли оно для себя или для кого-то другого; они утомляются от ложного разнообразия и всё погружают в серость, разочарованные обманчивой претензией качеств на то, чтобы вообще еще быть налично сущими, в то время как они ориентированы на цели присвоения, даже в значительной степени обязаны своим существованием единственно им. Разволшебствление созерцаемого мира есть реакция сенсориума на объективное определение мира как «товарного мира». Лишь вещи, очищенные от присвоения, были бы одновременно и полноцветными, и полезными: невозможно примирить то и другое в условиях универсального принуждения. Однако дети не пребывают лишь, как считает Геббель, во власти иллюзий относительно «привлекательного многообразия»; их спонтанное восприятие еще способно постичь противоречие между феноменом и заменяемостью, которое уже не в состоянии охватить покорно-подчиненное восприятие взрослых, и пытается его избежать. Их способ обороны – игра. Неподкупному ребенку бросается в глаза «особенность эквивалентной формы»: «потребительная стоимость становится формой проявления своей противоположности, стоимости»{349}. В своей деятельности, не имеющей цели, ребенок одним ловким движением переходит на сторону потребительной стоимости в противовес стоимости меновой. Как раз благодаря тому, что он, играя вещами, лишает их опосредованной полезности, он в обращении с ними пытается сохранить то, чем они хороши для человека и в чем не подчинены отношениям обмена, которые деформируют в равной мере и людей, и вещи. Игрушечная тележка никуда не едет, и крохотные бочонки на ней пусты; однако они остаются верны своему назначению, не исполняя его, не участвуя в абстрактном процессе, который нивелирует в них это самое назначение, а замирают как аллегории того, для чего они специфическим образом существуют. Пусть разрозненные, но не впутанные в этот процесс, они ждут, не сотрет ли с них общество однажды им же наложенное клеймо; не перестанет ли жизненный процесс между человеком и вещью, то есть практика, быть практичным. Ненастоящесть игр свидетельствует о том, что настоящее еще не стало таковым. Они – это бессознательное приготовление к настоящей жизни. Отношение детей к животным полностью основывается на том, что утопия кроется в тех, относительно которых Маркс даже не допускает, что они как рабочая сила способны создать прибавочную стоимость. Животные, существуя без какой-либо распознаваемой человеком цели, выражают, так сказать, собственное имя – то, что, собственно, неподвластно обмену. За это их любят дети, и именно это приносит блаженство при взгляде на них. Очертания носорога означают: «Я – носорог»{350}. Подобные образы встречаются в сказках и опереттах, и смехотворный вопрос женщины о том, откуда нам знать, что Орион в действительности зовется Орионом, возносится к звездам.

147. Novissimum Organum[103]. Уже давно нам разъяснили, что наемный труд сформировал человеческие массы Нового времени и даже, собственно, породил рабочего. Вообще индивид – не только биологический субстрат, но одновременно рефлексивная форма общественного процесса, а его сознание себя как сущего самого по себе – та иллюзия, в которой он нуждается для усиления своей трудоспособности, в то время как в современной экономике индивидуированный человек выступает как простой агент закона стоимости. Из этого можно было бы вывести внутреннее устройство индивида самого по себе, а не только его социальную роль. Решающей на современном этапе выступает категория органического строения капитала. Под этим теория первоначального накопления понимала «возрастание массы средств производства по сравнению с массой оживляющей их рабочей силы»{351}. Когда интеграция общества, особенно в тоталитарных государствах, всё более сводит субъектов исключительно к составляющим взаимосвязь материального производства, тогда «изменение технического строения капитала»{352} продолжается в том, кто захвачен технологическими требованиями производственного процесса и на самом деле вообще ими и конституируется. Усложняется органическое строение человека. То, посредством чего субъекты внутри самих себя определяются как средства производства, а не как живые цели, возрастает, как возрастает доля машин по отношению к переменному капиталу. Распространенные суждения о «механизации» человека обманчивы, поскольку они рассматривают его как нечто статичное, что вследствие «воздействия» извне, приспосабливания к внешним по отношению к нему условиям производства подвергается определенным деформациям. Однако не существует никакого субстрата подобных «деформаций», никакого онтически внутреннего, на которое всего-навсего оказывали бы внешнее воздействие общественные механизмы: деформация не есть болезнь людей, это болезнь общества, которое зачинает своих детей таким способом, каковой биологизм проецирует на природу: наделяет их «дурной наследственностью». Коль скоро процесс, который начинается с превращения рабочей силы в товар, проникает во всех людей без исключения, одновременно делая любое их побуждение априори соизмеримым в качестве разновидности обменных отношений и овеществляя его, воспроизводство жизни при господствующих производственных отношениях становится возможным. Ее целостная организация нуждается в союзе мертвецов. Перед волей к жизни встает необходимость отрицания воли к жизни: самосохранение лишает жизнь субъективности. По сравнению с этим все те усилия, прилагаемые к приспосабливанию, все те акты конформизма, которые описывает социальная психология и культурная антропология, суть лишь эпифеномены. Понятие органического строения человека ни в коем случае не относится лишь к его специальным техническим способностями, но и в равной степени – чего обычная критика культуры ни в коем случае не хочет признавать – к их противоположности, к моментам природного, которые, правда, в свою очередь возникли уже в рамках социальной диалектики и ей теперь подчинены. Даже то в человеке, что не относится к технике, включается в технику как своего рода смазочное средство. Психологическая дифференциация, каковая первоначально произошла из разделения труда и разложения человека на сферу производственных процессов и сферу свободы, в конечном счете и сама встает на службу производству. Как писал один диалектик лет тридцать назад: «Специалист-„виртуоз“, продавец своих объективированных и овеществленных духовных способностей ‹…› занимает также созерцательную установку по отношению к функциям своих собственных объективированных и овеществленных способностей. Наиболее гротескное выражение данная структура получает в сфере журналистики, где субъективность как таковая, знание, темперамент, дар формулирования становятся абстрактным, самопроизвольно приходящим в действие механизмом, не зависящим ни от личности их „владельца“, ни от материально-конкретной сущности рассматриваемых тем. „Бессовестность“ журналистов, проституирование ими своих переживаний и убеждений может быть понята лишь как некая кульминация капиталистического овеществления»{353}. Между тем то, что определяется здесь как «явление декаданса»{354} буржуазии, на которое она сама к тому же и обратила внимание, выступает как социальная норма, как способ полноценного существования в позднеиндустриальную эпоху. Речь давно уже идет не о простой продаже живого. За счет априорности продажности живое превратило само себя как живое в вещь, в экипировку. «Я» сознательно берет себе в услужение всего человека целиком как принадлежащую ему аппаратуру. В условиях подобной реорганизации «я» как руководитель производства передает «я» как средству производства от самого себя столько, что становится целиком абстрактным, всего-навсего исходной точкой: самосохранение утрачивает самость. Свойствами человека, от подлинного дружелюбия до истерического приступа гнева, становится возможным пользоваться, пока они в итоге полностью не растворятся в соответствующем ситуации применении. Они изменяются вместе с их мобилизацией. От них остаются лишь легкие, жесткие и пустые оболочки побуждений, произвольно транспортабельный материал, лишенный собственных черт. Они более не суть субъект – напротив, субъект направлен на них как на свой внутренний объект. В своей безграничной податливости по отношению к «я» они одновременно отчуждены от него: будучи полностью пассивными, они его более не питают. Это – социальный патогенез шизофрении. Отделение свойств от основы влечения, равно как и от самости, которая распоряжается ими, тогда как прежде лишь объединяла их, заставляет человека расплачиваться за свою возрастающую внутреннюю организацию возрастающей дезинтеграцией. Осуществившееся в индивиде разделение труда, его радикальная объективация, приводит к его болезненному расщеплению. Отсюда возникает «психотический характер», антропологическая предпосылка всех тоталитарных массовых движений. Как раз превращение стабильных свойств в минутные способы поведения – их мнимое оживление – есть выражение растущего органического строения. Быстрое реагирование, свободное от опосредования исходными свойствами, не восстанавливает спонтанность, а утверждает личность в качестве измерительного инструмента, всегда доступного и открытого для считывания из центра. Чем непосредственнее он реагирует отклонением своей стрелки, тем глубже поистине отложилось опосредование: в дающих быстрый ответ, не встречающих сопротивления рефлексах субъект искоренен полностью. Точно так же и биологические рефлексы, модели современных социальных рефлексов, в сравнении с субъективностью суть нечто опредмеченное, чужое: не зря их часто называют «механическими». Чем ближе организмы к смерти, тем больше их реакции сводятся к подергиваниям. В соответствии с этим разрушительные тенденции масс, взрывом проявляющиеся в тоталитарных государствах обоих сортов, в меньшей мере представали бы желанием смерти, нежели манифестацией того, чем они уже стали. Они убивают, чтобы с ними сравнялось то, что кажется им живым.

148. Живодерня. Метафизические категории представляют собой не просто идеологию общественной системы, эту систему покрывающую, но одновременно всякий раз выражают сущность системы, истину о ней, и в их изменении отражаются изменения наиважнейшего опыта. Так, смерть включается в историю, и, наоборот, историю можно постичь в смерти. Достоинство смерти равнялось достоинству индивида. Его автономия, экономическая по своему происхождению, обретает завершение в представлении о его абсолютности, как только тает теологическая надежда на бессмертие, которая эмпирически релятивировала индивида. Этому соответствовал выразительный образ смерти, которая полностью уничтожает индивида, – субстрат всякого буржуазного поведения и мышления. Смерть была абсолютной ценой абсолютной ценности. Теперь она, наравне с социально уничтоженным индивидом, терпит крах. Там, где ее облачают в прежнее достоинство, она побрякивает подобно лжи, которая всегда была готова проявиться в ее сути: лжи называния непостижимого, предицирования бессубъектного, встраивания выпадающего. Однако в господствующем сознании истинность и неистинность ее достоинства исчезли – не в силу надежды на потусторонность, а перед лицом безнадежного бессилия посюстороннего. Радикальный католик Шарль Пеги еще в 1907 году писал: «Le monde moderne ‹…› a réussi à avilir ce qu’il y a peut-être de plus difficile à avilir au monde, parce que c’est quelque chose qui a en soi, comme dans sa texture, une sorte particulière de dignité, comme une incapacité singulière d’être avili: il avilit la mort»[104] (Men and Saints, New York, 1944, p. 98). Если индивид, которого уничтожает смерть, ничтожен, лишен самообладания и собственного бытия, то ничтожной становится и уничтожающая сила, словно в насмешку над хайдеггеровской формулировкой о ничтожащем ничто{355}. Радикальная заменимость единичного человека превращает – на практике и в совершенном презрении – его смерть в то самое обратимое, каким она в свое время с парадоксальным пафосом была помыслена христианством. Однако в качестве quantité négligeable[105] смерть полностью интегрируется. Для каждого человека со всеми его функциями общество припасло замену, ожидающую своей очереди, для которой этот человек так или иначе с самого начала предстает помехой, занимающей рабочее место, кандидатом в мертвецы. Исходя из этого, опыт смерти превращается в опыт замены функционеров, и то, что в опыте смерти не полностью подчиняется социальному, отдается в ведение гигиены. Низведя смерть до исключения природного существа из общественного союза, этот союз ее в итоге приручил: умирание всего лишь подтверждает абсолютную иррелевантность природного живого существа перед лицом социального абсолюта. Если культурная индустрия каким-то образом и свидетельствует об изменениях в органическом строении общества, то посредством едва скрываемого признания подобного положения вещей. Через ее призму смерть обретает комические черты. Правда, смех, который встречает ее в определенном жанре производства, двусмыслен. В нем еще звучит страх перед аморфным, таящимся под той сетью, которой общество оплело всю природу. Однако эта оболочка уже настолько большая и плотная, что память о неприкрытом кажется нелепой, сентиментальной. С тех пор как в книгах Эдгара Уоллеса{356} – где слабая рациональная конструкция, неразрешенные загадки и грубые преувеличения как будто являют собой насмешку над читателем, притом что они столь великолепным образом предвещают коллективное имаго тоталитарного ужаса, – деградировал детективный роман, в литературе сложился тип комедии с убийством. Продолжая делать вид, будто она смеется над ложными страхами, литература разрушает образы смерти. Она представляет мертвое тело как то, во что оно превратилось, – как реквизит. Труп еще похож на человека, однако он всего лишь вещь, как в фильме A slight case of murder{357}, в котором трупы – аллегории того, чем люди были уже и так, – без конца перевозят с места на место. Комизм наслаждается ложной ликвидацией смерти, которую Кафка задолго до этого в паническом ключе описал в рассказе об охотнике Гракхе: ради этой ликвидации, пожалуй, и музыка обретает комический характер. То, что национал-социалисты сделали с миллионами людей, – выбраковка еще живых как уже мертвых, последующее массовое производство смерти и ее удешевление – заранее бросило тень на тех, у кого трупы вызывают смех. Решающее значение имеет включение биологического разрушения в сознательную общественную волю. Лишь то человечество, которому смерть стала так же безразлична, как и его члены, человечество, которое умерло для себя самого, может административно обречь на смерть неисчислимое количество людей. Молитва Рильке об индивидуальной смерти{358} – это жалкий обман, имеющий целью скрыть, что люди теперь всего-навсего подыхают.

149. Без крайностей. На критику тенденций современного общества еще до того, как она прозвучит полностью, автоматически возражают, что так, мол, было всегда. А возмущение, от которого сразу отгораживаются, свидетельствует всего лишь о недостаточном понимании инвариантности истории, о неразумности, которую все горделиво диагностируют как истерию. Кроме того, обвинителю указывают, что он-де своими нападками хочет выделиться, притязать на привилегию особенного, притом что то, чем он возмущен, всем-де известно и вполне тривиально, так что не следует ни от кого ожидать, что они будут растрачивать на подобное свой интерес. Очевидность беды играет на руку ее апологии: поскольку всем о ней известно, никому не должно быть дозволено говорить о ней вслух, и, покрытая молчанием, беда может беспрепятственно длиться. Люди прислушиваются к тому, что философия всех оттенков вбила им в головы: будто то, на чьей стороне устойчивая тяжесть наличного бытия, этим самым доказало свою правоту. Стоит только проявить недовольство, как тебя сразу начинают подозревать в желании изменить мир к лучшему. Общее согласие проворачивает ловкий прием, подсовывая оппоненту реакционный тезис об упадке, чья состоятельность не выдерживает критики, – в самом деле, ведь разве ужас не вечен? – дискредитируя якобы ошибочными суждениями оппонента конкретное узрение отрицательного и к тому же очерняя того, кто восстает против мрака, и обзывая его мракобесом. Однако, даже если так было всегда, – хотя ни Тимур, ни Чингисхан, ни колониальная администрация в Индии не применяли планомерно газ, чтобы разодрать в клочья легкие миллионов людей, – извечность ужаса проявляется в том, что каждая его новая форма превосходит старую. Сохраняется не некое инвариантное количество страдания, а его прогрессирующее движение в ад: вот смысл разговоров о нарастании антагонизмов. Любой другой антагонизм был бы безобиден и переходил в примирительные фразы, в отказ от качественного скачка. Тот, кто считает лагеря смерти несчастным случаем на производстве в рамках победного движения цивилизации, а мученичество евреев – не имеющим значения для мировой истории, не просто возвращается к додиалектическому рассмотрению, но и извращает смысл собственной политики: стремления избежать крайностей. Не только в разворачивании производственных сил, но и в росте давления со стороны господствующего класса количество переходит в качество. Если евреев уничтожают как группу, в то время как общество продолжает воспроизводить жизнь рабочих, то ссылка на то, что евреи – это буржуа и их судьба не имеет значения для общей динамики, превращается в экономистский каприз{359}, даже если массовые убийства действительно можно было бы объяснить снижением нормы прибыли. Ужас состоит в том, что ужас вечно остается тем же, – «праистория» всё длится, – но неизменно предстает как какой-то другой, непредставимый, превосходящий всякую готовность, как верная тень разворачивающихся производственных сил. Насилию присуща та же двойственность, которую критика политической экономии обнаружила в материальном производстве: «Есть определения, общие всем ступеням производства, которые фиксируются мышлением как всеобщие; однако так называемые общие условия всякого производства суть не что иное, как ‹…› абстрактные моменты, с помощью которых нельзя понять ни одной действительной исторической ступени производства»{360}. Иными словами, абстрагированное понятие исторически неизменного не нейтрально по отношению к сути вещей в силу своей научной объективности; напротив, даже там, где оно верно, оно образует туман, в котором расплываются очертания постижимого и тем самым подверженного критике. Именно этого апологеты и не хотят принять. Они, с одной стороны, падки на dernière nouveauté[106] и, с другой стороны, отрицают существование адской машины, каковая есть история. Нельзя проводить аналогию между Освенцимом и уничтожением греческих городов-государств, говоря всего лишь о возрастании степени ужаса, по отношению к которому сохраняешь душевный покой. Однако никогда прежде не имевшие места мучения и унижения людей, угоняемых в неволю в вагонах для скота, бросают смертельно-ослепительный свет даже на самое далекое прошлое, в тупом и бессистемном насилии которого уже было телеологически заложено насилие научно продуманное. Тождественность заключена в нетождественности, в небывалом, разоблачающем то, что уже было. Слова о том, будто всё суть повторение одного и то же, неистинны в своей непосредственности и обретают истинность лишь в динамике тотальности. Тот, кто позволяет лишить себя знания о нарастании ужаса, не просто предается хладнокровному созерцанию, но и вместе с возможностью проведения специфического различия между новейшим и предшествовавшим одновременно утрачивает понятие об истинном тождестве целого: тождестве ужаса без конца.

150. Литературное приложение. Центральное место в произведениях По и Бодлера занимает понятие нового: у По – в описании Мальстрёма, о жуткости которого, приравниваемой к the novel[107]{361}, ни одно из традиционных описаний вроде бы не может дать достаточного представления; у Бодлера – в последней строке стихотворного цикла La mort[108], в которой поэт выбирает погружение в бездну, всё равно в какую: бездну ада или рая, «au fond de l’inconnu pour trouver du nouveau»[109]. В обоих случаях субъект вверяет себя неведомой угрозе, которая сулит удовольствие за счет того, что он совершит головокружительное сальто. Новое, этот пробел в сознании, как бы ожидаемое с закрытыми глазами, предстает как формула, с помощью которой из ужаса и отчаяния извлекается стимул. Формула эта превращает зло в цветок. Однако ее скупой набросок – это криптограмма однозначнейшего способа реакции. Он описывает точный вердикт, который субъект выносит ставшему абстрактным миру, индустриальной эпохе. В культе нового и, стало быть, в идее современности проявляется бунт против того, что якобы нет больше ничего нового. То, что вещи, произведенные машиной, всегда одни и те же, и та сеть обобществления, которая в одинаковой степени охватывает и ассимилирует и объекты, и взгляд на них, превращают всё встречающееся нам в издавна налично сущее, в случайный экземпляр некоего рода, в двойника модели. Слой того, что не было уже помыслено, что лишено интенции, – тот слой, в котором интенции только и взрастают, – кажется истощившимся. Именно им грезит идея нового. Само будучи недостижимо, оно помещает себя на место свергнутого бога ввиду первого осознания упадка опыта. Однако понятие нового остается под заклятием болезни опыта, и об этом свидетельствует абстрактность данного понятия, бессильно развернутая в сторону ускользающей конкретики. О «праистории современности»{362} мог бы поведать анализ того, как изменяется значение слова «сенсация»[110], этого экзотического синонима бодлеровского nouveau[111]. Это слово получило распространение среди европейских образованных слоев благодаря теории познания. У Локка оно означает простое, непосредственное восприятие, противоположное рефлексии. Из этого позднее развилось понятие великого неизвестного и, в итоге, понятие массово возбуждающего, деструктивно опьяняющего, шока как потребительского товара. Сама возможность вообще еще что-то воспринимать, не заботясь о качестве воспринимаемого, заменяет счастье, поскольку всемогущая количественная оценка отняла саму возможность восприятия. На место полноты связи опыта с вещью заступило нечто всего лишь субъективное и одновременно физически изолированное, ощущение, которое исчерпывает себя в показаниях измерительного прибора. Так историческая эмансипация от в-себе-бытия трансформируется, реализуясь в форме созерцания, – процесс, который в XIX столетии вобрала в себя психология чувств{363}, редуцировав субстрат опыта до простого «основного раздражителя», от особой качественной природы которого не зависит специфическая энергия чувств. Поэзия Бодлера, однако, исполнена той вспышки света, какую видит закрытый глаз, по которому нанесли удар. Насколько фантасмагоричен этот свет, настолько же фантасмагорична сама идея нового. То, что вспыхивает, в то время как расслабленное восприятие достигает лишь заданного обществом слепка предмета, само есть повторение. Новое, которое ищут ради него самого, как бы изготовленное в лаборатории, затвердевшее до понятийной схемы{364}, при внезапном появлении оборачивается навязчивым возвращением старого, весьма смахивающим на травматический невроз. У ослепленного человека разрывается завеса временнóй преемственности, обнажая архетипы вечно одинакового: поэтому в открытии нового есть нечто сатанинское – вечное возвращение как проклятие. Аллегория novel у По заключается в головокружительно вращающемся, однако одновременно как бы застывшем движении бессильной лодки в водовороте Мальстрёма. Сенсации, в которых мазохист отдается на волю нового, суть в той же степени и регрессии. Психоанализ прав постольку, поскольку онтология бодлеровской современности, как и всякой, что за ней следует, отвечает инфантильным частичным влечениям. Их плюрализм – это разноцветная фата-моргана, в которой монизму буржуазного разума обманчиво предстает надеждой его собственное саморазрушение. Этот посул и составляет идею современности, и ради своего ядра, ради вечной неизменности всё современное, едва успев состариться, принимает вид архаического{365}. Тристан, возвышающийся среди XIX столетия как обелиск современности, одновременно представляет собой возвышающийся памятник навязчивой тяге к повторению. С самого момента своего возведения на трон новое неоднозначно. В то время как в нем соединяется всё, что выходит за пределы единства устойчиво существующего, всё более затвердевающего, одновременно с этим именно поглощение новым есть то, что под давлением указанного единства решительно способствует распаду субъекта на конвульсивные мгновения, переживая которые, он мнит себя живым, и тем самым в итоге способствует становлению тотального общества, которое новомодным образом истребляет новое. Стихотворение Бодлера о мученице плотской любви, жертве убийства{366}, аллегорически празднует святость удовольствия в жутко раскрепощающем натюрморте преступления, однако опьянение при созерцании обнаженного обезглавленного тела уже похоже на то опьянение, которое толкало будущие жертвы гитлеровского режима к тому, чтобы жадно и одновременно бесчувственно скупать газеты, в которых сообщалось о мерах, ведущих к гибели их самих. Фашизм был абсолютной сенсацией: в одной из своих речей во время первых погромов Геббельс похвалялся тем, что нацисты, по крайней мере, не скучны. В Третьем рейхе абстрактным страхом, порождаемым сообщениями и слухами, наслаждались как единственным стимулом, которого было достаточно, чтобы мгновенно распалить ослабленные чувства масс. Без почти непреодолимой власти желания газетных сенсаций, которое душит сердце, заставляя его судорожно сжиматься и перемещая его в давно прошедшие времена, невыразимое было бы невыносимо не только для его зрителей, но даже и для тех, кто его вершил. В итоге, в ходе войны самые страшные известия преподносились немцам как сенсации, и не делалось попыток замаскировать медленно приближающееся военное поражение. Таких понятий, как садизм и мазохизм, более недостаточно. В массовом обществе, характеризующемся техническими средствами распространения{367}, они опосредованы сенсацией, экстремальной новизной, далекой, подобно комете. Новое ошеломляет публику, которая под воздействием шока бьется в конвульсиях и забывает, кому причинено ужасное зло – тебе самому или кому-то другому. Содержание шокирующего сообщения становится действительно неважным по сравнению со степенью стимуляции, которую оно производит, как это в идеале и виделось заклинателям-поэтам; возможно даже, что ужас, которым наслаждались По и Бодлер, при его претворении диктаторами в действительность теряет свою сенсационность, выгорает. Насильственное сохранение качеств в новом было лишено качества. В качестве нового что угодно, опустошенное от себя самого{368}, может стать удовольствием, подобно тому, как отупленные морфинисты, в конце концов, без разбора хватаются за любые наркотики, вплоть до атропина. Точно так же, как в сенсации нивелируется различение качеств, в ней уничтожается всякое суждение: собственно, это и превращает сенсацию в движущую силу катастрофической инволюции. В ужасе регрессивных диктатур современность, диалектический образ прогресса, завершается взрывом. Новое в его коллективном обличье, на которое уже в определенной мере, подобно громким барабанам у Вагнера, указывает журналистская черта в Бодлере, – это на самом деле внешняя жизнь, вываренная до состояния стимулирующего и парализующего наркотика: неслучайно По, Бодлер и Вагнер были натурами зависимыми. Новое становится чем-то сугубо злым лишь вследствие тоталитарной обработки, при которой сглаживается то самое напряженное отношение индивида к обществу, что некогда породило категорию нового. Сегодня реакция на новое – неважно, какого рода, лишь бы оно было достаточно архаично, – стала повсеместной, превратилась в вездесущий медиум ложного мимесиса. Разложение субъекта свершается вследствие того, что он вверяет себя вечно иному, вечно одинаковому. Оно высасывает из личности всё непоколебимое. То, над чем Бодлер был властен благодаря силе образности, переходит во власть безвольной увлеченности. Неверность и нетождественность – патологическая реакция на ситуацию – стимулируются новым, каковое уже перестало быть стимулом. Возможно, тем самым человечество объявляет о своем отказе от желания иметь детей, поскольку каждый человек волен пророчить наихудшее: ведь новое – это тайный образ всех нерожденных. Мальтус{369} – один из праотцев XIX столетия, и Бодлер небезосновательно восславлял бесплодность. Человечество, которое отчаялось в своем воспроизводстве, бессознательно обращает желание выжить в химеру неизвестного, однако химера эта подобна смерти. Она указывает на гибель того общественного устройства, которое, в сущности, более не нуждается в своих членах.

151. Тезисы против оккультизма.

I. Склонность к оккультизму есть симптом инволюции сознания. Оно утратило силу мыслить безусловное и выносить обусловленное. Вместо того чтобы за счет работы понятия дать определение им обоим в их единстве и различии, оно смешивает их, не делая различий. Безусловное становится фактом, обусловленное – непосредственно сущностным. Монотеизм разлагается, становясь второй мифологией{370}. «Я верю в астрологию, потому что не верю в Бога», – ответил один из участников американского социально-психологического исследования. Вершащий суд разум, в свое время возвысившийся до понятия единого Бога, теперь, кажется, вовлечен в его падение. Дух разъединяется на духов и за счет этого утрачивает способность распознавать, что духов не существует. Завуалированная тенденция к беде, присущая обществу, дурачит свои жертвы ложным откровением, феноменом-галлюцинацией. Напрасно они надеются, что во фрагментарной осмысленности этого феномена смогут взглянуть в глаза всеохватному року и устоять. После тысячелетий просвещения человечество, чье господство над природой в виде господства над людьми превосходит по степени ужаса всё, чего они когда-либо опасались со стороны природы, вновь накрывает паника.

II. Вторая мифология более неистинна, чем первая. Первая была отложением уровня знаний, свойственного составлявшим ее эпохам, в каждую из которых сознание предстает несколько более свободным от слепой природной взаимосвязи, чем в предыдущую. Вторая же, искаженная и предвзятая, помещает однажды добытое знание о себе прямиком в общество, в котором из-за всеохватных отношений обмена пропадает как раз та стихийность, обуздать которую считают себя способными оккультисты. Взгляд корабельщика, обращенный к диоскурам, одушевление деревьев и источников – при всем нездоровом оцепенении перед необъясненным – были исторически соизмеримы с опытом субъекта, полученным от взаимодействия с объектами. Однако возрожденный анимизм как рационально утилизируемая реакция на рационализированное общество, практикуемая в ярмарочных балаганах и консультационных кабинетах ясновидящих всех мастей, отрицает отчуждение, о котором он сам свидетельствует и за счет которого живет, и словно суррогат подменяет собой неналичествующий опыт. Из того, что товар стал фетишем, оккультист делает крайне последовательный вывод: угрожающе опредмеченный труд корчит ему бесчисленные бесовские рожи из каждого предмета. То, о чем позабыли в мире, сконцентрировавшемся до продукта, – а именно, что его произвели люди, – вспоминается фрагментарно, навыворот, добавляется как некое существо в себе к в-себе-бытию объектов и приравнивается к нему{371}. Поскольку объекты эти охладели в лучах разума, утратили видимость одушевленности, постольку одушевляющее начало, их социальное качество, обретает самостоятельность как природно-сверхприродное, как вещь среди вещей.

III. Откат к магическому мышлению в эпоху позднего капитализма ассимилирует это мышление путем адаптации его к позднекапиталистическим формам. Сомнительно-асоциальные феномены на полях системы, жалкие попытки подсматривать сквозь щели в ее стене хотя и не позволяют увидеть ничего из того, что было бы за ее пределами, но зато тем явственней демонстрируют силы распада внутри нее. Те малые мудрецы, что запугивают клиентов, восседая перед хрустальным шаром, – это игрушечные модели мудрецов великих, держащих в своих руках судьбу человечества. Само общество так же погрязло во вражде и интригах, как обскуранты из Общества психических исследований{372}. Гипнотическое воздействие, которое оказывают оккультные явления, похоже на тоталитарный ужас: в сообразных сегодняшнему дню процессах одно переходит в другое. Усмешка авгуров разрослась до издевательского смеха общества над самим собой; оно наслаждается непосредственной материальной эксплуатацией душ. Гороскоп соответствует адресованным народу директивам кабинетных чиновников, а мистика чисел подготавливает к восприятию управленческой статистики и картельных цен. Сама интеграция оказывается, в конце концов, идеологией дезинтеграции на группы власти, которые истребляют друг друга. Кто попал в них, тот пропал.

IV. Оккультизм – это рефлекторная реакция на субъективацию всякого смысла, дополнение к овеществлению. Если объективная реальность предстает живым людям глухой, как никогда прежде, то они стремятся извлечь из нее смысл с помощью заклинаний. И смысл этот без разбора видится в первом попавшемся, сколь бы дурным оно ни было: разумность действительного, с которой уже толком не всё в порядке, подменяется вертящимися столами и лучами, испускаемыми кучками земли. Отбросы мира явлений превращаются в больном сознании в mundus intelligibilis[112]. Это почти что предстает спекулятивной истиной, подобно тому, как Одрадек{373} у Кафки предстает почти что ангелом, – и всё же в позитивности, которая исключает медиум мысли, это лишь варварское заблуждение, субъективность, опустошенная от самой себя и потому не опознающая себя в объекте{374}. Чем предельнее гнусность того, что выдают за «дух», – а ведь во всем, что более одушевленно, просвещенный субъект незамедлительно узнал бы себя, – тем в большей степени обнаруженный там смысл, который сам по себе полностью отсутствует, становится бессознательной, навязчивой проекцией если не клинически, то исторически распадающегося субъекта. Он хотел бы уравнять мир с собственным распадом – вот откуда вся эта его бутафория и злая ворожба. «Читает третья по руке, / Беду мою читает»{375}. В оккультизме дух стонет во власти собственных чар, словно человек, видящий дурной сон, когда его муки возрастают по мере того, как он чувствует, что грезит, но при этом никак не может проснуться.

V. Сила оккультизма – как и фашизма, с которым оккультизм связывают мыслительные схемы наподобие тех, к каким прибегают антисемиты, – не просто носит патологический характер. Она заключается, скорее, в том, что нуждающееся в истине сознание мнит, будто может ухватить в более мелких спасительных средствах, как бы в покрывающих образах, некое смутным образом присутствующее знание, которое намеренно скрывает от него всякого рода официальный прогресс. Это знание того, что общество, исключая, в сущности, возможность спонтанного изменения, тяготеет к тотальной катастрофе. Реальное сумасбродство отражается в сумасбродстве астрологическом, которое выдает непроницаемую взаимосвязь отчужденных элементов – ведь нет ничего более чуждого, чем звезды, – за знание о субъекте. Угроза, которая вычитывается из расположения звезд, похожа на угрозу историческую, которая продолжает вращаться как раз в сфере бессознательного, бессубъектного. То, что все люди – будущие жертвы некоего целого, которое они сами же и образуют, они способны вынести, только отделяя это целое от себя и перенося его на нечто похожее на него, но внешнее ему. В той жалкой бессмыслице, которой они поглощены, в бессодержательном ужасе они дают выход бессмысленной жалости, вопиющему страху смерти, однако продолжают вытеснять его, что совершенно необходимо, если они хотят жить дальше. Разрыв в линии жизни, указывающий на затаившийся рак, представляет собой обман только там, где предполагают его присутствие, то есть на ладони индивида; там, где оккультисты не ставят диагноза, то есть в отношении коллектива, подобный диагноз был бы верен. Оккультисты небезосновательно ощущают притягательность по-детски монструозных естественнонаучных фантазий. Путаница, которую они создают между своими эманациями и изотопами урана, – это, на деле, предельная ясность. Лучи мистики – скромное предвестие технического излучения. Суеверие есть познание, поскольку оно охватывает единым взором шифры деструкции, рассеянные по поверхности общества, – и оно глупо, поскольку при всем своем влечении к смерти еще цепляется за иллюзии: надеется получить от преображенного, перемещенного в небеса общества ответ, который может быть дан лишь в отношении общества реального.

VI. Оккультизм – это метафизика для дураков. Подчиненность медиа так же неслучайна, как и апокрифичность, нелепость откровений. С самого появления спиритизма потусторонние силы не поведали ничего более значимого, чем приветы от умершей бабушки, да пророчества о дальней дороге. Отговорка, будто мир духов не может сообщить бедному человеческому разуму больше, чем разум в состоянии воспринять, столь же нелепа; это вспомогательная гипотеза параноидальной системы: lumen naturale[113]{376} всё же удалось продвинуться несколько дальше, чем поездка к бабушке, и если духи не хотят этого замечать, то они – всего лишь неотесанные кобольды, с которыми лучше прервать всякие сношения. Примитивно-естественное содержание сверхъестественной вести обнаруживает ее неистинность. Гоняясь там, в вышине, за утраченным, они натыкаются лишь на собственное ничто. Чтобы не выпасть из серой повседневности, в которой они, будучи неисправимыми реалистами, чувствуют себя как дома, смысл, которым они подпитываются, приравнивается к бессмыслице, от которой они бегут. Дурная магия ничем не отличается от дурного существования, которое она озаряет своими лучами. Вот почему она так облегчает жизнь трезвомыслящим. К фактам, отличающимся от всего остального, с чем имеют дело, только тем, что они не относятся к этому делу, прибегают как к четвертому измерению. Единственно их небытие есть их qualitas occulta[114]. Они наделяют слабоумие мировоззрением. Астрологи и спириты на любой вопрос дают молниеносный, решительный ответ, который не просто вопроса не разрешает, а своими жесткими постулатами уводит от всякого возможного решения. Их возвышенная сфера, представляемая по аналогии с пространством, не нуждается даже в том, чтобы быть помысленной, как нуждаются стул или ваза. Тем самым она усиливает конформизм. Самое приятное во всем этом – то, что смыслом существующего оказывается само его существование как таковое{377}.

VII. Великие религии либо, подобно иудейской, обходили спасение умерших молчанием, согласно запрету на изображения, либо проповедовали воскресение плоти. Для них важна неразделимость духовного и телесного. Нет никакой интенции, ничего «духовного», что не основывалось бы каким-либо образом на телесном восприятии и не требовало бы, в свою очередь, телесной исполненности. Для оккультистов, которые считают себя выше мысли о воскресении и, собственно, вовсе не желают спасения, такое представление слишком грубо. Их метафизика, которую даже Хаксли не может уже отличить от метафизики, основывается на аксиоме: «Душа вознесется на небо, йух-хе! / А тело останется на канапе»{378}. Чем бодрее их духовный характер, тем он механистичнее: даже Декарт не проводил таких четких разделений. Разделение труда и овеществление доводятся до предела: тело и душа отделяются друг от друга в процессе как бы приобщающей к вечности вивисекции. Душа должна аккуратно ретироваться, дабы продолжить свою усердную деятельность в более просветленных сферах точно с того места, на котором ее прервали. Однако, объявляя подобным образом о независимости, душа становится дешевой имитацией того, от чего она ложным образом эмансипировалась. На месте взаимодействия души и тела, каковое утверждала даже самая закоснелая философия, возникает астральное тело – позорная уступка гипостазированного духа своей противоположности. Лишь через метафору тела можно вообще постичь понятие чистого духа, и в то же время последнее снимается первым. Овеществление духов уже есть их отрицание.

VIII. Жалуются на материализм. Однако при этом они намереваются взвешивать астральное тело. Объекты их интереса должны одновременно превосходить возможности опыта и быть постигнутыми на опыте. Всё должно происходить строго научно; чем масштабнее обман, тем продуманнее инструкция по проведению эксперимента. Претензия научного контроля на важность доводится ad absurdum там, где контролировать нечего. Тот же рационалистический и эмпирический инструментарий, который покончил с духами, активно используют с целью навязать этих самых духов тем, кто более не доверяет собственному ratio. Как будто любой дух стихии не спасался бы бегством от ловушек покорения природы, расставленных для поимки его летучей сущности. Однако оккультисты и это используют в своих целях. Поскольку духи не любят контроля, то для них прямо посреди мер предосторожности надо оставлять открытой дверцу, через которую они без помех могут выйти наружу. Ибо оккультисты – люди практичные. Ими не движет тщеславное любопытство – они ждут чаевых. От звезд они быстро переходят к срочной сделке. Чаще всего их предсказание сводится к тому, что с появлением каких-нибудь бедных, на что-то надеющихся знакомых придет несчастье.

IX. Величайшим грехом оккультизма является контаминация духа и наличного бытия, которое само становится атрибутом духа{379}. Дух возник изнутри наличного бытия как орган, способствующий выживанию. Однако коль скоро наличное бытие рефлектирует себя в духе, дух одновременно становится неким другим наличным бытием. Налично сущее отрицает себя как памятование о самом себе. Такое отрицание есть стихия духа. Приписывать ему самому в свою очередь позитивное существование, пусть и высшего порядка, значило бы выдать его на произвол того, чему он противостоит{380}. Позднее буржуазная идеология вновь сделала дух тем, чем он был в преанимизме – чем-то в-себе-сущим, – в соответствии с мерой общественного разделения труда, разрыва между духовным и физическим трудом, планового господства над последним. В понятии в-себе-сущего духа сознание онтологически оправдало привилегию и увековечило ее, обособив ее от общественного принципа, которым конституируется дух. Подобная идеология доходит в оккультизме до предела: он есть как бы идеализм, пришедший к самому себе{381}. Как раз в силу жесткой антитезы бытия и духа дух становится подведомственен бытию. Если идеализм исключительно ради целого, ради идеи утверждал, что бытие есть дух и что дух существует, то оккультизм делает из этого абсурдный вывод, что наличное бытие означает определенное бытие{382}: «Наличное бытие есть вообще по своему становлению бытие с некоторым небытием, так что это небытие принято в простое единство с бытием. Небытие, принятое в бытие таким образом, что конкретное целое имеет форму бытия, непосредственности, составляет определенность, как таковую»{383}. Оккультисты принимают небытие буквально в «простом единстве с бытием», и их конкретика – это обманное сокращение пути от целого к определенному, которое при этом может опираться на то, что целое как однажды определенное уже больше не есть целое. Они кричат метафизике: Hic Rhodus, hic salta![115] Если философский вклад духа должен определяться наличным бытием, то произвольное, рассеянное наличное бытие должно наконец, чувствуют они, оправдать себя как особенный дух{384}. Учение о существовании духа, предельное возвышение буржуазного сознания, в соответствии с этим телеологически уже содержало бы внутри себя веру в духов, то есть предельное принижение. Переход к наличному бытию, всегда «положительный» и являющийся оправданием мира, имплицитно включает в себя одновременно и тезис о положительности духа, его предметное закрепление, транспозицию абсолютного в явление. Должен ли весь вещественный мир целиком как «продукт» быть духом или же какой-то отдельный предмет – каким-то отдельным духом, становится безразличным, а мировой дух превращается в верховного духа, ангела-хранителя устойчиво существующего, лишенного духа. Этим живут оккультисты: их мистика – это enfant terrible[116] мистического момента у Гегеля{385}. Они доводят спекуляцию до уровня фиктивного банкротства. Выдавая определенное бытие за дух, они подвергают овеществленный дух испытанию на наличное бытие, и испытание это не может не дать отрицательного результата. Дух здесь не наличествует.

152. Внимание: не использовать не по назначению. Диалектика возникла изнутри софистики как метод дискуссии, призванный подорвать догматические утверждения и, говоря языком прокуроров и комиков, превращающий слабое слово в сильное{386}. Впоследствии она сформировалась – по отношению к philosophia perennis[117] – как вечный метод критики, как прибежище всякой мысли угнетенных, даже такой, которую они никогда и не мыслили. Однако, будучи средством доказательства своей правоты, она с самого начала была и средством достижения господства, формальной техникой апологии, не пекущейся о содержательной стороне дела, на службе у тех, кто был в состоянии платить: она была принципом, позволяющим всё всегда и с успехом обернуть в свою пользу. Поэтому ее истинность или неистинность заключается не в методе как таковом, а в ее интенции в историческом процессе. Разделение гегелевской школы на левое и правое крыло обусловлено двусмысленностью теории ничуть не меньше, чем политической ситуацией домартовского периода{387}. Диалектическим является не только учение Маркса о том, что пролетариат как абсолютный объект истории способен стать ее первым историческим субъектом, реализовать сознательное самоопределение человечества{388}, но и шутка, которую Гюстав Доре вкладывает в уста одному из парламентских представителей Ancien Régime[118]{389}: не будь Людовика XVI, дело не дошло бы до революции, поэтому правами человека мы обязаны именно ему. Негативная философия – универсальное разрушение – всегда разрушает и само разрушающее. Однако новая форма, в которой диалектика претендует на снятие и того и другого, разрушенного и разрушающего, в антагонистическом обществе никогда не может предстать в чистом виде. До тех пор, пока отношения господства воспроизводят себя, в разрушении разрушающего будет вновь проявляться его старое качество{390} в чистом своем виде: в радикальном смысле там не может быть осуществлен скачок. Именно он стал бы событием, которое ведет за пределы этого порочного круга. Поскольку диалектическое определение нового качества всякий раз вынуждено ссылаться на власть объективной тенденции, передающей потомкам заклятие господства, это определение почти неизбежно оказывается принужденным всякий раз, когда его понятийная работа доходит до отрицания, хотя бы в мыслях подставить дурное старое на место несуществующего иного. Глубина погружения диалектики в объективность обретается ценой причастности ко лжи, утверждающей, будто объективность уже и есть истина. Ограничиваясь экстраполяцией состояния, при котором привилегии отсутствуют, из того состояния, что обязано диалектическому процессу привилегией своего бытия, она преклоняется перед реставрацией. К этому восприимчиво и частное существование. Гегель продемонстрировал ему, насколько оно ничтожно. Согласно Гегелю, простая субъективность, настаивающая на чистоте собственного принципа, запутывается в антиномиях. Там, где она не объективирует себя в обществе и государстве, она гибнет от своей несущественности, лицемерия и зла{391}. Мораль – автономия, ориентирующаяся на чистую достоверность себя самого, – равно как и совесть, суть лишь иллюзия{392}. Если «морально действительного не существует»{393}, то, как следствие, и в Философии права брак помещается выше совести, а совести, даже на той ее высоте, которую Гегель вслед за романтиками определяет как иронию{394}, приписывается «субъективное тщеславие»{395} в двойном понимании. Этот мотив диалектики, который пронизывает все слои системы, одновременно истинен и неистинен. Истинен, поскольку он разоблачает особенное как необходимую иллюзию, ложное сознание отъединенного, что оно есть лишь оно само, а не некоторый момент целого; это ложное сознание он растворяет силой целого. И неистинен, поскольку – пока объективность, которую мысль противопоставляет дурной субъективности, несвободна, отстает от критической работы субъекта – мотив объективации, «отчуждения»{396} низводится до предлога как раз для буржуазного самоутверждения субъекта, до простой рационализации. Слово «отчуждение», ожидающее от послушания индивидуальной воли избавления от индивидуального произвола, как раз тем, что оно подчеркнуто фиксирует внешнее как институционально противопоставленное субъекту, вопреки всем заверениям о примирении признает вечную непримиримость субъекта и объекта, которая, в свою очередь, составляет тему диалектической критики. Акт отчуждения от себя{397} приводит к отречению, каковое Гёте описал как спасительное{398}, и тем самым к оправданию status quo, как тогда, так и сегодня. К примеру, из знания об уродовании женщин патриархальным обществом, о невозможности устранить антропологическую деформацию, не устраняя ее предпосылки, именно диалектик, этот категорический противник иллюзий, способен вывести позицию «кто в доме хозяин», замолвить слово за продолжение патриархальных отношений{399}. При этом у него нет недостатка ни в убедительных основаниях, таких как невозможность отношений иного рода при современных условиях, ни даже в гуманности по отношению к угнетенным, которым приходится расплачиваться за ложную эмансипацию, однако всё истинное превращается в идеологию под влиянием мужских интересов. Диалектику известно несчастье и брошенность на произвол судьбы тех, кто стареет, так и не вступив в брак, известна убийственность развода{400}. Однако, вопреки всякой романтике отдавая преимущество овеществленному браку перед эфемерной, не снятой внутри совместной жизни страстью{401}, он становится глашатаем тех, кто заключает брак, пренебрегая склонностью, – тех, кто любит то, на чем они женаты, то есть абстрактное отношение владения{402}. Конечный вывод подобной мудрости земной{403} заключался бы в том, что личность вступающих в брак не имеет особого значения, если только они приспосабливаются к определенным условиям и обстоятельствам и делают свое дело. Чтобы защититься от подобных искушений, просветленная диалектика нуждается в непрестанном недоверии к тому апологетическому, реставраторскому элементу, который в то же время сам – составная часть ненаивности. Угроза ухода от рефлексии обратно к нерефлексии обнаруживается в превосходстве, которое распоряжается диалектическим методом по своему усмотрению и глаголет так, словно оно само по себе есть то непосредственное знание о целом, которое принцип диалектики как раз исключает. Точки зрения тотальности придерживаются, чтобы выбить из рук противника – поучая его фразами в духе «Вовсе не это имелось в виду!» – любое определенное отрицательное суждение и одновременно самим насильственно прервать движение понятия, остановить диалектику указанием на непреодолимую силу тяжести фактов. Причина беды заключается в thema probandum[119]: диалектикой пользуются, вместо того чтобы предаться ей. В таком случае суверенно-диалектическая мысль возвращается на додиалектическую стадию – стадию спокойного изложения того, что у любой вещи есть две стороны.

153. В заключение. Единственной философией, за которую перед лицом отчаяния можно нести ответственность, была бы попытка рассматривать все вещи так, какими они представлялись бы с позиции избавления{404}. Нет никакого иного света знания, кроме того, что проливает на мир избавление: всё прочее исчерпывается воспроизведением и всегда будет чем-то техническим. Следовало бы создать перспективы, в которых мир смещается, очуждается, являет свои трещины и раны подобно тому, как однажды предстанет в мессианском свете нуждающимся и искаженным. Для мышления важно только одно: создать подобные перспективы без произвола и насилия, целиком отталкиваясь от соприкосновения с предметами. Проще этого ничего нет, потому что текущее состояние неуклонно взывает к подобному познанию, да и потому что совершенная негативность, хотя бы раз целиком объятая взором, мгновенно предстает зеркальным отражением своей противоположности. Однако это и всецело невозможно, поскольку предполагает некую позицию, отстоящую от зачарованного круга наличного бытия, пусть даже на самую малость, в то время как всякое возможное познание не просто необходимо сперва отстоять у того, что бытийствует, чтобы это познание обрело обязательный характер, – оно и само как раз поэтому отмечено той же искаженностью и нуждой, которых намеревается избежать. Чем яростнее мысль отгораживается от собственной обусловленности ради обретения безусловного, тем более бессознательным – и потому роковым – образом она отдает себя во власть миру. Даже собственную невозможность она еще только должна постичь ради того, чтобы стать возможной. Однако перед лицом требования, которое тем самым к ней выдвигается, вопрос о том, действительно избавление или недействительно, сам почти не имеет значения.

Фрагменты, не включенные в книгу автором

От издателя

Впервые Малая этика Адорно была опубликована в издательстве Suhrkamp (Берлин / Франкфурт-на-Майне) в 1951 году. Издание второе, пересмотренное, было выпущено им же в 1962 году во Франкфурте. Последний тираж, вышедший при жизни автора – с 7001-го по 9000-й экземпляр, – увидел свет в 1964 году. По нему и воспроизводится настоящее издание. Небольшое количество текстов Адорно в разное время изъял из рукописи. На то у него были разные причины: отчасти он руководствовался соображениями о стройности замысла в целом, отчасти стремился избежать смысловых повторов. Но поскольку Адорно никоим образом не имел целью отступиться от изложенного, издатель полного собрания сочинений счел себя вправе привести эти доселе не публиковавшиеся фрагменты в приложении.

Ноябрь 1979

(1) Key people[120]. Тот тип задавак, что начинают считать себя значимыми лишь тогда, когда значимость их подтверждается ролью, которую они играют в коллективах (не будучи таковыми в реальности, поскольку существуют лишь ради собственной коллективности): депутат с повязкой на рукаве, оратор, вошедший в раж на торжественном мероприятии, предваряющий заключительную часть своей – сдобренной здоровым юмором – речи словами «Желаю, чтоб…», шакалы благотворительности, профессор, несущийся с одной конференции на другую, – все они некогда вызывали усмешку своей наивностью, провинциальностью и мелкобуржуазностью. Со временем их сходство с карикатурными персонажами из журнала Fliegende Blätter{405} сошло на нет, однако сам принцип{406} при этом с ужасающей серьезностью распространился на весь буржуазный класс. Мало того, что в профессиональной жизни его представители подвержены неусыпному контролю со стороны общества ввиду конкуренции и кооптации – их частную жизнь вобрали в себя те вещественные образования, до которых сгустились межличностные отношения. И причины тому, в первую очередь, сугубо материальные: лишь тот, кто выражает свое одобрение похвальным трудом на благо обществу в том виде, в каком оно существует, вступлением в ряды какого-нибудь признанного объединения, пусть даже это будут масоны, деградировавшие до уровня товарищей по кегельному клубу, вознаграждается доверием – а оно, в свою очередь, окупается привлечением заказчиков и клиентов, занятием доходного места. Substantial citizen[121]{407} определяется не только и не столько состоянием лицевого счета – и даже не тем, какой вклад он вносит в организации, в которых состоит; он обязан жертвовать обществу все свои жизненные соки и тратить те немногие свободные часы, которые остаются ему от казнокрадства, на занятие должности казначея или председателя всех тех комиссий, в какие его не то затянуло силой, не то он потянулся в них сам. У него не осталось в жизни иной надежды, кроме как на непременный некролог в корпоративном вестнике, когда придет его смертный час. Тот же, кто нигде не состоит, навлекает на себя подозрения: при принятии гражданства настоятельно требуется перечислить все объединения, к которым имеешь отношение. И всё же то, что мыслится как готовность индивида отринуть присущий ему эгоизм и посвятить себя целому, есть не что иное, как универсальное опредмечивание эгоизма, – и оно находит отражение в поведенческих стратегиях. Единичный человек, чувствуя себя бессильным перед лицом всесильного общества, сам себя познает лишь как социально опосредованного. Тем самым сотворенные человеком институции обретают еще более фетишистский характер: поскольку субъекты полагают себя исключительно показателями институций, те обретают статус воли Божьей. Как в древние времена человек ощущал себя частью семьи или рода, так сейчас он до мозга костей ощущает себя докторшей, сотрудником факультета или chairman of the committee of religious experts[122] – я как-то раз слышал это выражение из уст какого-то шарлатана, причем никто даже не улыбнулся. Человек в сознании своем становится тем, что он и так уже есть в бытии. В отличие от иллюзорности существующей в себе независимой личности в товарном обществе, подобное сознание истинно. Эти люди и в самом деле суть лишь докторша, сотрудник факультета, религиозный эксперт. Однако отрицательная истина оборачивается ложью, если выдается за позитивность. Чем меньше функционального смысла несет в наши дни общественное разделение труда, тем ожесточеннее субъекты цепляются за то, что предначертано им общественной судьбой. Отчуждение становится близостью, дегуманизация – гуманностью, уничтожение субъекта – его утверждением. На нынешнем этапе социализация человека увековечивает его асоциальность, но даже асоциальному человеку не следует тешить себя надеждой, будто он человек.

(2) Параграф. То, что нацисты сотворили с евреями, неописуемо: ни в одном языке не нашлось для этого подходящего слова, ведь даже «массовое уничтожение» применительно к тщательно спланированному, систематичному и тотальному звучит так, словно мы всё еще живем в старые добрые времена дегерлохского учителя{408}. Но дабы на жертв, и без того столь бесчисленных, что невозможно упомнить их имена, не пало еще и проклятие «да не будут они помянуты»{409}, слова необходимо было найти. Так в английском появился термин genocide. Однако за счет его кодификации, как она была произведена во Всеобщей декларации прав человека, неописуемое в знак протеста сделали соизмеримым. Возвысив его до понятия, признали саму возможность геноцида как институции отвергаемой, запрещаемой, поддающейся обсуждению. Не исключено, что настанет день, когда перед лицом Генеральной ассамблеи ООН будет обсуждаться, подпадает ли некое новое зверство под определение genocide или нет, имеют ли Объединенные Нации право вмешаться, хотя сами и не желают этим правом пользоваться, да и не лучше ли вообще изъять термин genocide из статутов ввиду непредвиденной сложности его применения на практике. А спустя всего ничего в прессе появятся проходные, типично газетные заголовки: «Геноцидные мероприятия в Восточном Туркестане практически реализованы».

(3) Имеющиеся в виду. Люди до такой степени манипулировали понятием свободы, что в конце концов оно стало означать право богатого и сильного отбирать у бедного и слабого то немногое, что у того еще осталось. Попытки это изменить считаются постыдным вторжением в область той самой индивидуальности, которая вследствие означенной свободы превратилась в управляемое ничто. Но объективному духу языка виднее. В немецком и английском слово «свободный» закреплено за ничего не стоящими вещами и услугами{410}. Независимо от критики политической экономии это свидетельствует о несвободе, заложенной в самих отношениях обмена: не может быть свободы, пока у всякой вещи есть своя цена, а в овеществленном обществе жалкими рудиментами свободы предстают лишь вещи, исключенные из механизма ценообразования. Если приглядеться получше, то, конечно, в большинстве случаев обнаружится, что и у них есть цена, что они суть придатки товаров или, по крайней мере, отношений господства: парки делают существование тюрем сносным для тех, кто не заключен внутри них. Однако для тех, кто свободен, непринужден, суверенен и легок, для тех, кто обретает свободу как привилегию против несвободы, у языка есть подходящее имя: бесстыдники.

(4) Les Adieux[123]. Вот уже не одну сотню лет в разных языках слова «До свидания» являются речевым штампом. Теперь до штампа опустились и сами отношения. Прощание устарело. Двое принадлежащих друг другу могут расстаться, если один из них сменит место жительства, – да мы и без того уже не считаем своим домом лишь один город, а в качестве наиболее яркого проявления свободы передвижения подчиняем свою жизнь во всех отношениях, в том числе и в пространственном, наиболее выгодным условиям на рынке труда. Либо отношения на этом заканчиваются, либо переходят во встречи; быть постоянно в разлуке и сохранить любовь стало немыслимо. «Прощанье, всех словес колодезь!»{411} – но источник этот иссяк, и ничего из него более не выходит, кроме bye-bye или «та-та». Благодаря авиапочте и нарочным томительное ожидание письма сменилось проблемами технического свойства, если только отсутствующий партнер не сбрасывает, как балласт, все воспоминания о том, что не находится в пределах досягаемости. О том, какого количества неизвестности и страданий людям удается за счет этого избежать, директора авиакомпаний могут слагать оды. Но ликвидация прощания угрожает существованию и традиционного понятия гуманности. Кто был бы еще в силах любить, если ему заслоняют вид, ведь человек воспринимает другого, из плоти и крови, как образ, сгущая всю протяженность наличного бытия, точно в налитом плоде? Чем была бы надежда без дали? Гуманность была сознанием присутствия неприсутствующего, а в состоянии, способствующем тому, чтобы всё неприсутствующее явственно обретало иллюзию присутствия и непосредственности, и потому лишь насмехающимся над всем неудовлетворенным такой иллюзией, сознание это улетучивается. Однако настаивать на внутренней возможности прощания перед лицом его прагматической невозможности было бы ложью, ибо внутреннее раскрывается не внутри самого себя, а только лишь в отношении к объективному, тогда как интериоризация пришедшего в упадок внешнего есть насилие над самим внутренним, поскольку оно как бы подпитывается своим собственным огнем. Реставрация жеста осуществлялась бы по рецепту того профессора-германиста, что в канун Рождества ненадолго приносил своих спящих детей к горящей огнями елке, чтобы добиться эффекта дежавю и насытить их мифом. Зрелое человечество{412} вынуждено будет позитивно выйти за пределы своего собственного понятия – эмфатического понятия человека, – иначе абсолютное отрицание, нечеловек, будет торжествовать там победу.

(5) Дело чести. Мужчины сами возложили на себя обязанность вести себя тактично с женщиной: это один из способов сделать так, чтобы грубое насилие казалось мягче, а распоряжение ею казалось обоюдным согласием. Поскольку они заклеймили промискуитет, чтобы быть уверенными, что женщина останется их собственностью, в то время как сами они нуждаются в промискуитете, чтобы не возвести собственное воздержание до степени невыносимого, они дали женщинам своего же класса, отдающимся вне брака, непроговоренное обещание не обсуждать это ни с каким другим мужчиной и не умалять патриархально обусловленного женского авторитета. Таким образом, тактичность стала залогом всякой скрытности, всякого хитроумного триумфа над властью и, более того, доверия, на котором зиждутся благородство и непорочность. Даже состояние полного отчаяния не могло побудить Гёльдерлина – в письме, отправленном матери после смертоносной франкфуртской трагедии{413}, – намекнуть на причину разрыва с господином Гонтаром или хотя бы назвать имя Диотимы, и вся сила страсти выливается в нем в оплакивание потери воспитанника, сына возлюбленной; это письмо возносит мощь приличествующего молчания до пылкой трогательности и делает его выражением невыносимости конфликта между правом человека и правом существующего положения вещей. Но как среди всеобщей несвободы всякое отвоеванное у нее проявление гуманности становится двусмысленным, так становится двусмысленной и сама мужская тактичность, якобы продиктованная лишь благородными побуждениями. Она превращается в инструмент женской мести за угнетение. То, что мужчины вынуждены между собою молчать, – да хотя бы то, что чем более деликатны и воспитанны люди, тем сильнее аура таинственности, присущая всему эротическому, – дает женщинам простор для всего, что вмещается в диапазон от удобной лжи до откровенного хитроумного обмана, а джентльмена обрекает на роль дурака. Дамы из высшего общества овладели целым арсеналом приемов изолирования мужчин, держания их поодиночке, наконец – произвольного разграничения всех областей чувства, поведения и оценки, в котором находит гротескное отражение мужская система разделения труда. Это позволяет им, ничего не страшась, управлять самыми трудными ситуациями – в счет той самой непосредственности, которой женщины так гордятся. Тем не менее мужчины сделали из этого выводы и сходятся в злорадном sous-entendu[124]: такова-де женская натура. Это многозначительно подмигивающее così fan tutte[125]{414} хотя и не называет имен, однако забывает обо всяком такте – и, помимо прочего, в нем еще кроется праведный опыт того, что всякая женщина, якобы верящая в рыцарские качества возлюбленного, сама неизменно предает его доверие. Посему даме, в действительности являющейся таковой, а вовсе не стремящейся обратить благородство в способ кокетливо поддразнить, не остается иного выбора, кроме как самовольно отринуть замшелую тактичность и пойти на любовь в открытую, бесстыдно, без всяких предосторожностей. Но найдется ли такая, которой достанет для этого сил?

(6) Post festum[126]. Страдание от упадка эротических отношений есть нечто большее, нежели то, чем оно само себя полагает, – не только лишь страх испытать отказ в любви и не всего-навсего тот тип нарциссической меланхолии, которую столь подробно описал Фрейд. К ней присовокупляется страх преходящести собственных чувств. Непосредственным движениям души оставлено так мало места, что тот, кому вообще посчастливится их испытать, воспринимает их как счастье, как драгоценность, даже если они причиняют боль; более того, как раз познав последние болезненные следы непосредственности как нечто, чем он может обладать, он будет отчаянно защищать их, чтобы самому не обратиться в вещь. Вероятно, мы куда более боимся утратить любовь к другому, чем его любовь к нам. Вот мысль, что предлагается нам в утешение: мол, пройдет пара лет, и мы утратим понимание собственной страсти; может статься, встретим возлюбленную со спутником и уделим ей лишь мимолетное, изумленное внимание, но не более, – эта мысль годится лишь для того, чтобы сверх всякой меры раздразнить утешаемого. То, что страсть, рушащая причинно-следственную связь рациональной целесообразности и тем самым как бы помогающая «я» вырваться из своего монадологического плена, сама должна оказаться чем-то относительным, подчиненным постыдной рассудочности обособленной жизни, – высшая степень святотатства. И всё же страсть, познав неизбежную границу между двумя людьми, не может не возвращаться к ней в рефлексии и не сознавать ничтожность охваченности страстью в тот самый миг, когда человек полностью охвачен ею, – это неотвратимо. На самом деле мы всё время ощущали тщетность; мы были счастливы иррациональной надеждой на то, что нас захватит и унесет, и всякий раз, когда надежды наши не оправдывались, этот раз казался нам последним, представлялся смертью. Преходящесть того, в чем жизнь достигает наивысшей концентрации, именно в такой наивысшей концентрации и выступает на поверхность. Помимо всего, несчастно влюбленный еще и вынужден признать, что именно тогда, когда он мнил, будто полностью позабыл себя, он не любил никого, кроме себя самого. Ничто непосредственное не способно вывести за пределы преступного круга естественного хода вещей, но лишь рефлексия над его замкнутостью.

(7) Подойдите ближе. Слом внешний и внутренний – то, как единичный субъект ощущает господство меновой стоимости, – влияет и на мнимую область непосредственного, и даже на те отношения, в которых не фигурирует материальный интерес. История и непосредственности, и материальности двойственна. То, что они, будучи опосредующим звеном между двумя людьми, отвергают простое внутреннее бытие и объективируются в формах, привычках и обязательствах, придает им стойкости. Суть их – со всей серьезностью и ответственностью противопоставлять себя психической конституции отдельно взятых людей как нечто прочное и неизменное, а не поддаваться всякому движению души. Однако это никак не отменяет того, что в каждом единичном человеке возникают не только настроения, симпатии и антипатии, но и, прежде всего, реакции на поведение другого. И история внутренняя проявляет себя тем настойчивее, чем менее можно отделить внешнее от внутреннего аналитическим путем. В основе опасности незаметного разрушения отношений почти всегда лежит то, что участвующим в них – якобы или в действительности – «слишком трудно». Они слишком слабы перед натиском реальности, от которой вечно испытывают перегруз, чтобы подвигнуть себя на любовное усилие с целью удержать отношения лишь ради них самих. Всякие достойные человека отношения в царстве целесообразности обретают налет роскоши. Ведь на самом деле человек не может себе их позволить, и в критических ситуациях от осознания этого на поверхность пробивается неприятие. Оттого, что мы знаем: в действительности они как раз требуют неослабной актуальности{415}, и стоит на секунду ослабить усилия, как нам кажется, будто всё разлетается вдребезги. Это неизменно ощущается, даже если объективированная форма отношений не позволяет этому выйти на поверхность. Неизбежная двойственность внешнего и внутреннего привносит беспокойство именно в подлинные, крайне насыщенные эмоциональные отношения. Если субъект вовлечен в них глубоко, а в это время овнешненный их аспект небезосновательно препятствует тому, чтобы он шел на поводу у импульса, отношения превращаются в непрерывное страдание и таким образом оказываются под угрозой. Абсурдная важность таких мелочей, как пропущенный телефонный звонок, чересчур формальная реплика, сдержанность рукопожатия, основывается на том, что в них проявляет себя обычно сдерживаемая внутренняя динамика, угрожающая объективности и предметности отношений. Психологи с легкостью могут заклеймить испуг и страх, испытываемые в такие мгновения, как невротические, и указать на их непропорциональность по отношению к объективному весу отношений. Тот, кого они выводят из равновесия, и в самом деле «нереалистично смотрит на вещи», а его зависимость от колебаний собственной субъективности подтверждает, что ему не удалось адаптироваться. Но лишь в тех случаях, когда изменение интонаций одного вызывает отчаяние у другого, отношения настолько спонтанны, насколько и должны быть между свободными людьми, хотя одновременно они по той же причине становятся и мучительны, – и, ко всему прочему, за счет верности идее непосредственности и бессильного протеста против холодности производят впечатление нарциссизма. Форма реакции, соответствующая положению вещей, оказывается невротической, а адекватной – основывающаяся на том, что отношения уже умерли. Очищение человека от подавленности и бессилия прямо пропорционально прогрессирующему обесчеловечиванию.

(8) Издержки на естественную убыль. «Художник полагает, что вслед за обретением им „наконец“ своей формы он может спокойно созидать далее. К сожалению, как правило, с этого момента („спокойного“) он, сам того не замечая, вскоре начинает утрачивать наконец обретенную форму»{416}, – писал в 1912 году Кандинский. Точно так же дело обстоит и с познанием. Оно не подпитывается никакими запасами. Каждая мысль – это силовое поле, и как само вынесение суждения неотделимо от того, содержится ли в нем истина, так же и истинны лишь те мысли, что выходят за пределы собственного тезиса. Поскольку они призваны размягчить окаменелые представления о предметах – духовный осадок общественного ожесточения, – форма противится овеществлению, заложенному уже в том, что человек стремится раз и навсегда завладеть мыслью и присущим ей смыслом. Даже чрезвычайно радикальные суждения искажаются, едва на них начинают настаивать, и общество торопится подтвердить это, обсуждая и тем самым впитывая доктрину. Однако это бросает тень на понятие теории. Не существует такой, что не несла бы в себе момент овеществления ввиду своего устройства – прочной структурной взаимосвязи, то есть не обретала бы параноидных черт. Именно они придают ей действенность. Понятие идефикса обозначает не только лишь аберрацию, но и составляющую теории как таковой – претензию партикулярного на тотальность, возникающую, как только некий единичный момент изолируется и закрепляется. Даже мысли, тяготеющие к прямо противоположному, не могут этого избежать. Даже теории наивысшего достоинства, по меньшей мере, допускают возможность предметного истолкования. Создается впечатление, будто они в этом втайне следуют заповедям товарного общества. В большинстве случаев основу идефикса, как и мании преследования, составляет возложение вины. Один систематизированный бред не в состоянии постигнуть другой – проникнуть взглядом за завесу общественной тотальности. Поэтому начинают атаковать некий вычлененный принцип: у Руссо это цивилизация, у Фрейда – эдипов комплекс, у Ницше – ресентимент. И если даже теория по сути своей иная, рецепция всё равно может параноизировать ее. Говоря о ком-то в содержательном смысле, что у него есть та или иная теория, мы непременно подразумеваем упрямо уставившееся в никуда, бескомпромиссное, лишенное саморефлексии объяснение всякому злу. Мыслители, начисто лишенные параноидности, – одним из таких был Георг Зиммель, однако он, опять же, недостаток параноидности возвел в ранг панацеи, – не оказывают влияния или вскоре забываются. Это никоим образом не свидетельствует о том, что они выше других. Если определять истину как начисто лишенное параноидности, она не просто была бы начисто лишенной силы и таким образом конфликтовала бы с самой собой, так как одной из ее составляющих является практика, – нет, более того, ей вообще не удалось бы сформировать последовательную смысловую связь: в попытке убежать от идефикса убегает мысль. Последовательный эмпиризм как мышление, очищенное от обсессии, сам становится обсессивен и при этом приносит в жертву идею истинности, которая даже у эмпиристов не особо-то в ходу. Диалектику и в этом смысле тоже можно рассматривать как попытку спастись от «или – или». Диалектика – это усилие, направленное на то, чтобы сохранить определенность и последовательность теории, не отдавая ее на откуп бреду.

(9) Прокруст. Подавление мышления осуществляется при помощи практически неизбежной альтернативы. То, что гарантируется эмпирически, за счет всех тех мер по контролю, которых требуют конкуренты, неизменно позволяет даже самому ограниченному уму предвосхитить себя. Мукомольная машина настолько умалила масштаб постановки вопроса, что, как правило, из нее уже не получить ничего более содержательного, чем то, что процент заболеваемости туберкулезом в трущобах выше, чем на Парк-авеню. От этого выгадывает коварный саботаж эмпириков: сметчики ставят палки в колеса даже самой ими управляемой эмпирии и при этом показушно кривятся – мол, знаем, видали. А вот обратная ситуация: информация, которой так жаждут ученые, подвергается недооценке ничуть не меньше – и как раз потому, что она пока что не общеизвестна: «Where is the evidence?»[127] И если свидетельств недостает, то перед нами как бы бахвальное и праздное мыслеплетство, в то время как исследование должно быть динамичным, точно репортаж. Эта фатальная альтернатива приводит к угрюмому пораженчеству. Наукой занимаются, пока за нее хоть сколько-нибудь платят – не веря при этом ни в значимость, ни в непреложность своих заключений. Если бы изменения в устройстве общества привели к тому, что среднестатистические показатели – в почитании которых формальная демократия отражается как всего-навсего суеверное убеждение исследовательских институтов – стали не нужны, всей этой ерундой давно бы бросили заниматься. Методы официальных общественных наук уже не представляют собой ничего, кроме пародии на бизнес, который подобную науку терпит, даром что она и нужна ему разве что для рекламы. Вся эта махина, состоящая из бухгалтерии, управления, годовых отчетов и балансов, важных совещаний и командировок вращается лишь для того, чтобы придать коммерческим интересам оттенок всеобщим образом необходимого, имеющего веские основания. То собственное движение, в котором пребывает подобная конторская работа, именуется исследованием лишь потому, что не оказывает серьезного влияния на материальное производство, не говоря уже о том, чтобы выходить за его пределы посредством критики. Research[128] – это такой процесс, в котором мировой дух играет сам с собой, но играет так, как дети играют в кондукторов, продавая билеты в никуда. Утверждения работающих на этот дух – им-де когда-нибудь удастся осуществить синтез теории и фактов, а пока что им просто не хватило времени, – это глупая отговорка, сама же себя и нокаутирующая молчаливым признанием превосходства обязательств практического толка. Напичканные табличками монографии вряд ли когда-либо можно будет через опосредующие мыслительные операции возвести в ранг теорий – а если и станет можно, то лишь в сардоническом смысле. Коллегиальная погоня за «доказательствами» социологических «гипотез» не имеет конца, точно дикая охота{417}, поскольку каждая из подобных «гипотез», если в ней есть хотя бы толика теоретического смысла, пробивает тот самый растрескавшийся фасад примитивной приверженности фактам, обращающейся в исследование в своем требовании доказательств. То, что музыку невозможно постичь по радиотрансляции, – очевидно неглубокое теоретическое высказывание, но его претворение в research – к примеру, посредством указания на то, что восторженные слушатели некоторых серьезных музыкальных передач даже не запоминают названий потребляемых ими произведений, – является всего-навсего отходами той теории, которую оно призвано верифицировать. Даже если бы группа лиц, соответствующих всем статистическим критериям, и знала эти названия, это столь же мало способно было бы подтвердить опыт постижения музыки, как и само по себе их незнание – его опровергнуть. Регрессию способности слушать можно лишь вывести из общественной тенденции в сфере потребления как такового и определить конкретными проявлениями. О ней невозможно вывести заключение на основании произвольно отобранных и затем количественно обработанных актов потребления. Делать их мерилом познания – значит самому уже исходить из предпосылки отмирания опыта и, стремясь проанализировать изменение опыта, действовать «безопытно»; примитивное хождение по кругу. Research как беспомощное подражание точным естественным наукам, по сравнению с заключениями которых заключения наук общественных выглядят жалкими, в ужасе цепляется за овеществленный слепок с жизненных процессов как за гарантию своей правильности, притом что единственной соразмерной ему – и при этом несоразмерной самим research-методам – задачей было бы продемонстрировать овеществление живого на примере их имманентной противоречивости.

(10) Разброд. Тому, кто выучен на диалектической теории, противно исторгать положительные представления о правильном обществе и его членах, хотя бы даже и о тех, кому удалось им соответствовать. Следы внушают ужас: в глазах у оборачивающегося назад расплываются все утопические представления об обществе, начиная с Платона, ввиду их унылого сходства с тем, против чего эти утопии вынашивали. Скачок в будущее в попытке перескочить условия настоящего приводит в прошлое. Иными словами, цели и средства нельзя определять независимо друг от друга. Диалектике чужда максима о том, что первые оправдывают вторые, сколь бы близкой ни казалась она к учению о хитрости разума – равно как и к подчинению единичной спонтанности партийной дисциплине. Вера в то, что слепую игру средств можно разом заменить на приоритет рациональных целей, была буржуазно-утопичной. Критике должно подвергнуться само противопоставление средств и целей. И те и другие в буржуазном мышлении подверглись овеществлению: цели – как «идеи», чья невыразимость состоит в неспособности выйти вовне (они, тем не менее, хитроумно включают собственную нереализуемость в представление о своей необусловленности), а средства – как «данности», как лишенное смысла всего лишь наличное бытие, то, что, исходя из его результативности или нерезультативности, можно зачислить в любую когорту, но что само по себе лишено разумной составляющей. Эта окаменелая дихотомия котируется в мире, который ее произвел, но не котируется как усилие, направленное на то, чтобы этот мир изменить. Солидарность может вынудить отодвинуть на дальний план не только личный интерес, но и более глубокое понимание происходящего. И наоборот: насилие, манипуляция и хитроумная тактика компрометируют цель, на которую ссылаются и которую сами же обращают во всего-навсего средство. Отсюда ненадежность любого суждения о тех, от кого зависят изменения. Так как цели и средства на деле разделены, субъекты перемен не могут мыслиться как неопосредованное единство тех и других. Но точно так же нельзя и увековечить в теории их разделенность, ожидая, что субъекты эти окажутся либо просто носителями целей, либо, сами по себе, – исключительно средствами. Оппозиционера, чье существование определено исключительно целью, сегодня и без того как «идеалиста» и мечтателя презирают и друг, и враг – причем презирают настолько глубоко, что велик соблазн надеяться, что его эксцентричность станет спасением, вместо того, чтобы вновь признать, что бессильный бессилен. Но совершенно очевидно, что не заслуживают большего доверия и те, кто походит на средства, – бессубъектные, которых историческая несправедливость лишает всяких сил с нею покончить: те, что приспосабливаются к технизации и безработице, что склонны объединяться против других и диковаты, те, кого трудно отличить от фашистских мундиров. Их бытие такими, какие они есть, подрывает всякую мысль, которая бы на них опиралась. И те и другие – это комедийные маски классового общества, спроецированные на ночное небо будущего, и буржуазия издавна упивается и их ошибками, и их антагонизмом: то погрязшим в абстракциях ригористом, беспомощно пытающимся воплотить в жизнь несбыточные фантазии, то недочеловеком, который, будучи сам порождением позора, не в силах с ним совладать.

Невозможно пророчествовать о том, кем были бы избавители, не подменяя их образ ложным. Но можно понять, кем они не будут: ни выдающимися личностями, ни пассивным клубком рефлексов, ни – в последнюю очередь – синтезом того и другого, прожженными практиками, обладающими пониманием высоких материй. Когда суть человеческая станет соразмерна до крайности обостренным общественным антагонизмам, суть эта, достаточная для того, чтобы положить конец антагонизму, сама будет опосредована крайностями, а не их среднестатистическим смешением. Носители технического прогресса, которые сегодня пока еще представляют собой механизированных механиков, в развитии своей специализации достигнут той – уже обозначенной техникой – точки, в которой специализация становится беспредметна. Если их сознание превратится в чистое средство, без каких-либо дальнейших определений, то оно может перестать быть средством и, сокрушая привязку к определенным объектам, сокрушить и последнюю гетерономную преграду, отринуть последнюю захваченность так-сущим{418}, последнюю фетишизацию заданных отношений, в том числе и фетишизацию собственного «я», за счет радикализации деградирующего до инструмента. Выдохнув, оно может осознать конфликт между рациональностью своего развития и нерациональностью его цели – и предпринять соответствующие действия.

Но одновременно производители более чем когда-либо вынуждены быть привержены теории, в которую идея правильного состояния общества развивается в присущей ей среде последовательного, логически связного мышления благодаря упорной самокритике. В том, что общество раскалывается на классы, повинны и противники классового общества: между собой они делятся – по схеме разделения физического и умственного труда – на рабочих и интеллигенцию. Разделение это парализует практическую деятельность, от которой всё и зависит. Его нельзя преодолеть, просто этого захотев. Но пока те, кто профессионально занимается вещами духовными, сами всё более превращаются в техников, растущая непрозрачность капиталистического массового общества делает объединение тех интеллектуалов, которые еще таковыми являются, с теми рабочими, которые еще знают, что таковыми являются, актуальнее, чем тридцать лет назад. В те времена этот союз компрометировали представители свободных и товарооборотных профессий, которых не принимала промышленность и которые вследствие этого пытались обрести влияние за счет имитации бурной деятельности. Единство трудящихся рук и умов внушало успокоение, и пролетариат небезосновательно подозревал, что за призывами к главенству пролетарского духа, звучавшими из уст таких личностей, как Курт Хиллер{419}, кроется некая уловка, которая позволила бы за счет одухотворения сделать классовую борьбу подконтрольной. Поскольку сегодня понятие пролетариата, непоколебимое в своей экономической сущности, технологически покрыто завесой мрака – так, что в крупнейшем индустриальном государстве не может идти и речи о пролетарском классовом сознании, – роль интеллектуалов заключается уже не в том, чтобы пробудить невосприимчивых к отстаиванию их наиболее очевидного интереса, а в том, чтобы сдернуть с глаз умудренных указанную завесу – иллюзию того, что капитализм, временно делающий их выгодоприобретателями, основывается на чем-то ином, нежели их эксплуатация и угнетение. Плененные им рабочие непосредственно зависимы от тех, кто еще способен узреть это и огласить. Соответственно, их ненависть к интеллектуалам претерпела изменения и приблизилась к господствующему здравому отношению. Массы не доверяют интеллектуалам уже не потому, что те могли бы предать революцию, а потому, что они могут желать ее: тем самым массы демонстрируют, сколь велика их потребность в интеллектуалах. Человечество выживет, только если полюса сойдутся.

Сноски

1

См. также: Хоркхаймер М., Адорно Т. Культурная индустрия. Просвещение как способ обмана масс / пер. Т. Зборовской. М.: Ad Marginem, 2016.

2

Букв. принятие одной вещи за другую (лат.); путаница, недоразумение. – Здесь и далее в постраничных сносках приводятся служебные примечания переводчика. Пояснительные примечания переводчика и редакторов русского издания обозначены цифрами и помещены в конце книги, в разделе «Комментарии».

3

Внутренний диалог (франц.).

4

Узкий круг допущенных (лат.).

5

По обязанности (лат.).

6

Они, народ (англ.).

7

Неудачники, аутсайдеры (англ.).

8

Интеллектуальная любовь (лат.).

9

Среди равных (лат.).

10

Аскеза (франц.).

11

Призрак буржуа (франц.).

12

Участок земли и лот на аукционе (англ.).

13

Новый скупой (франц.).

14

Скряга (англ.).

15

Внутриофисные сообщения (англ.).

16

Только во множественном числе (лат.).

17

Крепыш (англ.).

18

Крутые парни (англ.).

19

Говоря по-английски (англ.).

20

Говоря по-французски (франц.).

21

Пейзаж (франц.).

22

Иов. 1:13–19.

23

В защиту нашего дома (лат.).

24

Фальшь (англ.).

25

Простой парень и обычная девушка (англ.).

26

Здесь: синусит (англ.).

27

Совокупность наук (лат.).

28

Первая философия (лат.).

29

Чувство меры (англ.).

30

Здравый смысл (англ.).

31

О вкусах спорят (лат.).

32

Где всё плохо, там, должно быть, хорошо отыскать наихудшее (англ.).

33

Неприятие, злоба, ресентимент (франц.).

34

Мощь, сила (англ.).

35

Любовь к судьбе (лат.). Это выражение Ницше включает в 276-й фрагмент Веселой науки (1882).

36

Упрямые факты (англ.).

37

Верую, ибо абсурдно (лат.). Выражение, приписываемое Тертуллиану.

38

Сад Эпикура (1895).

39

«Художник должен любить жизнь и доказывать нам, что она прекрасна. Иначе мы усомнимся в этом» (франц.) (Франс А. Сад Эпикура / пер. Д. Горбова // Франс А. Соч. В 8 т. Т. 3. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1957–1960. С. 263).

40

Смесь (франц.).

41

Плавильный котел (англ.).

42

С точки зрения индивидуальности (лат.) – перефразированное выражение «sub specie aeternitatis» – «с точки зрения вечности».

43

Обслуживание в номере (англ.).

44

В Америке 1920–1960-х годов – магазин, сочетающий в себе аптеку и закусочную.

45

Восхваление былых времен (лат.).

46

Новейшая мода (франц.).

47

Сознательный отказ мыслить (лат.). Обыгрывается латинское выражение «sacrificium intellectus» – «жертвование разумом», то есть отказ от (собственного) мышления.

48

С кафедры (лат. букв.). Здесь: авторитетно, непререкаемо.

49

Рядовые члены общества (англ.).

50

Делу время, потехе час (англ.).

51

Лк. 11:23.

52

Колоритная личность (англ.).

53

Визит вежливости (франц.).

54

Ходить туда-сюда, заниматься тем-сем (англ.).

55

Принцип индивидуации (лат.).

56

Жанр шедевра (франц.).

57

На воде (франц.).

58

Бездельничать, как животное (франц.).

59

Лавина, унесешь ли ты меня в своем паденьи? (франц.) – заключительная строка стихотворения Жажда небытия, включенного Ш. Бодлером в 1861 году во второе издание сборника Цветы зла (1857). Пер. В. Шора.

60

Бесполезная красота (франц.).

61

Вне конкуренции (франц.).

62

И дары приносящих (лат.).

63

Вечеринка в трущобах (англ.).

64

Воскресная хандра (франц.).

65

После соития всякая тварь грустна (лат.).

66

Мгновенья счастья (франц.).

67

Отвращение (франц.).

68

«В убийстве есть нечто… газетное. С тобой такого случиться не может. Ты читаешь о нем в газете или в детективном романе, и в тебе это вызывает яростное отвращение – или огромное сострадание. Однако это ничего не значит» (англ.) (Э. Квин. Жила-была старуха [1943]).

69

Слуга-господин (итал.).

70

Букв. бутылочное горлышко (англ.); здесь: критическое ограничение.

71

Приземленные (англ.).

72

К вящей славе Божьей (лат.) – девиз ордена иезуитов.

73

Чего стоит человек (англ.).

74

Руководитель (англ.).

75

Усилие (франц.).

76

Положение обязывает (франц.); здесь – долг.

77

Светские рауты (англ.).

78

«Ненавижу непосвященную чернь и избегаю ее» (лат.) – Гораций. Оды (Книга III, ода 1). Ср. в переводе Н. Гинзбурга: «Противна чернь мне, чуждая тайн моих».

79

«Спортивнее театра, живее кино» (франц.).

80

Будуар в философии (франц.) – инверсия названия книги маркиза де Сада Философия в будуаре (1795).

81

Пер. О. Бараш.

82

Святая простота! (лат.)

83

Нем. Amtswalter – низший чин в нацистской иерархии.

84

Продавец в драгсторе (англ.); drugstore – см. выше, примеч. к фрагменту 75.

85

Пахнут (лат.); риторическое опровержение крылатой латинской фразы «Pecunia non olet» – «Деньги не пахнут».

86

Принятие желаемого за действительное (англ.).

87

От нем. Nagel – гвоздь; букв. гвоздик.

88

Высоколобый (англ.).

89

По определению (лат.).

90

Нечеловеческий глас народа (лат.) – контаминация двух латинских выражений: vox humana – человеческий голос; vox populi – глас народа (ср. лат. «vox populi, vox dei» – «глас народа – глас божий»).

91

Последовательность времен (лат.).

92

Здесь: устаревший (франц.).

93

Здесь: современный (англ.).

94

Еще оттенок (франц.) – из стихотворения П. Верлена Искусство поэзии. Ср. в переводе В. Брюсова: «Одни оттенки нас пленяют…»

95

Запах (англ.). Здесь: то, что придает дополнительное своеобразие, «остроту», но лишено содержательности.

96

Бесплодие (франц.).

97

Оплошность (франц.).

98

Вкратце (лат.).

99

Здесь: самость (лат.).

100

Обещание счастья (франц.).

101

Осень (франц.).

102

Хорошо сделано (франц.).

103

Новейший Органон (лат.) – отсылка к трактату Фрэнсиса Бэкона Новый Органон (Novum Organum scientiarum, 1620).

104

«Современный мир преуспел в принижении того, что, вероятно, труднее всего на свете принизить, поскольку это нечто такое, что заключает в себе в качестве структуры своей особый вид благородства, как бы одну сплошную невозможность принижения: он принижает смерть» (франц.; Ш. Пеги. О ситуации, в которую был поставлен интеллект в современном мире перед лицом проявлений преходящей славы [1907]; Адорно цитирует этот текст по двуязычному сборнику, ссылка на который дана им в скобках).

105

Ничтожно малая величина; нечто, не заслуживающее внимания (франц.).

106

Последняя новинка (франц.).

107

Здесь: совершенно новое (англ.).

108

Смерть (франц.) – завершающий цикл сборника Ш. Бодлера Цветы зла.

109

«В неведомого глубь – чтоб новое обресть!» (франц.) – последняя строка стихотворения Ш. Бодлера Плаванье (Цветы зла. CXXXVI). Пер. М. Цветаевой.

110

Sensation (нем., англ., франц. и др.) – ощущение; сенсация.

111

Новое (франц.).

112

Мир умопостигаемый (лат).

113

Естественный свет (лат.).

114

Скрытое качество (лат.).

115

«Вот тебе Родос – тут и прыгай!» (лат.) – крылатая фраза из басни Эзопа Хвастун (пер. Л. Толстого).

116

Несносный ребенок (франц.).

117

Вечная философия (лат.).

118

Старый режим (франц.) – обозначение политического и экономического порядка во Франции до революции 1789 года.

119

Предмет доказывания (лат.).

120

Ключевые фигуры (англ.).

121

Состоятельный гражданин (англ.).

122

Глава комиссии религиоведов (англ.).

123

Прощание (франц.) – программное название первой части Сонаты для фортепиано № 26, op. 81a (Прощальной) Л. ван Бетховена.

124

Намек (франц.).

125

Так поступают все (итал.).

126

После праздника (лат., букв.); здесь: задним числом (лат.).

127

«Где тому свидетельство?» (англ.).

128

Исследование (англ.).

Комментарии

1

Печальная наука – аллюзия книгу Ф. Ницше Веселая наука (1882), которой автор противопоставляет свою теорию. – Т. З.

* Комментарии составлены Александром Белобратовым (А. Б.), Татьяной Зборовской (Т. З.) и Кириллом Чепуриным (К. Ч.).

2

существует для себя, но уже не в себе – тот, кто еще сознает себя существующим, но уже не существует как таковой, как субъект с точки зрения исторического процесса. «В себе» и «для себя» – концептуальная пара из философии Г. В. Ф. Гегеля. – К. Ч.

3

Minima moralia – в именовании своего труда Адорно отталкивается от названия знаменитого трактата Аристотеля Magna moralia – Большая этика. – А. Б.

4

Гегель Г. В. Ф. Феноменология духа / пер. Г. Шпета. М.: Наука, 2000. С. 8.

5

Там же. С. 9 (здесь и в трех следующих цитатах перевод изменен ради более точного соответствия тексту Адорно).

6

Там же. С. 33.

7

Там же. С. 29.

8

Там же. С. 23.

9

критическая теория задерживается в этой сфере – Адорно использует тот же глагол verweilt (задерживается), который Гегель в Феноменологии духа (1807) употребил в знаменитом выражении, переведенном Г. Шпетом как «смотрит в лицо негативному, пребывает [verweilt] в нем» (Гегель Г. В. Ф. Феноменология духа / пер. Г. Шпета. М.: Наука, 2000. С. 23). – К. Ч.

10

для грядущего напряжения понятия – гегелевское понятие. См.: Гегель Г. В. Ф. Феноменология духа. С. 36. – Т. З.

11

Фердинанд Кюрнбергер (1821–1879) – австрийский писатель, критически изображавший американскую прагматически-капиталистическую действительность. Цитата взята из романа Уставший от Америки (Der Amerika-Müde, 1855). – К. Ч.

12

Скамейка из дерна – аллюзия на песню Эмиля Винтер-Тимиана (1860–1926) У родительской могилы (1902): «Лучшее место в мире для меня – / Скамейка из дерна у родительской могилы». – А. Б.

13

партикулярный интерес – гегельянский философский термин; здесь подразумевает частный интерес, который оторван от всеобщего и ему противостоит. – К. Ч.

14

злополучная ячейка общества одновременно является питающей зародышевой клеткой – в оригинале «ячейка» и «зародышевая клетка» обозначены одним словом Keimzelle. – К. Ч.

15

на смену сфере обращения – марксистское понятие. См.: Маркс К. Капитал. Критика политической экономии / пер. И. Степанова-Скворцова, испр. Т. 2. М.: Государственное издательство политической литературы, 1951. С. 118–125. – К. Ч.

16

царство истины – понятие, используемое И. Кантом. См.: И. Кант. Критика чистого разума. I. 2. 2. 3 (Об основании различения всех предметов вообще на phaenomena и noumena). – К. Ч.

17

И. В. Гёте. Фауст. Часть I, сцена У городских ворот (пер. Н. Холодковского).

18

Иоганн Якоб Бахофен (1815–1887) – швейцарский ученый, исследователь первобытного сообщества, автор сочинения Материнское право (1861). – А. Б.

19

Фридрих Август Вольф (1759–1824) и Иоганн Вильгельм Адольф Кирхгоф (1826–1908) – немецкие филологи-классики. – А. Б.

20

Жан Поль – псевдоним Иоганна Пауля Фридриха Рихтера (1763–1825), немецкого писателя-сентименталиста. – А. Б.

21

«идиотизма деревенской жизни» – цитата из Манифеста Коммунистической партии (1848). Ср.: «Буржуазия подчинила деревню господству города. Она создала огромные города, в высокой степени увеличила численность городского населения по сравнению с сельским и вырвала таким образом значительную часть населения из идиотизма деревенской жизни» (Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии // Маркс К., Энгельс Ф.Соч. 2-е изд. Т. 4. М.: Государственное издательство политической литературы, 1955. С. 428).

22

«тат твам аси» – ты есть бог (санскр.); одно из четырех «великих изречений» Упанишад о самоопределении атмана («высшего Я» человека). – Т. З.

23

Притч. 1:10.

24

amor intellectualis – отсылка к Этике (1677) Бенедикта Спинозы, см. раздел О могуществе разума или о человеческой свободе, теорема 32: «Из третьего рода познания [интуиции] возникает необходимо познавательная любовь к Богу (amor Dei intellectualis)». – Т. З.

25

седиментированный опыт – опыт, усвоенный, сохраненный сознанием (ср. седиментация – букв. оседание). – А. Б.

26

Вперед всего, дитя мое – начало популярного, положенного на музыку детского стихотворения немецкого поэта и живописца Роберта Рейника (1805–1852): «Вперед всего, дитя мое, будь верным, честным будь». – А. Б.

27

«Лишь верностью да честностью» – вошедшая в поговорку первая строчка песни на слова немецкого поэта Людвига Хёльти (1748–1786). – А. Б.

28

«милых девочек» – нем. süße Mädel – девушки из венских мелкобуржуазных семей, вступавшие в свободные любовные отношения с господами из высших сословий. Такой типаж нередко выводит в своих произведениях Артур Шницлер. См., напр.: Шницлер А. Хоровод. Десять диалогов. Берлин: Мысль, 1922. – Т. З.

29

захаживали в «Максим» – речь идет о знаменитом парижском ресторане. В оперетте Франца Легара Веселая вдова (1905) герой поет: «Иду к „Максиму“ я, / Там ждут меня друзья, / Там жар сердечный ценят» (пер. В. Масса и М. Червинского). – А. Б.

30

Защита, помощь и совет – клятва, которую давали в Средние века влиятельные немецкие княжества и города при заключении территориальных соглашений с более слабой стороной. – Т. З.

31

позор непосредственной унификации – в нацистской Германии унификация (Gleichschaltung) означала полное присоединение человека или группы людей к господствующей идеологии. – А. Б.

32

привативное – от лат. privativus (отрицательный), здесь: то, что характеризуется отрицательностью, нехваткой. – А. Б.

33

класс приходит к самому себе – понятие, важное для гегельянской традиции, означает снятие противоречия между внешним и внутренним, объективным и субъективным в своем существовании (о снятии как философском термине см. ниже, примеч. 47). Уже в Манифесте Коммунистической партии буржуазия понимается как разрушительная сила, но еще таковой себя не осознающая. По мысли Адорно, теперь она сливается со своей разрушительной, бесчеловечной, уже объективно господствующей в мировой истории сущностью, тем самым «приходя к себе». – К. Ч.

34

великому любящему – ср.: «И этот столько же любил себя, сколько презирал себя, – по-моему, он великий любящий и великий презирающий» (Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / пер. Ю. Антоновского под ред. К. Свасьяна // Ницше Ф. Соч. В 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1990. С. 193). – Т. З.

35

Гобсек родственен Эстер – Гобсек – маниакально скупой персонаж новеллы Оноре де Бальзака Гобсек (1830). Эстер ван Гобсек – поглощенная любовной страстью героиня романа Бальзака Блеск и нищета куртизанок (1838–1847). – А. Б.

36

в кантовской субъективной реконструкции объективно обязывающих идей – речь идет о концепции имманентных идей разума из Критики чистого разума (1781) И. Канта. – К. Ч.

37

учения Заратустры о свободной смерти – имеется в виду глава О свободной смерти в книге Ф. Ницше Так говорил Заратустра (1891). – А. Б.

38

Ницше Ф. Веселая наука / пер. К. Свасьяна // Ницше Ф. Соч. В 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1990. С. 618.

39

не при самом себе – нем. bei sich – выражение из гегелевской Феноменологии духа. – К. Ч.

40

Неряха Петер (Struwwelpeter, 1845) – сборник назидательных стихотворений, облеченных в форму «страшилок», написанных немецким психиатром Генрихом Гофманом (1809–1894). Будучи одной из первых в истории детских «книжек с картинками», этот сборник обрел широкую популярность; в России он получил известность под названием Стёпка-растрёпка (первое издание – 1849; автор перевода неизвестен). – А. Б.

41

Юм Д. Исследование о человеческом сознании / пер. С. Церетели // Юм Д. Соч. В 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1996. С. 8.

42

любую мягкость – нем. Zartheit – слово, которое употребляется для перевода понятия delicacy (англ. нежность, деликатность), использованного Юмом в цитируемом выше фрагменте. – К. Ч.

43

Густав Рихард Хейер (1890–1967) – немецкий врач, друг и соратник К. Г. Юнга в 1920-х годах. – Т. З.

44

Eranos-Jahrbuch – ежегодник одноименного интеллектуального клуба, основанного в 1933 году в Швейцарии по инициативе Ольги Фребе-Каптейн (1881–1962), теософа и последовательницы Юнга. – А. Б.

45

ложь товарного мира – марксистское понятие. См. подробно: Маркс К. Капитал. Критика политической экономии / пер. И. Степанова-Скворцова, испр. Т. 1. М.: Государственное издательство политической литературы, 1952. С. 101–152. – Т. З.

46

Катерлизхен – глупая жена из сказки Фридер и Катерлизхен братьев Гримм. – А. Б.

47

удовольствие снимает – снятие (нем. Aufhebung) – ключевой термин гегелевской диалектики, означающий одновременно преодоление или отмену чего-то в чем-то новом и сохранение его, так сказать, во внутреннем составе нового даже после преодоления. – К. Ч.

48

Да не будут они помянуты – Адорно перефразирует патетический иудаистский рефрен из стихотворения Генриха Гейне Да не будет он помянут! из сборника Ламентации (1857) (пер. В. Левика). – А. Б.

49

Девичья песня – у Иоганнеса Брамса имеется несколько сочинений с этим названием; в данном случае речь идет о Mädchenlied, op. 95/96. – Т. З.

50

Пауль Гейзе (1830–1914) – немецкий писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе (1910). – А. Б.

51

Вольный стрелок (1821) – романтическая опера немецкого композитора Карла Марии фон Вебера. В основу ее либретто легли немецкие средневековые предания о «ночном охотнике» – злом духе, искушающем стрелков волшебными пулями, всегда попадающими в цель. – А. Б.

52

Гегель Г. В. Ф. Феноменология духа. С. 92.

53

Целое есть неистинное – инверсия гегелевского постулата «Истинное есть целое». См.: Гегель Г. В. Ф. Феноменология духа. С. 16. – Т. З.

54

Pro domo nostra – аллюзия на название речи О своем доме, к понтификам (De domo sua ad pontifices, 57 г. н. э.), произнесенной Цицероном по возвращении из ссылки. – А. Б.

55

Артуро Тосканини (1867–1957) – знаменитый итальянский дирижер, звездный статус которого Адорно не раз подвергал резкой критике. – А. Б.

56

Дикари – не лучшие люди – аллюзия на строку из стихотворной новеллы Дикарь (1793) Иоганна Готфрида Зейме (1763–1810): «Узрите, вы, мудрые белые чужаки, / Узрите, что мы, дикари, всё же лучшие люди!» – Т. З.

57

Рудольф Карнап (1891–1970) – немецкий философ, ведущий представитель логического эмпиризма. – А. Б.

58

Маттиас Грюневальд (настоящее имя Готхарт Нитхардт; 1470/1475 – 1528) – немецкий живописец, мастер северного Возрождения, создатель Изенгеймского алтаря (1506–1515); Генрих Шютц (1585–1672) – немецкий композитор и органист, автор духовной музыки. – А. Б.

59

Август Бебель (1840–1913) – политик и писатель, ведущая фигура немецкого рабочего движения, основатель социал-демократической партии Германии. – А. Б.

60

место Дриша и Риккерта – Ганс Дриш (1867–1941) – немецкий биолог, эмбриолог, представитель виталистического учения; Генрих Риккерт (1863–1936) – немецкий философ-неокантианец. – А. Б.

61

сражениям с применением техники – речь идет о Первой мировой войне. Это и следующее предложения соотносятся с мыслью, ранее сформулированной Вальтером Беньямином в эссе Рассказчик (1936): «Ведь никогда прежде никакой опыт не представал столь явной ложью, как опыт стратегов в условиях окопной войны, экономический опыт в условиях инфляции, телесный опыт в сражениях с применением тяжелой военной техники ‹…›» (Беньямин В. Рассказчик / пер. А. Белобратова // Беньямин В. Маски времени. СПб.: Symposium, 2004. С. 384). – А. Б.

62

от раздражений – нем. Reizschutz – термин З. Фрейда, введенный им в работе По ту сторону принципа удовольствия (1920). – А. Б.

63

phony war – странная война (англ.; ср. нем. Sitzkrieg – сидячая война) – имеется в виду период Второй мировой войны с 3 мая 1939 года по 10 мая 1940 года на Западном фронте, когда ни Германия, ни союзные войска не совершали никаких значимых наземных операций. – Т. З.

64

с ранней смертью Александра – Александр Македонский умер в 323 году до н. э. в возрасте тридцати двух лет. – А. Б.

65

«Я видел мировой дух» – ср.: «Самого императора – эту мировую душу – я увидел, когда он выезжал на коне на рекогносцировку. Поистине испытываешь удивительное чувство, созерцая такую личность, которая, находясь здесь, в этом месте, восседая на коне, охватывает весь мир и властвует над ним» (из письма Гегеля Ф. И. Нитхаммеру от 13 октября 1806 года; цит. по: Гегель Г. В. Ф. Работы разных лет: В 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1971. С. 255). – Т. З.

66

вторжение на Марианские острова, в том числе на Гуам – речь идет о военно-морских операциях США в Тихом океане в июне 1944 года. – А. Б.

67

Эдвард Грей (1862–1933) – министр иностранных дел Великобритании в годы Первой мировой войны. – А. Б.

68

Ганс-ротозей – персонаж книги Г. Гофмана Неряха Петер (см. выше, примеч. 40).

69

«Сила через радость» – организация, входившая в нацистский Немецкий рабочий фронт и занимавшаяся устройством досуга, туризма и отдыха. – А. Б.

70

Mosse и Ullstein – крупнейшие медиаконцерны в Германии; в 1933 году оба были конфискованы нацистами у владельцев-евреев. – А. Б.

71

Гитлер изгнал Людвига – Адорно использует в обобщенном смысле имя немецкого беллетриста, автора популярных биографий Эмиля Людвига (1881–1948), книги которого были преданы сожжению и запрещены в нацистской Германии. – А. Б.

72

Бомбы над Монте-Карло (1931) – немецкий развлекательный фильм-оперетта. – А. Б.

73

балов для прессы – по образцу венских балов благотворительные балы со сбором средств на поддержку журналистских проектов социальной направленности начали проводиться в Германии с 1872 года. При нацистском режиме мероприятие было включено в программу унификации. – Т. З.

74

Ганс Фаллада (1893–1947) – немецкий писатель, критиковавший нацистский общественный строй и при этом служивший во время Второй мировой войны в Имперской службе труда в оккупированной Франции. – А. Б.

75

Здоровье к смерти – Адорно обыгрывает название книги С. Кьеркегора Болезнь к смерти (1849). – А. Б.

76

«Нищета пусть остается, как была…» – цитата из стихотворения Б. Брехта Трое солдат и богачи (1932). – А. Б.

77

По эту сторону принципа удовольствия – Адорно обыгрывает название одной из ключевых работ З. Фрейда По ту сторону принципа удовольствия (1920). – Т. З.

78

нехваткой доброжелательности – Адорно отсылает к статье Эриха Фромма Социальная обусловленность психоаналитической терапии (1935), опубликованной в основанном Максом Хоркхаймером Журнале социологических исследований. Фромм, в свою очередь, почерпнул термин «доброжелательность» из трудов ученика Фрейда Шандора Ференци, утверждавшего, что в психоаналитической практике «максимальное понимание и доброжелательность, исключительное терпение и выдержка врача очень важны» (см.: Ференци Ш. Психоанализ детей применительно к взрослым / пер. Д. Копелянского и Л. Сувойчик // Тело и подсознание. Снятие запретов с сексуальности. Сборник статей (1919–1933). М.: Nota Bene, 2003). Адорно вступает в полемику с Фроммом и в одном из писем 1936 года к Хоркхаймеру признается, что по прочтении данной статьи неожиданно для себя ощущает необходимость встать на защиту Фрейда, а также добавляет, что в левой критике Фрейда такие ничего не значащие аргументы, как обвинения в «нехватке доброжелательности», недопустимы (подробнее об этом см.: Bock W. Dialektische Psychologie. Adornos Rezeption der Psychoanalyse.Wiesbaden: Springer VS, 2018; Klein R., Kreuzer J., Müller-Doohm S. (Hrsg.). Adorno-Handbuch: Leben – Werk – Wirkung. Stuttgart: Carl Ernst Poeschel Verlag u. J. B. Metzler’sche Verlagsbuchhandlung, 2011). – Т. З.

79

Рабиндранат Тагор (1861–1941) – индийский писатель, композитор, художник, общественный деятель, провозглашавший обожествление человека; лауреат Нобелевской премии по литературе (1913). – А. Б.

80

Франц Верфель (1890–1945) – австрийский поэт и прозаик, в своей экспрессионистской лирике провозглашавший добро и всечеловечность. – А. Б.

81

Фрейд З. Введение в психоанализ: Лекции / пер. Г. Барышниковой. М.: Наука, 1989. С. 220.

82

Будущее одной иллюзии (1927) – книга З. Фрейда.

83

оставить ангелам и воробьям – выражение из поэмы Генриха Гейне Германия. Зимняя сказка (1844): «Пусть ангелы да воробьи / Владеют небом дружно» (пер. В. Левика). – А. Б.

84

См.: Фрейд З. Введение в психоанализ. Лекции 16–35 / пер. Г. Барышниковой. СПб.: Алетейя, 1999. С. 206.

85

самоотдача – нем. Hingabe, термин из работ З. Фрейда. – А. Б.

86

«Как прекрасна жизнь!» – слова маркиза Позы из поэтической драмы Дон Карлос (1783–1787) Ф. Шиллера (см.: Ф. Шиллер. Дон Карлос, инфант Испанский. Действие IV, явление 21 [пер. В. Левика]).

87

тормозят себя – Адорно использует фрейдовский термин Hemmung (торможение). – А. Б.

88

катартический метод – один из методов психоанализа, направленный на достижение терапевтического катарсиса через аналитическую проработку травмы. – К. Ч.

89

Я – это Оно – Фрейд, наоборот, эти две ипостаси не отождествляет, а противопоставляет: Я – это «связная организация психических процессов в личности», а Оно – «всё остальное психическое, в котором оно [Я] себя продолжает и которое проявляется как БСЗ [бессознательное]». См.: Фрейд З. «Я» и «Оно». Труды разных лет: В 2 кн. Кн. 2. Тбилиси: Мерани, 1991. С. 361–362. Термин «Оно» Фрейд позаимствовал у Георга Гроддека (1866–1934) – немецкого врача, писателя и исследователя психосоматики, а тот в свою очередь, вероятно, подглядел его у Ницше. – Т. З.

90

буржуазного индивида – Адорно использует немецкое слово bürgerlich, которое означает и «гражданский», и «буржуазный» и поэтому не является анахронизмом по отношению к Античности. Здесь Адорно проводит параллель между буржуазным индивидом (гражданином) Нового времени и гражданином античного полиса. – К. Ч.

91

в обществе обмена – это понятие развивает Фердинанд Тённис (1855–1936) в книге Общность и общество (1887), считающейся первым трудом немецкой социологии. – Т. З.

92

резидуа – от лат. residuus – остаток; здесь: некий элемент в культуре, остающийся от прошлого и в то же время находящийся в противоречии с настоящим. – А. Б.

93

внешним самому себе – Адорно употребляет гегелевский термин Entäußerung (овнешнение, отчуждение), означающий акт, в котором дух становится внешним самому себе, так сказать, опустошая вовне свое внутреннее содержание и более не узнавая в нем самого себя. Тем самым то, что было внутренне присущим духу, принимает вид чего-то внешнего, чуждого ему. – К. Ч.

94

properties, которыми обладают люди – англ. property – (1) свойство, (2) собственность; Адорно играет здесь на двойном значении слова. – А. Б.

95

заключается в ее удержании – подразумевается удержание от всеобщности или общедоступности. Термин Vorenthaltung (букв. воздержание), который использует Адорно, обозначает непредоставление кому-то того, на что он (обоснованно) притязает, умалчивание или сокрытие этого от него. – К. Ч.

96

Постоянно говорить об этом, но никогда не думать – инверсия известной цитаты из речи французского политика Леона Гамбеттá о победе Германии во Франко-прусской войне 1870–1871 годов: «Всегда думать об этом, но никогда об этом не говорить!» – Т. З.

97

Карен Хорни (1885–1952) – немецко-американский психоаналитик, представительница неофрейдизма. – А. Б.

98

Шмок – персонаж комедии Густава Фрейтага Журналисты (1854), беспринципный писака, имя которого впоследствии стало нарицательным. – Т. З.

99

Космогонический эрос (1922) – книга немецкого философа и графолога Людвига Клагеса (1872–1956). – А. Б.

100

Kosmos Atheos (Безбожный мир; 1926) – книга немецкого писателя и философа-эссеиста Рудольфа Панвица (1881–1969). – А. Б.

101

Трансформация образа богов (1920) – книга немецкого философа-идеалиста Леопольда Циглера (1881‒1958). – А. Б.

102

Евангелие от Иоанна – здесь: цикл лекций Рудольфа Штайнера (1861–1925), впервые прочитанный в Гамбурге в 1908 году. В своих выступлениях Штайнер доказывает, что знание, содержащееся в Евангелии от Иоанна, способно помочь проникнуть в тайны бытия независимо от того, существуют ли исторические доказательства его подлинности. – Т. З.

103

Sum ergo cogito – Я существую, следовательно мыслю (лат.) – перевернутый афоризм Декарта: «Мыслю, следовательно существую». – А. Б.

104

в заброшенности – нем. Geworfenheit – ключевое понятие из работы Мартина Хайдеггера Бытие и время (1927): наличное бытие (Dasein) всегда «заброшено» в мир, в этом состоит фактичность конечного существования. – К. Ч.

105

народной общности – нем. Volksgemeinschaft – понятие, распространившееся в конце XVIII – начале XIX века, обозначает единство нации в условиях раздробленности и классовой борьбы; именно на нем основан упоминавшийся выше труд Ф. Тённиса Общность и общество, в котором биологическое единство людей противопоставлено социологическому. В нацистской идеологической риторике оно играло центральную роль и трактовалось как «жизненная общность народа, основывающаяся на кровной связи, общей судьбе и общих политических убеждениях, которой чужды классовые и сословные противоречия ‹…› Исходная точка и цель мировоззрения и государственного устройства национал-социализма» (Der Volksbrockhaus A – Z. 10. Aufl. Leipzig, 1943. S. 741). К этому понятию нередко обращался после 1933 года в своих публичных речах и Хайдеггер. – Т. З.

106

философией откровения – имеется в виду учение, разработанное Ф. В. Й. фон Шеллингом в лекционных курсах, прочитанных в 1830–1850-х годах. Цель философии откровения – изложение основ онтологии и антропологии и истолкование с их помощью положений Нового Завета. – Т. З.

107

в снятом виде и осталась – подразумевается, что идиосинкразия, противостоящая культурной индустрии и позитивизму, – это в диалектически снятом виде объективность разума, отсутствующая в произволе власть предержащих. Поэтому власть предержащие с ней борются и обвиняют ее в произволе. – К. Ч.

108

prima philosophia – традиционный термин для обозначения метафизики, восходящий к Аристотелю, а также часть названия труда Декарта Размышления о первой философии, в коих доказывается существование бога и различие между человеческой душой и телом (1641). – Т. З.

109

Как всё же становление больнó… – строка из стихотворения Георга Тракля Жаркая весна (1914; пер. И. Болычева). – А. Б.

110

Джон Дьюи (1859–1952) – американский философ-прагматик, педагог-реформатор и правозащитник, председатель Комиссии по расследованию обвинений, предъявленных Льву Троцкому на московских процессах (так называемой Комиссии Дьюи, США, 1937). – Т. З.

111

Цит. по: Эккерман И. Разговоры с Гёте в последние годы его жизни / пер. Н. Ман. М.: Художественная литература, 1981. С. 547.

112

Джон Стюарт Милль (1806–1873) – английский философ и экономист. – А. Б.

113

с твердолобостью крестьянина, который веками учился сносить налоги и оброк могущественного феодала и его охоту в собственных владеньях – скрытая цитата из Гегеля. Ср.: «Он платит налоги и оброк, потому что именно так заведено: эти поля, дома обложены налогом испокон веков ‹…› И если его облагают новыми налогами, то он не понимает почему, но рассматривает это как индивидуальное господство ‹…› Видит [лишь то], что с него тянут деньги, что купцы тоже должны жить и что важный господин, князь – это важный господин, князь» (Гегель Г. В. Ф. Йенская реальная философия. 1805–1806. Работы разных лет: В 2 т. Т. 1. М.: Институт философии АН СССР, 1972. С. 366–370). – Т. З.

114

Ницше Ф. Веселая наука. С. 616.

115

«простое наблюдение» – нем. das reine Zusehen – выражение из Феноменологии духа. См.: Гегель Г. В. Ф. Феноменология духа. С. 51. – К. Ч.

116

быть одновременно внутри вещей и вне их – жест Мюнхгаузена, которым он тащит себя за косу из болота, становится схемой всякого познания, претендующего на нечто большее, чем просто констатация фактов или набросок – нем. Entwurf (набросок, проект) – ключевой термин философии М. Хайдеггера. Таким образом, Адорно полемизирует здесь с пониманием задачи мышления, с одной стороны, у Хайдеггера, а с другой – в позитивизме (к которому отсылает «просто констатация факта»). – К. Ч.

117

состоящие на жаловании философы – аллюзия на памфлет греческого софиста Лукиана Самосатского (125–180 гг. н. э.) О философах, состоящих на жаловании (De mercede conductis). – А. Б.

118

Представление о «классическом пантеоне», которое вынашивал еще Кьеркегор – ср.: «Уместно считать, что содержание пронизывает собою форму, равно как и то, что форма пронизывает собою содержание; это взаимопроникновение, воздающее подобным за подобное в бессмертном единстве классического произведения, может помочь нам пролить новый свет на само классическое, сведя его при этом в фокус во избежание рассеяния. Эстетики, делавшие односторонний упор на поэтическую активность, настолько расширили понятие классического, что весь этот пантеон так обогатился, да что там – оказался так перегруженным пустяками и шумными хлопушками, – что естественное представление о нем как о прохладном зале, в котором пребывают индивидуально отличительные и значительные фигуры, совершенно исчезло, и пантеон наш стал больше походить на какой-то пыльный склад. ‹…› Гегель восстановил содержание, идею в их законных правах и тем самым изгнал всех этих временных классиков, эти непрочные создания, подобные хрупким мотылькам, из-под высоких сводов классического пантеона» (Кьеркегор С. Или – или. Фрагмент из жизни / пер. Н. Исаевой и С. Исаева. СПб.: Издательство РХГА; ТИД Амфора, 2011. С. 78–80). – Т. З.

119

примиряют ее – «примирить» что-либо в гегелевском смысле – значит снять наличествующую внутри него противоположность. – К. Ч.

120

взгляд Субботний – нем. sabbatisch – букв. подобный божественному покою на седьмой день творения.

121

при сосредоточении на единичном – нем. Verweilen beim Einzelnen – сосредоточенное пребывание в единичном или задержка на нем, при которой дух не спешит его покинуть в своем движении вперед. О глаголе verweilt как важном для Гегеля понятии см. выше, примеч. 9. – К. Ч.

122

И. В. Гёте. Фауст. Часть I, сцена Рабочая комната Фауста (1) (пер. Б. Пастернака).

123

самой по себе – см. выше, примеч. 2.

124

Франс А. Ивовый манекен / пер. И. Татариновой // Франс А. Соч. В 8 т. Т. 4. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1958. С. 264.

125

к кавказской расе – обозначение, введенное немецким антропологом Иоганном Фридрихом Блюменбахом (1752–1840). Он был убежден, что все расы происходят от общих предков, каковыми считал кавказцев, а кавказскую расу, соответственно, эталоном белого человека. В общих чертах термин «кавказоиды» соответствует современному понятию «европеоиды». Благодаря системе Блюменбаха во многих англоязычных странах, в первую очередь в США, закрепилось обозначение европеоидов как представителей кавказской расы. Вероятно, употребление Адорно именно этого обозначения связано как раз с тем, что в оригинале текст изобилует англицизмами. – Т. З.

126

Как об этом писал Ницше – ср.: «Все хорошие вещи были некогда дурными вещами; из каждого первородного греха вышла какая-то первородная добродетель» (Ницше Ф. К генеалогии морали / пер. К. Свасьяна // Ницше Ф. Соч. В 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1990. С. 485–486). – А. Б.

127

в исключающем характере первоначального – Ersten (нем.) – то, что выступает как первопринцип, с которого берет начало диалектика. – А. Б.

128

Георг Зиммель (1858–1918) – немецкий философ и социолог, научные работы которого отличаются эссеистическим фрагментарным стилем. – А. Б.

129

загадкой гения Гёте – в своей книге Гёте (1913) Г. Зиммель пишет о необычайно многочисленных «посредственных произведениях» немецкого классика: «В совокупности созданий ни одного из великих творцов мы не можем указать столько посредственного, столько теоретически и художественно неудачного, непостижимо неудачного. ‹…› Хотя Данте и Шекспир, Бах и Бетховен отнюдь не достигают каждым своим созданием и не каждой частью создания высоты тех достижений, которые определяют их художественный разряд вообще, тем не менее количество не достигающих этого совершенства произведений даже приблизительно не может равняться с количеством таковых у Гёте» (См.: Зиммель Г. Гёте / пер. А. Габричевского. М.: Государственная академия художественных наук, 1928. С. 246–247). – Т. З.

130

Декарт Р. Правила для руководства ума / пер. М. Гарнцева // Декарт Р. Соч. В 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1989. С. 79.

131

об усмотрении сущности – нем. Wesensschau – ключевое понятие феноменологии Эдмунда Гуссерля (1859–1938), которое вслед за ним развивает Макс Шелер (1874–1928) – ученик Г. Зиммеля, основоположник философской антропологии. – Т. З.

132

потоком всей жизни сознания – нем. das strömende Bewußtseinsleben – философема Э. Гуссерля, использованная, в частности, в книге Картезианские размышления (1931). – Т. З.

133

совершила бы промашку – отсылка к М. Шелеру. Ср.: «Мы хотим еще сказать, в каком смысле речь пойдет об индивидуальном предназначении (Bestimmung) в его отношении к среде и судьбе. Подобно тому, как идея правильного и истинного ordo amoris есть для нас идея строго объективного и независимого от человека царства, где упорядочено достойное во всех вещах любви нечто такое, что мы способны лишь познавать, но не „полагать“, творить, создавать, и подобно тому, как „индивидуальное предназначение“ некоего духовного субъекта, единичного или коллективного, в силу своего особого ценностного содержания, хотя и имеет в виду этот субъект – и только его, но одновременно оно есть нечто не менее объективное, нечто такое, что нельзя полагать, но должно лишь познавать. ‹…› Субъект может заблуждаться относительно этого плана, может к тому же (свободно) совершить здесь промашку – но может также познать его и осуществить. ‹…› Не стоит и говорить, что вся действительная жизнь человека может отклоняться от его индивидуального предназначения, как и от общезначимых норм. Здесь для нас важно то, что его индивидуальное предназначение может находиться отчасти в отношении соответствия, а отчасти – в отношении противоречия (причем в какой угодно степени) и со структурой его окружающего мира, и с его судьбой» (Шелер М. Ordo amoris // Шелер М. Избранные произведения. М.: Гнозис, 1994. С. 345–347). – Т. З.

134

Фрэнсис Герберт Брэдли (1846–1924) – английский философ-неогегельянец. Приведенный выше афоризм – определение пессимизма из предисловия к его работе Явление и реальность (1893). – Т. З.

135

Карл Краус (1874–1936) – австрийский писатель-сатирик, издавал журнал Die Fackel (1899–1936), в котором существенное место уделялось критике и пародированию клишированного языка современной Краусу журналистики и литературы. – А. Б.

136

Иоганн Георг Гаман (1730–1788) – немецкий религиозный философ, критик, писатель, сочинения которого в силу их метафоризма, афористичности и максимальной аллюзивности исключительно трудны для понимания. – А. Б.

137

Процессия прыгунов в Эхтернахе – Эхтернах – город в Люксембурге, где в день святого Виллиброрда проводится праздничное шествие, во время которого горожане идут «прыгающим» из стороны в сторону шагом. – А. Б.

138

Тот, кто лишен родины – аллюзия на строчку из популярного стихотворения немецкого поэта Августа Гофмана фон Фаллерслебена (1798–1874) Прощальная песня перелетных птиц: «Горе тому, кто лишен родины». – А. Б.

139

женщина, что до смерти капризна и привередлива – имеется в виду персонаж сказки братьев Гримм Столик-накройся, золотой осел и дубинка из мешка. – А. Б.

140

девочка со звездными талерами – персонаж сказки братьев Гримм Звездные талеры о девочке-сиротке, раздающей голодным и нуждающимся всю свою одежду и вознагражденной серебряными талерами, посыпавшимися со звездного неба. – А. Б.

141

Швабские подвиги – в немецкой традиции – нелепые поступки. Аллюзия на сказку братьев Гримм Семеро швабов. – А. Б.

142

мечтательная – нем. schwärmerisch (энтузиастичный, фанатично-мечтательный) – термин, с критикой которого выступает немецкая классическая философия от Канта до Гегеля, обозначая как Schwärmerei фанатизм и мечтательность, противоположные духу истинной мысли. – К. Ч.

143

Амалию за нашу шайку! – разбойники в одноименной пьесе (1781) Ф. Шиллера требуют от своего предводителя Мора отказаться от возлюбленной и не покидать их шайку (см.: Ф. Шиллер. Разбойники. Акт V, сцена 2 [пер. Н. Ман]). – А. Б.

144

душа Луизы подобна выдохшемуся лимонаду – аллюзия на реплику Фердинанда из драмы Ф. Шиллера Коварство и любовь (1784): «Этот выдохшийся лимонад – точь-в-точь как твоя душа» (Ф. Шиллер. Коварство и любовь. Акт V, сцена 7 [пер. Н. Любимова]). – А. Б.

145

дело-действие – нем. Tathandlung – центральный термин «наукоучения» Фихте, чистый акт (и факт) самосознания. – К. Ч.

146

Торквато Тассо – здесь: персонаж одноименной драмы (1790) И. В. Гёте. – А. Б.

147

Адельгейд, Клерхен, Гретхен – героини, соответственно, трех произведений И. В. Гёте: исторической драмы Гёц фон Берлихинген (1774) и трагедий Эгмонт (1778) и Фауст (1774–1832). – А. Б.

148

Нельзя ли мне вас проводить? – слова Фауста из одноименной трагедии И. В. Гёте (Часть I, сцена Улица (1) [пер. Б. Пастернака]).

149

Хоровод (1900) – пьеса А. Шницлера, в которой персонажи, представляющие самые разные слои общества, от уличной проститутки до графа, поочередно вступают друг с другом в интимные отношения, образуя своего рода любовную карусель. – А. Б.

150

Шницлер А. Любовный хоровод / пер. Ю. Архипова // Современная драматургия. 1996. № 2. С. 230.

151

слова о том, что матерью-природой сладострастие дано червю – аллюзия на Оду к радости (1785) Ф. Шиллера. – А. Б.

152

Ведекинд вкладывает в уста содержательницы борделя – имеется в виду пьеса-фрагмент немецкого драматурга Франка Ведекинда (1864–1918) Солнечный спектр (1895), откуда взята нижеприведенная цитата. – А. Б.

153

Неугомонный Филипп – стихотворение Г. Гофмана из Неряхи Петера (см. выше, примеч. 40). Ниже Адорно упоминает персонажей из других стихотворений этого же сборника. – А. Б.

154

Гофман Г. Стёпка-растрёпка. Стихи для детей. М.: Карьера-Пресс, 2012. С. 19.

155

фру Боркман, жены бывшего директора банка – имеются в виду герои пьесы Г. Ибсена Йун Габриэль Боркман (1896). – Т. З.

156

Доктор Стокман – центральный персонаж пьесы Г. Ибсена Враг народа (1882). – Т. З.

157

малышки Хильды Вангель того времени, когда ее мачеха, женщина с моря, оставила ее в доме одну, а летающий высоко над церковной башней Роберт-самолет – это ее строитель Сольнес – Хильда Вангель, Халвар Сольнес – персонажи пьесы Строитель Сольнес (1892) Г. Ибсена; Хильда Вангель фигурирует и в его более ранней драме Женщина с моря (1888). – Т. З.

158

что нужно Гансу-ротозею, как не солнце? – отсылка к словам умирающего Освальда Алвинга, героя пьесы Привидения (1881) Г. Ибсена (см.: Г. Ибсен. Привидения. Действие III); стремление к солнцу, символизирующему прозрение, также играет важную роль в ранней ибсеновской драме Бранд (1866). – Т. З.

159

Маленький Эйольф (1894) – драма Г. Ибсена. – А. Б.

160

суд над самим собой – аллюзия на четверостишие Г. Ибсена Жить – это значит всё снова… (1878), завершающееся словами: «Творить – это суд суровый, / Суд над самим собой» (пер. В. Адмони). – А. Б.

161

Нóра – неофициальное название пьесы Г. Ибсена Кукольный дом (1879). – А. Б.

162

ненависть к современности – нем. die Moderne – термин, соответствующий английскому modernity и обозначающий современную эпоху в целом (не только Новое время), равно как и дух современности. – К. Ч.

163

Правда о Гедде Габлер – имеется в виду героиня одноименной пьесы (1891) Г. Ибсена. – А. Б.

164

Взор его при встрече ослепил меня – первая строка стихотворения немецкого поэта Адальберта фон Шамиссо (1781–1838) из цикла Любовь и жизнь женщины (1830), положенного на музыку Робертом Шуманом. Пер. В. Аргамакова. – А. Б.

165

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. С. 48.

166

Давид Фридрих Штраус (1808–1874) – немецкий философ и теолог, автор книги Жизнь Иисуса (1835), в которой тексты Евангелия представлены как мифологические, но основанные на реальных событиях и свидетельствующие об Иисусе как исторической личности. – А. Б.

167

добродетель, которая у Ницше предстает как единственно духовная – ср.: «Дарящая добродетель есть высшая добродетель» (Ницше Ф. Так говорил Заратустра. С. 53). – А. Б.

168

«доказательство от силы» – см.: Ницше Ф. Антихрист / пер. В. Флёровой // Ницше Ф. Соч. В 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1990. С. 675.

169

делает блаженным – немецкое слово selig означает и «блаженный», и «спасенный». Соответственно, die Seligkeit – одновременно «блаженство» и «спасение»; термин, соответствующий латинскому beatitudo. – К. Ч.

170

Ницше Ф. Антихрист (1888) / пер. В. Флёровой // Ницше Ф. Соч. В 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1990. С. 676.

171

как говорится в эпилоге Сумерек идолов – судя по всему, оговорка Адорно; ср. фразу из Эпилога к книге Ницше contra Вагнер (1889): «Amor fati: это и есть моя сокровеннейшая природа» (пер. К. Свасьяна; см. более подробно: Ницше Ф. Ницше contra Вагнер. Из досье психолога // Ницше Ф. Соч. В 13 т. Т. 6. М.: Культурная революция, 2009. С. 337). – Т. З.

172

Ницше Ф. Антихрист. С. 676.

173

Там же. С. 665.

174

Оноре Домье (1808–1879) – французский художник-график и карикатурист. Ср. его гравюру Клакёр из цикла Парижская богема (1842). – А. Б.

175

Народ, к оружию! – пропагандистская песня национал-социалистов. – А. Б.

176

победоносной кампании семидесятого года – Франко-прусская война 1870–1871 годов закончилась полным поражением империи Наполеона III. – А. Б.

177

гибель германского цеппелина в Лейкхёрсте – имеется в виду крушение цеппелина «Гинденбург» 6 мая 1937 года – событие, вызвавшее широкий общественный резонанс. – А. Б.

178

На тебя смотрят люди – название документального фильма о животных в зоопарке (1930; реж. Вильгельм Прагер). – А. Б.

179

дагообразнее – даго (вероятно, от имени Диего) – уничижительное обозначение представителей средиземноморских народов (итальянцев, испанцев, португальцев), имевшее хождение в США. – А. Б.

180

схематизм – ключевой термин философии И. Канта, описывающий возможность и саму структуру применения рассудочных категорий к опыту. – К. Ч.

181

хитрость разума – одно из ключевых понятий философии Гегеля. См.: Гегель Г. В. Ф. Энциклопедия философских наук. В 3 т. Т. 1. Наука логики. М.: Мысль, 1974. С. 397. – Т. З.

182

Ганнибал был порожден торгашами, а не героями – аллюзия на работу классика немецкой социологии Вернера Зомбарта (1863–1941) Торгаши и герои (1915), в которой он противопоставляет «героев»-немцев и «торгашей»-британцев. Что касается карфагенского полководца Ганнибала, то, хотя его отец тоже был полководцем, а не торгашом, но Карфаген был торговым государством, к чему и отсылает здесь Адорно – к самому характеру общества, породившего Ганнибала. – К. Ч.

183

острием одной нации – Адорно использует игру слов, основанную на двойном значении немецкого слова Spitze – острие (напр., атаки в битве) и верхушка (напр., нации). – К. Ч.

184

Pseudomenos – ложный силлогизм (греч.) – или «парадокс лжеца», когда о высказывании невозможно однозначно сказать, является оно истинным или ложным. Такой парадокс возникает, например, когда человек говорит о себе: «Я лгу». – К. Ч.

185

большинство идет не против рожна, а вместе с ним – ср. Деян. 26:14: «Все мы упали на землю, и я услышал голос, говоривший мне на еврейском языке: Савл, Савл! что ты гонишь Меня? Трудно тебе идти против рожна». Рожон – заостренный шест, кол. – А. Б.

186

Его сущность чудовищна – нем. Ihr Wesen ist das Unwesen – Адорно использует игру слов, основанную на сопоставлении понятия Wesen (существо, сущность) и слова Unwesen (нежить, чудовищное существо, монстр). – К. Ч.

187

замещает собой истину – нем. der Platzhalter der Wahrheit – букв. заместитель истины, то, что находится на том месте, где должна быть истина. Мир как иллюзия или видимость (Schein) диалектически имеет свою истину в том, что он есть плейсхолдер для истины, которая должна явиться. – К. Ч.

188

Критика политической экономии (1859) – работа К. Маркса. – А. Б.

189

«жаба» стала ругательным словом – в немецком языке die Unke, жаба-жерлянка, – унизительное прозвище пессимистов. – Т. З.

190

тотального государства – нем. totaler Staat – выражение отсылает к гегелевской категории «тотальности» и к образу государства, тотально господствующего над всякой единичностью. Адорно тем самым отождествляет «тотальность» и «тоталитарность», проводя связь между онтологией и политикой. Позднее, в книге Негативная диалектика (1966), он разрабатывает такой диалектический метод, идеалом и целью которого выступает не тотальность (как у Гегеля), а подрыв или критика тотальности. Отождествление диалектической тотальности и тоталитарного государства – один из наиболее значимых критико-теоретических ходов в политической мысли XX века. – К. Ч.

191

в парках животных по Хагенбеку (со рвами и без решеток) – в 1907 году в Гамбурге был основан зоопарк, в котором животные содержались в просторных вольерах с природными границами. Его основателем и автором самой идеи создания такого учреждения был Карл Хагенбек (1844–1913) – известный немецкий коллекционер и торговец дикими животными. – А. Б.

192

тысячелетнее царство не наступило – имеется в виду утопическое представление о тысячелетнем рае на земле в конце истории. Учение о тысячелетнем царстве называют «милленаризмом» или «хилиазмом». В христианской традиции милленаризм восходит к Откровению Иоанна Богослова: «Он взял дракона, змия древнего, который есть диавол и сатана, и сковал его на тысячу лет» (Откр. 20:2). – К. Ч.

193

Шубертовская романтика утраты иллюзий в цикле, выстроенном вокруг слов «Довольно грез мне / И снов манящих!», провидчески нарекла кладбище постоялым двором – в стихотворении Вильгельма Мюллера (1794–1827) Постоялый двор, вошедшем в состав вокального цикла Франца Шуберта Зимний путь (1827), одинокий путник описывает кладбище как придорожную гостиницу, в которой ему не найти приюта. – А. Б.

194

«У голубой звезды» – название легендарной гостиницы, в которой был подписан Пражский мир, останавливался Густав Малер, а Франц Кафка встретил Фелицию Бауэр. Просуществовала до 1938 года. – Т. З.

195

«Австрийский двор» – зальцбургская госиница, которая ныне носит название «Захер» («Hotel Sacher Salzburg») и принадлежит тем же владельцам, что и знаменитый венский отель. – Т. З.

196

ее полноты – нем. Erfüllung – важный для Адорно термин, который означает полную реализацию жизни, ее совершенную исполненность, удовлетворенность. – К. Ч.

197

train bleu – букв. синий поезд (франц.); здесь: аллюзия на «Синий экспресс» – скорый поезд с роскошными спальными вагонами, курсировавший с 1886 по 1939 год между Кале и Ниццей. – А. Б.

198

в духе теории Веблена – имеется в виду теория «демонстративного потребления» (то есть потребления, направленного прежде всего на внешнее утверждение отдельными индивидами своего высокого социального статуса), изложенная американским экономистом и социологом Торстейном Вебленом (1857–1929) в работе Теория праздного класса: экономическое исследование институций (1899). – К. Ч.

199

скульптур и картин, подлинное место которых определяла единственно их мать – Архитектура – ср.: «Живопись и Скульптура, говорит мне демон объяснения, – это брошенные дети. У них умерла мать – мать их, Архитектура. Пока она жила, она указывала им место, назначение, пределы» (Валери П. Проблема музеев / пер. А. Эфроса // Валери П. Об искусстве. М.: Искусство, 1976. С. 264). – А. Б.

200

За горами, далеко-далеко – цитата из стихотворения Карла Буссе (1872–1918) За горами (1900): «Люди говорят, что за горами, далеко-далеко, живет счастье». – А. Б.

201

«Согласилась Белоснежка и пошла за ним следом» – то есть, согласно тексту братьев Гримм, за королевичем. – А. Б.

202

Ницше Ф. По ту сторону добра и зла / пер. Н. Полилова // Ницше Ф. Соч. В 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1990. С. 292.

203

по Канту – см.: Кант И. Об априорных основаниях возможности опыта / пер. Н. Лосского // Кант И. Критика чистого разума. М.: Мысль, 1994. С. 500–502. – А. Б.

204

«представлять предмет также и без его присутствия» – кантовское определение воображения. См.: Кант И. Критика чистого разума / пер. Н. Лосского. М.: Мысль, 1994. С. 110. – А. Б.

205

Work while you work, play while you play – первые строки известного детского стихотворения Всему свое время американской танцовщицы и поэтессы Эдит Сегал (1902–1997). – А. Б.

206

Карл Шмитт (1888–1985) – немецкий юрист, философ, социолог и политический теоретик, активно поддерживавший нацистский режим. – А. Б.

207

Карл Шмитт определял сущность политического как раз в категориях «друг» и «враг» – ср.: «Специфически политическое различение, к которому можно свести политические действия и мотивы, – это различение друга и врага» (Шмитт К. Понятие политического // Вопросы социологии. № 1. 1992. С. 40). – А. Б.

208

Маленький Гансик – персонаж одноименной немецкой народной песенки, который в одиночку отправляется в большой мир, тогда как мать ждет не дождется его возвращения. – А. Б.

209

книги, изданные Ойгеном Дидерихсом – немецкое издательство Ойгена Дидерихса (1867–1930) ориентировалось на публикацию книг религиозного и антирационалистического содержания. – А. Б.

210

и так было в начале – отсылка к словам Фауста из одноименной трагедии И. В. Гёте (часть 1, сцена Рабочая комната Фауста [1]):

«В начале было Слово». С первых строк

Загадка. Так ли понял я намек?

Ведь я так высоко не ставлю слова,

Чтоб думать, что оно всему основа.

«В начале Мысль была». Вот перевод.

Он ближе этот стих передает.

Подумаю, однако, чтобы сразу

Не погубить работы первой фразой.

Могла ли мысль в созданье жизнь вдохнуть?

«Была в начале Сила». Вот в чем суть.

Но после небольшого колебанья

Я отклоняю это толкованье.

Я был опять, как вижу, с толку сбит:

«В начале было Дело», – стих гласит.

(пер. Б. Пастернака). – А. Б.

211

Глупый Август – клоунское амплуа в западноевропейском цирке; в русской традиции – рыжий клоун. – А. Б.

212

грекули (от лат. graeculi – букв. маленькие греки, гречата) – воспитатели и учителя греческого происхождения в патрицианских семьях Древнего Рима, чьи примитивные познания и способности высмеивал Цицерон. – А. Б.

213

Чарли Маккарти – кукла американского актера Эдгара Бергена (1903–1978), который использовал ее в сеансах чревовещания. – А. Б.

214

положительно снимает – здесь «снимает» – опять же в гегелевском диалектическом смысле, то есть вбирает в себя, сохраняя. Такого рода «положительное снятие» противопоставлено спрессовыванию людей в «аморфную и податливую массу». – К. Ч.

215

«возврата к природе» – Адорно имеет в виду распространенное в буржуазных кругах Германии молодежное движение, тесно связанное с ростом популярности сыроедения, пропагандой сексуальной свободы, нудизма и альтернативной медицины; пик его пришелся на первую треть ХХ века. – Т. З.

216

Картинки-невидимки – имеется в виду сборник детских рассказов (дат. Billedbog uden Billeder – букв. Книжка с картинками без картин) Г. Х. Андерсена, впервые изданный (в неполном объеме) в Дании в 1839 году; на немецком был опубликован в 1847-м. – А. Б.

217

Субсумция – подведение частного под общее. – К. Ч.

218

Политический подвиг – немецкое слово Staatsaktion употребляется также в значениях «дело государственной важности» и «балаганное представление». – К. Ч.

219

Шиллер Ф. Заговор Фиеско в Генуе / пер. В. Крылова // Соч. В 4 т. Т. 1. СПб.: Брокгауз-Ефрон, 1901. С. 27.

220

Леонора – персонаж пьесы Ф. Шиллера Заговор Фиеско в Генуе (1783). – А. Б.

221

эпический театр – новаторская режиссерская стратегия, выработанная в конце 1920-х – начале 1930-х годов Эрвином Пискатором (1893–1966) и, в особенности, Бертольтом Брехтом в противовес психологическому театру (в частности – так называемой системе Станиславского). – Т. З.

222

Оно истолковывает захват власти теми, кто сильнее, как безобидные махинации рэкетиров за пределами общества, а не как путь общества-в-себе к самому себе – фраза содержит критику в адрес пьесы Б. Брехта Карьера Артуро Уи, которой могло не быть (1941). – Т. З.

223

«скромность и пристойность» – аллюзия на церковный гимн Дитя Господне, держись скромно и пристойно; это же словосочетание Адорно использует в музыковедческом эссе Цемлинский (1959), посвященном творчеству композитора Александра фон Цемлинского (1871–1942). – Т. З.

224

«Ведь нищета – великий свет нутра…» – стихотворная строка из третьей части (Книга о нищете и смерти. 1903) поэтического сборника Р. М. Рильке Часослов (1905). Пер. С. Петрова. – А. Б.

225

Август Штрамм (1874–1915) – немецкий поэт и драматург. – А. Б.

226

Оскар Кокошка (1886–1980) – австрийский художник и писатель. – А. Б.

227

возрождению песенной весны – аллюзия на народные праздники, получившие распространение в немецкоязычных странах в XIX веке. – А. Б.

228

Burckhardt J. Griechische Kulturgeschichte. Bd. 4. Berlin: W. Spemann, 1898. S. 515.

229

Ibid. S. 516.

230

Как претворившийся в действительность абстрактным образом – в гегелевском смысле, – индивид сам себя снимает – имеется в виду гегелевское противопоставление абстрактного и конкретного: будучи абсолютизирован и оторван от общественного опосредования, делавшего его конкретным, индивид становится целиком абстрактной действительностью, а стало быть, действительным образом отменяет или снимает самого себя как конкретного индивида. – К. Ч.

231

Беньямин говорил – см.: Беньямин В. О понятии истории / пер. С. Ромашко // Беньямин В. Учение о подобии. Медиаэстетические произведения. М.: Издательский центр РГГУ, 2012. С. 241. – Т. З.

232

Фридрих Кристиан Геббель (1813–1863) – видный немецкий драматург второй половины XIX века, испытавший сильное влияние философии Гегеля. – Т. З.

233

Эрик Сати (1866–1925) – французский композитор и пианист, автор экспериментальных музыкальных произведений, повлиявших на многих видных композиторов ХХ века. – А. Б.

234

школа Шёнберга – здесь: Новая венская школа, к которой принято причислять композиторов, учившихся у Арнольда Шёнберга (1874–1951) до 1933 года, то есть до его вынужденной эмиграции в США. – А. Б.

235

вердикт о житейской лжи – житейская ложь – выражение, использованное Г. Ибсеном в пьесе Дикая утка (1884) и означающее ложное убеждение, на котором конкретный человек основывает свою жизнь и которое делает его существование более сносным. См.: Ибсен Г. Дикая утка / пер. А. и П. Ганзен // Ибсен Г. Соч. В 4 т. Т. 3. М.: Искусство, 1957. С. 723 и далее. – Т. З.

236

См. выше, примеч. 104.

237

пограничная ситуация – понятие, введенное Карлом Ясперсом (1883–1969) в работе Психология мировоззрений (1919); служит для обозначения опыта, указывающего на границы рациональности (например, такого, как смерть или страдание). См.: Ясперс К. Психология мировоззрений (перевод фрагментов работы) / пер. К. Голикова // Философская антропология. 2021. Т. 7. № 1. С. 116–133. – К. Ч.

238

бытие сущего – ключевое выражение из книги М. Хайдеггера Бытие и время, соответствующее «смыслу бытия вообще». См.: Хайдеггер М. Бытие и время / пер. В. Бибихина. М.: Ad Marginem, 1997. С. 27. – Т. З.

239

Шопенгауэр А. Мир как воля и представление / пер. Ю. Айхенвальда под общ. ред. А. Чанышева // Шопенгауэр А. Соч. В 6 т. Т. 1. М.: TEPPA – Книжный клуб; Республика, 1999. С. 239 (перевод изменен). – А. Б.

240

противоположностью physei и thesei – Адорно имеет в виду тезисы о происхождении языка, в которых утверждается, что всякое обозначение либо непосредственно связано с обозначаемым (др.-греч. φύσει – по природе), либо, напротив, является результатом договоренности (др.-греч. θέσει – по установлению). – А. Б.

241

Sur l’eau – название двух произведений Г. де Мопассана, в русском переводе именуемых по-разному: На реке (1881) и На воде (1888). – Т. З.

242

Rien faire comme une bête – вероятно, аллюзия на строки из новеллы Г. де Мопассана Бесполезная красота (1890): «Животным ничего не надо делать, чтобы жить… Они дома, у них готовый стол и квартира, им остается только пастись или охотиться и пожирать друг друга, соответственно своему инстинкту… А мы!.. Ах, сколько потребовалось нам труда, сил, терпения, изобретательности, фантазии, предприимчивости, способностей, таланта, чтобы сделать эту каменистую, проросшую корнями почву сколько-нибудь обитаемой!» (Мопассан Г. де. Бесполезная красота / пер. А. Ромма // Мопассан Г. де. Полн. собр. соч. В 12 т. Т. 9. М.: Правда, 1958. С. 155–156). – Т. З.

243

лежать на воде и мирно глядеть на небо – перефразированная цитата из новеллы Мопассана На реке: «…Я растянулся на дне лодки и стал глядеть на небо» (Мопассан Г. де. На реке / пер. Г. Рачинского // Мопассан Г. де. Полн. собр. соч. В 12 т. Т. 1. М.: Правда, 1958. С. 355). – Т. З.

244

Гегель Г. В. Ф. Наука логики / пер. Б. Столпнера. В 3 т. Т. 1. М.: Мысль, 1970. С. 126.

245

сдержать обещание диалектической логики влиться обратно в свой исток – отсылка к Гегелю: «Он [дух] есть в себе движение, которое есть познавание ‹…› Это движение есть возвращающийся в себя круг, который свое начало предполагает и только в конце его достигает» (Гегель Г. В. Ф. Феноменология духа. С. 406). – Т. З.

246

Карл Штернгейм (1878–1942) – немецкий писатель-экспрессионист. – А. Б.

247

Индивидуальный закон – этический принцип Г. Зиммеля, противопоставляемый им категорическому императиву И. Канта. – Т. З.

248

средневековым словом «странствие» – Адорно обыгрывает старинное значение слова Fahrt – странствие, в современном языке – поездка. – А. Б.

249

Ребенок в степи (1844) – баллада Ф. Геббеля, в которой сбывается привидевшийся мальчику страшный сон об убийце. – А. Б.

250

Golden Gate – Золотые Ворота (англ.) – пролив, соединяющий залив Сан-Франциско с Тихим океаном. – А. Б.

251

«Итак, обделенной, / нелепой и всё же вездесущей должна быть любовь» – строки из стихотворения Фридриха Гёльдерлина (1770–1843) Слезы (около 1803). Ср. в переводе С. Апта: «…Таков уж, видно, / Жребий любви – и обман и горечь». – А. Б.

252

Всего на четверть часочка (1916) – гротескно-ироническая миниатюра немецкого писателя-сатирика Альфреда Геншке (1890–1928), печатавшегося под псевдонимом Клабунд. – А. Б.

253

Цветы от милой, от дорогой – первая строка стихотворения немецкого поэта Вильгельма Мюллера (1794–1827) Засохшие цветы, впервые изданного в 1820 году, а позднее вошедшего в состав песенного цикла Ф. Шуберта Прекрасная мельничиха (1823). Пер. И. Тюменева. – А. Б.

254

воспоминания – это единственная собственность, которую у нас не отнять – неточная цитата из романа Невидимая ложа (1793) Жан Поля, в котором говорится: «Воспоминание – единственный рай, из которого нас не могут изгнать». – А. Б.

255

Ne cherchez plus mon cœur – Не ищите сердца моего [его пожрали чудовища] (франц.) – слова из сонета Ш. Бодлера Разговор (Цветы зла. CX). Ср. в переводе Эллиса: «И сердце пожрано толпой зверей голодных». – Т. З.

256

Placet futile (Тщетная мольба, 1887) – сонет французского поэта-символиста Стефана Малларме (1842–1898). – А. Б.

257

Барон де Шарлюс, Сен-Лу, Сван – персонажи романного цикла Марселя Пруста В поисках утраченного времени (1913–1927). – А. Б.

258

Пруст М. Обретенное время / пер. А. Смирновой. СПб.: Амфора, 2001. С. 134–135.

259

Там же. С. 135.

260

Личный мотив бальзаковской герцогини де Ланже – речь идет о романе О. де Бальзака Герцогиня де Ланже (1834). – А. Б.

261

Оскар Уайльд придумал для этого название – сфинкс без загадки – отсылка к одноименному рассказу (1887) Оскара Уайльда. – А. Б.

262

Пресьоса – героиня новеллы Мигеля де Сервантеса Цыганочка (1613); Перегрина – героиня одноименного стихотворного цикла (1824–1828) Эдуарда Мёрике (1804–1875), вошедшего в роман Художник Нольтен (1832); Альбертина – героиня романного цикла М. Пруста В поисках утраченного времени. – А. Б.

263

Поле-кукольник (1875) – новелла немецкого прозаика Теодора Шторма (1817–1888). – А. Б.

264

notre intéressante héroine – наша привлекательная героиня (франц.). В том единственном месте, где де Сад употребляет это выражение (в XVIII главе романа Новая Жюстина, или Несчастья добродетель, 1797), в русском переводе Жюстина именуется просто «наша героиня», однако де Сад часто употребляет выражение «notre intéressante orpheline», которое в переводе передается как «наша прелестная сирота». – Т. З.

265

Миньона – героиня романа И. В. Гёте Годы учения Вильгельма Мейстера (1795). – А. Б.

266

Констанция – героиня оперы В. А. Моцарта Похищение из сераля (1782), чье имя символизирует верность возлюбленному, с которым разлучила ее судьба. – Т. З.

267

Филемон и Бавкида – герои античного мифа, супруги, в награду за свое гостеприимство попросившие у богов дозволения прожить всю жизнь вместе, служа в храме Зевса, и умереть в один день. – А. Б.

268

Бог и баядера (1797) – стихотворение И. В. Гёте; приведенные ниже цитаты из него даны в переводе А. К. Толстого. – А. Б.

269

очерняет хорошенькую спасенную, с ужасом и восхищением именуя ее падшей – в гётевской баядере Гегель видел аллюзию на Марию Магдалину, а в Магадеве – на Иисуса Христа. См.: Гегель Г. В. Ф. Эстетика / пер. Б. Столпнера. В 4 т. Т. 2. М.: Искусство, 1969. С. 102–103. – Т. З.

270

Вся эта экспедиция в предместье – ср.: «Он, путником город обшедши усталым, / Могучих проникнув, прислушавшись к малым, / Выходит в предместье свой путь продолжать. / Вот стоит под воротами, / В шелк и в кольца убрана, / С насурмленными бровями, / Дева падшая одна…» (И. В. Гёте. Бог и баядера; пер. А. К. Толстого). – Т. З.

271

проститутку всё равно сожгут – ср.: «Так, ее страданья множа, / Хор безжалостно поет, / И на лютой смерти ложе, / В ярый огнь, она падет; / Но из пламенного зева / Бог поднялся, невредим, / И в его объятьях дева / К небесам взлетает с ним. / Раскаянье грешных любимо богами, / Заблудших детей огневыми руками / Благие возносят к чертогам своим» (И. В. Гёте. Бог и баядера; пер. А. К. Толстого). – Т. З.

272

Шопенгауэр А. Мир как воля и представление / пер. Ю. Айхенвальда под общ. ред. А. Чанышева // Шопенгауэр А. Соч. В 6 т. Т. 1. М.: TEPPA – Книжный клуб; Республика, 1999. С. 265.

273

Там же. С. 268 (перевод изменен).

274

как и в английском, во всяком воскресенье слишком мало от самого воскресенья – в Великобритании до 1944 года в воскресный день все магазины и заведения, даже музеи, были закрыты, чтобы ничто не мешало предаваться отдыху. Немецкая Zeitung für die elegante Welt (Газета для изысканного общества) писала: «Английское воскресенье, которое потребно сделать еще воскреснее, действительно должно проходить тише тишайшего, немее немого. Если вдуматься, голова пойдет кругом. Поговаривают, что в будущем по воскресеньям не будут продаваться и продукты питания, и все кофейни – последнее утешение богооставленного, занесенного на чужбину иностранца – будут закрыты совсем» (№ 166 за 26 августа 1837 года); цит. по: Zeitung für die elegante Welt. Siebenunddreißigster Jahrgang. Leipzig: Verlag von Leopold Voß, 1837. S. 643). – Т. З.

275

она, по выражению Ибсена, липкая – «липкой» (или «клейкой» – нем. klebrig) именует любовь немецкий переводчик Г. Ибсена; в русском переводе Гедда Габлер на слово «любить» отвечает: «Фу! Не употребляйте этого избитого слова!» См.: Г. Ибсен. Гедда Габлер. Действие II (пер. А. и П. Ганзен [курсив добавлен. – Ред.]). – Т. З.

276

minutes heureuses, в которые забытая любящим жизнь вдруг находит отраженье в коленях возлюбленной – в настоящем пассаже, как и в предыдущем предложении, Адорно дает аллюзию на стихотворение Ш. Бодлера Балкон (Цветы зла. XXXVI); ср.: «Мне дано искусство воскрешать мгновенья / И к твоим коленам льнущие мечты» (пер. Эллиса). – Т. З.

277

Толстой Л. Н. Крейцерова соната // Толстой Л. Н. Собр. соч. В 12 т. Т. 11. М.: Правда, 1987. С. 118.

278

Гелиотроп – растение, поворачивающееся в течение дня вслед за солнцем. – А. Б.

279

«Да, это я, / Я возвратилась из дальних стран» – цитата из стихотворного цикла Э. Мёрике Перегрина. Пер. А. Ларина. – А. Б.

280

Грегерс Верле – персонаж пьесы Г. Ибсена Дикая утка. – А. Б.

281

Был бодлив и очень зол – цитата из стихотворения Жестокий Фридрих, входящего в сборник Неряха Петер. – А. Б.

282

звучит, как голос немой из Портичи – то есть не звучит вовсе. В опере Немая из Портичи (1828; композитор Д. Ф. Обер) главная партия отдана не певице, а артистке балета. – А. Б.

283

звездное небо, которому этот закон неумело подражает – отсылка к знаменитому пассажу из Заключения к Критике практического разума: «Две вещи наполняют душу всегда новым и тем более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее мы размышляем о них, – это звездное небо надо мной и моральный закон во мне» (Кант И. Критика практического разума / пер. под ред. Э. Соловьева // Кант И. Сочинения на немецком и русском языках. Т. III. М.: Московский философский фонд, 1997. С. 729 [курсив добавлен]). – К. Ч.

284

учителей из Вестервальда – уроженцем Вестервальда был известный педагог-реформатор Карл Рейнгард (1849–1923), создатель введенного в 1892 году «франкфуртского учебного плана», в соответствии с которым первым иностранным языком в немецких гимназиях стал французский, изучавшийся с пятого класса, латынь отодвинулась на второе место и изучалась только с восьмого, а греческий – с десятого класса, и вместо него можно было выбрать английский. Система Рейнгарда возникла в русле общей делатинизации школьного образования, происходившей в Пруссии в 1890-е годы и сместившей акцент в сторону всестороннего общего образования даже в гимназиальных (гуманитарных) школах, что больше соответствовало реальным потребностям и «духу времени». – Т. З.

285

В наблюдении Беттельхейма об идентификации жертв с палачами в нацистских лагерях – ср.: «Чем дольше заключенному удавалось выжить, то есть чем в большей степени он становился „стариком“, потерявшим надежду жить иначе и старавшимся „преуспеть“ в лагере, тем больше он находил общих точек с СС. Причем для обеих сторон кооперация была выгоднее, нежели противостояние. Совместная жизнь, если можно ее так назвать, с неизбежностью формировала общие интересы ‹…› Чем сильнее тирания, тем более деградирует ее подданный, тем притягательней для него возможность „обрести“ силу через слияние с тиранией и через ее мощь восстановить свою внутреннюю целостность. Но это возможно лишь ценой полной идентификации с тиранией» (Беттельхейм Б. Просвещенное сердце // Человек. № 2–6. 1992. С. 35). – Т. З.

286

об английской public school – особенностью Великобритании является то, что термином public school обозначаются не государственные, как в США, Австралии и многих других англоязычных странах, а частные учебные заведения, доступные широким слоям общественности (то есть всем тем, кто может позволить себе платить за обучение в них) и готовящие своих воспитанников к поступлению в университет. Как правило, говоря о частных школах, имеют в виду какую-либо из семи элитных школ-интернатов, получивших статус независимых согласно закону 1868 года: Итон, Чартерхаус, Хэрроу, Вестминстер, Рагби, Винчестер и Шрусбери. – Т. З.

287

Всё ниже, всё дальше – строка из песни Куда? вокального цикла Ф. Шуберта Прекрасная мельничиха на стихи В. Мюллера. Пер. И. Тюменева. – А. Б.

288

Калокагатия – понятие в греческой классике, обозначающее идеал воспитания, человека прекрасного и душой, и телом. Уже у Платона, учителя Аристотеля, идеал человека, помимо физической и духовной красоты, охватывал также богатство и благородство. – Т. З.

289

Аристотель. Политика. V. I. 3 (пер. С. Жебелева). – А. Б.

290

ложно гипостазированного Максом Вебером – отсылка к работе немецкого социолога и философа Макса Вебера (1864–1920) Протестантская этика и дух капитализма (1905). В своих работах, посвященных социологии религии и ее взаимосвязи с экономическим устройством общества, Вебер различает аскезу внемирскую (außerweltliche Askese), принимающую форму удаления от мира и отказа от мирских благ, и внутримирскую (innerweltliche Askese), при которой человек, оставаясь в миру, направляет энергию на профессиональную деятельность, то есть нерелигиозный труд «по призванию»: в немецком языке слова «профессия» (Beruf) и «призвание» (Berufung) однокоренные, и, следовательно, призвание к мирскому и духовному труду Лютером рассматривалось как равнозначимое. Наиболее яркие проявления внутримирской аскезы Вебер обнаруживает в протестантской, в особенности – кальвинистской этике. В русском переводе противопоставление двух видов аскезы обычно обозначается просто как «мирская» и «внемирская». – Т. З.

291

Кавалер розы (1909–1910) – комическая опера Рихарда Штрауса на основе либретто Г. фон Гофмансталя. – А. Б.

292

в непрерывное стремление масс к высокому и в наибольшее счастье для наибольшего числа людей – отсылка к базовому принципу утилитаристской этики в формулировке Иеремии Бентама (1748–1832) – например, в его работе Фрагмент о правлении (1776): «It is the greatest happiness of the greatest number that is the measure of right and wrong» («Наибольшее счастье наибольшего числа – вот мера хорошего и дурного») Bentham J. The Collected Works of Jeremy Bentham: A Comment on the Commentaries and A Fragment on Government / ed. J. H. Burns and H. L. A. Hart. Oxford: Clarendon Press, 1977. P. 393. – К. Ч.

293

Реквием по Одетте – имеется в виду героиня романного цикла М. Пруста В поисках утраченного времени Одетта де Креси. – А. Б.

294

остэльбского юнкера – Адорно использует крылатое выражение, распространенное прежде всего в Германии в середине XIX – начале ХХ веков и обозначавшее типичного мелкобуржуазного реакционера. Юнкер (нем. Jungherr – букв. малый господин) – представитель прусского поместного дворянства, консервативного класса, обретшего в Германской империи значительную политическую силу. Ост-Эльбия, или «К востоку от Эльбы» – топоним, введенный Максом Вебером в его первой крупной социологической работе Положение сельскохозяйственных рабочих в Германии к востоку от Эльбы (1892); служил обозначением земель Мекленбург-Шверина, Мекленбург-Стрелица, Ангальта, Бранденбургской марки, восточной провинции Саксония и Королевства Саксония, Померании, Силезии, Познани, Восточной и Западной Пруссии. – Т. З.

295

демонстративного потребления – отсылка к теории Т. Веблена; см. выше, примеч. 198.

296

Лепорелло жалуется на скудную пищу и жалкую плату – аллюзия на слова Лепорелло из либретто Лоренцо да Понте (1749–1838) к опере В. А. Моцарта Дон Жуан (1787): «День и ночь приходится служить / Тому, кто вечно недоволен, / Мерзнуть на ветру, мокнуть под дождем, / Плохо есть и плохо спать». – Т. З.

297

кодексу Хейса – речь о своде этических правил для производства фильмов в США; полное официальное название: Motion Pictures Production Code (Кодекс Американской ассоциации кинокомпаний). Принятый в 1930 году и названный по имени политика-республиканца Уильяма Х. Хейса (1879–1954), возглавлявшего Ассоциацию в период с 1922 по 1945 год, он действовал вплоть до середины 1960-х и был отменен лишь в 1968-м. – А. Б.

298

Возвращение в Брайдсхед (1945) – роман английского писателя Ивлина Во (1903–1966), представляющий собой повествование о молодом художнике, оказавшемся в родовом поместье старинной католической семьи. – А. Б.

299

Генрих Цилле (1858–1929) – немецкий график, показывал жизнь простых берлинцев в гротескных рисунках. – А. Б.

300

В одном из стихотворений Лилиенкрона – речь идет о стихотворении Музыканты идут (1883), нижеследующие цитаты из которого даны в переводе О. Чюминой; Детлев фон Лилиенкрон (1844–1909) – немецкий литератор, чье поэтическое творчество оказало влияние на формирование таких видных представителей следующего поколения, как Р. М. Рильке, Г. фон Гофмансталь и Г. Бенн. – А. Б.

301

В духе народа – общее название двух стихотворений (1902 и 1906) немецкого поэта Рудольфа Борхардта (1877–1945). – К. Ч.

302

как обстоит дело с основанием для его самопожертвования, с Тайной вечерей в обоих ее обличьях? – отсылка к католическому учению о пресуществлении, согласно которому в таинстве евхаристии хлеб и вино превращаются в плоть и кровь Христовы. Ян Гус (1369–1415) выступал против порядка, когда миряне причащаются только хлебом, а священники – хлебом и вином, считая, что все верующие должны причащаться тем и другим. Поэтому символом эгалитаризма гуситского движения стала чаша для причастия. – А. Б.

303

Недобрый товарищ – аллюзия на похоронный марш Добрый товарищ (стихи Л. Уланда, музыка Ф. Зильхера), созданный в первой четверти XIX века и ставший неотъемлемой частью проводов павших при исполнении гражданского, служебного, воинского долга. В 1920-е годы в Германии сложился политически окрашенный образ товарищества, впоследствии активно эксплуатировавшийся национал-социалистами. Современные ученые говорят в связи с ним о переходе «от доброго товарища к недоброму товариществу» (см.: Kühne T. Kameradschaft. Die Soldaten des nationalsozialistischen Krieges und das 20. Jahrhundert. Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 2006). – Т. З.

304

дети, имена у которых уже были Хорст и Юрген, а фамилии – Бергенрот, Боюнга и Экхардт – Адорно перечисляет «истинно германские» имена и фамилии своих одноклассников. – А. Б.

305

разве не они ликвидировали немецкую литературу и заменили ее собственными словесами – аллюзия на Имперскую палату словесности, созданную в нацистской Германии по уложению Закона о создании имперской палаты культуры от 22 сентября 1933 года. – А. Б.

306

реальная политика – тип государственного управления, введенный и практиковавшийся Бисмарком; заключался в отказе от опоры на какую-либо идеологию. – Т. З.

307

в самом успешном и популярном фильме года – Адорно имеет в виду фильм Лучшие годы нашей жизни (The Best Years of Our Lives, 1946; реж. У. Уайлер). – А. Б.

308

единой науки – нем. Einheitswissenschaft – постулат философского неопозитивизма и одновременно название книжной серии 1930-х годов (сначала ее выпускало венское издательство Gerold & Co., затем – гаагское Van Stockum & Zoon), в которой выходили работы неопозитивистов Р. Карнапа, О. Нейрата и др. – К. Ч.

309

Ф. Гёльдерлин. Добрый совет (из цикла Эпиграммы, 1796; пер. В. Куприянова).

310

«Вперед всего, дитя мое, будь верным, честным будь…» – См. выше, примеч. 26.

311

Положение Шелера о том, что всякое познание основано на любви – в работе Порядок любви (Ordo amoris, 1916) М. Шелер рассматривал любовь как первичный акт, возбуждающий познание и обусловливающий деятельность человеческого духа. – А. Б.

312

Добрый вечер, доброй ночи! – имеется в виду Колыбельная песня (1868) И. Брамса – вокальная пьеса, входящая в состав цикла Пять песен для голоса, op. 49 (1868). – А. Б.

313

Бернхард Петер Шотт (1748–1809) – основатель одного из крупнейших в Германии музыкальных издательств Schott Music (действует с 1770 года по настоящее время). – А. Б.

314

в одном из фрагментов Беньямина – Адорно ссылается на фрагмент, предназначенный для Пассажей – последней значительной работы Вальтера Беньямина, оставшейся незавершенной. См.: Benjamin W. Das Passagen-Werk, Gesammelte Schriften, Bd. V. K 6, 4. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1982/1991. S. 505. – Т. З.

315

Лишь ему позволено было бы осознать иллюзорность беды, «недействительность отчаяния» – отсылка к беседе Т. Адорно и В. Беньямина, состоявшейся 7 мая 1940 года, в которой Беньямин назвал «недействительностью отчаяния» утопию недисциплинированного счастья. См.: Klein R., Kreuzer R., Müller-Doohm S. (Hrsg.). Adorno-Handbuch. Leben – Werk – Wirkung. Verlag J. B. Metzler, Stuttgart; Weimar, 2011. S. 388. – Т. З.

316

«Музыка слушает за слушателя» – характеристика, данная Адорно популярной музыке, в которой всё, что предназначалось слушателю, было слышно сразу и не предполагало настоящего вслушивания. – Т. З.

317

монстр этот, белокурый и пышноволосый, сам давно лежит под липой – речь идет о финальной сцене Второго действия оперы Зигфрид (1871) – третьей части упомянутой Адорно тетралогии Р. Вагнера. – Т. З.

318

«Прав будь, человек, милостив и добр» – начальные строки стихотворения И. В. Гёте Божественное (1783; пер. А. Григорьева). – А. Б.

319

немецкий профессор-фашист был прав – имеется в виду известный медиевист Ганс Науман (1886–1951), член НСДАП с 1933 года, автор «теории двух слоев общества» (нем. Zweischichtentheorie), согласно которой всякий культурный продукт создается для высшего (высокообразованного) слоя общества и затем деградирует и распространяется среди низшего (малообразованного) слоя. В частности, в своей работе Основные черты немецкого народоведения (1922) Науман пишет: «Полагать, что прогресс происходит из общества – это романтика. Он [народ] принижает или, по крайней мере, уравнивает. Народный костюм, народная книга, народная песня, народный театр, крестьянская мебель и т. д., вплоть до самых мелких своих деталей, представляют собой опустившиеся культурные достижения, и стали они таковыми постепенно, за почти что исчислимый промежуток времени. Иными словами, достояние народа создается в высших его слоях» (Naumann H. Grundzüge der deutschen Volkskunde. Leipzig, Quelle & Meyer, 1922. S. 5). – Т. З.

320

народные песни, которые таковое собой представляли, уже питались опустившимся культурным достоянием высшего слоя общества – об этом же Т. Адорно и М. Хоркхаймер пишут и в Диалектике просвещения (1947; раздел Культурная индустрия). Ср.: «При том что народные песни имели обыкновение – справедливо ли, несправедливо – называть культурным достижением высших классов, утратившим свои первоначальные позиции, по крайней мере некоторые из них обретали свою популярную форму в ходе долгого, многоступенчатого процесса преобразования накопленного опыта. В отличие от них, популярная музыка получает распространение с молниеносной быстротой» (Хоркхаймер М., Адорно Т. Культурная индустрия / пер. Т. Зборовской. М.: Ad Marginem Press, 2016. С. 99). – Т. З.

321

Пиперовская репродукция – высокое качество издававшихся с 1923 года в мюнхенском издательстве Piper Verlag альбомов с репродукциями шедевров изобразительного искусства сделало его название в Германии нарицательным. – А. Б.

322

перевод Скотта Монкриффа заслуживает лучшей участи – речь об английском переводе романа М. Пруста В поисках утраченного времени, сделанном шотландским писателем и переводчиком Чарльзом К. Скоттом Монкриффом (1889–1930); семь томов переведенной им эпопеи публиковались с 1922 по 1930 год в издательстве Chatto & Windus (Пруст, вступивший в переписку с Монкриффом, успел ознакомиться с текстом первого тома). – Т. З.

323

omnibus – здесь: удешевленное издание нескольких книг под одной обложкой. – К. Ч.

324

с Линкольновской кантатой, сочиненной человеком образцового поведения – имеется в виду балладная опера Одинокий поезд (1944; музыка Э. Робинсона), посвященная похоронам Авраама Линкольна, текст к которой сочинил Миллард Лэмпелл (1919–1997) – американский сценарист, известный своими аранжировками народных песен, превращенных им в гимны рабочего и профсоюзного движения, а также песнями антивоенного содержания. – К. Ч.

325

Альфред Крёнер (1861–1922) – владелец одноименного издательства, публиковавший среди прочего сочинения Ницше. – А. Б.

326

Адальберт Виктор Свóбода (1828–1902) – немецкий журналист чешского происхождения, известный тем, что в своих работах, включая и упомянутые Идеальные цели жизни (1901), стремился применить дарвинистские положения к истории искусств. – Т. З.

327

Макс Цербст (1863–1939) – немецкий писатель и поэт-ницшеанец; в 1894 году в сотрудничестве с издателем Францем Кёгелем работал с архивом Ницше. – Т. З.

328

Барбара Маргарета фон Салис-Маршлинс (1855–1929), известная как Мета фон Салис – первая швейцарская женщина-историк, журналистка, публицист и философ, поборница прав женщин; долгие годы переписывалась с Ф. Ницше. – Т. З.

329

Генрих Шмидт (1874–1935) – немецкий философ-монист, архивариус, личный секретарь и душеприказчик зоолога-дарвиниста Эрнста Геккеля, оказавшего на него большое влияние. Первое, слегка сокращенное, издание Евангелий (1910), вышедшее под его редакцией, содержит двадцать восемь страниц комментария. – Т. З.

330

как пел он сам себе песнь гондольера – отсылка к последнему произведению философа – Ницше contra Вагнер. Из досье психолога (1889); ср. стихотворный фрагмент из главы Интермеццо:

В юности, в светлую ночь

раз на мосту я стоял.

Издали слышалось пенье;

словно по ткани дрожащей

капли златые текли.

Гондолы, факелы, музыка –

В сумерках всё расплывалось…

Звуками втайне задеты,

струны души зазвенели,

отозвалась гондольеру,

дрогнув от яркого счастья, душа.

– Услышал ли кто ее песнь?

(пер. Ю. Антоновского). – Т. З.

331

Трудно сатиры писать – аллюзия на знаменитое высказывание римского сатирика Ювенала «Трудно сатир не писать». – А. Б.

332

Курт фон Шушниг (1897–1977) – федеральный канцлер Австрийской республики с 1934 по 1938 год, поддерживавший австрофашистский режим. – А. Б.

333

Малые скорби, великие песни – аллюзия на начальные строки стихотворения Генриха Гейне Из моих скорбей великих… из сборника Трагедии с лирическим интермеццо (1823). Пер. К. Бальмонта. – А. Б.

334

единение полов – в немецком оригинале использовании выражение geschlechtliche Vereinigung, что может быть понято не только как «половое единение», но и как «родовое единение», то есть единение всего человеческого рода. – К. Ч.

335

не современно – в этом фрагменте Адорно использует термины modern и Modernität, что можно перевести не только как «современный»/«современность», но и как «модерный»/«модерность» (с отсылкой к модернизму в искусстве и к духу Нового времени – die Moderne – в целом). – К. Ч.

336

Гедвига Куртс-Малер (1867–1950) – немецкая писательница, автор более чем двухсот любовных романов. – А. Б.

337

Немецкий боевой союз – объединение военизированных праворадикальных организаций, сыгравшее ведущую роль в подготовке Пивного путча – попытки государственного переворота в ноябре 1923 года в Мюнхене, предпринятой Адольфом Гитлером и его сторонниками. – А. Б.

338

выражаясь словами супруги Линдберга – имеется в виду изоляционистский памфлет Волна будущего (The Wave of the Future, 1940), выпущенный Энн Линдберг (1906–2001), женой знаменитого летчика Чарльза Огастеса Линдберга. Как «волна будущего» характеризовались в этой книге фашизм и коммунизм. – К. Ч.

339

конформист больше не сидит пристыженно в беседке – аллюзия на первый популярный немецкий иллюстрированный журнал Die Gartenlaube (Беседка), выпускавшийся с 1853 года. Изначально позиционировав себя в русле традиции поучительно-развлекательного чтения, Die Gartenlaube в дальнейшем, с наступлением эпохи реакции, утвердился в качестве рупора буржуазных ценностей и встал на сторону апологетов национального государства. К середине 1870-х годов, когда тираж журнала приблизился к 400 000 экземпляров, вошло в обиход выражение «беседочные рассуждения» (нем. Gartenlaubenreflexion). – Т. З.

340

И слог немецкий следует ему – заключительная строка гимна Ф. Гёльдерлина Патмос (1803; пер. В. Куприянова). – А. Б.

341

Стефан Георге (1868–1933) – крупнейший немецкий поэт-символист, провозгласивший культ формы в поэзии и утверждавший элитарность поэтического творчества. – А. Б.

342

Беньямин считал – ср.: «Существует язык скульптуры, живописи, поэзии. Подобно тому, как язык поэзии в том или ином смысле имеет основание в человеческом языке имен, пусть и не только в нем, вполне мыслимо и то, что язык скульптуры или живописи имеет основание, например в разнообразных языках вещей, что в них присутствует перевод языка вещей на бесконечно более высокий, хотя и принадлежащий, скорее всего, к той же сфере, язык» (Беньямин В. О языке вообще и о человеческом языке / пер. И. Болдырева // Беньямин В. Учение о подобии. Медиаэстетические произведения. М.: РГГУ, 2012. С. 24). – А. Б.

343

«уничтоженных экзистенциях» – ср.: «Мы достигли бы уничтожения экзистенции, если бы у нас осталось одно лишь существование на одном и том же уровне существенной ничтожности» (Ясперс К. Философия. Книга вторая. Просветление экзистенции / пер. А. Судакова. М.: Канон+; РООИ «Реабилитация», 2012. С. 125). – Т. З.

344

Незаинтересованное удовольствие – то есть непредвзятое. По Канту, благорасположение к прекрасному незаинтересованно и свободно. См.: Кант И. Критика способности суждения / пер. под ред. Н. Мотрошиловой и Т. Длугач // Сочинения на немецком и русском языках. Т. IV. М.: Наука, 2001. С. 167. – Т. З.

345

напоминает о зеленом Фихтау у Штифтера – в новеллах немецкого писателя и художника Адальберта Штифтера (1805–1868) Замок дураков (1842) и Прокопий (1847) Фихтау (нем. Fichtau – букв. Сосновая пойма) – усеянная разрозненными хуторами идиллическая гористая местность, покрытая зеленью, в которой бьют прохладные ключи. – А. Б.

346

Ницше Ф. Человеческое, слишком человеческое / пер. С. Франка // Ницше Ф. Соч. В 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1990. С. 324.

347

корень его греческого наименования тот же, что и у техники – др.-греч. τέχνη – искусство, мастерство, ремесло. – А. Б.

348

«Эквивалентная форма» – ср.: «Мы видели, что когда какой-либо товар А (холст) выражает свою стоимость в потребительной стоимости отличного от него товара B (сюртуке), он в то же время придает этому последнему своеобразную форму стоимости, форму эквивалента ‹…› Эквивалентная форма какого-либо товара есть поэтому форма его непосредственной обмениваемости на другой товар» (Маркс К. Капитал. Критика политической экономии / пер. И. Степанова-Скворцова. Т. 1. М.: Государственное издательство политической литературы, 1952. С. 62). – Т. З.

349

Там же. С. 63.

350

Очертания носорога означают: «Я – носорог» – ср.: «Языкоподобное ‹…› ближе всего соприкасается с непреложным бытием некоей самости, с тем „я – здесь“ или „это – я“, которое не было выхвачено идентифицирующим мышлением из сплетения взаимозависимых сил и факторов сущего, а возникло куда раньше. Нам так и кажется, что носорог, этот немой зверь, говорит: „Я – носорог“» (Адорно Т. Эстетическая теория / пер. А. Дранова. М.: Республика, 2001. С. 166). – Т. З.

351

Маркс К. Капитал. С. 628.

352

Там же.

353

Лукач Г. История и классовое сознание. Исследования по марксистской диалектике [1923] /пер. С. Земляного. М.: Логос-Альтера, 2003. С. 194.

354

Там же. С. 270.

355

словно в насмешку над хайдеггеровской формулировкой о ничтожащем ничто – ср.: «Ничто ничтожит непрестанно без того, чтобы мы знали об этом событии тем знанием, которым повсеместно руководствуемся» (Хайдеггер М. Что такое метафизика? / пер. В. Бибихина // Хайдеггер М. Время и бытие. М.: Республика, 1993. С. 23). – Т. З.

356

Эдгар Уоллес (1875–1932) – английский писатель и журналист; считается основоположником литературного жанра, получившего название «триллер». – А. Б.

357

A slight case of murder (Простенькое дело об убийстве, 1938) – кинокомедия американского актера и режиссера Ллойда Ф. Бэкона (1889–1955), снятая на основе одноименной пьесы (1935) Д. Раньона и Г. Линдсея. – Т. З.

358

Молитва Рильке об индивидуальной смерти – Адорно имеет в виду стихотворение Р. М. Рильке Господь! Всем смерть свою предуготовь… из сборника Часослов. – А. Б.

359

превращается в экономистский каприз – «экономистской» Адорно называет такую точку зрения, которая всё узко объясняет одними экономическими соображениями. – К. Ч.

360

Маркс К. Введение: Из экономических рукописей 1857–1858 годов // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. В 39 т. Т. 12. М.: Государственное издательство политической литературы, 1958. С. 716.

361

в описании Мальстрёма, о жуткости которого, приравниваемой к the novel – в новелле Эдгара По Низвержение в Мальстрём (1841) жуткое впечатление от водоворота описывается как «the wild bewildering sense of the novel» («дикое, сбивающее с толку чувство нового»). – К. Ч.

362

О «праистории современности» – здесь и далее в этом пассаже Адорно полемизирует с понятием современности (modernité) у Бодлера, выведенном В. Беньямином в незавершенном труде, посвященном поэту. См.: Беньямин В. Бодлер. М.: Ad Marginem Press, 2015. С. 82 и далее. Подробнее об этом можно прочесть в переписке Беньямина и Адорно: Adorno T. Letters to Walter Benjamin / New Left Review # 81, 1973). – Т. З.

363

процесс, который в XIX столетии вобрала в себя психология чувств – психология чувств (нем. Sinnespsychologie) в лице таких ее представителей, как Эрнст Генрих Вебер (1795–1878) и Густав Фехнер (1801–1887), экспериментально исследовала вопрос об общем законе количественной интенсивности ощущений (так называемый «закон Вебера – Фехнера»), независимо от их специфических качеств. – К. Ч.

364

Новое, которое ищут ради него самого, как бы изготовленное в лаборатории, затвердевшее до понятийной схемы – ср.: «Большинство поэтов, обращающихся к подлинно современным сюжетам, удовлетворялось сюжетами затверженными». См.: Беньямин В. Бодлер. С. 87. – Т. З.

365

Этот посул и составляет идею современности, и ради своего ядра, ради вечной неизменности всё современное, едва успев состариться, принимает вид архаического – ср. тезис, бодлеровскую интерпретацию которого описывает В. Беньямин: «Вся современность действительно достойна того, чтобы когда-либо стать античностью» (ср. Беньямин В. Бодлер / Пер. С. Ромашко. М.: Ад Маргинем Пресс, 2015. С. 90 и сл.). – Т. З.

366

Стихотворение Бодлера о мученице плотской любви, жертве убийства – имеется в виду стихотворение Ш. Бодлера Мученица (Цветы зла. CXX). – А. Б.

367

В массовом обществе, характеризующемся техническими средствами распространения – отсылка к знаменитому эссе Вальтера Беньямина Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости (1936), в котором рассматривается трансформация культурных явлений с появлением тиражных СМИ. – Т. З.

368

опустошенное от себя самого – о фигуре опустошения как овнешнения (нем. Entäußerung) см. примеч. 93, 396 и 397. – К. Ч.

369

Томас Мальтус (1776–1834) – английский священник, экономист и демограф, автор книги Опыт о законе народонаселения (1798), в которой излагается теория разрыва между ростом народонаселения и производством продуктов питания и попытался обосновать необходимость контроля над рождаемостью. – А. Б.

370

Монотеизм разлагается, становясь второй мифологией – в философской терминологии, используемой Адорно, «безусловное» – это то, что ничем не обусловлено и бесконечно, Бог или Абсолют, своего рода высшая реальность, «обусловленное» же – это конечная реальность, всё то, что в своем существовании зависит от других вещей. В оккультизме, по мысли Адорно, план безусловного становится неотличим от плана обусловленного или фактического, притом таким образом, что последний сам становится полон «духов» и сущностей, обладающих непосредственным влиянием на реальность. Тем самым после тысячелетий монотеизма, религии откровения, пришедшей на смену мифологии, происходит распад монотеизма и возврат к мифологическому сознанию («вторая мифология»). – К. Ч.

371

как некое существо в себе к в-себе-бытию объектов и приравнивается к нему – то есть как некое (демоническое, оккультное) антропоморфное существо, сущее само по себе, словно бы помещаемое во внутреннее существо объекта и отождествляемое с ним. Тем самым – извращенным, перевернутым образом – объекту как товару возвращается его «живая» сила, словно фрагментированное вытесненное воспоминание о том, что мертвый товарный мир создан живым трудом человека. – К. Ч.

372

Общество психических исследований (англ. Society for Psychical Research) – общество для научного изучения паранормальных психических явлений, созданное в Великобритании в 1882 году. – А. Б.

373

Одрадек – вымышленное существо в рассказе Ф. Кафки Забота главы семейства (1917). – А. Б.

374

субъективность, опустошенная от самой себя и потому не опознающая себя в объекте – это своего рода самоопустошение духа вовне, так что он сам предстает себе как внешний, как «инобытие». То, что дух произвел, его собственные объективные формы, не опознается духом как собственное порождение, а воспринимается как что-то внешнее, иное по отношению к нему (например, государственные институции, объективная мощь которых заставляет субъекта забыть, что это он их произвел). – К. Ч.

375

«Читает третья по руке, / Беду мою читает» – неточная цитата из стихотворения Мне дом известен тот… немецкого поэта-романтика Клеменса Брентано (1778–1842): «Die eine liest mir in der Hand / Sie will mein Unglück lesen» («Одна читает по руке, / Беду мою читает»). – А. Б.

376

lumen naturale – понятие средневековой метафизики и теологии, обозначающее конечное человеческое познание (свет естественного разума), в отличие от сверхъестественного божественного света. – А. Б.

377

существование как таковое (нем. das Bestehen) – здесь: сам факт и процесс устойчивого существования нынешнего порядка вещей. – А. Б.

378

«Душа вознесется на небо, йух-хе! / А тело останется на канапе» – строки из популярной берлинской уличной песенки конца XIX века Канапе. – А. Б.

379

контаминация духа и наличного бытия, которое само становится атрибутом духа – оккультизм постулирует якобы сами по себе существующие квазиматериальные духовные силы и сущности, непосредственно единые с реальностью и воздействующие на нее. Тем самым он смешивает духовный и непосредственно-наличествующий аспекты реальности. – К. Ч.

380

Приписывать ему самому в свою очередь позитивное существование, пусть и высшего порядка, значило бы выдать его на произвол того, чему он противостоит – в гегелевской диалектике дух или разум – это стихия отрицания, движение, которое не стоит на месте, но постоянно отрицает само себя (словно бы отталкиваясь или отражаясь от текущего положения вещей, чтобы подвергнуть его отрицанию). Приписывать духу позитивное существование в виде квазиматериальных духов – значит овеществлять его, разлагать на вещи, а потому отрицать его как дух, то есть как то начало или ту стихию, которые как раз противостоят овеществлению и застою. – К. Ч.

381

идеализм, пришедший к самому себе – то есть пришедший к своему истинному обличью, логическому пределу. В основе этих рассуждений – марксистская критика идеализма как философской доктрины, которая, по сути, отождествляет дух с сознанием господствующих классов («привилегией»), при этом идеологически маскируя и закрепляя это отождествление тем, что заявляет о примате духа по отношению к общественной реальности, – в то время как дух, наоборот, отражает конкретную социально-экономическую реальность и должен не оправдывать ее, но вскрывать ее внутренние антагонизмы и подвергать отрицанию. – К. Ч.

382

наличное бытие означает определенное бытие – ср.: «Основа всякой определенности есть отрицание (omnis determinatio est negatio, как говорит Спиноза)» (Гегель Г. В. Ф. Энциклопедия философских наук. В 3 т. Т. 1. Наука логики. М.: Мысль, 1974. С. 229). – Т. З.

383

Там же. С. 151.

384

рассеянное наличное бытие должно наконец, чувствуют они, оправдать себя как особенный дух – тот факт, что эмпирическое наличное бытие, состоящее из множества разрозненных вещей, «спиритуализируется» в оккультизме именно как таковое, в его разрозненности, без «собирания» его в идею посредством понятийного осмысления, оборачивается множеством разрозненных (особенных) «духов». Тем самым оккультизм оправдывает свою инвестированность в безмысленное наличное бытие. – К. Ч.

385

их мистика – это enfant terrible мистического момента у Гегеля – ср.: «Когда в наше время говорят о мистике, то, как правило, употребляют это слово в смысле таинственного и непонятного, и в зависимости от полученного образования и образа мыслей одни смотрят на это таинственное и непонятное как на нечто подлинное и истинное, а другие видят в нем суеверие и обман. Мы должны прежде всего заметить, что мистическое, несомненно, есть нечто таинственное, но оно таинственно лишь для рассудка, и это просто потому, что принципом рассудка является абстрактное тождество, а принципом мистического (как синонима спекулятивного мышления) – конкретное единство тех определений, которые рассудок признает истинными лишь в их раздельности и противопоставленности. Прибавим, что если те, которые признают мистическое истинным знанием, остаются всё же при том, что оно есть нечто всецело таинственное, то они обнаруживают этим, что и для них также мышление означает только абстрактное полагание тождественности, а следовательно, для достижения истины нужно, по их мнению, отказаться от мышления, или, как часто выражаются, нужно ограничить разум. Но, как мы уже видели, абстрактное рассудочное мышление столь мало представляет собой нечто незыблемое и окончательное, что оно, наоборот, обнаруживается как постоянное снятие самого себя и как переход в свою противоположность, разумное же мышление как таковое состоит именно в том, что оно содержит в самом себе противоположности как идеальные моменты. Всё разумное мы, следовательно, должны вместе с тем назвать мистическим, говоря этим лишь то, что оно выходит за пределы рассудка, а отнюдь не то, что оно должно рассматриваться вообще как недоступное мышлению и непостижимое» (Гегель Г. В. Ф. Энциклопедия философских наук. В 3 т. Т. 1. Наука логики. М.: Мысль, 1974. С. 212–213). – Т. З.

386

говоря языком прокуроров и комиков, превращающий слабое слово в сильное – отсылка к Риторике Аристотеля: «Еще один топос [мнимых энтимем] образуется с помощью опущения обстоятельств времени и образа действий ‹…› Здесь, как в обманчивых умозаключениях, появляется мнимый силлогизм вследствие представления некоторых понятий абсолютными и не абсолютными, а частными, как, например, в диалектике доказывается, что существует несуществующее, ибо существующее существует, как несуществующее, или что неведомое ведомо, ибо неведомое ведомо как неведомое. ‹…› Это и есть искусство представлять слабое сильным» (Аристотель. Риторика / пер. О. Цыбенко под ред. О. Сычева и И. Пешкова // Аристотель. Риторика. Поэтика. М.: Лабиринт, 2000. С. 109–110). Соответственно, «язык прокуроров и комиков» – это язык античных мудрецов. – Т. З.

387

Разделение гегелевской школы на левое и правое крыло обусловлено двусмысленностью теории ничуть не меньше, чем политической ситуацией домартовского периода – разделение последователей Гегеля на правогегельянцев (старогегельянцев) и левогегельянцев (младогегельянцев) произошло после событий Июльской революции 1830 года во Франции и последовавшей за ней череды европейских восстаний, но до событий Мартовской революции 1848–1849 годов в Германии. – Т. З.

388

пролетариат как абсолютный объект истории способен стать ее первым историческим субъектом, реализовать сознательное самоопределение человечества – терминология, которую Адорно использует при изложении в настоящем фрагменте марксистского учения о пролетариате как агенте возврата человечества к своей отчужденной сущности, отсылает к работе Г. Лукача История и классовое сознание (1923). Пролетарий в его овеществленном труде – сам вещь среди вещей, он представляет собой абсолютное опустошение от всего субъективного: «‹…› такое превращение труда в товар опустошает от всего „человеческого“ непосредственное существование пролетариата; ‹…› так что обобществленный человек может быть найден в его сердцевине именно в своей далекой от человечности и даже бесчеловечной объективности». Задача же пролетариата, как носителя имманентного противоречия истории – «осуществить практический прорыв овеществленной структуры наличного бытия ‹…› этот прорыв возможен только как осознание имманентных противоречий самого процесса». Лишь в этом случае «пролетариат выступает как тождественный субъект-объект истории, а его практика становится изменением действительности». Тем самым пролетариат овладевает собственной объективированной сущностью и становится конкретным субъектом («субъект-объектом») исторического прорыва. См. более подробно: Лукач Г. История и классовое сознание. С. 260–279. – К. Ч.

389

шутка, которую Гюстав Доре вкладывает в уста одному из парламентских представителей Ancien Régime – см.: Versailles et Paris en 1871, d’après les dessins originaux de Gustave Doré. Paris: Plon, 1907. P. 44. – А. Б.

390

в разрушении разрушающего будет вновь проявляться его старое качество – еще одно понятие из Науки логики Гегеля. Ср.: «Качество есть в первую очередь тождественная с бытием определенность» (Гегель Г. В. Ф. Энциклопедия философских наук. В 3 т. Т. 1. Наука логики. М.: Мысль, 1974. С. 216); «Наличное бытие есть бытие, имеющее определенность, которая есть непосредственная, или сущая определенность, есть качество ‹…› Нечто есть благодаря своему качеству то, что оно есть, и, теряя свое качество, оно перестает быть тем, что оно есть» (Там же. С. 228). – Т. З.

391

Там, где она не объективирует себя в обществе и государстве, она гибнет от своей несущественности, лицемерия и зла – см. подробно: Гегель Г. В. Ф. Феноменология духа. С. 72–78; 314–343. – Т. З.

392

Мораль – автономия, ориентирующаяся на чистую достоверность себя самого, – равно как и совесть, суть лишь иллюзия – ср.: Там же. С. 323.

393

Там же. С. 313.

394

совести, даже на той ее высоте, которую Гегель вслед за романтиками определяет как иронию – отсылка к Платону (Государство, 337а): «Наконец, высшая форма, в которой эта субъективность полностью постигает и высказывает себя, есть образ, который, пользуясь заимствованным у Платона выражением, называют иронией» (Гегель Г. В. Ф. Философия права / пер. Б. Столпнера и М. Левиной. М.: Мысль, 1990. С. 193. Примеч. 74). – А. Б.

395

«субъективное тщеславие» – ср.: «Этот образ не только тщета всякого нравственного содержания права, обязанностей, законов, не только зло, причем совершенно всеобщее в себе зло, но прибавляет к этому еще форму субъективного тщеславия, желание знать самого себя этой тщетой всякого содержания и в этом знании знать себя как абсолютное» (Гегель Г. В. Ф. Философия права. С. 195; там же содержится отсылка к соответствующему фрагменту Совесть в Феноменологии духа). – Т. З.

396

«отчуждения» – немецкое слово Entäußerung, одно из центральных понятий Феноменологии духа, принято переводить как «отчуждение» (напр., отчуждение собственности, отчуждение права); вместе с тем его следует отличать от марксистского термина Entfremdung, который в русской традиции передается тем же словом «отчуждение»; здесь и далее в настоящем фрагменте этим термином переводится именно слово Entäußerung. Упрек Адорно в том, что гегелевский мотив перехода духа в инобытие может служить самоутверждению буржуазного субъекта, перекликается с критикой гегелевского Entäußerung у Г. Лукача в главе «Отчуждение» («Entäußerung») как центральное философское понятие «Феноменологии духа» его работы Молодой Гегель (1948) (см.: Лукач Д. Молодой Гегель и проблемы капиталистического общества / пер. под ред. Т. Ойзермана и М. Хевеши. М.: Наука, 1987. С. 583–615). – К. Ч.

397

Акт отчуждения от себя – ср.: Гегель Г. В. Ф. Феноменология духа. С. 248 и далее. – Т. З.

398

к отречению, каковое Гёте описал как спасительное – мотив спасительного воздержания (отречения, отказа) так или иначе присутствует в ряде произведений И. В. Гёте зрелого периода – например, в драматической трилогии Внебрачная дочь (1803), а также в романах Избирательное сродство (1809) и Годы странствий Вильгельма Мейстера, или Отрекающиеся (1821). – Т. З.

399

замолвить слово за продолжение патриархальных отношений – в Философии права Гегель стоит на весьма патриархальных позициях. Так, в разделе Брак мы читаем: «Назначение девушки состоит существенно лишь в браке ‹…› Действительная субстанциальная жизнь мужчины проходит в государстве, в области науки и т. д. и вообще в борьбе и в труде, в отношениях с внешним миром ‹…› В семье ‹…› женщина имеет свое субстанциальное назначение ‹…› Женщины могут быть образованными, однако для высших наук, философии и некоторых произведений искусства, требующих всеобщего, они не созданы. Женщины могут обладать воображением, вкусом, изяществом, но идеальным они не обладают. Различие между мужчиной и женщиной такое же, как между животным и растением: животное больше соответствует характеру мужчины, растение – больше характеру женщины, ибо она в большей степени являет собой спокойное раскрытие, которому в качестве принципа дано более неопределенное единство чувства. Если женщины находятся во главе правительства, государство находится в опасности, так как они действуют не согласно требованиям всеобщего, а исходя из случайной склонности или мнения. К женщинам образование приходит неведомыми путями, как бы в атмосфере представления, больше из жизни, чем посредством приобретения знаний, тогда как мужчина достигает своего положения только посредством завоеваний мысли и многих технических усилий» (Гегель Г. В. Ф. Философия права. С. 212–216). – А. Б.

400

известна убийственность развода – ср.: «Брак в себе следует считать нерасторжимым, ибо цель брака носит нравственный характер, и она столь высока, что по сравнению с ней всё остальное представляется бессильным и подчиненным ей ‹…› Законодательства должны всеми способами затруднять осуществление этой возможности и охранять право нравственности от случайного желания» (Там же. С. 212–213). – Т. З.

401

не снятой внутри совместной жизни страстью – ср.: «Браку не должна мешать страсть, ибо она подчинена ему» (Там же. С. 213). – Т. З.

402

любит то, на чем они женаты, то есть абстрактное отношение владения – ср.: «Субъективным исходным пунктом брака может преимущественно являться либо особенная склонность лиц, вступающих в это отношение, либо забота или определенные действия родителей и т. д. ‹…› Путь, началом которого служит решение вступить в брак, а склонность является следствием этого, так что к моменту действительного вступления в брак то и другое соединено, можно рассматривать как более нравственный путь. ‹…› Девушке нужен лишь муж вообще, мужчине – жена вообще» (Там же. С. 210–211). – Т. З.

403

Конечный вывод подобной мудрости земной – перефразированное выражение из Второй части Фауста И. В. Гёте (сцена Большой двор перед дворцом). Ср.:

Я предан этой мысли! Жизни годы

Прошли не даром; ясен предо мной

Конечный вывод мудрости земной:

Лишь тот достоин жизни и свободы,

Кто каждый день за них идет на бой!

(пер. Н. Холодковского). – Т. З.

404

попытка рассматривать все вещи так, какими они представлялись бы с позиции избавления – ср.: «[В] представлении о счастье непременно присутствует представление об избавлении. С представлением о прошлом, которое история выбрала своим делом, всё обстоит точно так же. Прошлое несет в себе потайной указатель, отсылающий ее к избавлению» (Беньямин В. О понятии истории С. 238). Термин «избавление» (нем. Erlösung), который также можно перевести как «спасение» или «искупление», – ключевой не только для Беньямина и Адорно, но и для Гершома Шолема (1897–1982); также он отсылает к влиятельной работе Франца Розенцвейга (1886–1927) Звезда избавления (1921). Ср. триаду «Творение – Откровение – Избавление» как центральную для иудейской мистической традиции у Шолема: Шолем Г. Основные течения в еврейской мистике / пер. Н. Бартмана и Н. Заболотной. М.: Мосты культуры; Иерусалим: Гешарим, 2004. С. 44 и сл. Здесь у Адорно избавление – заключительный член аналогичной триады, наряду с миром (то есть творением) и «явлением» (нем. offenbaren, букв. откровение) «трещин и ран» в мире. – К. Ч.

405

Fliegende Blätter (Летучие листки [нем.]) – мюнхенский юмористический журнал, выходивший в 1845–1944 годах и прославленный (даже далеко за пределами Германии) благодаря высокому качеству оформления и печати. Его название отсылало к распространявшимся стихийно начиная с эпохи Возрождения рукописным, а затем и печатным иллюстрированным «листкам», которые сообщали о знаменательных и чудесных событиях. В лучшие годы тираж Fliegende Blätter достигал 15 000 экземпляров. Среди авторов, сотрудничавших с журналом, следует выделить Вильгельма Буша (1832–1908), немецкого поэта-юмориста и художника, создателя популярных детских иллюстрированных книг Макс и Мориц (1865) и Плих и Плюх (1882), в которых стихи, зачастую близкие к жанру «черного юмора», сопровождались беглыми рисунками, отдаленно напоминающими современный комикс. – Т. З.

406

сам принцип – Адорно имеет в виду принцип утверждения собственной значимости через свою роль в коллективе. – К. Ч.

407

Substantial citizen – здесь также «субстанциальный» в философском смысле: тот, чья субстанция совпадает с субстанцией общества как оно есть. – К. Ч.

408

дегерлохского учителя – имеется в виду Эрнст Август Вагнер (1874–1938), школьный учитель, поэт, писатель и драматург, 4 сентября 1913 года в припадке безумия убил свою жену и четырех детей в Дегерлохе, после чего отправился в Мюльхаузен-ан-дер-Энц, где устроил несколько поджогов и застрелил и тяжело ранил более двадцати человек; послужил прототипом одного из персонажей рассказа Германа Гессе Клейн и Вагнер (1919). – Т. З.

409

«да не будут они помянуты» – см. выше, примеч. 48.

410

В немецком и английском слово «свободный» закреплено за ничего не стоящими вещами и услугами – одно из значений нем. frei и англ. free – бесплатный, предоставленный в свободное пользование. – Т. З.

411

«Прощанье, всех словес колодезь!» – строка из стихотворения Прощание. Фрагмент из поэтического сборника Ф. Верфеля Друг друга (1915). – Т. З.

412

Зрелое человечество – зрелость (или совершеннолетие; нем. Mündigkeit) – ключевое понятие из эссе И. Канта Ответ на вопрос: что такое просвещение?: «Просвещение – это выход человека из состояния несовершеннолетия [Unmündigkeit], в котором он находится по собственной вине» (Кант И. Сочинения на немецком и русском языках. Т. 1 / пер. Ц. Арзаканяна под ред. Т. Длугач. М.: АО Kami, 1994. С. 127). – К. Ч.

413

в письме, отправленном матери после смертоносной франкфуртской трагедии – Ф. Гёльдерлин с 1796 года был домашним учителем в доме франкфуртского банкира Якоба Гонтара. Супруга банкира, Сюзетта Гонтар (с которой у него обнаруживается удивительное портретное сходство), стала любовью всей его жизни и прототипом Диотимы – главной героини романа Гиперион, или Отшельник в Греции (1797–1799), написанного в доме семьи Гонтар. В сентябре 1798 года Я. Гонтар узнает о чувствах поэта к его жене, что приводит к конфликту и отъезду Гёльдерлина в Бад-Хомбург. Спустя девятнадцать дней, 10 октября, Гёльдерлин сообщил о своем переезде в письме матери, с которой на протяжении жизни сохранял близкие отношения, однако ни словом не обмолвился о его истинной причине. Разрыв подорвал душевное здоровье поэта. Гёльдерлин поддерживал связь с Сюзеттой вплоть до ее преждевременной кончины в 1802 году, после чего окончательно утратил контакт с реальностью. В русских переводах избранных мест из эпистолярного наследия Гёльдерлина данное письмо отсутствует. – Т. З.

414

cosi fan tutte – аллюзия на оперу В. А. Моцарта Cosi fan tutte, ossia La scuola degli amanti (Так поступают все женщины, или Школа влюбленных, 1790), в центре сюжета которой – женское непостоянство. – Т. З.

415

они как раз требуют неослабной актуальности – иными словами, отношения суть то, на что должно быть неослабно направлено усилие, чтобы они оставались действительными. В то же время нем. Aktuаlität является философским термином, означающим «действительность» («акт» в противоположность «потенции»). – К. Ч.

416

Кандинский В. Картины Шёнберга / пер. З. Пышновской // Кандинский В. Избранные труды по теории искусства. В 2 т. Т. 1. М.: Гилея, 2008. С. 223.

417

точно дикая охота – имеется в виду мифологическое представление о группе всадников (призраков или нечисти), выезжающей по ночам и похищающей души встреченных на пути. Миф, возникший в землях средневековой Германии, в дальнейшем имел широкое распространение во многих странах Северной Европы. – Т. З.

418

захваченность так-сущим – нем. Sosein (так-бытие) и das Soseiende (так-сущее) – философские термины, означающие бытие именно таким, а не каким-то иным образом, определенный и ограниченный способ быть. – К. Ч.

419

Курт Хиллер (1885–1972) – немецкий писатель-публицист, ратовавший за социализм скорее в шопенгауэровском, нежели в гегелевском понимании. Основал несколько политических организаций, в том числе, в 1918 году, Политический союз работников духовного труда. Пацифистские убеждения Хиллера не мешали ему выступать за свержение капитализма любыми средствами, включая «прогрессивно-насильственные». – Т. З.

Content

Теодор Адорно
Minima Moralia. Размышления из поврежденной жизни

Кирилл Чепурин Невозможность мира

Посвящение

Часть первая 1944

Часть вторая 1945

Часть третья 1946–1947

Фрагменты, не включенные в книгу автором

Сноски