Виктория Хевролина

Николай Павлович Игнатьев. Российский дипломат

© Хевролина В. М., 2009

© Издательство «Квадрига», оформление, 2009

© Никулин А. Ю., дизайн переплета, 2009

Российская академия наук

Институт российской истории

Научный совет РАН «История международных отношений и внешней политики России»

Предисловие

Николай Павлович Игнатьев… Имя это неизвестно широкому читателю. Его нет в школьных учебниках. О Н. П. Игнатьеве знает, да и то не слишком много, только небольшой круг историков и дипломатов. Больше известен Игнатьев в Болгарии. Там чтут его память. В его честь названа одна из центральных улиц Софии. Есть в Болгарии и село Игнатьево. В Софии и Варне российскому дипломату поставлены памятники.

Н. П. Игнатьев был одним из выдающихся дипломатов второй половины XIX в. в России. Его стараниям Россия во многом обязана присоединением Приамурья и Приморья, Болгария – своим освобождением от пяти векового османского ига, а Сербия, Черногория и Румыния – приобретением статуса независимых государств. Определенное влияние оказал Игнатьев, бывший, правда недолго, министром внутренних дел, и на развитие внутриполитической жизни России.

Отечественная историческая наука в постсоветское время большое внимание уделяет изучению жизни и деятельности представителей государственных и общественных структур России, сыгравших значительную роль в ее истории. Созданы книги, посвященные российским императорам, министрам, военачальникам, финансистам, промышленникам, юристам. Однако работ о российских дипломатах пока очень мало, в особенности о дипломатах XIX в. Внимание историков закономерно привлекает фигура канцлера А. М. Горчакова, более 25 лет стоявшего у руля российской внешней политики (1856–1882 гг.). Ему посвящено даже несколько книг. Но почти полное отсутствие знаний о других дипломатах обедняет историю внешней политики России. А среди них было немало талантливых людей, горячо любящих свою Родину, отдавших лучшие годы своей жизни усилению ее международной роли, становлению и укреплению ее связей с другими государствами, отстаиванию ее интересов на международной арене. Назовем имена таких дипломатов, как П. Д. Киселев, Ф. И. Бруннов, Н. А. Орлов, А. И. Нелидов, Н. К. Гирс, И. А. Зиновьев, Ф. Р. Остен-Сакен, и других. Имя Н. П. Игнатьева стоит одним из первых в этом ряду и занимает в нем, пожалуй, особое место. По своим личным и деловым качествам он заметно выделялся в дипломатической среде. Это была яркая и неординарная личность, привлекавшая к себе внимание как российских, так и европейских политических и общественных кругов, международной прессы.

Игнатьев получил военное образование и не готовился к дипломатической карьере. Его появление в дипломатии было связано с особенностями внешней политики России первой половины – середины XIX в., когда в период развития российского наступления в Средней Азии и на Дальнем Востоке дипломатические функции там осуществляли военачальники и местные генерал-губернаторы, бывшие военными. Они непосредственно сталкивались с пограничными властями соседних государств (Персия, Китай, Япония, среднеазиатские ханства). Внешняя политика России в этих регионах сочетала дипломатические и военно-силовые методы и строилась с учетом особенностей менталитета и психологии правящих кругов азиатских и дальневосточных государств.

Начав свою дипломатическую карьеру в Средней Азии и Китае, Игнатьев воспринял эти традиции и приемы и нередко пользовался ими в дальнейшем, тем более что он значительную часть своей дипломатической деятельности также провел на Ближнем Востоке, в Константинополе, являясь двенадцать с лишним лет российским послом в Османской империи.

Это было нелегкое время для российской внешней политики. Поражение в Крымской войне коренным образом изменило ее задачи, выдвинув на первое место обеспечение благоприятных условий для проведения либерально-буржуазных реформ, открывавших путь для капиталистического развития страны. Внешнеполитические проблемы должны были решаться мирными средствами. В то же время Россия не могла мириться с ущемлением своих прав: Парижский трактат 1856 г. запретил ей содержать военный флот в Черном море, строить прибрежные укрепления и арсеналы, а имевшиеся были уничтожены. Турции же было разрешено пропускать через проливы в военное время суда союзных ей держав. От России была отторгнута Южная Бессарабия. В результате могла возникнуть такая ситуация, когда неприятельский флот в случае войны с участием Турции мог беспрепятственно пройти через проливы – южные рубежи страны оставались незащищенными. Лишение России давнего права преимущественного покровительства православным народам Балкан ослабило ее традиционное влияние на полуострове.

Основной задачей внешней политики России в этот период являлось восстановление утраченных позиций в Европе и подтверждение статуса великой державы. Этому противостояли Англия, Франция, Австро-Венгрия. Первенствующее значение имела задача отмены нейтрализации Черного моря. Россия должна была также восстановить свое влияние на Балканах и противостоять там политической и экономической экспансии западных стран, в особенности Австрии.

В связи с проникновением Англии в Центральную Азию и Китай, что представляло опасность для юго-восточных и дальневосточных территорий страны, увеличилась роль среднеазиатского и дальневосточного направлений внешней политики. Задачей России являлось установление регулярных дипломатических отношений с государствами этих регионов и усиление там своего присутствия, что позволяло оказывать давление на Англию путем угрозы ее колониям в Азии.

Сложность выполнения всех этих задач заключалась в том, что Россия не имела союзников и находилась во внешнеполитической изоляции. Новый министр иностранных дел А. М. Горчаков, решительно порвав с принципами Священного союза, объявил о том, что Россия в своей внешней политике будет следовать национальным интересам и взаимодействовать с другими европейскими государствами в рамках «европейского концерта», то есть взаимного согласия держав. Он избегал втягивания России в военные конфликты в Европе и стремился вывести страну из международной изоляции, вступая в такие союзы с европейскими государствами, которые могли обеспечить решение национальных задач страны. Сначала это была Франция, а затем Германия и Австро-Венгрия.

Назначая Игнатьева в 1864 г. на пост посланника в Константинополе, министр обозначил его задачу как восстановление и усиление позиций России на Балканах и в Османской империи в целом и осторожную поддержку национально-освободительного движения балканских народов, не выходя за рамки мирного содействия. Это оказалось чрезвычайно сложным, так как стремление балканского населения сбросить с себя ненавистное османское иго выливалось пока что в локальные выступления, но грозило перерасти в общебалканский военный конфликт, которым могли воспользоваться в своих целях европейские державы. В своей освободительной борьбе балканские народы надеялись на помощь России. Требование Горчакова сдерживать единоверцев противоречило убеждениям Игнатьева, считавшего, что только объединенные усилия балканских христиан при поддержке России могут решить Восточный вопрос – создание на месте европейских провинций Османской империи национальных государств, с помощью которых может быть решена в интересах России жизненно важная для нее проблема проливов.

Выступая за проведение активной внешней политики на Балканах, Игнатьев выражал взгляды так называемой «национальной» или «народной» партии – группировки в консервативных кругах, стремившейся путем активных, в том числе силовых, внешнеполитических акций восстановить былое могущество России и укрепить таким образом авторитет самодержавия внутри и вне страны. Однако консервативная элита не до конца учитывала финансово-экономические и военные возможности страны и ее отсталость в этом плане от основных европейских держав. Противоречия в среде правящих кругов по вопросу о методах балканской политики России обусловили ее двойственность. С одной стороны, Петербург призывал к сдержанности балканские народы, с другой – им предоставлялась определенная финансовая и военная помощь. Игнатьев оказался заложником этой двойственной политики.

Не добившись решения балканской проблемы мирным путем, Россия в 1877 г. объявила войну Турции. При заключении мира Игнатьев попытался осуществить программу-максимум решения Восточного вопроса, выраженную в Сан-Стефанском мирном договоре (1878 г.), но сопротивление европейских держав обусловило лишь частичную реализацию последнего. Это предопределило уход Игнатьева, бывшего еще в расцвете сил и энергии, с дипломатической арены. Его быстрый карьерный взлет завершился преждевременной отставкой. Противники Игнатьева приложили все усилия к тому, чтобы закрыть ему дальнейшую деятельность в сфере дипломатии. Не имело особого успеха и пребывание Игнатьева на посту министра внутренних дел, куда он был назначен с целью ликвидации революционного движения и установления порядка в стране. Его попытка сочетать консерватизм и либерализм во внутренней политике вызвала протест со стороны крайних реакционеров, задававших тон в годы правления Александра III. Игнатьев был отставлен от государственной службы, когда ему было только 50 лет. Еще полный сил и энергии, он оказался невостребованным, а к концу жизни практически забытым. Трагическая судьба этого талантливого человека, целью своей деятельности ставившего защиту интересов России, познавшего возвышения и падения, широкую известность и полное забвение, только в последнее время стала вызывать интерес со стороны отечественных историков. На Западе об Игнатьеве начали писать несколько раньше[1]. Деятельности его в период восточного кризиса 70-х гг. XIX в. Посвящена изданная в Германии монография[2]. Об Игнатьеве существует, правда немногочисленная, литература и в Болгарии[3]. В России в последние годы опубликованы некоторые документы Игнатьева – письма, записки, о нем появились статьи и очерки, где роль дипломата во внешней политике России представлена более или менее объективно[4]. К сожалению, как западные, так и некоторые отечественные историки стремились квалифицировать Игнатьева только как проводника экспансионистской политики, воинствующего панслависта и крайнего реакционера. На страницах ряда исследований он представал скорее отрицательной, чем положительной фигурой. Однако по мере изучения деятельности дипломата представления о нем начинают меняться. Примером является изданная в 2002 г. в США книга известного исследователя внешней политики России XIX в. Д. Маккензи «Граф Н. П. Игнатьев. Отец лжи?»[5] Книга основана на широком круге архивных и опубликованных источников. К сожалению, автор не использовал литературу об Игнатьеве, изданную в России в последние годы. Несколько отходя от традиционного взгляда на Игнатьева на Западе, Маккензи считает программу Игнатьева в области внешней политики менее агрессивной, чем планы таких деятелей, как М. Н. Катков, Р. А. Фадеев, и других. Историк отдает должное деловым и человеческим качествам своего героя, отмечая, что позитивные черты превалируют в них над негативными. Однако и этой работе присуща известная заданность в оценках балканской политики России как империалистской, что наложило отпечаток и на образ Игнатьева.

Д. Маккензи базируется в основном на мемуарах и официальных документах Игнатьева и почти не использует его богатую личную переписку. Отсюда в книге появились не совсем точные оценки дипломата как большого оптимиста, крайне самоуверенного и не признающего своих ошибок человека, проявлявшего в то же время необоснованную враждебность к действиям своих западноевропейских коллег[6]. И последнее: само название книги имеет определенный компрометирующий Игнатьева оттенок. И хотя этому сюжету посвящено не так уж много места и автор в конце концов приходит к выводу о том, что Игнатьев лжецом не являлся, уже в самой постановке вопроса усматривается известная необъективность замысла книги.

Болгарская журналистка К. Канева, много лет отдавшая изучению жизни Н. П. Игнатьева и главным образом его потомков, в своей книге «Рыцарь Балкан граф Н. П. Игнатьев»[7], изданной в Москве, наоборот, идеализирует его как единственного защитника болгар, сыгравшего решающую роль в освобождении Болгарии от османского ига. При этом упускается из вида тот факт, что дипломат в первую очередь заботился о национально-государственных интересах России.

В последнее время исследователей привлекает государственная деятельность Игнатьева в России на постах министра государственных имуществ и министра внутренних дел (1881–1882 гг.)[8]. Этот период жизни Игнатьева остался в целом за рамками нашего исследования, но он имеет непосредственную связь с предшествующим пребыванием Игнатьева на дипломатическом поприще.

Автор предлагаемой вниманию читателя работы, выходящей вторым, дополненным изданием, стремился не только рассказать об Игнатьеве-дипломате, но и осветить его убеждения, личные качества, семейную жизнь. В дипломатической деятельности Игнатьева как в зеркале отразились многие стороны российской внешней политики и в частности дипломатии 50–70-х гг. XIX в., ее направления, задачи, методы, достижения и просчеты. Пребывание Игнатьева на посту министра внутренних дел требует специального изучения, и об этом в книге сообщаются только самые необходимые сведения.

Задача, поставленная автором, потребовала привлечения широкого круга источников, в том числе документов самого Игнатьева – его обширных воспоминаний, частично неопубликованных, служебных записок, донесений, писем, мемуаров современников и других материалов. Исключительно ценными для характеристики Игнатьева дипломата и человека являются его письма к жене и родителям, хранящиеся в личном фонде в Государственном архиве Российской Федерации. В них Игнатьев говорит о своих планах, убеждениях, настроениях, обо всем том, что его волновало и о чем он не мог писать в своих служебных депешах. Подчас этому источнику можно больше доверять, чем официальной переписке дипломата. Документы различных фондов Архива внешней политики Российской империи[9] отражают дипломатическую деятельность Игнатьева, показывают тактику и методы его действий, взаимоотношения с руководством российского Министерства иностранных дел, с правящими кругами других стран, содержат его предложения относительно направления внешней политики России в тех или иных регионах. Сочетание официальных и личных документов дает возможность, по мнению автора, реализовать поставленные им задачи, представить роль выдающегося российского дипломата в ином свете, чем это было до сего времени, и прежде всего как патриота своей страны, стремящегося к тому, чтобы она заняла должное место в ряду других европейских государств, как человека со всеми его достоинствами и заблуждениями. Удалось ли автору выполнить это – судить читателю.

Автор выражает глубокую благодарность за помощь в работе над книгой и ценные замечания сотрудникам Института российской истории РАН докторам исторических наук В. Я. Гросулу, А. В. Игнатьеву и Н. Н. Лисовому, кандидатам исторических наук А. В. Виноградову и В. Н. Пономареву, сотрудникам Института славяноведения РАН докторам исторических наук И. В. Чуркиной и В. И. Косику. Благодарю также К. Каневу и Н. В. Столповского, предоставивших автору ценные иллюстрации.

Глава 1

Начало карьеры

17 января 1832 г. в Санкт-Петербурге у полковника Павла Николаевича Игнатьева и его жены Марии Ивановны (урожденной Мальцовой) родился сын Николай. Николай был третьим ребенком в семье. Сестры Надежда и Капитолина были старше его, первая – на четыре года, вторая – на три. Всего же у П. Н. и М. И. Игнатьевых было восемь детей. После Николая появились на свет дочери Ольга и Мария и сыновья – Алексей, Иван и Павел. Двоим из четырех братьев Игнатьевых – Николаю и Алексею – суждено было сыграть значительную роль в российской истории.

Игнатьевы принадлежали к старинному, но не титулованному дворянскому роду. Только в 1877 г. Павел Николаевич получил графский титул. Родоначальником рода считался черниговский боярин Федор Бяконт, перешедший в московскую землю «от варварского пленения на область Черниговскую» при князе Данииле Александровиче[10]. Старший сын Федора Бяконта митрополит Алексий был советником московских князей и фактическим правителем Москвы в малолетство Дмитрия Донского. Он являлся инициатором постройки каменной стены Кремля. Свою фамилию Игнатьевы получили от правнука Федора Бяконта Игнатия. Другие сыновья черниговского боярина стали родоначальниками Плещеевых, Басмановых, Мешковых.

Большинство представителей рода Игнатьевых были военными. Дед Н. П. Игнатьева – генерал-майор артиллерии, в 1812 г. будучи комендантом Бобруйска, оборонял город от 20-тысячного польского корпуса генерала Домбровского. Отец – П. Н. Игнатьев (род. в 1797 г.), окончив Московский университет, в 1814 г. поступил вольноопределяющимся в лейб-гвардии Преображенский полк в чине подпоручика и вместе с русской армией побывал в Париже. В феврале 1825 г. он уже имел капитанский чин и он особо отличился 14 декабря 1825 г., когда его рота первой явилась по призыву Николая I на Сенатскую площадь для охраны царя, а затем по его приказу стояла у Исаакиевского собора, отрезая мятежникам путь к Васильевскому острову[11]. Через неделю капитан Игнатьев был назначен флигель-адъютантом. Во время Русско-турецкой войны 1828–1829 гг. П. Н. Игнатьев участвовал в осаде и взятии Варны. В 1829 г. получил чин полковника. С 1830 г. он состоял при принце П. Ольденбургском, а в 1834 г. был назначен директором Пажеского корпуса, где и оставался до 1846 г. Николай I не забыл заслуг П. Н. Игнатьева 14 декабря 1825 г., благосклонно относился к нему и продвигал по службе. В 1835 г. он – генерал-майор, в 1847 г. – генерал-лейтенант. Наследник престола – Александр Николаевич – был крестным отцом его старшего сына Николая.

Для Пажеского корпуса, где воспитывалось множество отпрысков аристократических фамилий, П. Н. Игнатьев был идеальным директором. Он был честен, дисциплинирован, в меру строг. К тому же он имел по тем временам неплохое образование, знал иностранные языки – французский, немецкий, латынь, основательно изучил историю России. В корпусе Игнатьев ввел строгую дисциплину и вскоре сделал его образцовым учебным заведением николаевского времени. Пажи воспитывались в духе повиновения старшим, почитания родителей, в основу принципов воспитания и обучения была взята идейная доктрина самодержавия, православия, народности. Будущим офицерам прививались «чувства долга до самоотвержения, любви к царю и Отечеству»[12]. На выпуске 1837 г. П. Н. Игнатьев сказал в своей речи, обращенной к воспитанникам корпуса, слова, которые в большей степени характеризуют атмосферу, царившую в семье Игнатьевых: «Обманчиво всякое удовольствие, которое вы должны утаить от родителей ваших. Оно влечет за собой раскаяние… Возьмите, прошу вас, спасительную привычку поверять вашу совесть частым воспоминанием об отсутствующих и даже отошедших от вас родителях. В самую минуту искушения, когда почувствуете, что соблазн порока одолевает рассудок, вспомните об отце своем, представьте себе образ матери, и благодарная об них молитва удержит вас на стезе добродетели. Чистые наслаждения вы найдете только в делах добрых и в исполнении обязанностей ваших»[13].

Культ родителей и особенно отца царил в семье Игнатьевых. Обширная сохранившаяся переписка П. Н. и Н. П. Игнатьевых показывает их взаимную горячую любовь и уважение. Для Н. П. Игнатьева авторитет отца был всегда непререкаем, как и для остальных членов семьи. Он делился с отцом мельчайшими подробностями своей жизни и всегда следовал его советам. До самой смерти П. Н. Игнатьева в 1879 г., а затем его жены (в 1897 г.) все члены семьи, находившиеся в Петербурге, регулярно по воскресеньям приезжали к обедне в домовую церковь родителей, живших в своем особняке на Гагаринской набережной. Во время молитвы семьи сыновей и дочерей стояли отдельно друг от друга по старшинству, затем подходили в том же порядке к кресту и шли к столу, накрытому на 30 человек. Вина не подавали: Павел Николаевич не терпел ни спиртного, ни карт. Блюда были скромными[14]. Как вспоминал сын А. П. Игнатьева генерал А. А. Игнатьев, «особняк в Петербурге на набережной Невы в годы моего детства был для всей семьи каким-то священным центром. В этом доме-монастыре нам, детям, запрещалось шуметь и громко смеяться. Там невидимо витал дух деда, в запертый кабинет которого, сохранявшийся в неприкосновенности, нас впускали лишь изредка, как в музей… В этом патриархальном мирке, который мы все называли “гагаринским” по названию набережной, смирялась даже кипучая натура моего дяди Николая Павловича»[15].

После 1846 г. П. Н. Игнатьев служил в Инспекторском департаменте Военного министерства; участвуя в венгерском походе, он заведовал строевой частью войск. В 1848 г. он был назначен попечителем Медико-хирургической академии, а в 1851 г. – ее президентом. В 1853–1854 гг. являлся витебским, могилевским и смоленским генерал-губернатором, а с декабря 1854 г. по октябрь 1861 г. – петербургским генерал-губернатором. Последний пост П. Н. Игнатьев вынужден был оставить в связи с волнениями студентов Петербургского университета, протестовавших против введения нового университетского устава.

Оставаясь с 1852 г. членом Государственного совета, П. Н. Игнатьев был назначен на новую должность председателя Комиссии прошений только в 1864 г. С февраля 1872 г. и до самой своей смерти он являлся председателем Комитета министров. Назначение на такую высокую должность представителя консервативных сил знаменовало собой усиление процесса внутриполитической реакции, начавшегося в конце 60-х гг.

Занимая высокие государственные посты, П. Н. Игнатьев тем не менее не был выдающимся государственным деятелем, а являлся лишь послушным дисциплинированным исполнителем решений высшей власти. Но его положение облегчало успешную карьеру его сыновьям Николаю и Алексею, из которых первый стал известным дипломатом, а второй занимал высокие государственные должности и в 1905 г. был председателем Особых совещаний по охране государственного порядка и по вопросам вероисповедания. В декабре 1906 г. он был убит во время заседания тверского земского собрания эсером Ильинским.

П. Н. Игнатьев был довольно состоятельным человеком. В Тверской губернии он имел четыре имения с общим количеством около 1000 душ[16]. Его жена Мария Ивановна принадлежала к богатому семейству промышленников Мальцовых, владевших стекольными заводами в Гусь-Хрустальном и вагоностроительными заводами. Мария Ивановна была дочерью Ивана Акимовича Мальцова и Капитолины Михайловны Пушкиной, первым мужем которой был известный в свое время поэт Василий Львович Пушкин, дядя А. С. Пушкина. Мария Ивановна была образованной и мудрой женщиной, целиком посвятившей себя семье. Она обожала мужа, детей и внуков. С особой теплотой вспоминал ее А. А. Игнатьев: «Никогда не забуду, как, будучи еще ребенком, я получил от нее наставления, руководившие мною всю жизнь… В обычных послеобеденных спорах со мной ее голубые глаза светились той характерной энергией мальцовской семьи, что создала в России огромное дело мальцовских заводов»[17]. В приданое Мария Ивановна получила большой особняк в Петербурге на набережной Невы и дачу в Петергофе. Огромное же состояние Мальцовых находилось в руках ее братьев. В годы Первой мировой войны большая его часть была унаследована по завещанию владельца сыном Н. П. Игнатьева – П. Н. Игнатьевым, но после Октябрьской революции все мальцовские заводы были национализированы.

Своих сыновей П. Н. Игнатьев отдавал в Пажеский корпус. Это было самое привилегированное военное учебное заведение в России. Обучались в корпусе в основном дети старинных русских, польских и грузинских родов, а также генералитета. Учебные программы были аналогичны программам кадетских корпусов, но имели расширенные курсы иностранных языков – французского и немецкого. Обладая блестящими способностями, Н. П. Игнатьев в 1849 г. окончил корпус первым учеником по выпуску, и его фамилия была занесена на мраморную доску. Выпущен он был корнетом в лейб-гвардии гусарский полк и тут же поступил в Николаевскую военную академию Генерального штаба.

Созданная в 1832 г. по проекту известного военного академика – теоретика и историка А. Жомини, академия являлась центральным высшим военным учебным заведением России. Обучение в ней длилось два года. На первом году обучения изучались теоретические предметы (высшая тактика, стратегия, военная статистика, начала топографии и геодезии, фортификация, военная география России и Европы, военная история и др.), на втором – строевые уставы, курс обязанностей офицеров Генштаба, курс военной администрации и другие практические предметы. Директор академии генерал-адъютант И. О. Сухозанет, как и почетный президент великий князь Михаил Павлович, считали, что «военная академия должна приготовлять не столько ученых, сколько способных офицеров для службы в войсках»[18]. С этой целью с 1850 г. выпускники академии на год прикомандировывались к образцовым войскам всех родов для усовершенствования в практике. Затем они распределялись для прохождения службы в свои части.

В академии также преподавались французский и немецкий языки, верховая езда. Летом офицеры отправлялись в лагеря для практических занятий. На каждом курсе обучалось по 20–25 офицеров.

Теоретические курсы были поставлены в академии хорошо, для их преподавания привлекались лучшие силы. Военную историю читали известные историки М. И. Богданович и П. С. Лебедев. Курс охватывал события с глубокой древности (походы Александра Македонского) до современности (венгерский поход 1849 г.). Помимо слушания лекций, офицеры писали также сочинения по военной истории. Так, Игнатьевым были написаны сочинения «Причины войн греков с персами. Общий взгляд на греко-персидские, пелопонесскую и фиванскую войны», «Записка об истории применения артиллерии в войнах», «Записки по истории войны России и Франции в 1812–1815 гг.» и др. Два лучших его сочинения были даже опубликованы в «Военном журнале»: «Сравнение походов в Италии принца Евгения Савойского в 1706 г. и Бонапарта в 1800 г.» (1851 г.) и «Взгляд на постепенное изменение в образе действий русских против турок» (1852 г.).

Военную географию с 1844 г. преподавал Д. А. Милютин, сам окончивший академию в 1836 г. Одновременно он разрабатывал курс военной статистики, который стал читаться с 1847 г. и являлся лучшим курсом академии. Учащиеся академии, таким образом, получали помимо специального и неплохое военно-гуманитарное образование, которое позволяло им по окончании ее занимать разнообразные должности, в том числе военно-дипломатического характера. Они участвовали в различных военно-дипломатических миссиях, назначались командующими пограничными войсками, служили в военной администрации на вновь присоединенных землях. Военные агенты при российских посольствах и миссиях за рубежом, как правило, являлись выпускниками академии. Среди выпускников академии 40–50-х гг. можно назвать таких известных военных деятелей, как Д. А. Милютин, М. Д. Скобелев, Н. М. Пржевальский, Н. Н. Обручев, М. И. Драгомиров, М. Г. Черняев, Н. П. и А. П. Игнатьевы и др. Н. П. Игнатьев и М. Г. Черняев, кстати, учились на одном курсе и окончили академию в 1851 г. в числе двенадцати выпускников. В 1854 г. академию окончил Н. Н. Обручев. Игнатьев, прекрасно учившийся, окончил академию с большой серебряной медалью. Это была вторая такая награда, присужденная со времени первого выпуска офицеров в 1834 г. До Игнатьева подобную же медаль получил выпускник 1847 г. Н. Г. Казнаков. Судя по списку выпускников академии, опубликованному Н. П. Глиноецким, золотую медаль не получил никто из 270 человек, окончивших к 1849 г. академию[19]. Почетная награда свидетельствовала о блестящих способностях и трудолюбии Н. П. Игнатьева. Однако он понимал, что военное образование, полученное им, носит ограниченный характер. Всю жизнь Николай Павлович стремился пополнять знания и расширять свой кругозор, много читал и в особенности интересовался философией, историей, социологией, политическими науками. В Китае, где он находился в 1859–1860 гг. с чрезвычайной миссией, Игнатьев имел много свободного времени. Он использовал его для чтения привезенных с собой книг, а также книг богатейшей иезуитской библиотеки, сданной на хранение в Русскую духовную миссию. В конце декабря 1859 г. Игнатьев писал отцу, что за три месяца пребывания в Пекине он прочел все, что печаталось о Китае на русском, французском, немецком, английском и даже на латинском языках. В это время он изучил также сочинения Канта, Фихте, Шеллинга, Гегеля, Штрауса, Гумбольдта и множество духовных книг из иезуитской библиотеки[20].

Итак, в ноябре 1851 г. Н. П. Игнатьев был выпущен из академии в чине ротмистра и в течение года находился в образцовых войсках. Он проходил «практику» в различных родах войск, по несколько месяцев в каждом: в артиллерийской батарее, саперном батальоне и др.[21]. В ноябре 1852 г. «практика» была закончена, и Игнатьев в чине штабс-капитана назначается в штаб главнокомандующего гвардейскими и гренадерскими войсками, находившимися в Прибалтике. К этому времени относится попытка Николая I дать Игнатьеву первое дипломатическое поручение. Блестяще окончивший академию Игнатьев, являвшийся к тому же сыном верного николаевского служаки и крестником наследника престола, был на виду у царя. Возможно, последний был знаком и с только что опубликованной статьей молодого офицера о русско-турецких войнах. Император решил включить Игнатьева в свиту отправлявшегося в Константинополь чрезвычайного посла и полномочного представителя А. С. Меншикова, которому поручалось разрешить давний спор о Святых местах и добиться от султана признания права России на покровительство всем его православным подданным. Игнатьеву император повелел срочно выучить турецкий язык. Но вскоре Николай I, руководствуясь какими-то своими соображениями, отменил это распоряжение. В архиве же Игнатьева (который всю жизнь берег свои документы) сохранилась тетрадь с упражнениями по турецкому языку. Вместо Константинополя он отправился в Прибалтику.

Начавшаяся вскоре Крымская война заставила правительство предпринять меры по укреплению обороны балтийских берегов: английский десант мог высадиться на побережье и угрожать Петербургу. В феврале 1854 г. Игнатьев был направлен в Ревель в распоряжение командующего войсками в Эстляндии Ф. Ф. Берга. Здесь он исполнял обязанности обер-квартирмейстера и заведовал административной и инженерной частью. Затем Игнатьев назначается квартирмейстером 2-й лейб-гвардии кавалерийской дивизии, находившейся в Лифляндии, а позднее – и. д. обер-квартирмейстера всего Балтийского корпуса. В его обязанности входили инспектирование войск, определение их дислокации и путей следования, организация ночлегов, перевозок и т. п. Эти поручения были связаны с постоянными объездами с целью изучения местности, исследования маршрутов, что в условиях осенне-зимней распутицы было делом весьма трудным. К тому же на осенних маневрах 1852 г. Игнатьев упал с лошади и серьезно повредил левую ногу. Доктора запретили ему ездить верхом, но он, превозмогая боль, целые дни проводил в седле. Однажды он попал под обстрел, когда англичане бомбардировали крепость Динамюнде. За усердную службу Игнатьев трижды удостаивался «монаршего благоволения». После окончания войны Балтийский корпус был расформирован, Игнатьев же назначен флигель-адъютантом и возвращен на свое прежнее место службы в гвардейский Генштаб. Однако пробыл он там недолго. Уже в июне 1856 г. он был назначен военным агентом в Лондон, а в августе произведен в чин полковника. В формулярном списке Игнатьева указано, что в Лондон он был отправлен 23 сентября 1856 г.[22]

Такое ответственное назначение 24-летнего офицера было связано с рядом факторов – его блестящими способностями, отличной учебой в академии, энергией и находчивостью, проявленными во время службы в Прибалтике, наконец, семейными связями и благосклонностью нового императора к своему крестнику. Игнатьев обладал и другими качествами, необходимыми для работы за границей: он был настойчив, ловок, хитер, быстро сходился с людьми, знал языки, наконец, он был неплохим аналитиком, о чем свидетельствуют его рапорты военному министру из Лондона.

Англия, бывшая во время Крымской войны противником России, имела самое передовое в тот период вооружение и хорошо организованную армию. Русская армия, обладавшая устарелым гладкоствольным оружием и недостаточной артиллерией, нуждалась в перевооружении нарезным оружием, казеннозарядными пушками, а также в улучшении управления войсками и их боевой подготовки.

Инструкция военного министра Н. О. Сухозанета, данная Игнатьеву 7 июля 1856 г., определяла его задачи: «Приобретение наивозможно точных и положительных сведений о нижеследующих предметах» – далее в 12 пунктах перечислялись интересующие Военное министерство сведения о количестве, составе, устройстве и дислокации сухопутных и морских военных сил Англии, о передвижении войск, состоянии их вооружения, об испытании нового оружия, о порядке пополнения армии, о лагерных сборах и т. д. Особо интересовали министра вопросы военного управления, устройство Генерального штаба, дух войск, образ мыслей и познания офицеров, состояние военно-учебных заведений, наконец, новейшие военные сочинения, карты и планы. «Все эти сведения, – говорилось в инструкции, – собирать с самою строгою осторожностью и осмотрительностью и тщательно избегать всего, что бы могло навлечь на вас малейшее подозрение местного правительства»[23].

Инструкция определяла подчиненность Игнатьева российскому послу в Лондоне и предписывала без его разрешения ничего не предпринимать, а также находиться в постоянных сношениях с военным агентом в Париже Альбединским.

Как видим, Военное министерство интересовали главным образом сведения сугубо военного характера. Однако задача Игнатьева этим не ограничивалась. Он получил также задание от нового министра иностранных дел А. М. Горчакова сообщать о действиях английских войск в Персии и Индии.

Действия Англии в Центральной Азии очень интересовали Петербург, обеспокоенный английской экспансией вблизи российских владений. Россия опасалась военного и политического проникновения Англии в этот регион. Накануне Крымской войны русские войска уже начали наступление к Коканду.

Осенью 1856 г. Персия, воспользовавшись тем, что Англия была занята европейскими делами, захватила афганский город Герат, важный стратегический пункт на северо-западных подступах к Индии. Англия, сама претендовавшая на афганские территории, объявила войну шаху, высадила десант на берегах Персидского залива и заняла ряд городов, в том числе порт Бушир. Сопротивление персидской армии, действия партизанских отрядов и, главное, начавшееся в Индии восстание сипаев заставили Англию в марте 1857 г. подписать мирный договор с Персией и вывести войска. Персия освободила Герат. Однако напряженность в англо-персидских отношениях существовала, что Россия рассчитывала использовать; ослабление влияния Англии на мировую политику стало одной из важных внешнеполитических задач России.

В годы Крымской войны и после нее в русской прессе появились статьи, указывавшие на опасность английского продвижения в Азии и необходимость активизации российской политики в этом регионе. Некоторые авторы (генералы С. А. Хрулев, И. Ф. Бларамберг и др.) прямо говорили о неизбежности войны с Англией в Азии. Наиболее воинственные требовали похода в Индию с целью устрашения Лондона. С этой точки зрения донесения Игнатьева из Лондона имели важное значение для ориентации правительства в происходящих в Азии процессах.

Дневник, который вел Игнатьев в Лондоне[24], говорит о характере его деятельности в качестве военного агента. Он регулярно бывал в Вуличском арсенале, присутствовал на испытаниях нового оружия, беседовал с английскими офицерами. Игнатьев посетил также военные заводы в Бирмингеме, полевые лагеря. В Петербург шли донесения о новых видах оружия, о строительстве механизированных военных заводов по производству пушек, об испытаниях нового – нарезного оружия и разрывных снарядов. Давались описания снарядов, пуль, патронов, описывалась технология их производства. Игнатьев отмечал, что для изготовления патронов используется даже детский труд. Он сообщал о расходах на вооружение, о состоянии английской армии и др. По поручению Военного министерства Игнатьев высылал в Петербург образцы нового оружия, чертежи различных станков, производящих оружие, а также карты и специальную литературу. Военное министерство получило от своего агента полный список полков английской армии по всем родам войск и описание их вооружения. Военный министр был весьма доволен работой военного агента и неоднократно объявлял ему свою особую признательность. 20 сентября 1857 г. Н. О. Сухозанет, получив сведения о новом английском огнестрельном оружии и его образцы, писал Игнатьеву: «Признавая вообще доставленные вами сведения весьма полезными, Оружейный комитет находит, что особенного внимания заслуживает донесение вашего высокоблагородия о том, что английское правительство решилось, несмотря ни на какие расходы, вооружить всю армию оружием одного калибра и одной системы, то есть нарезным оружием уменьшенного калибра, так как, по мнению комитета, нет никакого сомнения, что все прочие государства непременно последуют этому примеру. В заключение Оружейный комитет замечает, что было бы весьма полезно получать и из прочих европейских государств такие же обстоятельные сведения, какие вы сообщаете нам о вооружении английских войск и опытах над ручным оружием»[25]. Последняя фраза свидетельствует о том, что остальные военные агенты были далеко не так хорошо информированы, как Игнатьев. Донесения последнего были содержательны, и нередко их читал сам Александр II. Так, особенно заинтересовал императора доклад Игнатьева о Вуличском арсенале, и он просил сообщить ему дополнительные сведения о некоторых видах оружия и снарядах[26].

Сведения, доставленные Игнатьевым, использовались для перевооружения русской армии. Некоторые виды оружия закупались, были заказаны станки для штамповки пуль и др. Однако недостаток финансирования делал процесс перевооружения крайне медленным. К началу русско-турецкой войны 1877–1878 гг. армия имела мало нарезного оружия, а полевая артиллерия намного уступала английской.

С пребыванием Игнатьева в Лондоне связана легенда о том, что он при осмотре военного музея «нечаянно» положил в карман унитарный ружейный патрон, представлявший собой секретную военную новинку, после чего ему пришлось покинуть Лондон[27]. Это утверждение А. А. Игнатьева повторил автор небольшой биографической повести о Н. П. Игнатьеве О. Игнатьев, а также комментатор книги внука Н. П. Игнатьева английского историка Майкла Игнатьева А. Вознесенский[28]. Последний, правда, заметил, что данное утверждение сомнительно; на свидетельство А. А. Игнатьева и мы ссылались в нашей ранней статье о Н. П. Игнатьеве[29]. Однако изученные нами архивные материалы не подтверждают этого факта. Ни в дневнике Игнатьева, ни в его рапортах, ни в письмах к родителям ничего подобного нет. Лондон же он покинул по иным причинам, о чем будет сказано ниже. Поверить в эту легенду трудно также и потому, что Игнатьев вел себя в Лондоне крайне осторожно, сознавая, что он находится в атмосфере недоброжелательства к России. Он писал родителям: «Положение русского военного агента в Англии всегда будет труднее, чем в другой стране, так как малейшая неосторожность, лишнее слово отдается в газетах, будет перетолковано невыгодным образом и может подать повод к неприятностям. При этом неприязненно относятся лица, сочувствующие демократическим началам. Но я в самые страшные времена плохих отношений не имел ни одной провинности и замечания ни от правительства нашего, ни от посла графа Хрептовича»[30]. В другом письме Игнатьев замечает, что ему случалось много раз раскаиваться в легковерии, ветрености, непредусмотрительности, «но в излишней осторожности никогда»[31].

Весьма любопытны были донесения Игнатьева военно-политического характера. Они касались действий английских войск в Персии. Уже в первых своих рапортах Игнатьев подробно описывал состав и дислокацию английских войск, действующих в Персии, сообщал о направлении в Персидский залив английской эскадры из 45 судов для высадки экспедиционного корпуса. Он имел подробную информацию о составе и численности десанта (по полкам), его артиллерийском обеспечении, маршруте и т. д. В рапорте от 27 октября 1856 г. Игнатьев высказал свои соображения о целях войны, заключавшихся, по его мнению, не только в желании Англии утверждать свое присутствие в Персидском заливе, но и противостоять России на Каспии, в Средней Азии и на Дальнем Востоке. Англия, считал Игнатьев, опасалась неизбежного продвижения России в этих регионах, могущего «пагубно влиять на дела Ост-Индской компании»[32]. Так же подробно Игнатьев сообщал об английском экспедиционном корпусе, направленном в Китай по окончании войны с Персией.

Войны в Персии и Китае (вторая «опиумная» война началась в конце 1856 г.) заставили Англию усилить свою армию. Как сообщал Игнатьев, весной 1857 г. она составляла свыше 220 тыс. чел. Основная часть армии находилась в Индии, европейские войска были дислоцированы в Шотландии и Ирландии, районах национально-освободительного движения[33].

С весны 1857 г. в рапортах Игнатьева главное внимание уделяется восстанию сипаев в Индии. Игнатьев с первых же дней восстания видел в нем не локальное выступление некоторых сипайских полков против Ост-Индской компании, а «выражение стремления края освободиться от ненавистного ига иноземцев», вызванное растущей алчностью компании. Анализируя ход событий в Индии, Игнатьев полагал, что восстание не увенчается успехом. Хотя восставшие индийские войска действовали решительно, но они были разобщены, враждовали между собой, не имели энергичного лидера. Однако их сопротивление поддерживалось жестокостями англичан, повсеместно устраивавших казни (даже в мирных городах) и грабивших население.

Игнатьев сообщал о надеждах индийского населения северных провинций страны на помощь России. В Индии, писал он, распространились слухи о приходе русских войск, о союзе России с Персией и Афганистаном, направленном против Англии. Эти толки беспокоили англичан, которые предпринимали меры к привлечению персидского шаха на свою сторону и отправили к нему офицеров-инструкторов для реорганизации персидской армии, могущей, по их мнению, стать авангардом в будущей войне Англии с Россией[34]. Игнатьев указывал также на опасность для России строительства англичанами Евфратской железной дороги, которая свяжет Персидский залив со Средиземным морем и по которой англичане могут быстро перебросить войска из Азии в Европу. Угроза Средней Азии со стороны англичан чрезвычайно беспокоила Игнатьева. Он считал, что «в Азии – вся будущность России – политическая, торговая и промышленная. В случае войны только в Азии мы можем вступить в борьбу с Англиею с некоторою вероятностью успеха и повредить существованию Турции. В мирное время затруднения, порождаемые Англией в Азии, и увеличение влияния нашего в странах, отделяющих нас от британских владений, послужат несравненно большими ручательствами сохранения мира, нежели содержание самой многочисленной армии в Европейской России и союз с европейскими государствами»[35]. Игнатьев предлагал меры, которые необходимо предпринять для ограничения английского проникновения в Среднюю Азию и укрепления там позиций России:

1. Усилить Персию в военном отношении на случай новой англо-персидской войны. Заключить с ней письменный договор об ограждении ее со стороны Герата.

2. Стремиться сблизить Персию и Афганистан, «найти способ для удовлетворения алчности того и другого», в частности, поддержать намерение афганского эмира Дост-Мухаммеда овладеть Пешаваром.

3. Распускать в Афганистане, Персии и Индии вредные для Англии слухи.

4. Отсоветовать Турции строительство Евфратской железной дороги.

5. Немедленно приступить к собиранию сведений о странах, отделяющих Россию от британских владений, и к расширению сношений с ними.

6. Отправить в Герат, Кандагар и на Амударью ученую комиссию (2–3 ученых и несколько офицеров) для сбора географических, геологических, ботанических сведений и составления карт.

Несмотря на то что некоторые предложения Игнатьева вряд ли могли быть реализованы, общий их дух – использовать затруднения Англии в Азии и начать подготовку к усилению там собственного присутствия – встретил понимание в военных кругах России и у ряда правящих деятелей, тем более что такие мысли уже высказывались некоторыми генералами. Так, кавказский наместник и главнокомандующий Кавказской армией А. И. Барятинский в 1856 г. выдвинул проект постройки железной дороги от Каспия до Арала для быстрой переброски войск в Среднюю Азию. Проект был отвергнут как малообоснованный и отложен на неопределенное время[36]. В особенности А. М. Горчаков протестовал против активных действий на восточном берегу Каспия, опасаясь осложнений с Англией. В феврале 1857 г. тот же Барятинский, ссылаясь на рапорты Игнатьева из Лондона, послал Сухозанету письмо, где предлагал в случае продвижения англичан к Герату направить русские войска в Персию. Это предложение также было отвергнуто. В Военном министерстве и МИД посчитали, что Англия, как морская держава, не в состоянии вести сухопутную войну в отдалении от моря, Россия же для войны не имеет ни союзников, ни средств. Российская политика в Средней Азии должна быть не наступательной, а выжидательной.

В отличие от проектов Игнатьева, в которых прямо не говорилось о войне с Англией, Барятинский предусматривал военные меры, так как полагал, что иначе английскую экспансию в Центральной Азии не остановить. Характерно, что в последующем в беседах с Александром II Игнатьев также считал, что проблема должна быть решена силовыми методами. В рапортах он, видимо, опасался пугать осторожного Горчакова, бывшего противником войны. Лишь одна идея Игнатьева была одобрена и вскоре реализована – отправка экспедиций в Среднюю Азию с целью сбора разнообразных сведений об этом регионе.

При отъезде в Лондон Игнатьеву было также дано поручение выполнять при надобности задания посла в Париже П. Д. Киселева, который привлек его к определению новой границы России, устанавливаемой согласно решению Парижского договора 1856 г. о передаче части Южной Бессарабии (Измаильский уезд) княжеству Молдова. Комиссия по разграничению была создана из делегатов стран, подписавших Парижский договор, еще в августе 1856 г. Поскольку в Парижском договоре граница была установлена приблизительно, Россия стремилась к максимально выгодному для себя разграничению. Она была заинтересована в том, чтобы на российской территории оставались р. Ялпух, впадавшая в Нижний Дунай, и г. Болград, торговый и административный центр болгарских колоний, расположенных в Южной Бессарабии. Как писал Горчаков М. И. Хрептовичу в Лондон, Болград имел большое значение для Бессарабии как богатый торговый город и центр виноградарства. В нем были сосредоточены административные, общественные и учебные заведения, а население составляло 7–9 тыс. чел.[37] Однако Англия и Австрия возражали против оставления Болграда России. Английский премьер-министр лорд Пальмерстон лично на этом настаивал. Париж, Лондон и Турин договорились, что России будет предоставлена компенсация – территории к северу от Болграда. Тогда Россия потребовала созвать из представителей держав, подписавших Парижский договор, конференцию для решения спорных территориальных вопросов. Конференция состоялась в Париже 31 декабря 1856 г. – 6 января 1857 г. (н. с). От России в ней участвовал посланник в Берлине Ф. И. Бруннов. В процессе подготовки к конференции Игнатьев в сентябре – декабре 1856 г. неоднократно вызывался Киселевым в Париж в качестве эксперта. Он внимательно изучил топографию спорных территорий и после рассмотрения четырех вариантов границы, предложенных комиссией, рекомендовал Бруннову остановиться на третьем варианте, который устанавливал границу по р. Ялпух, далее по ее правому притоку р. Ялпужель, к р. Сарата и до р. Прут. Потеря Болграда вознаграждалась, таким образом, значительной территорией, где находились три болгарские колонии с городами Комрат, Кангаз, Леово, Дезгинже. Россия получала также и выход на Нижний Дунай по р. Ялпух[38].

Еще до начала конференции Киселев и Бруннов договорились с французским делегатом министром иностранных дел Франции А. Валевским о поддержке российских требований, основанных на третьем варианте, с некоторыми изменениями в пользу России. Французский топограф по приказу Валевского подготовил для конференции соответствующую карту. На заседаниях развернулись жаркие споры, английский и австрийский делегаты требовали уменьшить передаваемую России территорию.

В работе самой конференции Игнатьев не участвовал. Как свидетельствовал он позднее в своей «Автобиографической записке», он находился в соседней с залом заседаний комнате, куда французский дипломат Бенедетти тайно приносил ему записки с предложениями англичанина и австрийца. Игнатьев быстро писал свои ответы, которые Бенедетти передавал Бруннову. Когда австрийский делегат увидел Игнатьева и спросил, что он тут делает, Бенедетти находчиво ответил, что это всего лишь русский географ с картами[39]. В результате был принят наиболее выгодный для России вариант границы. В итоговой записке о новой границе, составленной 7 января 1856 г. (н. с), Игнатьев отмечал, что на отошедшей к России взамен Болграда территории в 448 кв. верст находятся три болгарские колонии, 3 деревни целиком и 3 частично, 7 церквей, население составляло 8046 чел. Новая граница, по его мнению, была более рациональна, с более прямой линией. К сожалению, в некоторых местах граница была установлена по дороге, разделявшей на две части некоторые деревни. Игнатьев считал, что в этих случаях российские комиссары, определявшие границу непосредственно на месте, должны добиться исправления ее в пользу России[40].

Деятельность Игнатьева в деле разграничения в Южной Бессарабии была высоко оценена в Петербурге. Он был награжден орденом Св. Станислава 2-й степени, а после конференции представлен императору Наполеону III.

Игнатьев, таким образом, успешно справился со своим первым дипломатическим поручением, а общение с опытными дипломатами П. Д. Киселевым и Ф. И. Брунновым, участие, хотя и косвенное, в работе международной конференции способствовали приобщению его к сфере дипломатии.

Возвращение из Парижа в Лондон всегда тяготило Игнатьева. Он не любил этот город. «Нельзя себе вообразить, сидя в Петербурге, – писал он родителям, – неприязненного впечатления, производимого на иностранца въездом в мрачный, смрадный, душный, туманный и скучный Лондон, особенно после некоторого времени, проведенного в постоянно веселом Париже»[41].

После активной работы в Лондоне и Париже здоровье Игнатьева ухудшилось. Особенно беспокоила больная нога. В конце мая 1857 г. он получает отпуск для лечения. Военное министерство, подозревая тайные намерения своего военного агента не возвращаться в Лондон, считало, что его донесения возбудили важные вопросы, интересующие артиллерийское ведомство, стрелковое управление и различные комитеты Генерального штаба, и потому важно, «чтобы штаб-офицер сей провел еще в Англии, по крайней мере, несколько месяцев»[42].

Во время пребывания в Висбадене, где он лечил ногу, Игнатьев был приглашен на вечер к императрице Марии Александровне, также пребывавшей на этом курорте. Там он имел беседу с императором по поводу событий в Индии. В письме к родителям Игнатьев изложил содержание своего разговора с Александром II, читавшим его донесения Горчакову об Индии. Убеждая императора в том, что политика англичан в Азии враждебна России, Игнатьев «говорил о неминуемости для нас войны и необходимости решительных действий»[43]. Для более обстоятельной беседы Александр II пригласил Игнатьева через несколько недель приехать в Петербург. Встреча со своим крестником произвела благоприятное впечатление на царя. В августе 1857 г. Игнатьева награждают орденом Св. Владимира 4-й степени за деятельность в Лондоне.

После Висбадена Игнатьев продолжил лечение в Остенде, популярном бельгийском курорте, известном своими морскими купаниями и устрицами. Здоровье улучшилось. 20 августа (1 сентября) 1857 г. Игнатьев вернулся в Лондон и здесь получил вызов в Варшаву, где царь находился на маневрах. В беседах с Александром II он продолжал развивать мысль о нанесении удара Англии в Азии, что поможет решить задачи балканской политики России. В этом же духе была составлена его записка, которую он подал Горчакову. В итоге было решено отправить Игнатьева в Персию с военно-дипломатической миссией, в состав которой включить офицеров-инструкторов для работ по повышению боеспособности персидской армии на случай новой войны с Англией. «Кажется, предстоит мне дело не по силам и не по здоровью», – писал Игнатьев родителям 27 августа 1857 г. из Варшавы[44]. Однако когда он прибыл в Петербург для подготовки экспедиции, выяснилось, что акция в Персии уже нецелесообразна, так как англо-персидские отношения улучшились. Горчаков и директор Азиатского департамента МИД Е. П. Ковалевский решили отправить Игнатьева с дипломатической миссией в Хиву и Бухару, а пока будет идти подготовительная работа, дать ему возможность поправить здоровье и совершить длительное путешествие в Египет и Турцию для ознакомления с политическим положением в Османской империи.

Путешествие Игнатьева длилось с ноября 1857 г. по март 1858 г. Он посетил множество европейских и азиатских городов – Вену, Прагу, Триест, Венецию, о. Корфу, Афины. В Константинополе он познакомился с работавшими там российскими дипломатами – посланником А. П. Бутеневым, сотрудниками миссии А. Б. Лобановым-Ростовским и Е. П. Новиковым. Затем Игнатьев направился в Египет, посетив по дороге Сиру, Смирну, Бейрут, Яффу, Иерусалим. Часть пути он проехал вместе с французским инженером Ф. Лессепсом, с которым близко сошелся во время путешествия. Впоследствии строитель Суэцкого канала неоднократно бывал у Игнатьева в Константинополе в бытность последнего там послом.

Путешествие в осенне-зимний сезон не было приятным. Все время была плохая погода – дожди, бури, ветры, холод. Но Игнатьев стремился посмотреть все. «Не могу отвыкнуть от исполнительности маршрута, – писал он родителям. – Мне все кажется, что я обязан там-то быть и то-то посмотреть, тому-то выучиться и проч. Ездить для удовольствия… решительно не умею. Мне всегда и везде кажется непростительным просидеть полчаса без дела и без цели, а потому за неимением служебного занятия стараюсь не терять времени, чтобы с наибольшей пользой для собственного образования с тем только, чтоб впредь быть более полезным службе царской, употребить данное мне свободное время»[45].

Большое впечатление произвело на Игнатьева посещение Праги (где он встречался с лидерами чешского национально-освободительного движения Ф. Палацким и Ф. Ригером), славянских земель в Австрии, Святых мест в Палестине. 28 декабря он пишет родителям из Александрии: «До последнего путешествия я не постигал значения православия и славянизма в политическом положении Турции и Австрии, ни того магического влияния, которое имеет Россия на соверующие ей племена на Востоке. Я думал, что во всяком случае ежели влияние это существовало до минувшей Восточной войны, то ныне оно исчезло вследствие неудачного исхода военных действий и мирных переговоров, уступки неприкосновенной доселе земли русской и западных происков. Радостно убедился я теперь, что значение нашего любезного отечества не умалилось в глазах восточных народов от минувшей войны, что России грешно было бы отказаться от влияния, данного ей Богом, на Востоке и не воспользоваться благоприятными обстоятельствами, когда оные наступят, чтобы идти путем, указанным Великою Екатериною. Теперь на будущее время, как и прежде, по мановению русского царя может разлететься вдребезги Турецкое царство, потрясенная до основания ненавистная Австрия, несмотря ни на какую западную помощь»[46].

Конечно, в этих словах Игнатьева есть изрядная доля преувеличений и эмоций. Он слишком поверхностно ознакомился с положением славянских земель в Австрии, чтобы судить о реальном положении вещей, а в балканских провинциях Османской империи вообще не был. Известное влияние на него оказали иллюзии, питаемые в то время лидерами славянских движений в Праге и Вене. Однако мысль о том, что Россия еще не потеряла своего обаяния в глазах славянских народов и должна укреплять позиции в славянских землях, что с помощью славян она может достигнуть былого могущества и повергнуть своих врагов, стала одной из основополагающих идей молодого дипломата. Но пока что главное внимание его занимала Англия. В Египте он видел возвращающиеся из Индии английские войска и со злорадством сообщал родителям, что они изрядно потрепаны. Беспокоило его и намерение Англии заполучить строящийся Суэцкий канал.

В январе 1858 г. Игнатьев через Мальту прибыл в Италию. Он осмотрел Мессину, Неаполь, был на развалинах Помпеи. Путь его лежал через Рим, Флоренцию и Милан в Париж и Лондон. Однако в Риме Игнатьев получил телеграмму Горчакова, обязывавшую его вернуться в середине марта в Петербург, так как он назначался главой дипломатической миссии в Хиву и Бухару. Решение об этом было принято еще в октябре 1857 г., но отъезд экспедиции намечался на апрель 1858 г., ибо в зимнее время переход через пустыню был крайне сложен. Все время, пока Игнатьев путешествовал, подготовку экспедиции проводил в Оренбурге генерал-губернатор А. А. Катенин. После получения телеграммы от Горчакова Игнатьев спешно поехал в Лондон, чтобы завершить там свои дела. В Париже и Лондоне он запасся ящиками с продуктами (консервами), приобрел дорожные вещи, а для экспедиции также, будучи человеком предусмотрительным, ценные подарки для среднеазиатских владетелей. В середине марта он уже в Петербурге и деятельно готовится к своей первой дипломатической миссии.

Выбор Игнатьева для экспедиции в Хиву и Бухару был неслучаен. Его энергия, настойчивость, находчивость, ответственность, проявленные в Лондоне, его опыт по организации передвижения войск и их снабжения, полученный им в Прибалтике во время Крымской войны, наконец, его понимание задач российской политики в Средней Азии служили в глазах Александра II и Горчакова залогом успешного выполнения им сложнейшего дипломатического поручения.

Глава 2

Миссия в Хиву и Бухару

После Крымской войны значение среднеазиатского направления во внешней политике России усилилось. Если в первой половине XIX в. основной целью российского правительства было налаживание торгово-экономических связей со среднеазиатскими государствами – Хивой, Кокандом и Бухарой, то теперь на первый план выдвигается политико-стратегический аспект. Крымская война показала всю остроту русско-английского соперничества. Ослабление влияния Англии на мировую политику стало одной из важных внешнеполитических задач России[47].

Англо-персидская война 1856 г., усиление позиций Лондона в Афганистане беспокоили Петербург, опасавшийся, что англичане будут стремиться распространить свое влияние на север региона. «Мы не можем быть равнодушными к английскому проникновению в Афганистан», – писал А. М. Горчаков в отчете МИД за 1856 г.[48] Указывая на нестабильность положения в среднеазиатских государствах, международные войны, набеги кочевников на русские торговые караваны, пограничные посты и т. п., министр считал, что единственное лучшее будущее для среднеазиатских ханств – «перейти под российскую власть», которая водворит тишину и порядок. Горчаков полагал, что благодаря действиям оренбургского генерал-губернатора В. А. Перовского, занявшего еще в начале 50-х гг. земли Большого Жуза (Заилийский край), Россия заявила свое право на владение этой местностью[49].

Однако Горчаков, стремившийся разрешать внешнеполитические задачи России мирными средствами, был противником военного наступления в Среднюю Азию и отвергал все попытки генералов действовать силовыми методами. Предложение Игнатьева о направлении в Среднюю Азию экспедиций с дипломатическими и научными целями встретило одобрение властей. Особенно ратовал за это директор Азиатского департамента МИД Е. П. Ковалевский, который сам в 1839 г. побывал в Бухаре с целью добиться торговых льгот и учреждения там российского консульства, а затем участвовал в походе Перовского на Хиву, однако оба этих предприятия окончились безуспешно[50]. Е. П. Ковалевский руководил подготовкой трех экспедиций в Среднюю Азию, направленных туда в 1858 г. В этом деле приняло участие и Военное министерство, а также местные генерал-губернаторы.

Первая экспедиция во главе с дипломатом и востоковедом Н. В. Ханыковым отправилась в Хорасан и Герат. Ее главной целью было ознакомление с политикой и положением Персии и Афганистана и налаживание сотрудничества России с последним. Одновременно экспедиция преследовала и научные цели – изучение флоры и фауны региона, путей сообщения и др.

Другая экспедиция, которой руководил полковник Н. П. Игнатьев, являлась дипломатическим посольством, направленным в ханства Хиву и Бухару с целью установления дипломатических связей и укрепления торговых отношений.

Третья экспедиция, возглавляемая поручиком русской службы Ч. Ч. Валихановым, известным впоследствии казахским просветителем и ученым, имела задачу проникнуть в западно-китайскую провинцию Кашгар, выяснить там обстановку и возможность восстановления торговых связей Кашгара с Россией. Чтобы не возбудить подозрений, Валиханов ехал под видом мусульманского купца.

История всех трех экспедиций исследована в литературе[51]. Изданы записки членов экспедиций. Так, история посольства Игнатьева отражена не только в обширных мемуарах самого руководителя, но и в записках его помощника Н. Г. Залесова, участников экспедиции Е. Я. Килевейна и М. Н. Галкина[52]. Кроме того, Залесов напечатал несколько корреспонденций из Хивы и Бухары в «Военном сборнике»[53]. В приложении к своим запискам Залесов поместил тексты некоторых документов экспедиции. Опубликованные источники в сочетании с документами Архива внешней политики Российской империи и личного фонда Н. П. Игнатьева в Государственном архиве Российской Федерации дают возможность показать роль Игнатьева как руководителя миссии и процесс формирования его как дипломата.

Поручить такую ответственную задачу молодому военному (Игнатьеву было всего 26 лет), не имевшему опыта дипломатической деятельности, было рискованным делом. Но Александр II и Горчаков не ошиблись в выборе. Поддержал кандидатуру Игнатьева и Е. П. Ковалевский.

Как уже говорилось в предыдущей главе, Игнатьев предлагал Горчакову направить в Среднюю Азию «ученые экспедиции», которые наряду с научными целями должны были выполнить разведывательные и политические задачи.

Однако миссия, возглавляемая Игнатьевым, имела официальный дипломатический характер. Для этого был найден подходящий предлог. Миссия отправлялась как ответное посольство.

В 1856 г. Бухара и Хива прислали свои посольства в Петербург с поздравлениями по случаю коронации Александра II. Как писал бухарский эмир, посольство «отправлено для большего скрепления уз, существующих еще со времен предков, и для упрочения взаимных отношений предшествовавших великих царей». Эмир добавлял, что нужно открыть дорогу к дружбе между обоими государствами, «дабы караваны и купцы двух держав приходили и уходили спокойно»[54]. Правитель Бухары предлагал также направить ответные посольства из России. Примерно таким же было и послание хивинского хана.

В декабре 1857 г., когда уже был решен вопрос об отправке экспедиции Игнатьева, бухарскому эмиру было направлено письмо Александра II о скором отправлении ответного посольства и намечены основные проблемы, которые следует урегулировать в отношениях двух государств: оказание покровительства российской торговле, возвращение русских пленных и вообще «устранение поводов к неудовольствию»[55]. Осенью 1857 г. Игнатьев, еще до своего отъезда в Европу, вчерне наметил основные задачи и путь следования миссии. В поданной Горчакову и Ковалевскому специальной записке он предлагал экспедицию Ханыкова и отправку посольства в Хиву и Бухару отложить до весны 1858 г., когда настанут благоприятные погодные условия. Посольство, считал он, более безопасно в политическом отношении и может открыто выполнить ряд топографических и других исследований на территории вплоть до Афганистана (исследование устья и берегов Амударьи до ее верхнего течения). Путь следования он намечал караваном до Арала, затем на судах Аральской флотилии и по Амударье до Чарджоу, откуда опять караваном до Бухары. Возвращение же предполагалось через Самарканд, Ходжент, Ташкент на Сырдарьинскую линию[56]. Таким образом, Игнатьев планировал посетить не только Хиву и Бухару, но и Кокандское ханство. Он не исключал встречи на Амударье с экспедицией Ханыкова, которая через северные районы Персии и Афганистана могла выйти в Коканд. Другой предложенный им вариант состоял в совместном следовании с Ханыковым до Термеза, откуда Ханыков должен был отправиться в Персию и Афганистан. Это предложение поддержал и Ковалевский. Тогда же, 20 октября 1857 г., Игнатьев в обстоятельной записке Ковалевскому изложил свое видение целей экспедиции: в политическом отношении посольство должно установить хорошие отношения с ханствами, добиться регулярных торговых связей. Необходимо было, по его мнению, достигнуть взаимного согласия между среднеазиатскими ханствами и даже заключения оборонительного союза для «пассивного противодействия Англии».

Игнатьев предполагал, что в будущем Россия займет Хиву, поэтому должно стремиться также к заключению оборонительного союза между Персией и Афганистаном и готовиться «к неприязненным действиям против великобританских владений в Индии»[57]. Как видим, мысль о нанесении удара Англии в Индии не оставляла его. Игнатьев предусматривал случай, когда государства Средней Азии будут просить покровительства России, опасаясь английского проникновения в регион. Он полагал, что следует тогда содействовать протекторату Персии над Афганистаном и ханствами и «принять меры для удаления ханами агентов английского правительства». В случае же противодействия агентов «разрешить посольству употребить силу оружия». Оружие можно было применить, по его мнению, и тогда, когда в ханствах будут чиниться препятствия посольству (непропуск флотилии, невыдача пленных). Игнатьев был настроен, таким образом, весьма решительно. Он писал в записке: «Экспедиция должна иметь в виду, кроме подробного исследования пройденного края и составления карт, подготовить средства для учреждения пароходства по р. Амударье, изучить край в военном отношении и составить соображения для занятия в случае надобности устья этой реки и нападения на Хиву и Бухарское ханство и утверждения нашего влияния на Амударье»[58].

Игнатьев подробно указывал в записке состав посольства, куда должны были входить чиновник из МИД со знанием татарского и персидского языков, офицер Генштаба (желательно Обручев или Быковец), топограф, офицер по фортификации, горный инженер (для исследования залежей полезных ископаемых), инженер по строительству каналов и плотин, два врача, приказчик торгового дома Закаспийского торгового общества. Помимо этого посольство должны были сопровождать отряды казаков и стрелков, а на кораблях Аральской флотилии и в фортах на Арале следовало сосредоточить запасы оружия, пушки, топливо, провиант и десант солдат. Особо оговаривалось наличие ракет и ракетных станков. Для перевозки посольства и десанта Игнатьев требовал канонерку, 2 парохода, 2–3 баржи и большое число малых гребных судов. В заключение Игнатьев намечал срок отправки экспедиции из Оренбурга – конец марта – начало апреля 1858 г., с тем чтобы прибыть в Амударью не позднее середины июня, пока река не обмелеет.

Таким образом, истинные цели посольства Игнатьева состояли не только в установлении дипломатических и торговых отношений с Хивой и Бухарой, но в укреплении политического влияния России в Средней Азии и ослаблении там позиций Англии. При необходимости предполагалось и употребление силовых методов.

Для руководства подготовкой экспедиции был создан комитет во главе с великим князем Константином Николаевичем. Было решено не соединять посольство с экспедицией Ханыкова, подготовить к весне Аральскую флотилию под командованием адмирала А. И. Бутакова. Подготовку же состава экспедиции, ее материальной части, военных сил возложить на оренбургского генерал-губернатора А. А. Катенина. Таким образом, Игнатьев, уехавший за границу, непосредственно не участвовал в подготовке посольства, что привело впоследствии к известным трудностям. Как писал Игнатьев позднее в своих воспоминаниях, Бутаков «считал Аральское море и впадающую в него Амударью своим исключительным достоянием, собираясь заведовать всеми изысканиями и стяжать исключительную славу, сопряженную со входом в эту реку первых русских военных судов», а Катенин, человек очень амбициозный, «смотрел на Оренбургскую степь и прилежащие ханства, как на свою вотчину»[59]. Он сам хотел руководить экспедицией, и назначение Игнатьева было ему неприятно. Катенин решил направить к ханствам крупный военный отряд и рассматривал посольство как часть этого отряда. Между тем Игнатьев требовал, чтобы был сохранен чисто дипломатический характер посольства, ибо военный отряд мог напугать хивинцев.

Прибыв в начале марта 1858 г. в Петербург, Игнатьев столкнулся с тем, что все было решено без него. Составом посольства он остался не совсем доволен, установленный срок отправки посольства из Оренбурга был, по его мнению, слишком поздним. Состав военного конвоя уменьшили, а число чиновников и офицеров в посольстве увеличили, и некоторых лиц Игнатьев считал совершенно бесполезными. Аральская флотилия располагала не таким большим количеством судов, на которое он рассчитывал. В ее составе было два железных парохода, построенных в Швеции, – «Перовский» (с 5 пушками) и «Обручев» (с 2 пушками), 3 баркаса и 5 шлюпов, не считая малых гребных судов[60]. В распоряжение посольства не могли быть отданы все суда.

19 апреля 1858 г. Игнатьев получил верительные грамоты и инструкции МИД и Военного министерства и выехал в Оренбург, куда прибыл 1 мая. В полученной им инструкции МИД от 18 апреля основными задачами посольства назывались:

1. Изучение ситуации в Средней Азии.

2. Упрочение влияния России в ханствах.

3. Расширение и улучшение условий русской торговли.

4. Уничтожение влияния англичан.

5. Свободное плавание русских судов по Амударье. «Открытие судоходства на этой реке составляет важнейшее из всех поручаемых вам дел, – говорилось в инструкции. – О достижении его будете стараться всеми возможными средствами»[61].

В устной беседе Ковалевский сказал Игнатьеву, что главная цель экспедиции – исследование Амударьи вплоть до Балха, изучение ее долины для заселения, исследование возможностей развития пароходства и торговли. «Конечной целью наших действий, – добавил он, – искать удобнейший путь в Индию по рекам Сыру и Аму или через Кашгар. Так как на Персию надеяться нам нельзя, то желательно достигнуть самостоятельного пути для будущих действий»[62]. Ковалевский одобрил также мысль Игнатьева о заключении оборонительного союза между Персией, Бухарой и другими независимыми ханами (исключая Коканд и Хиву, враждебно относившихся к России) «с целью, неприязненной против Англии», и полагал, что надо к этому стремиться.

Таким образом, перед посольством ставились главным образом политические цели. Этому соответствовала и другая задача – внушить властям среднеазиатских ханств опасения насчет политики Англии и уверить их в том, что она стремится обратить ханства в колонии по типу Индии. Посольство должно было также вести наблюдение за действиями англичан, в особенности в Бухаре.

Игнатьеву предписывалось в инструкции также добиться прекращения действий Хивы, подстрекающих кочевые племена (туркмен, каракалпаков и др.) нападать на русские караваны и почты, а в Бухаре потребовать возвращения русских пленных. МИД предлагал Игнатьеву не давать положительного ответа бухарскому эмиру, если он обратится за помощью в борьбе против Коканда. В отношении торговли следовало добиться уменьшения пошлин на русские товары (которые достигали до 10 % стоимости товаров, что делало русскую торговлю невыгодной). Пошлины требовалось снизить на 50 % и взимать их не на границе, а в месте продажи с продажной цены. Предлагалось также добиться разрешения на пребывание русского торгового агента в Хиве и Бухаре. Таким образом, уравнивались бы права русских и среднеазиатских купцов. Последние давно уже могли торговать по всей России и иметь постоянные магазины на Макарьевской ярмарке. Их товары (хлопчатобумажные ткани, шелка и др.) облагались гораздо меньшей пошлиной, вывозили же купцы не русские промышленные изделия, а золотую монету, что было также невыгодно для России.

Вопреки предложениям Игнатьева о возможности применения силовых методов инструкция требовала не придавать значения неприязни хивинцев, вести себя с ними осторожно, суда в Амударью вводить также осторожно, чтобы избежать ареста миссии. «Никаких видов на расширение наших владений не имеется», – подчеркивала инструкция. Таким образом, МИД придерживался осторожной политики и не предполагал пока никаких наступательных действий в регионе.

Инструкция Военного министерства предписывала производить сбор топографических, статистических и военных сведений в бассейне Амударьи, данных о путях сообщения в Хиве, Бухаре и из этих ханств в Персию, Афганистан, Коканд и Индию, а также о туркменских племенах и по возможности установить контакты с туркменскими старшинами.

В случае успеха посольства Игнатьеву предлагалось заключить с хивинским ханом и бухарским эмиром официальные акты о дружественных отношениях с Россией, но не в виде договоров, а в виде подписанных правителями статей (условий), предложенных Россией.

Прибыв в Оренбург, Игнатьев вступил в сложные отношения с Катениным. Последний был близок с отцом Игнатьева – П. Н. Игнатьевым. Сама идея посольства в Хиву и Бухару в принципе одобрялась Катениным, но он считал, что в первую очередь надо направить силы против Коканда и, заняв города Ташкент и Туркестан, укрепить Сырдарьинскую оборонительную линию (эта идея была реализована позднее, в середине 60-х гг.). Поэтому Катенин, знакомя Игнатьева с положением в Средней Азии, советовал ему, вопреки инструкции МИД, в случае обращения бухарского эмира, воевавшего с Кокандом, к России за помощью обусловить эту помощь передачей России Ташкента и Туркестана[63].

Катенин хотя и энергично занимался подготовкой посольства, но затянул ее, и выступление пришлось отложить до 15 мая. Состав подобранных им членов посольства также не совсем удовлетворял Игнатьева. Преследуя цели улучшения торговли, посольство оказалось без соответствующих специалистов, и Игнатьеву самому пришлось разыскать торгового агента. В своих воспоминаниях он писал: «Отсутствие подготовленных и образованных коммерческих агентов при посольстве было весьма прискорбно и лишило меня возможности извлечь ту пользу для торговых сношений России с ханствами, какую я предполагал»[64].

Катениным были подобраны переводчики, плохо знавшие персидский язык (дипломатический язык в Хиве и Бухаре). Они владели только татарским языком. По настоянию Игнатьева в состав миссии включили знающего персидский язык драгомана Баньщикова. Не было горного офицера или хотя бы штейгера, нужных для разведки полезных ископаемых. В то же время часть членов посольства была совершенно бесполезна. Игнатьев писал отцу 11 мая 1858 г.: «Орда, меня сопровождающая, приводит меня в отчаяние. Наивны, как малые дети, и помощи от них весьма мало»[65].

15 мая миссия вышла из Оренбурга в составе Игнатьева, секретаря Е. Я. Килевейна, дипломатического чиновника при оренбургском генерал-губернаторе М. Н. Галкина, двух офицеров Генштаба – капитана Салацкого и штабс-капитана Н. Г. Залесова, офицеров-топографов капитана Яковлева и подпоручика Зеленина, лейтенанта флота А. Ф. Можайского (будущего изобретателя первого самолета), астронома Струве, представителя Академии наук востоковеда П. И Лерхе, двух переводчиков, торгового агента и др., всего 27 чел. 14 чел. составляла прислуга, 125 чел. – конвой. Экспедиция располагала 202 лошадьми и 559 верблюдами[66]. В ее распоряжении было 22 повозки, лазаретная фура и полевая кузница. Всем членами миссии полагалась хорошая оплата – от одного до трех рублей в сутки. Запас продовольствия и фуража был сделан на 2 месяца. Для среднеазиатских ханов и их окружения был закуплен большой запас подарков, правда, мало соответствующих вкусам восточных владетелей (органы, люстры, зеркала, шарманки и проч.). Предвидя это, Игнатьев еще в Париже и Лондоне за свой счет купил дорогие пистолеты, гравюры, подарки для гарема и детей.

Чтобы лучше организовать работу многочисленного посольства, Игнатьев четко распределил обязанности между его членами: Залесову было поручено вести дневник посольства, статистику, составлять военно-статистическое описание, Килевейну – журнал дипломатической переписки и заведование казной, Галкину – сношения с пограничными властями и казахскими племенами, а также сбор торговых сведений, Лерхе – сбор этнографических, лингвистических и археологических данных. Впоследствии Игнатьев отмечал, что члены посольства постепенно приобрели необходимые навыки и удовлетворительно справлялись со своими обязанностями. При отъезде к посольству присоединился студент Петербургского университета Зоммер, который по собственному желанию сопровождал его до Арала, занимаясь сбором естественно-научных данных[67].

Генерал-губернатор Катенин с военным отрядом все же решил сопровождать караван, растянувшийся на две версты, но, как вспоминает Игнатьев, с большим трудом удалось уговорить его следовать поодаль и только до устья Эмбы.

Начиная путь, Игнатьев хотя и держался внешне бодро, но в глубине души испытывал неуверенность. Он писал отцу: «Иду даже на полную неудачу с твердою решимостью сделать все человечески возможное, чтобы исполнить волю государя, а об успехе и не думать, предоставив слепо воле Божией и себя самого, и результаты моей поездки. Может быть, назовут меня по возвращении дураком (что, признаюсь, было бы величайшим для меня наказанием) и оклеймят мои усилия – постараюсь безропотно это перенести»[68]. Такие же настроения были характерны и для других членов миссии, которые направлялись в места, «где было дикое варварство и отсутствовало понятие о международном праве», где их могло ожидать столкновение со «среднеазиатскими владетелями, у которых игра в жизнь и смерть человека есть не более как шутка»[69]. Однако все держались мужественно. 31 мая экспедиция достигла устья Эмбы. Здесь состоялась встреча Катенина с туркменским ханом Ата-Мурадом, который просил о русском покровительстве. Это совсем не обрадовало Игнатьева, который опасался, что хивинцы, воюющие с туркменскими племенами, враждебно встретят русское посольство. До них уже дошла весть о большом отряде Катенина, сопровождающем посольство, который был принят за авангард русской армии, идущий на Хиву. Все это впоследствии осложнило положение Игнатьева в Хиве.

Военный опыт очень пригодился Игнатьеву. За более чем месячный переход по степям и пустыням удалось избежать болезней и падежа скота. Этому способствовала рациональная организация переходов. Игнатьев начал движение с небольших переходов, постепенно увеличивая их (с 20 до 40 верст в день). Караван двигался только до полудня, а затем все располагались на отдых и ночлег. У казахов была куплена хорошая корова, и утром и вечером члены миссии пили какао и парное молоко.

Игнатьев следовал верхом впереди конвоя, члены миссии также ехали верхами. При вступлении в степь, где были казахские кочевники и можно было ожидать нападений, Игнатьев отдал приказ о перемещении членов миссии в середину каравана и о вооружении прислуги, находившейся при повозках. На ночлег все повозки выстраивались в каре, внутри которого располагались лошади. В случае тревоги все члены миссии должны были собраться в палатке Игнатьева[70]. Правда, эти меры предосторожности оказались излишними: на караван нападений не было.

12 июня экспедиция достигла берегов Аральского моря (залив Чернышова), где посольство должно было пересесть на пароходы Аральской флотилии «Перовский» и «Обручев». Но их не оказалось в условленном месте, и пришлось отправиться по берегу Арала сухим путем. С пароходом «Перовский» встретились только 18 июня, «Обручев» же должен был подойти позднее к устью Амударьи. Ввиду этого на «Перовский» погрузили лишь подарки и тяжелое оборудование в сопровождении некоторых членов миссии, остальные отправились дальше караваном вдоль Арала по нагорью Усть-Юрт. Место встречи было назначено в заливе Абугир близ устья Амударьи, где к пароходу должна была присоединиться часть других судов флотилии и войти в Амударью.

Первоначально Игнатьев хотел попасть в Хиву через г. Куня-Ургенч, но ввиду боев хивинцев и туркмен в этом регионе решил отправиться в г. Кунград, находившийся в дельте Амударьи. Пароходу было приказано плыть в Кунград, разведав при этом неизвестное побережье Абугирского залива. Посольство же отправилось в Кунград сухим путем в сопровождении хивинского конвоя, высланного навстречу миссии. 28 июня посольство прибыло в Кунград. Встречено оно было кунградскими властями недружелюбно.

Положение в Хивинском и Бухарском ханствах было напряженным. Бухара воевала с Кокандом, Хива – с туркменскими кочевниками, г. Куня-Ургенч и другие города были осаждены отрядами туркменского хана Ата-Мурада, находившегося в связях с Катениным. Это еще больше увеличивало подозрительность хивинцев. Вход русских судов в Амударью был запрещен.

Учитывая политическое положение в Хиве и Бухаре, Игнатьев еще в пути послал несколько писем Ковалевскому, где советовался относительно линии своего поведения. Так, в письме от 24 мая он предполагал в случае отказа ханов от предоставления привилегий русской торговле заявить вообще о прекращении торговых отношений. Что касается возможной просьбы бухарского эмира о помощи в борьбе против Коканда, Игнатьев разделял идею Катенина обусловить эту помощь получением Ташкента. Игнатьев предлагал также обещать хивинскому хану выплачивать 2,5 % пошлины с товаров, перевозимых российскими судами, если он разрешит плавание последних по Амударье[71].

Ответ Горчакова на это письмо, написанный 19 июля и полученный Игнатьевым только 26 сентября (когда последний уже готовился к выезду из Бухары), требовал смягчения позиции в отношении русской торговли (в случае отказа дать ей привилегии не прибегать к явным угрозам, а только намекнуть ханам о возможности отмены преимуществ среднеазиатских купцов в России. Иначе, считал Горчаков, пострадает и наша торговля). Предложение об уплате Хиве 2,5 % пошлины за проходящие русские суда было одобрено Министерством финансов.

Что же касается помощи Бухаре против Коканда, то Горчаков был категорически против: «Не желая, с одной стороны, в настоящее время распространения наших азиатских владений вооруженною рукою и будучи убеждены, с другой, что бухарский эмир не может быть нам надежным союзником, мы не имеем повода к принятию участия в войне его с Кокандом»[72]. Однако прошло несколько лет, и Россия, соединив Сырдарьинскую и Сибирскую укрепленные линии и заняв Ташкент и Туркестан, по сути дела, получила часть Кокандского ханства, против чего так выступал МИД. Горчакову удалось только оттянуть русское наступление, но не предотвратить его.

Еще находясь в пути, Игнатьев узнал о нежелании хивинцев допустить вход русских судов в Амударью. Это ставило под удар одну из главных целей экспедиции – исследование течения реки и водного пути к Афганистану. И хотя комитет по организации экспедиции в Петербурге разрешил ввод судов только с согласия хивинского хана, Игнатьев решил пренебречь этим и ввести пароходы «Перовский» и «Обручев» в Амударью, не дожидаясь официального отказа хана, поставив, таким образом, хивинцев перед фактом.

Из Абугирского залива он направляет письмо хивинскому мехтару (министру иностранных дел), где излагает задачи своей миссии и обосновывает необходимость ведения русских судов в Амударью тем, что, во-первых, они везут громоздкие подарки для ханов, во-вторых, что миссия будет следовать на судах до бухарских владений, так как переход в Бухару по пескам Кызыл-Кума невозможен для большого посольства[73]. Подобное же письмо было направлено кунградскому градоначальнику. Одновременно Игнатьев предписывает Бутакову прибыть в Кунград 25–26 июня ко времени предполагаемого приезда туда миссии; при этом произвести «общее обозрение и возможно подробное исследование фарватера реки», а также сделать топографический очерк прибрежной части Хивинского ханства. Для этого на пароход «Перовский» перегрузить фотографические инструменты и взять фотографа подпоручика Муренкова[74]. На «Перовском», как уже говорилось, находились все подарки ханам, громоздкость и драгоценность которых выставлялась предлогом для перевоза их водным путем. Однако расчет Игнатьева не оправдался. Прибыв в Кунград, он не нашел там пароходов: Бутаков долго не мог в камышах и плавнях найти судоходного рукава реки, а тот, который был отмечен на карте 1848 г., оказался заросшим и обмелевшим. Игнатьев, прождав неделю, решил отправиться в Хиву на предоставленных хивинцами лодках, которые тянули бечевой. Русский конвой поехал на лошадях берегом. Оставаться миссии далее в Кунграде было невозможно из-за враждебного отношения хивинцев. Последние перехватили письма Катенина к туркменским племенам и считали, что туркмены заключили союз с Россией против Хивы. Приветственный пушечный салют в Абугирском заливе, произведенный подошедшими сюда остальными судами Аральской флотилии, был принят в Хиве за начало военных действий. Подозревали, что миссия ожидает пароходы, чтобы захватить Кунград. Хивинский хан стал собирать войско, ожидая нападения.

В своих воспоминаниях Игнатьев обвинял Бутакова в том, что тот «лишил посольство того содействия, на которое рассчитывали в Петербурге при моем отправлении и на котором я основывал все свои соображения»[75]. Однако он признавал заслугу адмирала в том, что тот капитально исследовал устье Амударьи до Кунграда и составил карту дельты реки.

Прибытие пароходов в Кунград было враждебно встречено хивинцами. Простояв в Кунграде несколько дней, пароходы, выгрузив подарки, отправились обратно, ибо началось обмеление реки и Бутаков боялся, что не сможет выйти в Аральское море. Это несколько успокоило хивинцев.

Плавание на лодках оказалось тяжелым. Как вспоминал Н. Г. Залесов, плыли «день и ночь в усиленной испарине, под страшным палящим солнцем, в открытой лодке и притом подвигаясь, как рак», со скоростью 2–3 версты в час, одолевали комары[76]. Другой участник экспедиции, Е. Я. Килевейн, писал, что из-за опасения встречи с туркменами и для сокращения пути плыли по каналам и протокам, и лодки медленно продвигались через камыши. Осматривая берега, участники экспедиции видели, что все селения и города по берегам реки были разорены туркменами, молодые хивинцы угнаны в плен, а в аулах оставались только старики и дети[77].

Несмотря на тяжесть пути, члены посольства тайно от хивинцев производили обмеры реки и топографические съемки берегов. А. Ф. Можайский определил координаты Хивы.

18 июля миссия прибыла в Хиву, где была встречена весьма прохладно. Ее поместили в загородном доме. В течение 10 дней Игнатьев ждал, когда приедет казачий конвой, идущий берегом, и привезут подарки, за которыми хан послал обоз в Кунград. Он хотел предстать пред ханом во всеоружии. 28 июля состоялась первая аудиенция, на которой хану были вручены верительные грамоты и представлены члены посольства. Н. Г. Залесов характеризовал хивинского хана Сеид-Магомета как человека жестокого и подозрительного, держащего придворных в страхе[78]. Подозрительность его усугублялась тем, что два года назад его предшественник был убит во время аудиенции туркменским послом. Игнатьев, находясь под тяжелым впечатлением после приема, вечером того же дня писал отцу: «Унизительно и глупо заставлять русского представителя говорить с такими негодяями, как хивинцы, и считаться с ними на равной ноге. В такие страны посылать посольства не следует, а снаряжать нечто более внушительное»[79]. Члены посольства, опасаясь за свою жизнь, уговаривали его вернуться в Оренбург, тем более что топографическая съемка низовьев Амударьи и изыскательские работы были проведены. Но Игнатьев, хотя и признавал, что поездка в Хиву была слишком рискованной, не хотел пока оставить дело без завершения. Наконец, миссии отвели резиденцию в городе, но члены миссии жили в полной изоляции. Началось томительное ожидание. Несмотря на то что Игнатьев неоднократно заявлял о мирных целях миссии, хивинцы ему не доверяли. В Хиве распускались нелепые слухи о том, что на русских пароходах много оружия, что Катенин выступил в поход на Хиву. Встречаться с Игнатьевым хан отказывался, а его ближайшие министры не смели даже разговаривать с русскими. Членам миссии не разрешалось выходить в город, почта из России не доставлялась. В письме к Е. П. Ковалевскому от 20 августа 1858 г. Игнатьев писал, что «в народе ходили самые нелепые слухи о действиях русских, и всякий проходящий хивинец считал обязанностью ругать нас и рассыпать угрозы, напоминая о судьбе Бековича»[80]. Тяжелое положение посольства поколебало намерение Игнатьева продолжать экспедицию. Он был уверен, что и в Бухаре встретит подобный прием. В направленной им в МИД записке он выражал сомнения в успешности поездки в Бухару и предлагал весной следующего года послать в Бухару четыре судна, а пока вернуться в Оренбург. Разрешение МИД на возвращение миссии было дано, но дошло до Игнатьева с большим опозданием, когда он был уже в Бухаре.

Однако положение постепенно менялось. Хану понравились подарки. Вскоре он убедился и в нелепости распускаемых слухов. Членам миссии было дано разрешение выходить в город. Доставили почту. Было очевидно, что хан все-таки не хотел ссориться с могущественным соседом.

2 августа состоялась вторая аудиенция хана, на которой Игнатьев передал ему «Обязательный акт» с условиями русско-хивинского соглашения, предложенными Россией. Проект акта был написан Игнатьевым и утвержден МИД. В шести статьях акта Хиве предлагалось дать обязательство не предпринимать враждебных действий против России, не настраивать против нее туркменские, казахские и каракалпакские племена, обеспечить безопасность русских торговых караванов и имущества российских подданных в Хиве. В ответ Россия отказывалась требовать возмещения убытков, понесенных при грабежах русских караванов в прошлом. Хивинским купцам были обещаны преимущества, данные ранее купцам других азиатских стран. Разрешалось постоянное пребывание в Оренбурге хивинского торгового агента. В свою очередь, предлагалось пребывание в Хиве русского торгового агента и устройство караван-сарая. Товары из России должны были облагаться 2,5 %-ной пошлиной с продажной цены, взимаемой один раз при ввозе их в Хиву.

Особый пункт содержал требование свободного плавания русских судов по Амударье, причем хан мог брать 2,5 %-ную пошлину в свою пользу с перевозимых пароходами товаров.

Хивинским подданным, женившимся в России на мусульманках, разрешалось вывозить свои семьи в Хиву в случае согласия последних[81].

Хану предлагалось подписать эти условия.

Переговоры шли медленно. В итоге Игнатьеву удалось убедить хана принять почти все условия. Он даже превысил требования «Обязательного акта» об оценке привозимых из России товаров, договорившись, что она будет производиться не при их ввозе, а после продажи. Товары, посланные с караваном миссии одним из оренбургских торговых домов, были быстро распроданы в Хиве по этим правилам, и 2,5 %-ная пошлина с них составила 105 червонцев, в то время как по старым правилам надо было уплатить 520 червонцев. «Ежели бы нам удалось добиться чего-либо подобного в Бухаре, то первенство наше на среднеазиатских рынках и уничтожение перевеса торговцев магометанского вероисповедания над природными русскими было бы почти обеспечено», – писал Игнатьев Ковалевскому[82].

Однако допустить плавание русских судов по Амударье хан решительно отказался. Этого не хотели хивинские купцы, страшась конкуренции, но главное заключалось в опасении, что допуск русских судов преследует цель завоевания ханства. В 1858 г. Россия таких целей еще не ставила, но Игнатьев предполагал их в перспективе. В письме к Ковалевскому от 20 августа 1858 г. он замечал: «Нам рано или поздно придется занять устье р. Аму и построить там укрепления для облегчения плавания наших судов»[83].

МИД возражал против применения силы. Ковалевский предупреждал Игнатьева: «Сделайте, что можете сделать, но только не войну. Легко ее начать, да нелегко вести»[84].

Хивинцы, опасаясь, что русские суда войдут в реку, стали принимать меры к постройке крепости в устье и прорытию каналов для обмеления Аму. Одновременно хан предъявил Игнатьеву требование о возвращении кочевавших в российских владениях каракалпаков и установлении границы с Россией по Сырдарье. От обсуждения этих вопросов Игнатьев уклонился, ссылаясь на неимение полномочий.

Встречные требования хана возмутили Игнатьева. Он заявил, что Россия может ввести суда в Амударью и без разрешения хивинцев. (Еще раньше, предвидя отказ хивинцев, он писал отцу, что с величайшим удовольствием весной следующего года возглавил бы экспедицию по занятию низовьев Амударьи и прошел по ее течению к индийской границе[85]). Это было отступлением от инструкции МИД, которая требовала введения судов только с разрешения хана. Настойчивость и твердость Игнатьева, его убеждения в преимуществах дружбы с Россией подействовали было на хана, который, как показалось Игнатьеву, уже готов был согласиться на пропуск судов. Однако в это время до хана дошли известия о промерах и топографических съемках реки, сделанных русскими. Кроме того, ему не понравилась просьба Игнатьева отпустить пленных персидских солдат (о чем ходатайствовал перед Россией персидский шах): персидские пленники являлись рабочей силой, на которой строилось все благополучие Хивы. На 500 тыс. чел. коренного населения в ханстве было 200 тыс. рабов. Масла в огонь подлило известие о том, что в Кунграде на русском пароходе укрылся беглый персидский пленник, которого Бутаков решительно отказался выдать. Все это вкупе с требованиями владетелей Бухары и Коканда, которые, по словам хивинского хана, не разрешали ввод русских судов в Амударью, привело к твердому отказу последнего пропускать суда. Игнатьев понял, что дело проиграно. Чтобы соблюсти приличия и показать, что он покидает Хиву без злобы, посланник 23 августа устроил в резиденции посольства прием для важнейших сановников Хивы. Гости получили подарки, а кроме того, унесли в рукавах своих халатов многие предметы из дорогого сервиза, который Игнатьев вез с собой.

24 августа хан дал прощальную аудиенцию посланнику. Опасаясь за свою жизнь, Игнатьев поехал во дворец с двумя казаками, а конвою приказал готовиться к отражению нападения. Перед дворцом для устрашения посланника были посажены на кол два человека.

Хан заявил, что условием ввода судов в Амударью будет признание за Хивой территорий до Сырдарьи, Эмбы и Мерва. Это означало, что Хива претендует на уже освоенную русскими часть земель по Сырдарье и Эмбе, а также на владения туркменских племен. После отказа Игнатьева ему посоветовали быть сговорчивее, ибо он находится во власти хана. «Я ответил, – писал в своих воспоминаниях Игнатьев, – что у государя много полковников и что пропажа одного не произведет беды. Задержать же меня нельзя. Я вынул пистолет и пригрозил убить всякого, кто ко мне подойдет. Хан испугался, и я вышел»[86].

Наутро посланный от хана привез ответ на русские условия в запечатанном конверте на имя Александра II. Хан прислал также подарки для царя – богатый ковер и двух скакунов. Копии ответа Игнатьев не получил, но ему объяснили, что в нем хан ставил условием своего согласия на плавание русских судов признание границы с Россией по Сырдарье и Эмбе. Хивинцы прекрасно понимали невозможность этого, но такое требование давало им основание к отказу фактически допустить русских в свои владения.

28 августа 1858 г. посольство отправилось в Бухару. Перед отъездом Игнатьев написал обширное письмо Ковалевскому, где излагал причины неудачи миссии. Он указывал и на воинственность Катенина, и на нерасторопность адмирала Бутакова, и на поломанные в пути подарки. Но главное, по его мнению, заключалось в том, что хивинцы «ослеплены верой в свою недосягаемость», поэтому всякие переговоры с ними бесполезны. Игнатьев сообщал также, что Хива собирается направить в Петербург свое посольство для переговоров о границе и о направлении русских мастеровых и механиков для обучения ремеслам и даже постройки парохода, но советовал не пускать это посольство дальше Оренбурга, пока не будет письменного согласия хана на все русские условия[87]. Посольства из Средней Азии для России невыгодны, добавлял он, так же, как и бесполезны временные миссии. Одновременно Игнатьев отправил письмо Бутакову, где просил до 15 сентября пробыть в устье Амударьи и скрытно от хивинцев производить промеры и съемки[88].

Хивинский хан скрепя сердце отпустил посольство в Бухару. Он неоднократно предлагал миссии вернуться в Оренбург или по крайней мере в форт № 1 на Арале. В Хиве распускались слухи, что туркменские кочевники собираются ограбить караван миссии по пути в Бухару. Залесов писал перед отъездом: «Мы каждый день получаем сведения, что на ханских советах трактуют, как бы от нас отделаться: одни предлагают отравить, другие поджечь, а третьи, чтобы снять ответственность с хана, советуют нанять шайку туркмен, которая передушила бы нас где-нибудь по дороге из Хивы»[89].

Путь в Бухару пролегал частично по берегу Амударьи до г. Чарджоу, откуда надо было следовать на северо-восток до Бухары по пескам и где действительно орудовали разбойничьи шайки, грабящие караваны.

Игнатьев был в крайне подавленном состоянии. Залесов свидетельствовал, что он «немало перенес за это время тяжелых ударов и даже огорчений и уходил из Хивы, не подписав трактат. Но сожалеть ли об этом? И к чему бы повел этот трактат, если б он не был поддержан с нашей стороны силой? Доказанное уже дело, что среднеазиаты никаких трактатов не исполняют, если за трактатом не стоит угроза, которая во всякую минуту может быть приведена в исполнение»[90]. Как и Игнатьев, Залесов считал среднеазиатских владетелей коварными и вероломными, признававшими только силу и не имевшими никаких понятий о нормах международного права. Это было недалеко от истины, как и мысль о бесполезности временных посольств и договоров. История русских посольств в Хиву и Бухару в 30–40-е гг. XIX в. подтверждала, что все договоренности, которые были заключены с ханствами посольствами А. П. Бутенева и Данилевского, не выполнялись. Ханы видели в русских угрозу своей власти, которая постепенно надвигалась с севера на их владения. Русские власти распространяли свое влияние на подвластные среднеазиатским ханствам кочевые племена и также нарушали договоры. Если в 1842 г. во время приезда в Хиву миссии Данилевского граница с Хивой была установлена по Сырдарье, то к моменту миссии Игнатьева русские уже были на р. Янадарья, находящейся к югу от границы (ныне Жана-Дарья).

Караван миссии, отправившийся в Бухару, состоял из 170 верблюдов. К нему примкнули еще два торговых каравана по 50 верблюдов каждый. Путь шел по левому, нагорному, берегу Амударьи. До бухарских владений миссию сопровождал хивинский конвой. По дороге продолжали делать съемки берегов реки. При отъезде из Хивы Игнатьев послал письмо бухарскому везирю Мирзе-Азису (сам эмир находился в войсках, так как Бухара воевала с Кокандом). Он сообщал о своем пребывании в Хиве и постарался представить действия хивинцев таким образом, чтобы восстановить против них эмира (например, писал о том, что хивинцы свой отказ пропустить русские суда объясняли давлением на них Бухары). Игнатьев не погрешил против истины, но полагал, что акцент на подобные факты осложнит и без того не очень приязненные отношения между двумя владетелями. Этот дипломатический прием впоследствии вошел в арсенал средств, которыми оперировал Игнатьев-дипломат, и дал основания обвинять его в коварстве и хитрости. Однако иногда он срабатывал безошибочно.

Когда караван перешел на правый берег Амударьи, Игнатьев получил письмо из МИД, разрешавшее ему вернуться, но, как он писал в своих воспоминаниях, не воспользовался им, «опасаясь обвинений в трусости и неудаче»[91].

В составе конвоя многие казаки болели лихорадкой, один из них умер. Не обошла лихорадка и некоторых членов миссии. Заболевшего астронома Струве пришлось отправить к Бутакову на пароход в устье Амударьи. Больных везли в повозках. Игнатьев всячески поддерживал бодрость духа конвоя и членов миссии, заставлял песенников петь песни, шутил и балагурил. В одну из ночей караван подвергся нападению туркмен, но их разогнали выстрелами сигнальных ракет. Это ободряюще подействовало на всех, болезнь неожиданно прекратилась. «Доктор был очень смущен неожиданным для него результатом нравственно-нервного лечения», – писал Игнатьев. Однако об инциденте распространились преувеличенные слухи, а в Петербурге уже говорили о смерти Игнатьева[92]. Чтобы отразить нападения, Игнатьев распорядился перестроить караван: верблюды шли не одной, а четырьмя колоннами, ночами становились в каре, внутри которого помещались лошади. Конвой также ехал сомкнутым строем.

В г. Каракуле недалеко от Бухары караван был встречен почетным бухарским конвоем и 22 сентября торжественно вступил в Бухару при огромном стечении народа. Игнатьев, зная, что пышность и торжественность имеют большое значение в Азии, постарался как можно более эффектно обставить въезд посольства в город: полицейские шестами расчищали дорогу от толпы, впереди шествовал конвой из 12 казаков, затем 8 бухарских советников, Игнатьев на рослом коне и члены посольства в мундирах, завершали шествие 10 казаков в высоких шапках и 12 драгун. Все это произвело впечатление на бухарцев.

Вот как описывал въезд в Бухару Залесов: «Справа и слева около нас бежало множество блюстителей порядка с длинными белыми палками. Но ни эти последние, ни те, которые ехали верхом, решительно не могли удержать в порядке народ, который давил нас с боков, напирая с тыла, и совершенно заграждал путь, переливаясь, как волна, с одной улицы на другую. Спотыкаясь и падая в песок, любопытные, кроме того, целыми кучами сталкивались в канавы, придавливались к заборам и получали ловкие удары в спину, в шею и преимущественно в бритую голову. Но ничего не помогало, и правоверный, только лишь побывавший в песке или луже и с помощью полицейских украсивший свою физиономию волдырями, через несколько минут опять проталкивался к поезду и бежал около него с самым веселым лицом»[93]. Без сомнения, эта картина наполняла радостью сердце Игнатьева. Впечатление от приезда посольства могущественного северного царя было колоссальным и надолго запомнилось жителям Бухары. В своей дальнейшей дипломатической деятельности Игнатьев нередко прибегал к таким эффектным выездам, считая, что этого требует престиж России.

В Бухаре посольство встретило совершенно иной прием, чем в Хиве. Так как эмир отсутствовал, то Игнатьев сейчас же начал переговоры с везирем Мирзой-Азисом, который фактически управлял делами ханства. Из уважения к российскому посланнику везирь вел переговоры на европейский лад, то есть сидел на стуле, а не на ковре. Предложения русской стороны мало чем отличались от тех, которые были представлены Хиве: уменьшение на 50 % торговых пошлин и справедливая оценка товаров, допуск временного торгового агента и устройство караван-сарая для русских купцов, освобождение русских пленных, наконец, разрешение плавания русских судов по Амударье. Относительно торговых вопросов в целом везирь не возражал. Со своей стороны он просил взимать в Оренбурге с бухарских торговцев 5 %-ную пошлину. Но эта просьба была Игнатьевым отклонена под благовидным предлогом. Он даже умолчал о тех уступках в торговых делах, которые предписывала ему инструкция МИД.

Затем продолжались переговоры с эмиром Насруллой, который вернулся в Бухару 11 октября. Эмир согласился возвратить пленных. Однако не все из них хотели вернуться в Россию. Многие пленные приняли ислам, женились, и их оставили в Бухаре, объявив, что они находятся под покровительством эмира как русские подданные. Согласились вернуться на родину лишь 11 человек, но Игнатьев считал, что важно было принятие эмиром принципиального решения о возвращении пленных. Эмир дал согласие и на установление 5 %-ной пошлины с товаров, ввозимых из России, и на устройство караван-сарая, и на пребывание торгового агента, и даже на свободное плавание русских судов по Амударье, а в случае сопротивления этому хивинцев обещал совместно с русскими властями предпринять меры для ликвидации препятствий.

Одной из главных тем переговоров был вопрос об английских происках в Средней Азии. Еще от везиря Игнатьев узнал о том, что в Бухару прибыли два англичанина, выдающие себя за афганских купцов, а трое проживали в городе под видом индийцев. Об этом он шифром донес Катенину и в Военное министерство. «Делаю бухарцам надлежащие внушения относительно действий англичан в Азии», – сообщал посланник[94]. 16 октября он докладывал Катенину об успешных переговорах с эмиром и добавлял: «Английскому агенту здесь не удается, и он уже собирается ехать обратно в Кабул»[95]. Еще находясь в Хиве, Игнатьев узнал, что несколько англичан обучают в Коканде артиллерийскую команду. В Бухаре эти сведения подтвердились показаниями пленных русских солдат. В Бухаре опасались англичан, стремящихся к проникновению в ханство, преследуя экономические и стратегические цели. Кроме того, Англия поддерживала афганское продвижение в Южном Туркестане, что не могло не беспокоить бухарского владетеля. Поэтому он сочувственно прислушивался к рассказам Игнатьева о действиях англичан в Индии и Китае и о грозящих Бухаре опасностях в случае английской экспансии. В Бухаре симпатизировали восставшим сипаям и выражали недоверие афганскому эмиру Дост-Мухаммеду, как ставленнику англичан. Эмир Насрулла заявил Игнатьеву, что не будет принимать английских посланцев и посоветует Дост-Мухаммеду также не пускать их в Афганистан[96].

Такая позиция эмира объяснялась в том числе его надеждой на помощь России в борьбе с Кокандом и Хивой. Эмир даже предложил заключить союз против Хивы и разделить территорию ханства между Бухарой и Россией. Игнатьев благоразумно заявил, что не уполномочен входить в такие переговоры, хотя и намекнул, что в случае неприязненных действий Хивы против России последняя может занять устье Амударьи и Кунград. Здесь посланник явно вышел за рамки своих полномочий.

16 октября 1858 г. Игнатьев писал Ковалевскому: «Нам, по-видимому, удалось поссорить хивинцев с эмиром, и он не прочь поделить с нами Хивинское ханство, если оно воспротивится свободному плаванию по Аму. Нам можно было бы взять устья и Кунград, подчинив себе каракалпаков, киргиз[97] и туркмен»[98]. Вообще Игнатьев больше склонялся к мнению военных, предпочитавших действовать силовыми методами в среднеазиатском вопросе, чем к осторожной позиции МИД. Да он пока и состоял на военной службе. Без сомнения, Игнатьев уже начинал формироваться как дипломат, но пока это сказывалось больше в методах его действий, чем во взглядах.

В ходе переговоров Игнатьев предложил эмиру отправить вместе с русским посольством при его возвращении в Россию посла, который мог бы вернуться весной уже на пароходе. Согласие эмира было получено. Договорились также о пробной перевозке товаров на пароходе, о сооружении пристани и закупках для пароходов угля.

Эмир всячески подчеркивал свое внимание к миссии. Члены ее свободно разгуливали по городу в европейском платье, их хорошо кормили. Жили они во дворце. Эмир прислал множество подарков: Игнатьев получил арабского скакуна (при приезде в Россию он подарил его наследнику цесаревичу Николаю Александровичу), кашемировую шаль, богатый халат. Все офицеры миссии получили шелковые халаты, а солдаты и казаки – хлопчатобумажные. Императору Александру II эмир послал в подарок слона.

В свою очередь, эмиру были переданы подарки – оружие, часы, подзорная труба. Больше всего ему понравились гравюры, которые Игнатьев преподнес от себя.

30 октября эмир вручил Игнатьеву грамоту Александру II и письмо к Горчакову, где подтверждалось его согласие с предложениями России, а 31 октября миссия выехала из Бухары в сопровождении нового бухарского посланника Наджмеддина-Ходжи. Обратный путь лежал через пустыню Кызыл-Кум. Так как надвигалась поздняя осень, всем казакам была куплена теплая одежда и сапоги. Приобрели новых верблюдов, запасы воды, спирта, продуктов. Н. Г. Залесов сообщал в своих воспоминаниях: «Игнатьев весел и доволен, он получил от эмира все, что желал, даже, может быть, более, чем ожидал. Остальное – дело правительства»[99].

Однако члены миссии покидали Бухару не с таким радостным ощущением. Бухара произвела на них неприятное впечатление. Город утопал в грязи, при дворе царили лесть и самообольщение, за малейшие проступки эмир вспарывал животы своим подданным. «Везде муллы и медресе, и это главная причина застоя», – отмечал Залесов[100].

В существующей литературе обычно говорится о заключении Игнатьевым договора с Бухарой. Однако договора подписано не было. Эмир поставил свою подпись на документе, где перечислялись условия России. Сам Игнатьев писал отцу 30 октября 1858 г., что он не заключил формального договора, так как не мог обещать выполнение требований бухарцев (состоявших главным образом в предоставлении различных торговых льгот бухарским купцам в России). «Я вообще того мнения, что мы уже слишком много делаем уступок и льгот всем иностранцам за счет собственных интересов, чтобы еще делать таковые диким среднеазиатским ханам, которые по милости нашей нравственной слабости и снисходительности смеют относиться к нам на каких-то правах равенства», – писал он. Посланник даже не сделал тех уступок, которые были разрешены МИД. В этом сказалось имперское сознание, присущее Игнатьеву. Он гордился тем, что «отличия, мне здесь оказанные, беспримерны в летописях сношений Бухары с европейцами… Я исполнил свой долг неукоснительно и в этих варварских странах не уронил достоинства нашего дорогого и великого отечества»[101]. Как видим, тщеславие и честолюбие Игнатьева совмещались с его патриотическими чувствами, верностью долгу и сознанием величия своей родины, интересы России всегда были у него на первом месте. Однако эти интересы понимались им только как усиление могущества России, в том числе за счет южных соседей. Он считал нормальным неравноправные отношения с народами, еще не приобщенными к европейской цивилизации, что было характерно для большинства политиков и дипломатов того времени.

Обратный путь длился больше месяца. Дорога пролегала большей частью через пески. В пути Игнатьев сдружился со слоном, иногда и ехал на нем. Он кормил слона на привалах, а тот, увидев Игнатьева, всегда кланялся ему и приветствовал ревом. Когда повозки и орудия отряда М. Г. Черняева, встретившего караван у р. Янадарьи, завязали в песках, слон охотно вытаскивал их. 23 ноября 1858 г. караван прибыл к русской границе в форт № 1 на Сырдарье. Здесь была уже глубокая зима. Реку пришлось переходить по льду. Слона и арабских скакунов, полученных в подарок, на зиму оставили в форте с тем, чтобы весной довести их до Самары, а далее по Волге до Твери.

В форте Игнатьев получил повеление Александра II покинуть караван и ехать в Петербург, так как ему давалось новое важное задание – отправиться в Китай. Сдав все документы и оставшиеся деньги (сэкономлено было 25,6 тыс. руб.), Игнатьев оставил миссию на Килевейна, а сам с Залесовым и своими лакеем и поваром отправился налегке в Оренбург. При отъезде Игнатьев собрал всех членов миссии и конвой и обратился к ним с теплыми словами. Он благодарил их за добросовестную службу в течение семи месяцев, за безропотное преодоление трудностей и лишений. Игнатьев подчеркнул, что ни в Хиве, ни в Бухаре не было ни одной жалобы от местных властей и населения на поведение конвоя, сохранявшего к тому же при всех трудностях веселость и бодрый дух. Казаки и солдаты «сохраняли молодецкий вид, достойно представляя русское воинство»[102]. Особые слова благодарности Игнатьев обратил к офицерам, выполнившим громадную работу изыскательского плана в труднейших условиях. Все солдаты и казаки получили от него денежные награды.

Вообще Игнатьев и во время службы в войсках, и в период дипломатической работы всегда тепло относился к солдатам, прислуге и конвою. Он заботился об их питании, одежде, никогда не применял рукоприкладства, был справедлив, но требователен. Благодаря этому он добивался исключительной дисциплины. Каждый подчиненный твердо знал свои обязанности и четко их выполнял. Неразбериха и разгильдяйство были исключены. Характерно, что во время пути и пребывания в Хиве и Бухаре миссия потеряла только одного казака, умершего от лихорадки, и 5 лошадей, а действовала она в труднейших бытовых и климатических условиях.

Возвращение в Оренбург не обошлось без приключений. Ехали в повозке в сопровождении трех верблюдов и двух вожаков-казахов, указывавших дорогу в снежной степи. По пути попали в буран и сбились с дороги. Провожатые, заявив, что «сам шайтан не найдет теперь никакой дороги», скрылись. Путешественники провели бессонную ночь и сильно обморозили руки и лица. Мороз достигал 20° при пронзительном ветре. К счастью, сбежавшие провожатые наткнулись на кочевавший аул и наутро вернулись со свежими верблюдами[103]. 6 декабря Игнатьев прибыл в Оренбург, где его считали уже погибшим. Здесь не обошлось без споров с Катениным. И Игнатьев, и Катенин сходились на том, что надо предпринимать наступательные действия в Средней Азии. Но Игнатьев считал, что весной следует начать экспедицию против Хивы и отсюда уже осваивать водный путь по Амударье к Афганистану и Индии. Катенин же хотел развивать наступление на кокандские крепости Джулек и Туркестан, с тем чтобы удлинить Сырдарьинскую укрепленную линию и угрожать Коканду.

По приезде в Петербург Игнатьев был принят Александром II и доложил ему о результатах миссии. Несмотря на неудачу в Хиве, они были впечатляющими. Достигнуто соглашение с Бухарой, что было важно для укрепления авторитета России среди племен и народов Средней Азии. Это обстоятельство оценил Горчаков, указав в отчете МИД за 1858 г., что в Бухаре, сильнейшем из среднеазиатских ханств, «мы успели утвердить наше влияние на основаниях, которые, по крайней мере, в настоящую минуту кажутся прочными»[104].

Важнейшим итогом экспедиции явилось исследование устья и течения Амударьи до Чарджоу, что составляло примерно 600 верст вверх по реке. Основные изыскания были проведены А. И. Бутаковым и А. Ф. Можайским. Было доказано, что на исследованном участке возможно плавание пароходов.

Посольство добилось более благоприятных условий для российской торговли с Бухарой. В отчете МИД за 1860 г. Горчаков констатировал, что с Бухарой установились хорошие отношения, развивается торговля. «Московские дома продолжали с успехом свои обороты и с некоторого времени стали отправлять русские произведения в Бухару, где оные весьма выгодно сбываются»[105].

Русское правительство получило ценную информацию о политическом и экономическом положении ханств. Так, Игнатьев составил обширную записку о Хивинском ханстве, где содержались сведения о населении, характере правления, правящей верхушке, духовенстве. Подробно сообщалось о состоянии армии (роды войск, командование, финансирование), финансовом состоянии ханства, порядке землепользования, сельскохозяйственных культурах, состоянии скотоводства. Особое внимание Игнатьев обратил на положение торговли. Отмечая полное отсутствие русских предприимчивых купцов, торгующих с Хивой, он рисовал заманчивые перспективы взаимовыгодной торговли: «Без торговли с Россией хивинцы обойтись не могут. Все необходимые товары, как-то: железо, сталь, чугун, медь, юфть, сукна, ситцы, миткаль, коленкор, чалмы, нанка, трико, бумага, сахар и пр. они получают из России»[106]. Игнатьев делал вывод, что следует обратить внимание на вывоз таких товаров из Хивы, как мясо, овчина, верблюжья шерсть, кунжутное масло, а также через Хиву получать афганские товары – пряности, мумие и др. Посланник отмечал, что английский текстиль, продающийся в ханстве, значительно уступает русскому.

Игнатьев считал, что Россия должна усилить свои позиции в ханствах. Эту мысль он всячески подчеркивал в докладе Александру II о результатах работы миссии. На тексте доклада царь наложил резолюцию: «Читал с большим любопытством и удовольствием. Надобно отдать справедливость генерал-майору Игнатьеву, что он действовал умно и ловко и большего достиг, чем мы могли ожидать»[107].

Экспедиция сыграла большую роль в жизни самого Игнатьева. Он был награжден орденом Св. Анны 2-й степени с короной и получил чин генерал-майора. За ним закрепилась репутация энергичного, настойчивого и бесстрашного человека, хорошего организатора и дипломата, что в дальнейшем повлияло на его карьеру.

Определились и взгляды Игнатьева на политику России в Средней Азии. Он считал, что благодаря экспедиции «рассеялся туман, заслонявший ханства от глаз русского правительства, которое, наконец, прозрело и узнало настоящую цену “дипломатических отношений” с хивинскими ханами и Бухарой»[108]. Это означало, что необходим поворот политики в сторону силовых методов, ибо соглашениям с азиатскими правителями верить нельзя.

Посольство, благодаря многочисленности и разносторонности участников, гораздо глубже оценило обстановку в ханствах, чем предшествующие миссии, показало экономическую и военную отсталость ханств, междоусобные раздоры. Это позволяло рассчитывать на эффективность военных мер. Тем более что были получены весомые доказательства проникновения в ханства англичан.

При свидании с Александром II в Петербурге Игнатьев получил поручение составить программу действий России в Средней Азии. 5 января 1859 г. такая программа была им представлена в Азиатский департамент МИД. Она включала 14 пунктов и предусматривала поддержание миролюбивых отношений с бухарским эмиром, предотвращение вмешательства англичан в среднеазиатские дела, развитие торговли со Средней Азией. Намечался ряд мероприятий против Хивы, в том числе поддержание внутренних раздоров в ханстве, междоусобной вражды с Бухарой, стремления казахских и каракалпакских племен, кочующих в северных владениях Хивы, отделиться от нее и перейти в российское подданство. Программа предполагала организацию судоходства по Амударье и устройство там укрепленных станций для русской флотилии. Низовья реки должны были быть весной 1860 г. заняты русскими, как и г. Кунград, где учреждалось русское управление. С целью ослабить Кокандское ханство предлагалось поддерживать стремление к отделению от него Ташкента и Туркестана, которые должны были стать независимыми территориями. Для ограждения торговых караванов намечалось строительство укреплений на Янадарье. Наконец, планировалось занять юго-восточный берег Каспия и подчинить влиянию России туркменские племена, но делать это осторожно, чтобы не осложнить отношения с Персией[109].

При сопротивлении хивинцев этим действиям Игнатьев предлагал «употребить» силу, для чего на пароходах Аральской флотилии должен был быть стрелковый десант. Также в будущем (в 1861 г.) предполагалось присоединить Ташкент и Туркестан к России и соединить Сырдарьинскую и Сибирскую линии.

Таким образом программа Игнатьева соединяла его собственный план и план Катенина. Но последний должен был быть реализован позже, чем план Игнатьева.

Участия в обсуждении своей программы Игнатьев не принимал, так как в марте 1859 г. уехал в Китай. В своих воспоминаниях он сетовал на то, что программа выполнена не была, и винил в этом Катенина, выступавшего против действий России на Амударье. Представляется, что немалую роль в отношении программы сыграл также и МИД, который всегда призывал к осторожности в среднеазиатском вопросе, тем более что весной 1859 г. создалась взрывоопасная обстановка в Европе: осложнение франко-итало-австрийских отношений могло привести к европейской войне. В отчете МИД за 1858 г. (а годовые отчеты Горчаков представлял всегда весной следующего года) перечислен ряд предполагаемых действий в Средней Азии, в том числе усиление Аральской флотилии и постройка укреплений на Янадарье с целью защиты торговых караванов и казахов-земледельцев, которых правительство старалось приучить к оседлости и хлебопашеству[110]. Намечалось также с целью защиты от нападений кокандцев создать укрепленную линию в Западной степи и построить укрепление Пишпек. Предложение Катенина об овладении городами Туркестаном и Ташкентом пока было признано несвоевременным.

Так что программа Игнатьева была отклонена по инициативе МИД, опасавшегося вступления России в военный конфликт в Средней Азии.

В отчете МИД за 1859 г. сообщалось о попытке А. И. Бутакова попасть в Хиву водным путем, но вход в Амударью оказался занесен песком. «Пароходство проблематично», – констатировал отчет[111].

План Игнатьева был частично реализован гораздо позже – во второй половине 60-х – первой половине 70-х гг., когда развернулось наступление российских войск в Средней Азии.

Глава 3

Н. П. Игнатьев в Китае. Заключение Пекинского договора

Отношения России с Китаем носили мирный характер. Оба государства имели совместную границу огромной протяженности – свыше 5 тыс. верст – и вели взаимовыгодную сухопутную торговлю. Дипломатических отношений между ними не было, но в 1715 г. в Пекине была учреждена Русская духовная миссия, фактически выполнявшая функции дипломатического представительства. Русско-китайская граница не была точно определена, так как труднодоступные горные местности и совершенно не исследованные территории, о которых ни русское, ни китайское правительства не имели ясного представления, не были разграничены. Однако Россию пока это не очень волновало, ибо в силу политической и экономической отсталости Китая он не считался возможным врагом. Сохранение Китая как мирного соседа было одной из задач дальневосточной политики России.

После Крымской войны положение изменилось. Еще в 1850 г. в Китае началось мощное крестьянское восстание против усилившегося феодального гнета (восстание тайпинов), продолжавшееся до конца 60-х гг. Восстание подорвало господство Цинской (маньчжурской) династии и ослабило страну. Этим решили воспользоваться Англия и Франция, которые еще в начале 40-х гг. XIX в. вели с Китаем войну в связи с его попыткой пресечь ввоз опиума из английских и французских колоний в Азии.

В 1853 г. Англия предложила Франции и России коллективно вмешаться в дела Китая. Россия отказалась, но по окончании Крымской войны Англия и Франция осуществили свое намерение. Вторая «опиумная» война против Китая длилась почти 4 года (1856–1860 гг.). Продвижение союзников в Китае, а также нападение англо-французского флота на Петропавловск-Камчатский и другие русские населенные пункты в этом регионе вынудили Петербург перебросить русские войска из Забайкалья в низовья Амура, остававшиеся неразграниченными. Китайцы в целом отнеслись к этому спокойно. Одновременно со «сплавами» войск по Амуру осуществлялось и переселение русских в левобережье этой реки и устройство там поселений, что было важно для организации сообщения войск и укрепленных пунктов в Приамурье с внутренними областями России. Российское правительство, чтобы официально закрепить левобережье Амура за Россией, а также Приморский край, где были уже основаны морские базы, решило начать с китайцами переговоры о разграничении. Петербург рассчитывал включить Приамурье и Приморье в состав России. Это давало выход к Тихому океану, способствовало бы развитию морской торговли со странами Дальнего Востока и США и укрепляло безопасность российских дальневосточных владений. В отчете МИД за 1858 г. Горчаков указывал, что ввиду обострения политического положения в Китае Россия не может выжидать, ее политика на Дальнем Востоке должна измениться. Необходимо назначение дипломатического агента в Пекин и получение права сноситься с Китаем не только через Монголию, а и морским путем. Главный вопрос, подчеркивал министр, это вопрос о разграничении между Россией и Китаем. Все левобережье Амура должно принадлежать России, а правобережье – до залива Де-Кастри[112]. Переговоры с Китаем о разграничении были поручены восточносибирскому генерал-губернатору Н. Н. Муравьеву-Амурскому и вице-адмиралу Е. В. Путятину.

Муравьев, ведший переговоры с пограничными китайскими властями в Приамурье, 16 (28) мая 1858 г. заключил в г. Айгуне договор, согласно которому левобережье Амура отходило к России, а правый берег от впадения в Амур р. Уссури и до моря оставался неразграниченным и признавался находящимся в совместном владении обоих государств до определения границ. Айгуньский договор укрепил позиции России на Дальнем Востоке и открыл дальнейший путь к урегулированию спорных пограничных вопросов.

Начало войны Англии и Франции с Китаем заставило Россию активизировать свои действия. В 1857 г. в Пекин был послан Е. В. Путятин. В отличие от Муравьева, контактирующего с местными властями, он являлся официальным российским посланником и выступал в качестве наблюдателя за происходившими в Китае событиями. Путятин имел поручение предложить китайскому правительству безвозмездно 10 тыс. ружей, 50 пушек и помощь русских офицеров-инструкторов, ибо Россия не была заинтересована в ослаблении Китая и усилении его зависимости от европейских стран. В инструкции МИД Путятину предписывалось провести с цинским правительством в мирном и доброжелательном духе переговоры о признании за Россией левобережья Амура, получении русской торговлей права благоприятствования, установлении регулярных дипломатических сношений. Особо подчеркивалось, что Россия не принимает участия в военных действиях против Китая, и предписывалось уклоняться от всех предложений англо-французов в этом плане. Россия присоединяется к союзникам только в вопросах, «общих всем просвещенным нациям, каковы: установление правильных дипломатических сношений с пекинским двором, отстранение стеснительных мер, коим подчинена торговля иностранцев, и обеспечение свободы вероисповедания для христиан»[113].

Пекин первоначально отказался принять Путятина, но, когда эскадра союзников появилась в Чжилийском заливе, обратился к нему с просьбой о посредничестве. 1 (13) июня 1858 г. Путятин подписал в Тяньцзине другой русско-китайский договор с цинским правительством, оценившим посреднические усилия русского представителя. Договор подтверждал дружественные отношения между обеими странами, гарантировал личную безопасность их подданных в Китае и России, разрешал приезд в Пекин временных российских посланников и назначение российских консулов в открытые для России порты, куда могли заходить русские суда. Получала существенные привилегии русская торговля. Специальная статья предусматривала начало работ по исследованию приграничной местности и установлению российско-китайской границы. Охватывая широкий круг вопросов русско-китайских отношений, договор таким образом в самой общей форме трактовал пограничные сюжеты: Пекин не хотел связывать себя конкретными обязательствами, рассчитывая на возможное изменение ситуации в будущем.

Подписав тогда же мирные договоры с Англией, Францией и США в Тяньцзине, Пекин избавился от угрозы оккупации и решил пересмотреть Айгуньский договор. Пограничным чиновникам было предписано бойкотировать какое-либо разграничение. Между тем Муравьев принимал энергичные меры по заселению левобережья Амура. 4 июня 1858 г. был основан г. Благовещенск, по Амуру возникали новые военные посты, положившие начало селениям и городам. Для закрепления в Приамурье желательно было включить в состав России и Уссурийский край с его гаванями. Это позволило бы держать русский флот в Тихом океане и обеспечить безопасность русских владений на Дальнем Востоке.

Петербург добивался скорейшей ратификации Тяньцзиньского и Айгуньского договоров китайским правительством, действовать в этом направлении было пока поручено приставу Русской духовной миссии в Пекине П. Н. Перовскому, но было решено послать в Китай нового дипломатического агента. Правительство, кроме того, беспокоили внутренние неурядицы в Китае.

Своим назначением Игнатьев был во многом обязан Е. В. Путятину, с которым вместе работал в Лондоне (Путятин был там российским военно-морским агентом). 21 февраля 1859 г. Александр II писал брату великому князю Константину Николаевичу: «Молодой Игнатьев, столь успешно совершивший поездку в Хиву и Бухару, отправляется на днях в Китай дипломатическим лицом, но последние известия из Пекина не совсем удовлетворительны. Со времени подписания путятинского трактата китайцы стали к нам недоверчивее, а между тем внутренние смуты усиливаются, так что должно опасаться совершенного распадения Китайской империи»[114]. Распад Китая не устраивал Россию, так как частями империи могли завладеть ставленники англо-французов.

Промолчав восемь месяцев, Пекин заявил русскому правительству об отказе от ратификации Айгуньского договора (ратификации Тяньцзиньского трактата Перовскому удалось добиться). Было сказано, что утверждение китайским императором договора являлось ошибочным, так как пограничные власти не имели права его подписывать, и вообще Китай соглашался только на признание за Россией левобережья Амура и портов морского побережья. Позднее стали утверждать, что «уступка» земель на левом берегу реки является временной. Об Уссурийском крае якобы и речи не было.

14 января 1859 г. МИД писал Муравьеву-Амурскому о том, что пребывание в Пекине русского дипломатического агента признано необходимым и что правительство хотя и поставлено в затруднение обещанием Путятина богдыхану прислать оружие и офицеров-инструкторов, но не может его не исполнить[115]. Пушки было решено перевезти морским путем, а ружья – из Верхнеудинска – через Монголию. Начальником офицеров-инструкторов назначался Игнатьев, он же временно должен был исполнять обязанности дипломатического агента в Пекине, сменив Перовского. Игнатьеву было положено 6 тыс. руб. дополнительно к годовому генеральскому окладу и 4 тыс. выдано подъемных на проезд до Кяхты[116].

Военное министерство направило с Игнатьевым офицеров разного рода оружия – капитана Л. Ф. Баллюзека (артиллериста), штабс-капитана И. А. Зейферта (по стрелковой части), инструктора по горному делу, сапера, инструктора по отливке пушек и др[117]. Однако цинское правительство официально отказалось от приема инструкторов, которые уже выехали в Китай. Их пришлось вернуть с дороги обратно, кроме Баллюзека и Зейферта, направленных в распоряжение Муравьева в Иркутск.

Игнатьев был снабжен полномочием вступать в переговоры по всем делам и вопросам с пекинским правительством и подписывать все условия и договоры, а также обменивать ратификации договоров, которые будут заключены. Перед отъездом он получил обширную инструкцию МИД (от 17 февраля 1859 г.), которая предписывала ему добиваться ратификации договоров и окончательного разграничения с признанием за Россией земли от р. Уссури до моря; возобновления права русским торговым караванам ходить в Пекин через Монголию и учреждения русских торговых факторий в Калгане, Кашгаре, Кульдже и Чугучаке; устройства почтового сообщения Кяхта – Пекин. В инструкции затрагивался также вопрос о позиции России в случае распада Китайской империи вследствие ударов тайпинов и европейского вмешательства в дела страны. Хотя МИД считал такой распад сомнительным, но все же не исключал его. МИД предполагал, что раньше всех от Китая могут отколоться окраинные земли, населенные не китайцами, – Монголия, Маньчжурия, Джунгария и Кашгар. Эти территории имели общую границу с Россией, стремившейся давно распространить на них свое влияние. Инструкция гласила: надо стараться приобрести как можно больше влияния на эти владения «и в случае добровольного желания самих владетелей решиться принять их под наше покровительство»[118].

Предпочтительнее для России, указывала инструкция, сохранение маньчжурской династии Цинов. В случае воцарения династии Минов, ранее правившей в Китае, Игнатьеву предписывалось вступить в сношения с новым правительством. «Имейте однако в виду, что ни в каком случае мы не можем защищать интересы маньчжуров в Китае вооруженною рукою». В заключении инструкции содержались советы следовать примеру представителей западных держав в отношении соблюдения этикета при пекинском дворе, но встать в независимое положение и исключить влияние англо-французов в вопросах русско-китайского разграничения и торговли: «Вы употребите все усилия, чтобы в этом случае отклонить всякое постороннее вмешательство». Давался только совет действовать заодно с представителем США, интересы которых «способствуют нашим пограничным и торговым интересам»[119].

Игнатьеву было предписано действовать мирными средствами. «Сила вряд ли принесла бы нам успех», – писал Горчаков в отчете МИД за 1859 г.[120]

Игнатьев выехал из Петербурга 6 марта 1859 г. в сопровождении врача Пекарского и своего камердинера Дмитрия Скачкова, бывшего с ним и в Средней Азии, очень преданного ему человека. 17 марта Горчаков направил письмо в Верховный совет Китая, где сообщал о направлении в Пекин Игнатьева как уполномоченного вести переговоры о разграничении согласно ст. 2 Тяньцзиньского трактата[121]. Одновременно была приостановлена отправка ружей и пушек в Китай.

Основным источником, повествующим подробно о поездке и пребывании Игнатьева в Китае, служат его обширные записки – «Материалы, относящиеся до пребывания в Китае Н. П. Игнатьева в 1859–1860 гг.» (СПб., 1895) и «Отчетная записка, поданная в Азиатский департамент в январе 1861 г. генерал-адъютантом Н. П. Игнатьевым, о дипломатических сношениях его во время пребывания в Китае в 1860 г.» (СПб., 1895). По сути дела, это подробные воспоминания, включающие тексты различных служебных документов, писем Игнатьева отцу и другим лицам. Обе «Записки» послужили основой немногочисленных работ о миссии в Пекин. Так, еще в 1902 г. был издан обширный труд А. О. Буксгевдена, носящий компилятивный характер. Кратким изложением записок является и статья дипломата К. А. Губастова, в начале XX в. бывшего товарищем министра иностранных дел[122]. Позднее записки Игнатьева использовались как источник в работах советских исследователей А. Л. Нарочницкого, С. Н. Повальникова, А. Н. Хохлова и др., в популярном очерке О. В. Игнатьева[123]. А. Н. Хохлов указывает, что записки написаны Игнатьевым в 60-х гг. XIX в.[124] Однако явный мемуарный характер этих источников, включение в них как официальных, так и личных документов, наконец, свидетельство журналиста С. Ф. Шарапова о том, что в 90-х гг. Игнатьев работал над воспоминаниями о Китае[125], заставляют предполагать, что воспоминания эти написаны именно в 90-х гг. и тогда же изданы. Подлинники их хранятся в личном фонде Игнатьева в ГАРФ, а не в АВПРИ, где они должны были бы быть, если были бы официальными отчетами. Да и сам объем этих записок (свыше 600 стр.) исключает мысль о том, что это отчеты.

Игнатьев ехал в Китай через Сибирь. Время было выбрано неудачно – начиналась весенняя распутица. Реки Обь и Енисей пришлось переходить пешком по льдинам. «Бросая повозки, покупая то сани, то тарантасы, ломавшиеся чуть ли не на каждой станции, он вынужден был, наконец, в 200 верстах от Иркутска совершенно отказаться от езды в своей повозке и, разбросав по пути свои вещи и прислугу, пересесть на простую перекладную, в которой он и домчался 4 апреля в 1^1/2 часа ночи до Иркутска»[126].

В Иркутске Игнатьев более подробно ознакомился с положением дел в Китае, в чем проявил завидный энтузиазм. Н. Н. Муравьев был в восторге от энергичного молодого офицера и считал, что лучшего выбора для посылки в Китай русского представителя сделать нельзя. В честь Игнатьева городом был дан обед, на котором присутствовали и ссыльные, в том числе М. А. Бакунин, М. В. Петрашевский, Н. А. Спешнев и другие. Как вспоминает Игнатьев, Бакунин особенно пришелся ему по душе. Он «выражался в самом патриотическом смысле, мечтая о славе и величии России, о разрушении Австрии, о торжестве славянского возрождения под скипетром русского царя, которому он выражал величайшую признательность за готовившееся освобождение крестьян»[127]. Эти настроения, характерные для Бакунина начала 60-х гг., разделял и сам Игнатьев. В свою очередь, Бакунин был в восторге от Игнатьева. В письме к Герцену он так характеризовал его: «Это молодой человек лет 30-ти, вполне симпатичный и по высказываниям, мыслям и чувствам, и по всему существу своему, смелый, решительный и энергичный и в высшей степени способный. Он в меру честолюбив, но благородно горячий патриот, требующий в России реформ демократических и вовне – политики славянской. Вот с такими-то людьми не худо бы вам войти в постоянные отношения, они не резонерствуют, мало пишут, но – редкая вещь в России – много делают»[128]. Бакунин, конечно, идеализировал Игнатьева, приписывая ему демократические взгляды, но не ошибся в его человеческих качествах.

Игнатьев обещал выполнить просьбу Бакунина ходатайствовать перед Александром II о помиловании и разрешении жить в родовом имении в Тверской губернии вместе с братьями. Он передал эту просьбу в Петербург, где отнеслись к ней благосклонно, но Бакунин в 1861 г. бежал из Иркутска.

Пробыв несколько дней в Иркутске, Игнатьев вместе с Муравьевым выехали в Кяхту. При переезде через Байкал по потрескавшемуся льду оба чуть не утонули. В Верхнеудинске осмотрели предназначенные для китайцев ружья, прибывшие из Ижевского завода. Игнатьев убедился, что Забайкальское казачье войско, вооруженное допотопными ружьями, не смогло бы противостоять китайцам, если бы они вздумали использовать посылаемое им оружие против России. Он посчитал, что передача ружей китайцам нецелесообразна, и решил оттянуть ее. Поэтому отказ самих китайцев принять оружие был встречен им с облегчением.

Прибыв 19 апреля 1859 г. в Кяхту, на русско-китайскую границу, Игнатьев стал ожидать разрешения китайских властей на въезд в Китай. Пекин, отказавшись от оружия, решил, что прибытие российского посланника бесполезно, и медлил с разрешением. Китайцы опасались, что Россия питает в отношении их страны такие же агрессивные намерения, что и европейцы. После почти месячного ожидания Игнатьев все же получил разрешение на приезд в Пекин. Не дождавшись присылки ему официальных полномочий из МИД с указанием его статуса (Игнатьев пока числился начальником группы офицеров-инструкторов), он сразу же выехал. При отъезде в Кяхте были устроены торжественные проводы на самой границе, чтобы показать китайцам значение направляемой к ним персоны. «Предшествуемый войском и духовенством и сопровождаемый всеми местными властями и чиновниками в мундирах, всем купечеством, дамами и почти всем народонаселением троицкосавским и кяхтинским, под звук колоколов и гром пушечного салюта конной батареи Игнатьев направился пешком к китайской границе». Перейдя через границу, где был совершен молебен, Игнатьев сел в коляску, сопровождаемый конвоем в 300 казаков (почти все кяхтинское войско). «Все это делалось для произведения впечатления на китайцев и для приучения их к мысли, что мы можем переходить границу беспрепятственно и не обязаны подчиняться строгим правилам маньчжурских властей, вынужденных безмолвствовать перед нами», – писал Игнатьев[129]. Однако если этот эффектный маневр произвел впечатление на местные власти в Монголии, то в Пекине Игнатьева ждал иной прием. 1 июня 1859 г. Игнатьев писал Ковалевскому, что при выезде из Монголии внимание к нему прекратилось. В Пекине же, куда он прибыл 15 июня, власти потребовали, чтобы он не въезжал в город в парадных носилках подобно самым важным сановникам. Игнатьев все-таки сел в носилки и проехал так через весь город, сопровождаемый членами миссии и конвоем. Остановился он в южном подворье Русской духовной миссии, которое стало его резиденцией.

В составе посольства Игнатьева были его заместитель Баллюзек, переводчик Татаринов, секретарь Вольф, переводчик с монгольского языка Вамбуев и пять конвойных казаков.

В связи с отказом китайцев принять оружие и инструкторов задачи миссии Игнатьева несколько изменились. Как значилось в письме МИД западносибирскому губернатору Венцелю, «мы более всего должны заботиться об устранении войны западных держав с Китаем, которая без сомнения повела бы к поражению и ослаблению последнего и к приобретению большого влияния Англии. Этим соображением необходимо руководствоваться и уполномоченному нашему». Он должен не соглашаться возвращаться в Кяхту, а оставаться в Пекине или отправиться в один из приморских городов, «если увидит, что пребывание его в Китае может принести пользу правительству богдыхана»[130]. Упор делался, таким образом, на политические задачи – разграничение и ратификация Айгуньского договора, наблюдение за действиями союзников в Китае, усиление там позиций России. Для молодого и неопытного дипломата, каким был Игнатьев, это было сложной задачей. Игнатьев понимал это и опасался, что после успеха в Средней Азии неудача в Китае может погубить его карьеру. Он нервничал, когда переговоры затянулись, часто впадал в отчаяние. На следующий же день после приезда в Пекин 16 июня 1859 г. Игнатьев послал в Верховный совет Китая извещение о своем прибытии для дальнейших переговоров вместо Перовского. Последний 18 июня покинул Пекин. Уполномоченными для ведения переговоров с китайской стороны были назначены высшие сановники Су-Шунь и Жуй-Чань. Первый, родственник императора, пользовался неограниченным влиянием и, как характеризует его Игнатьев, был «очень бойкий, решительный, вспыльчивый самодур, избалованный подобострастием окружающих», враждебно относившийся ко всем иностранцам, особенно к русским. Второй – угрюмый и степенный делец – придерживался более рациональных взглядов, но был в полном подчинении у первого. Игнатьев потребовал, чтобы переговоры велись в его резиденции в южном подворье. Так как помещение состояло всего из трех комнат, то он приказал расширить его, привести в порядок, построить специальную кухню (серебряный сервиз и столовое белье он привез с собой), чтобы достойно принять уполномоченных. Игнатьев не хотел ударить лицом в грязь перед китайцами и прежде всего заботился о престиже России. Положение российского агента было трудным: он обладал скудными средствами, не имел источников информации и рассматривался китайцами как представитель враждебной державы, стремящейся отхватить кусок китайской территории. Кроме того, из-за дальности расстояния и отсутствия телеграфа сообщения Игнатьева достигали Петербурга через 2–3 месяца, соответственно дело обстояло и с ответами.

Начав переговоры о разграничении, Игнатьев твердо стоял на том, что левобережье Амура принадлежит России, и вскоре добился того, что китайцы согласились с этим. Что касается разграничения в Приморье, то уполномоченные наотрез отказались даже обсуждать русские предложения. В Пекине заявили, что сначала надо исследовать местность, а потом уже вести переговоры. Отказались они также и от назначения российских консулов в те города, которые предложила Россия (Кашгар, Калган и др.). Первое свидание с китайскими уполномоченными закончилось взаимными угрозами. Китайцы заявляли, что не уступят без войны землю, которую они считали своей (хотя там практически не было китайского населения). Игнатьев же ссылался на мощь России, которая может нанести решительный удар Китаю.

Упрямство китайцев несколько поколебало уверенность Игнатьева. 26 июня он сообщал отцу: «Не буду писать ни одной строки о всем вышесказанном в Министерство иностранных дел, зная преобладающий розовый цвет в правительственных учреждениях. Никто бы не сочувствовал мне»[131]. Однако подробное донесение в МИД им было все же отправлено. Ковалевский, получив его, говорил Горчакову: «Я вовсе не вижу дела в таком черном свете, как представляет Игнатьев». Александр II наложил на соответствующий доклад министра резолюцию: «А я, со своей стороны, ничего хорошего не предвижу»[132]. Тогда же Ковалевский в частном письме ободрял Игнатьева: «Восток, дорогой генерал, это школа терпения, эта пословица стара, как мир». Он призывал его не огорчаться в связи с первыми неудачами и не видел смысла в его отъезде. Ковалевский предложил говорить с китайцами не о заключении нового договора, а «всего лишь» о добавочных статьях к Тяньцзиньскому трактату и надеялся, что поражение китайцев в войне с союзниками (а она вновь началась после отказа Пекина ратифицировать заключенные с Англией, Францией и США договоры в Тяньцзине) смягчит их позицию. Он сообщал также Игнатьеву, что его титул – чрезвычайный посланник[133].

В таком же духе уже официальной депешей отвечал Игнатьеву Горчаков (от 5 сентября 1859 г.). Он предлагал сделать в переговорах главный упор на вопросах разграничения, отставив на второй план проблемы торговли. Министр резонно предполагал, что Игнатьеву предстоит, быть может, выполнить посредническую функцию между китайцами и союзниками, подобно Путятину, поэтому следует внимательно наблюдать за событиями и в случае, если европейские представители предложат посредничество, отправиться в тот приморский пункт, где будут вестись переговоры[134].

Тем временем Игнатьев продолжал переговоры. Надменное поведение китайских уполномоченных усилилось после поражения, нанесенного в конце июня 1859 г. англо-французской эскадре, пытавшейся войти в устье р. Байхэ, огнем береговых китайских батарей форта Дагу. Эскадра вернулась в Шанхай, а китайцы начали усиленно строить укрепления.

В то же время русские офицеры, не дожидаясь китайских чиновников, по приказу Н. Н. Муравьева проводили исследование правого берега р. Уссури, ее верховьев и пути от них к морскому побережью, намечая контуры новой границы. К. Ф. Будогосским была составлена подробная карта границы, которую Муравьев направил Игнатьеву для утверждения китайским правительством. Граница по этой карте устанавливалась по течению р. Уссури до ее верховьев, далее по горному хребту и р. Тюмень-Ула (ныне р. Туманган). Муравьев сообщил, что на этой территории нет коренного китайского населения и поэтому Китай не может на нее претендовать. Но вполне возможно, что Англия займет морские гавани и оттуда «будет иметь прямое влияние на Маньчжурию… а также на Уссури и, следовательно, на самый Амур»[135]. Муравьев торопил Игнатьева с решением вопроса. Однако китайские уполномоченные отказывались обсуждать вопросы разграничения. Муравьев, как сторонник силовых методов, решил даже поставить батареи у Айгуна и занять устье р. Сунгари. Игнатьев же считал, что более важным является предотвращение занятия англичанами южных гаваней, и советовал Муравьеву в первую очередь до появления английских судов близ берега Маньчжурии занять все главнейшие гавани русскими военными постами и водрузить там русский флаг, поставив китайцев перед фактом[136]. Это предложение было одобрено всегда осторожным А. М. Горчаковым, который предписывал 13 октября 1859 г. Муравьеву в случае отказа китайцев от разграничения занять границу русскими войсками, а порты Маньчжурии – судами и направить в распоряжение Игнатьева на случай его отъезда в устье р. Байхэ корабль[137]. Больше всего министр боялся усиления Англии в Китае. Предложение Муравьева занять южную часть Сахалина Горчаков, однако, отклонил. Игнатьеву же министр советовал выжидать более благоприятных обстоятельств и вести переговоры, но так, чтобы англичане и французы не узнали об их ходе и условиях, а в целом действовать согласно обстоятельствам и «собственному благоразумию»[138]. Передав китайским уполномоченным «Проект добавочных статей к прежним трактатам», в которых содержались условия по разграничению в Приморье и в Западном Китае, предложения по устройству консульств в Монголии, Маньчжурии и Кашгаре, а также русской почты через Монголию и др., Игнатьев снова получил отрицательный ответ, теперь уже в письменной форме, сопровождаемый воинственными угрозами. «Боюсь, что меня отсюда выгонят либо запрут в Пекине», – писал он отцу[139]. Он завязал переписку с Верховным советом Китая, жалуясь на резкость и грубость Су-Шуня. Тем временем Игнатьев сблизился с американским посланником Уордом, который добился ратификации китайско-американского Тяньцзиньского договора, и дал Уорду много полезных советов относительно китайских дел. К содействию русского посланника стали прибегать и другие европейцы, в частности, католические миссионеры: после победы над англо-французской эскадрой китайские власти начали гонения на католиков. В свою очередь, Игнатьев использовал связи миссионеров для сношения с русскими судами в китайских портах. Вынужденные покинуть Пекин, католические миссионеры передали на хранение в Русскую духовную миссию богатую иезуитскую библиотеку. Игнатьев, имевший много свободного времени, изучал ее. Он редко покидал миссию, выезжая только в северное подворье и на загородное португальское католическое кладбище, находившееся под охраной Русской миссии.

Постепенно Игнатьев все больше укреплялся в мысли о важности для России незамерзающих портов близ Кореи (как баз Тихоокеанской эскадры) – бухты Посьета, залива Петра Великого и других. Ведь устье Амура замерзало почти на полгода. Он даже направил соответствующее донесение главе морского ведомства – великому князю Константину Николаевичу. Горчаков хотя и разделял эту мысль, но колебался, так как эти гавани не упоминались ни в каких договорах и вести переговоры с китайцами об этом не было оснований[140]. МИД, видимо, не имел пока твердой позиции в вопросе о занятии Приморья, давая противоречивые указания Муравьеву и Игнатьеву и выжидая дальнейшего хода событий.

Для Игнатьева уже не было сомнений в том, что переговоры провалились и что «теперь без решительных действий, которые бы проучили и образумили маньчжурское правительство, ничего от него не добьешься дипломатическим путем»[141]. Переговоры вылились в крючкотворную переписку с Верховным советом Китая.

С начала августа Игнатьев перешел к другой тактике: он держался хладнокровно и вежливо и настойчиво повторял свои требования и аргументы, чем выводил из себя вспыльчивого Су-Шуня. Последний, не выдержав, бросил как-то текст Тяньцзиньского договора на стол, заявив, что эта бумага не имеет никакого значения. Это дало основание посланнику подать жалобу на уполномоченных в Верховный совет, обвинив их в неуспехе переговоров. В ответе Совета признавались права России на левобережье Амура и морскую торговлю в семи открытых для нее портах. Утверждалось, что разграничение надо проводить не в Пекине, а на месте, для чего в Приморье посланы китайские чиновники. Но Уссурийский край не может быть уступлен России. Не ограничившись этим, Игнатьев еще два раза обращался в Совет с жалобами на уполномоченных. Китайцы, обеспокоенные настойчивостью посланника, решили избавиться от него и предложили самому выехать на Уссури для разграничения. Однако со временем они поняли, что Игнатьева не так легко выжить, и оставили его в покое. Дело затягивалось, а Игнатьеву надо было завершить переговоры до приезда в Пекин английского и французского посланников, которые на юге Китая готовили новую военную экспедицию.

Между делами Игнатьев занимался работой духовной миссии. При его участии было открыто женское православное училище (мужское было создано ранее). Миссия несколько активизировала свою деятельность. Со дня приезда Игнатьева до весны 1860 г. приняло крещение 70 человек. Основную паству составляли так называемые китайцы-албазинцы. Постепенно Игнатьев наладил через них сбор информации о положении в столице. Общался он и с другими китайцами. Отцу Игнатьев писал: «Честность и вежливость пекинского населения сравнительно с простым народом европейских столиц поражает меня»[142].

Так как переговоры практически прекратились, Игнатьеву оставалось только ждать возобновления военных действий и надеяться на предложение ему посредничества. На это очень рассчитывали и в Петербурге. «Я понял, – писал он отцу, – что МИД не решится ни на какие энергичные действия, и присмирел». Действительно, ввязываться в военный конфликт с Китаем Петербург не хотел. Китайцы, кроме того, угрожали пожаловаться союзникам на требования России. Вряд ли России тогда удалось бы осуществить свои замыслы. Ведь ни в Айгуньском, ни в Тяньцзиньском трактатах, заключенных с Китаем, не говорилось о ее правах на Приморье, речь шла только о разграничении. И Игнатьеву поэтому было чрезвычайно трудно действовать. Он оперировал такими аргументами, как многовековые добрососедские отношения между обеими странами, взаимовыгодная торговля, опасность со стороны европейских стран (в частности, возможное занятие южных портов в Приморье англичанами), говорил, что на основании Айгуньского договора уже созданы русские военные посты в Уссурийском крае и т. д., но уполномоченные не принимали никаких доводов.

В процессе многомесячных переговоров Игнатьев пришел к мысли, что российское правительство напрасно считает Китай дружественной страной. Он допускал вероятность того, что «при безоружном состоянии Сибири и возможном пробуждении Китая, при успехах в Пекине враждебной нам европейской интриги» Китай может представлять серьезную угрозу для России[143]. Впрочем, такие настроения были характерны для значительной части политических и общественных кругов России вплоть до середины 90-х гг. XIX в., когда на политическую арену на Дальнем Востоке выдвинулась агрессивная Япония, нанесшая Китаю сокрушительное поражение в войне 1894–1895 гг. Игнатьеву оставалось только ждать начала возобновления военных действий союзников. На все его письма в Верховный совет Китая давались отрицательные ответы. 1 февраля 1860 г. Игнатьев писал отцу: «Мы здесь ничего не добьемся до прихода англичан… Целесообразнее уехать в Тяньцзинь и явиться сюда вместе с европейцами, как Путятин»[144]. В свою очередь, П. Н. Игнатьев сообщил сыну, что в Петербурге уже не ожидают успехов от его посольства.

Игнатьев стал добиваться от Петербурга, чтобы в Чжилийский залив прислали для него судно, на котором он мог бы ожидать начала военных действий, с тем чтобы вернуться в Пекин вместе с союзниками. Он намечал тактику отношений с англо-французами, которая должна была, по его мнению, заключаться в том, чтобы побуждать их к суровым действиям в отношении китайцев. «Для ограждения наших интересов, – писал он своему непосредственному начальнику генерал-квартирмейстеру Главного штаба барону В. К. Ливену 26 февраля 1860 г., – желательнее, чтобы союзники были как можно менее сговорчивыми и оставались бы непреклонными в своих требованиях, дабы принудить китайцев просить нашей помощи, советов и нас слушаться»[145]. Теперь, когда были созданы посты и поселения в Уссурийском крае, а многие гавани заняты русскими судами, можно было не бояться англичан, а также, полагал Игнатьев, и не прибегать к содействию американского посланника: США преследуют свои коммерческие интересы и равнодушны к российским. Это мнение Игнатьева было не совсем верным. Политические задачи США на Дальнем Востоке были очевидны, но пока что американцы держались в тени европейцев, не обнаруживая чересчур своих экспансионистских целей. Тем не менее Игнатьев не порывал связей с американским представителем в Китае Уордом и при случае даже оказывал США услуги. Так, он достал тайным образом секретный мемуар китайского правительства о намерении предоставить американцам во исполнение китайско-американского Тяньцзиньского договора 1858 г. порты на о. Формоза (Тайвань) для торговли. Документ был переслан в Петербург и там вручен товарищем министра иностранных дел И. М. Толстым посланнику США Пиккенсу. Американцы, как и русские, были заинтересованы в стабилизации положения в Китае, считая ее залогом успеха своих коммерческих дел[146].

Наконец, Петербург распорядился, чтобы весной 1860 г. в Чжилийский залив за Игнатьевым пришел русский пароход. Но Верховный совет Китая запретил посланнику сноситься с пароходом. Через благонадежного католика Игнатьев отправил командующему Тихоокеанской эскадрой И. Ф. Лихачеву письмо, в котором просил ускорить прибытие парохода и советовал скорее занять гавань Посьета, что последний и сделал. 30 апреля 1860 г. пароход прибыл в Чжилийский залив. Пребывание Игнатьева далее в Пекине делалось бессмысленным. Переговоры прекратились; китайцы готовились к военным действиям и требовали, чтобы российский представитель либо покинул Пекин, но сухим путем – через Монголию, либо оставался в городе, но ни в коем случае не появлялся в заливе и не переходил на русский корабль. Они пытались не допустить сношений Игнатьева с союзниками. Игнатьев же, таким образом, мог лишиться последнего шанса влиять на события и использовать их в интересах России. В начале мая он получил из Петербурга известие о том, что в своих сношениях с европейскими представителями он должен официально именоваться посланником, то есть быть с ними на равных. Российский МИД уже известил союзников о переходе Игнатьева на российскую эскадру. В ответ на очередное запрещение о выезде из Пекина посланник заявил Верховному совету Китая, что имеет соответствующее повеление своего государя и выполнит его, чего бы это ему ни стоило. Китайцы вынуждены были дать понять косвенно, что не будут препятствовать отъезду Игнатьева из Пекина, но сами удвоили стражу у южного подворья и выездных ворот из города.

Отослав последнее письмо в Верховный совет Китая, где содержалось требование утвердить обозначенные на карте Будогосского границы (тем более что линия Уссури – оз. Ханка уже была занята русскими войсками), а также говорилось о согласии России признать права местного населения на занимаемые им земли, Игнатьев 16 мая тайно выехал из Пекина. Чтобы без помехи миновать городские ворота, был совершен следующий маневр: парадные носилки, в которых якобы сидел посланник, были пустыми. Оси двух повозок с остальными членами посольства были подпилены. В воротах они сломались, и повозки застряли. Пользуясь суматохой, Игнатьев верхом на лошади, не узнанный стражей, проехал ворота.

Остававшемуся в Пекине главе Русской духовной миссии архимандриту Гурию Игнатьев поручил исподволь готовить китайцев к идее о русском посредничестве и возвращении посланника для продолжения переговоров. 20 мая Игнатьев прибыл в залив и пересел на транспорт «Японец», а затем – на корвет «Джигит», на котором 1 июня прибыл в Шанхай. Здесь уже было несколько судов русской эскадры.

В Шанхае Игнатьев остановился в доме российского консула американского подданного Херда, где жил и Уорд. Это значительно облегчило его знакомство с европейскими представителями. В Шанхае находились командующие англо-французскими войсками генералы Хоп Грант и Монтобан, а также английский посланник в Китае Брюс. Им и направил Игнатьев циркуляр о задачах своего пребывания в англо-французском лагере, заключавшихся в наблюдении за событиями и оказании дипломатического содействия «для ускорения развязки нынешних затруднений». Главной же целью, о которой в циркуляре сказано не было, являлось посредничество между китайцами и европейцами в заключении мира. Союзникам Игнатьев заявил, что все спорные вопросы с Китаем им урегулированы, Россия получила Приамурье и Приморье, следовательно, может являться беспристрастным свидетелем грядущего столкновения англо-французов с китайцами. Задачей Игнатьева было усилить неприязнь союзников к китайцам и убедить их в бесполезности мирных переговоров, которые были невыгодны России. Вторая задача заключалась в предотвращении вмешательства в китайско-русские дела, чего особенно боялся Петербург. Обе эти задачи были им реализованы. Пришлось для этого прибегать к хитростям, неправде и другим подобным методам. Но Игнатьев был из тех людей, которые считали, что цель оправдывает средства. Так, он представил европейцам свой выезд из Пекина как протест против поведения китайского правительства в отношении действий союзников, чем расположил их к себе.

Вскоре после приезда Игнатьева в Шанхай прибыли новый английский посланник лорд Элджин и французский – барон Гро. С обоими Игнатьев установил хорошие отношения, но особенно сблизился с Гро.

Как известно, конец 50-х – начало 60-х гг. XIX в. были временем русско-французского сближения. В 1859 г. был заключен секретный русско-французский договор. Отношения же России с Англией были напряженными. При встрече с Игнатьевым Гро это подчеркнул, заявив: «Наши правительства значительно сблизились и желали бы не расходиться на Востоке»[147]. Чтобы посеять рознь между англичанином и французом, Игнатьев доверительно сообщил Гро, что китайцы недовольны главным образом англичанами, а к французам даже расположены, считая, что последние не приняли участия в сражении при Дагу. Игнатьев при этом просил Гро оградить интересы России от неумеренных настояний англичан и получил благоприятный ответ. Уорду в письме к отцу от 15 июня 1860 г. Игнатьев дал такую характеристику: он – «хороший, добросердечный и образованный человек, но не дипломат. Помощи мне от него никакой ожидать нельзя, в особенности при затруднительных обстоятельствах, в которых “непрошеные посредники” могут находиться. Он только и заботится, как бы поскорее возвратиться в Соединенные Штаты, а о деле (китайско-европейском) ему почти нет дела»[148].

20 июня 1860 г. Игнатьев получил известие о награждении его орденом Св. Владимира 3-й степени за переговоры в Пекине. Хотя они не дали результатов, МИД все-таки оценил старания и страдания российского представителя. Это было некоторым утешением для Игнатьева, чувствовавшего себя брошенным на произвол судьбы. В письмах к отцу он постоянно жаловался на редкие депеши и отсутствие четких указаний из МИД, на то, что ему приходится действовать на свой страх и риск.

Чтобы не сидеть в Шанхае без дела, Игнатьев на фрегате «Светлана» отправился в Японию в Нагасаки, где пробыл четыре дня. Впечатления от посещения Японии у него были самые благоприятные. Особенно поразил его военный паровой флот японцев, построенный по образцу европейских флотов. Из Нагасаки Игнатьев на «Светлане» же направился в Чжилийский залив, куда уже прибыли европейские эскадры с десантом и американский корвет «Хартфорд» с Уордом.

Союзники не были в восторге от пребывания Игнатьева и русской эскадры в Чжилийском заливе (к «Светлане» присоединились корветы «Боярин», «Джигит», «Наездник» и др.), которой командовал Лихачев. Правда, кроме «Светланы», все остальные пароходы были старой конструкции и с неисправными машинами. Для военных действий русская эскадра не годилась, но задача заключалась в демонстрации присутствия русского флота в заливе.

Поскольку англо-французы не были довольны прибытием Игнатьева в залив (они не хотели иметь лишнего свидетеля своей военной операции, успех которой был проблематичен), то Игнатьев в основном общался с Уордом. Последний дал в его честь торжественный обед на борту своего корвета, где Игнатьева принимали со всевозможными почестями и салютом. На корвете был поднят русский флаг, а оркестр исполнил даже гимн «Боже, царя храни». Втайне от союзников Игнатьев и Уорд попытались предложить Пекину свое посредничество в урегулировании китайско-европейского конфликта, но эта попытка была отвергнута Верховным советом Китая[149].

Вскоре Уорд, сознавая свою беспомощность и совершив ряд дипломатических ошибок (например, он вступил в контакт с некоторыми китайскими чиновниками, которые сообщали ему недостоверную информацию. Эти контакты вызвали раздражение англичан), вынужден был отплыть в Шанхай.

18 июля 1860 г. в Чжилийский залив прибыла, наконец, союзная эскадра. Она включала 141 судно, из которых 34 были французскими. Кроме того, в состав эскадры входило 30 транспортов с десантом в 15 тыс. солдат (войска из Индии и Индокитая), 2 тыс. рабочих и 2,5 тыс. прислуги[150]. Помня уроки своего поражения в 1859 г., союзники основательно подготовились к возобновлению военных действий.

Англичане всячески старались унизить российского посланника. Так, при передаче почты на «Светлану», где находился Игнатьев, английский корвет отсалютовал не 17-ю выстрелами, как полагалось посланнику, а 13-ю. Русский корвет не ответил на салют, заявив, что не понимает, к кому он относится. Экипаж выстроился по боевой тревоге. После этого англичане вынуждены были извиниться. С французами, наоборот, Игнатьев стремился поддерживать хорошие отношения. 3 (15) августа 1860 г. в день именин императора Наполеона III русская эскадра подняла французский флаг, все ее корабли были расцвечены флагами, произведен салют 21-м выстрелом. Англичане ограничились подъемом французского флага только на нескольких судах, чем смертельно оскорбили французов. Когда Игнатьев лично прибыл с поздравлением на французский фрегат, он встретил блестящий прием. Французы играли «Боже, царя храни» и подняли русский флаг. Такие, казалось бы, мелкие инциденты играли большую роль. Барон Гро стал исключительно благожелательно относиться к Игнатьеву, а англичане сбавили свой высокомерный тон. Англо-французское соперничество среди командующего состава и дипломатов стало обостряться, чем Игнатьев не без успеха воспользовался.

31 июля (12 августа) союзники высадили десант. Береговые форты Дагу были окружены с севера и отрезаны от Тяньцзиня, а затем подавлены огнем английских канонерок. Последние вошли в р. Байхэ и стали подниматься вверх по течению к Тяньцзиню. Русская эскадра не обладала мелководными судами, и Игнатьев только через несколько дней последовал за союзниками на клипере «Разбойник», с которого сняли часть груза. Присланная ему инструкция МИД предписывала оставаться в заливе и наблюдать за событиями до начала переговоров китайцев с англо-французами, как это было в 1858 г. с Путятиным. Но события приняли другой оборот. Китайцы не обратились к союзникам с просьбой о переговорах и к Игнатьеву о посредничестве, и он не мог оставаться в заливе сторонним наблюдателем. «Я полагал, – писал он, – что при отсутствии русского представителя развязка китайского вопроса может кончиться для нас несравненно хуже, чем в моем присутствии»[151].

Еще до своего отъезда из залива Игнатьев отправил Баллюзека и Татаринова в Тяньцзинь, чтобы подготовить китайцев к возвращению российского посланника и связаться с духовной миссией в Пекине. Тяньцзинь был взят союзным десантом без сопротивления и разграблен. И когда в город прибыл сам Игнатьев, местные власти и население встретили его как заступника. «Замечательно, что жители селений, лежавших по пути на берегах реки, встречали нас как избавителей, как только распознавали судно русское, почитая нас людьми мирными и приязненными к Китаю, и просили покровительства от грабящих и разоряющих их союзников», – писал Игнатьев[152]. Китайцы выносили русским провизию, фрукты и с трудом соглашались брать за это деньги.

Игнатьев понимал, что быстрое заключение мира между китайцами и европейцами исключит его посредничество, на которое он рассчитывал как на якорь спасения. Через руководителя духовной миссии архимандрита Гурия он дал понять китайскому руководству, что, став посредником, он может спасти маньчжурскую династию Цинов и заключить мир на выгодных для китайцев условиях. Но китайцы пока не были готовы к этому. Они рассчитывали на разгром союзнического десанта свежими маньчжурскими войсками.

В то же время Игнатьев старался наладить отношения с англичанами. С Гро он был близок, но справедливо полагал, что на самостоятельность и инициативу француза рассчитывать нечего. Тот, хотя и не любил Элджина, но был у него в полном подчинении. Зная натянутые отношения Элджина и Гро, Игнатьев стремился еще больше обострить их. Противоречия в лагере союзников были ему выгодны. А противоречия эти подчас имели принципиальный характер. Так, англичане рассчитывали в случае победы посадить на престол старую династию Минов, против чего выступали французы.

Находясь в Тяньцзине, Игнатьев оказывал союзникам ценные услуги – знакомил Элджина и Гро с местными условиями, передал французскому командующему генералу Монтобану план Пекина, составленный русским топографом, устроил встречу союзных переводчиков с русским миссионером А. Ф. Поповым, который обрисовал положение в Пекине, и др. Постепенно Элджин стал доверять Игнатьеву, который толковал часто ему о том, что задачи русских и англичан в Китае различны: Англия защищает свои коммерческие интересы, а Россия – пограничные. Следовательно, между ними нет противоречий. Элджин даже поделился с Игнатьевым своим мнением о ненадежности французов, стремящихся якобы взвалить всю тяжесть войны на англичан. В результате Игнатьеву не составило труда внушить Элджину, что пребывание российского посланника в Тяньцзине продиктовано исключительно желанием содействовать союзникам в деле заключения мира.

Получив от Игнатьева донесение о положении в Китае, МИД в депеше от 5 сентября 1860 г. сообщал посланнику об одобрении его действий Александром II, в особенности в отношении европейских представителей. Игнатьеву предписывалось внимательно следить за событиями, «чтобы заблаговременно приготовиться на всякий переворот, который может случиться в этой стране, а потому присутствие там нашего дипломатического агента очень важно»[153].

Игнатьев должен был оставаться в Китае до окончания войны и следовать за союзниками в Пекин. «Присутствие ваше в столице империи, – говорилось в депеше, – составляет в настоящее время главную цель пребывания вашего в Китае».

Переговоры о мире, между тем, уже велись. После взятия союзниками Тяньцзиня китайцы прислали своих уполномоченных. Но переговоры шли с трудом. Пекин еще надеялся собрать на севере свежую армию и дать отпор захватчикам, а Элджин мечтал занять китайскую столицу и окончательно поставить врага на колени.

Со своей стороны Игнатьев внушал китайцам не падать духом после первого поражения и продолжать сопротивляться. Так, когда 18 августа в Тяньцзине его посетили представители местного купечества с просьбой о заступничестве и он убедился, что, «дорожа своими материальными интересами, торговый класс желал искренно сближения с союзниками», посланник разъяснил купцам, что английская торговля, монополии которой добиваются англичане, будет их опасным конкурентом[154]. Через Русскую духовную миссию он также старался внушить китайцам мысль о продолжении сопротивления. Методы действий Игнатьева были поистине макиавеллистскими, но он добивался своей цели, памятуя об интересах России. И добивался, рискуя многим, в том числе и своей жизнью. Именно в Китае проявились полностью незаурядные дипломатические таланты Игнатьева и в особенности его умение с помощью своего обаяния, открытости и энергии убеждать людей соглашаться с его доводами. Вскоре не только французы, но и англичане стали заявлять, что Россия действует благородно и в пользу союзников.

Видя, что Игнатьев все более пользуется у союзников авторитетом, китайцы чаще стали обращаться к нему с просьбами о заступничестве. Но это были либо местные власти, либо частные лица. Игнатьев же ждал подобных шагов от китайского правительства.

Тем временем переговоры китайцев с союзниками близились к концу, и было решено 27 августа в Пекине подписать договор о мире. Китайцам предлагалось ратифицировать Тяньцзиньские договора 1858 г. с Англией и Францией, выплатить значительную контрибуцию и выполнить еще ряд условий в пользу англо-французской торговли. Элджин и Гро решили направиться в Пекин в сопровождении нескольких тысяч солдат, не рассчитывая на миролюбие китайцев. Игнатьев, получивший разрешение Верховного совета Китая вернуться в Пекин, собирался следовать за ними. Однако через Русскую духовную миссию были получены известия о том, что китайцы намерены продолжать сопротивление, а переговоры вели с целью выигрыша времени.

По совету Игнатьева союзники начали подтягивать войска. Собрав 7-тысячный отряд, они направили его в Пекин. 28 августа тяньцзиньский губернатор обратился к Игнатьеву с просьбой о мирном посредничестве, но получил ответ: посредничество может быть осуществлено только по просьбе верховных властей Китая и при условии выполнения законных требований России.

6 сентября Игнатьев в сопровождении членов своей миссии, офицеров российской эскадры, конвоя и обоза торжественно выехал из Тяньцзиня в Пекин. Пышность выезда подчеркивала высокое положение российского представителя. Игнатьев, всегда придававший этому большое значение, писал в своих воспоминаниях: «Сравнительно с англичанами мы были беднее, но лучше французов»[155]. Он хотел продемонстрировать китайцам, что Россия присутствует в Китае на равных с европейскими державами.

Через несколько часов после выезда было получено известие о поражении китайской армии в битве при Тунчжоу. Путь войскам союзников на Пекин был открыт. Император покинул столицу и бежал на север, бросив город на произвол судьбы. Его младший брат князь Гун был направлен к союзникам для возобновления мирных переговоров.

Солдаты союзников бесчинствовали, жгли и грабили захваченные города и деревни. Особенно отличались индийские сипайские войска. Население в страхе бежало.

Союзное командование, остановившееся в Тунчжоу (в нескольких километрах от Пекина), было в ярости: во время сражения китайцы захватили в плен несколько английских и французских чиновников, бывших в войсках, в том числе секретаря английской миссии Локка, переводчика Паркса, корреспондента английской газеты «Таймс» и других. На требование вернуть пленных Гун заявил, что они будут возвращены после удаления союзных войск с территории Китая. Союзное командование приняло решение взять Пекин. Китайцам был предъявлен ультиматум. Игнатьев убеждал союзников прекратить грабежи и насилия, но англичане отговаривались тем, что для индийских войск это была обычная практика и что ничего нельзя сделать. Игнатьев понимал, что взятие союзниками Пекина погубило бы весь его план и сделало бы излишним его посредничество. Он рекомендовал союзникам не входить в город, а ограничиться прорывом южной части стены города. В северной части находились императорский дворец, присутственные места и архивы, захватив которые союзники могли бы ознакомиться с документами русско-китайских переговоров 1859–1860 гг. и узнать как об их провале, так и о русских условиях. Этого Игнатьев боялся больше всего. К его радости, союзники, подойдя к стенам Пекина, остановились, опасаясь сражения в городских условиях. Кроме того, десант в 7 тыс. чел. был недостаточен для овладения таким большим городом, как Пекин. Элджин больше был озабочен судьбой пленных англичан, ибо ожидал неприятных дебатов в парламенте, статей в английских газетах и суждений английского общественного мнения, опасных для его репутации. Не раз Игнатьев замечал слезы на глазах этого человека, «воплощения английского аристократического высокомерия, гордости, учтивой жестокости, самоуверенности и холодного презрения ко всему остальному человечеству»[156]. Во всем Элджин обвинял французов, которые настояли на сокращении численности английского десанта. Те, в свою очередь, отказались дать англичанам карту Пекина, переданную Игнатьевым генералу Монтобану еще в Тяньцзине. Игнатьеву пришлось изготовить копию для англичан.

Не получив ответа на английский ультиматум, направленный Гуну, союзнические войска обошли город с севера и захватили летний императорский дворец в Хайдяне, разграбив и уничтожив его сокровища. Л. Ф. Баллюзек, побывавший после этого в лагере англо-французских войск, писал: «Что касается до союзных армий, то они действительно превратились в шайку грабителей: каждый солдат думает составить себе состояние в Китае, и некоторые действительно успели в этом. В Хайдяне нажива была «блистательная», и до сего времени французский лагерь похож на базар, где продают всякие вещи, начиная с нефритовых безделушек до соболиных шуб, платьев богдыхана и его супруги. Мне самому случилось видеть у одного французского офицера 4 большие вазы из чистого золота, две огромные чаши и несколько идолов из того же металла, разные другие мелкие вещи и пр.»[157]

Позже по требованию войск, не участвующих в разграблении дворца, часть сокровищ была у грабителей отобрана и продана с аукциона опоздавшим.

В этом дворце находились и архивы. Так как первыми во дворец ворвались французы, то архив попал в их руки. Игнатьев направил Баллюзека в расположение французского лагеря, и тот получил у Гро часть русских бумаг. Француз был столь любезен, что даже не заглянул в них. В той части архива, которая попала в руки англичан, русских бумаг, по счастью, не оказалось. Но некоторые документы попали в частные руки. Так, уже позднее российский посол в Париже граф П. Д. Киселев приобрел у одного французского солдата за 200 фр. подлинник Тяньцзиньского трактата. Миссионер Попов добыл текст ноты Перовского о русских требованиях у английского переводчика Уэда[158]. Среди переданных Гро Игнатьеву документов оказалась переписка Перовского, Путятина, Муравьева и самого Игнатьева с китайскими чиновниками, причем только один документ был в китайском переводе. Опасения Игнатьева о раскрытии тайных русско-китайских переговоров не оправдались, и союзники могли только догадываться об их содержании по каким-либо косвенным данным. Игнатьев мог спокойно вернуться в Пекин, к штурму которого готовилась союзная армия. Тем временем между союзниками начались споры по поводу сохранения или свержения цинской династии. Как уже говорилось, англичане желали утверждения новой династии вплоть до признания правителем Китая главы тайпинов и переноса столицы на юг в Нанкин, где Англия занимала прочные позиции. Французы решительно возражали. Гро просил Игнатьева уговорить китайцев принять ультиматум союзников и таким образом спасти маньчжурскую династию. Игнатьев сам был в этом заинтересован: с падением цинской династии стали бы недействительными и Айгуньский, и Тяньцзиньский договоры. Но еще больше он был заинтересован в принятии китайцами условий России. В «Отчетной записке» Игнатьев писал: «Разговор мой с французским послом окончательно убедил меня, что англичане и французы были в полном разладе, что решительная и благоприятная минута для того, чтобы мне втереться в переговоры, быть принятым китайцами за спасителя и оградить русские интересы, наступила»[159].

3 октября 1860 г. Игнатьев прибыл в Пекин и остановился в южном подворье Русской духовной миссии. Прибывшим тогда же к нему китайским чиновникам, просившим его спасти город от разрушения и грабежа, он поставил условия:

1. Официальное обращение князя Гуна о посредничестве.

2. Контроль со стороны Игнатьева за переговорами китайцев с европейцами.

3. Ратификация Айгуньского договора.

4. Разграничение по р. Уссури до Японского моря и по линии китайских пикетов в Западном Китае.

5. Открытие сухопутной торговли и создание русских консульств в Кашгаре, Урге и Цицикаре.

Согласие китайцев на эти условия явится залогом успешного решения вопроса о Пекине и о сохранении маньчжурской династии. Отказ от условий России, говорил китайцам Игнатьев, вызовет продолжение войны, оккупацию европейцами части Китая, гибель цинской династии. Веским аргументом служила угроза мести союзников за убитых китайцами пленных (которые были похоронены на русском кладбище в Пекине). Китайцы согласились на эти условия, и в октябре Игнатьев получил официальное письмо от князя Гуна с просьбой о посредничестве. Приняв на себя эту миссию, Игнатьев пытался склонить обе стороны к уступкам. Китайцы просили его уменьшить требуемую союзниками контрибуцию в 1 млн руб. и платить ее в рассрочку, отвести войска от Пекина и не разрушать императорский дворец в столице, ограничить охрану европейских послов в Пекине до 500 чел., наконец, возвращать секвестрированные ими земли французским миссионерам постепенно. Игнатьев убеждал союзников смягчить условия ультиматума, ссылаясь на то, что продолжение войны вызовет народное восстание, что зимовать в Китае опасно для союзных войск и т. п. Союзники обещали уменьшить свои требования и не доводить Гуна до отчаяния, отменить штурм города и не трогать дворец. Игнатьев также добился запрещения французам занять ламскую кумирню, где они успели разместиться. Он убедил союзное командование сразу же после подписания договоров отправить войска обратно в Тяньцзинь (ввиду отсутствия продовольствия) и водворить европейских консулов не в Пекине, а в Тяньцзине.

Переговоры китайцев с европейцами начались в помещении Русской миссии. При затруднениях обе стороны обращались к Игнатьеву. Китайские сановники по нескольку раз в день спрашивали его совета и поступали так, как он говорил. Однако на самих переговорах Игнатьев не появлялся, не желая быть обвиненным во вмешательстве. 12 октября был подписан китайско-английский договор, 13-го – китайско-французский. Кроме контрибуции, Англия и Франция получили значительные привилегии в торговле. К англичанам отошла часть полуострова Цзюлун близ Гонконга. Французским миссионерам было возвращено их имущество. В Пекин назначались постоянные посланники Англии и Франции. Одновременно Игнатьев выполнил свое обещание, данное еще в Шанхае португальскому посланнику, выхлопотав португальским купцам те же права, что английским и французским торговцам. За это он был награжден португальским орденом «Башни и меча»[160].

После подписания китайцами договоров с союзниками Игнатьев приступил к решению российско-китайских дел. Сроки были очень краткие – надо было уладить все вопросы до водворения в Пекине постоянных европейских миссий. Игнатьев, ссылаясь на наступление зимы и предстоящие морозы, уговорил Элджина и Гро покинуть Пекин и отложить приезд посланников до весны. Он опасался, что, узнав о русско-китайских переговорах (а Игнатьев еще в Шанхае сообщил им, что все дела с Китаем улажены), европейские представители не замедлят в них вмешаться. В то же время Игнатьев не мог долго оставаться в Пекине и после отъезда Элджина и Гро, чтобы не вызвать подозрений.

15 октября 1860 г. русско-китайские переговоры возобновились. Игнатьев непосредственно в них не участвовал, опасаясь, что слух о переговорах в этом случае может дойти до союзников. Переговоры с китайскими уполномоченными вели переводчик А. А. Татаринов и архимандрит Гурий, которые информировали обо всем Игнатьева и следовали его указаниям. Китайцы тайно приезжали в подворье Русской духовной миссии, а Игнатьев нередко в это же время встречался в своих комнатах с союзниками. Так, 16 октября он дал прощальный обед англичанам, а 19-го – французам. Гости и не подозревали, что рядом проходят совещания с китайскими представителями. По сути, Игнатьев ходил на острие ножа, но он был в безвыходном положении. Кроме того, ему присущ был, безусловно, некоторый авантюризм, что нередко спасало его в сложных ситуациях. Игнатьев, впрочем, верил в свою счастливую звезду и не боялся рисковать.

Переговоры шли медленно, так как китайские уполномоченные старались всячески уменьшить выгоды России. Опасаясь, что он не достигнет цели, Игнатьев пригрозил китайцам возможностью входа союзных войск в Пекин. В то же время он сделал ряд уступок, отказавшись от учреждения российских консульств в Калгане и Цицикаре, ограничив одновременное пребывание русских подданных в Пекине до 200 чел. и согласившись сохранить подданство китайского населения, проживавшего на р. Уссури. После этого китайцы приняли русские условия.

24 октября начался вывод союзных войск, а 28-го Пекин покинули Элджин и Гро. На следующий день к Игнатьеву приехал князь Гун, который благодарил его за содействие. 31 октября богдыхан утвердил текст русско-китайского договора, который 2 (14) ноября был подписан от России – Игнатьевым, от Китая – князем Гуном. Подписание карты с обозначением границ китайцами было отложено до разграничения на месте. Скрепил карту печатью и подписью только Игнатьев.

Пекинский договор формально считался дополнительным, так как его статьи подтверждали и поясняли Айгуньский и Тяньцзиньский договоры. Но фактически он имел самостоятельное значение. Договор устанавливал русско-китайскую границу по рекам Амуру, Уссури, Сунгача, оз. Ханка, рекам Беленхэ и Туманган, где Россия приобретала нового соседа на Дальнем Востоке – Корею. Граница на западе устанавливалась приблизительно по «направлению гор, течению больших рек и линии ныне существующих китайских пикетов»[161].

Вдоль всей границы разрешалась сухопутная торговля. Учреждались российские консульства в Кашгаре и Урге. В Кашгаре, кроме того, допускалось устройство русской торговой фактории. Договор устанавливал свободную торговлю русских подданных в Китае, а китайских – в России. Подтверждалось наличие консульской юрисдикции (неподсудность русских подданных китайским законам). Оговаривалось устройство русской почты в Китае.

Сам Игнатьев был очень доволен договором. Он писал родителям 4 ноября 1860 г. из Пекина: «Договорчик мой не соответствует вполне моим ожиданиям, но смело могу сказать, что он лучший и наивыгоднейший из всех заключенных нами до сего времени с Китаем»[162]. В отчете МИД за 1860 г. действия Игнатьева получили положительную оценку. Пекинский договор, указывал Горчаков, осуществил стремление России к достижению естественных границ с Китаем и к доступу в Тихий океан, а также к открытию для русской торговли китайских рынков в восточной и западной частях Китайской империи[163].

С восторгом встретил заключение Пекинского договора Н. Н. Муравьев, видевший в нем реализацию своих начинаний. 27 ноября 1860 г. он писал Горчакову: «Теперь мы законно обладаем и прекрасным Уссурийским краем, и южными портами, и приобрели право сухопутной торговли из Кяхты и учреждения консульств в Урге и Кашгаре. Все это без пролития русской крови, одним умением, настойчивостью и самопожертвованием нашего посланника, а дружба с Китаем не только не нарушена, но окрепла более прежнего»[164].

Подписав договор, Игнатьев стал готовиться к отъезду. 5 ноября он отправил Баллюзека в Петербург с текстом договора, а 10-го выехал сам. Перед отъездом его посетил князь Гун и напомнил об обещании российского правительства предоставить Китаю вооружение и инструкторов. Китайцы сделали вывод из происшедших событий и решили укрепить свою армию. Отказ в свое время от русской военной помощи им дорого обошелся. Игнатьев обещал помочь и выполнить эту просьбу. Позднее в Кяхту доставили оружие для китайцев, там же было налажено обучение китайских солдат под руководством русских инструкторов.

20 декабря 1860 г. текст Пекинского договора был утвержден Александром II, а 26-го – обнародован в России.

9 января 1861 г. Горчаков направил письмо в Верховный совет Китая с уведомлением об утверждении договора. Он писал: «Пребывание генерал-адъютанта Игнатьева и все его действия в Пекине служат явным доказательством неизменной и искренней дружбы, существующей между двумя великими государствами, а заключенный ныне между ними дополнительный трактат скрепит эту дружбу еще более тесными узами»[165].

Начался новый этап русско-китайских отношений. В 1861 г. в Пекине была учреждена постоянная российская дипломатическая миссия во главе с Л. Ф. Баллюзеком. Уже в феврале 1861 г. создано консульство в Урге.

Направленные на места комиссары в августе 1861 г. закончили разграничение в Уссурийском крае и подписали карту. В докладе царю от августа 1861 г. Горчаков заключал: «За нами утверждается обширный край, к востоку от Уссури и по Амуру лежащий», на что последовала резолюция Александра II: «Очень рад»[166].

В Петербурге Игнатьев был встречен как герой. Он сразу приобрел в военных и дипломатических кругах известность, ему прочили блестящую карьеру. Он был осыпан наградами. В декабре 1860 г. Игнатьеву было присвоено звание генерал-адъютанта, тогда же он получил орден Св. Станислава 1-й степени, а в январе следующего года – орден Св. Владимира 2-й степени За содействие союзникам по ходатайству Гро Наполеон III наградил его орденом Почетного легиона 2-й степени со звездой. В августе 1861 г. Игнатьев был назначен на должность директора Азиатского департамента МИД.

Не меньшую популярность Игнатьев приобрел в Китае. Его посредническая деятельность, предотвратившая разорение и разграбление Пекина англо-французскими колонизаторами, была по достоинству оценена как китайской элитой, так и простым народом, среди которого он был известен как «сановник И». Население страны знало, что русские не враги и не воевали с Китаем. Такие настроения способствовали установлению дружественных отношений между Россией и Китаем. Они закреплялись с развитием дипломатических и в особенности торговых отношений. Отчет МИД за 1861 г. уже свидетельствовал об оживлении последних, отмечая, что русские торговые караваны еженедельно через Кяхту отправляются в Китай. Первый караван отправился в марте 1861 г. К концу года их число достигло уже 25[167]. Караваны доходили до Пекина и Тяньцзиня. С Китаем были заключены правила караванной торговли. Торговля с Китаем в особенности была выгодна сибирским купцам. Не случайно, когда Игнатьев возвращался в Петербург, в Кяхте сибирские купцы подали ему адрес (который подписали более чем 100 чел.), где благодарили за защиту интересов русской торговли[168].

По возвращении в Петербург Игнатьев подал в МИД записку под названием «Меры, которые необходимо теперь принять для приведения в исполнение Пекинского договора и упрочения нашего положения в Китае»[169]. Он считал, что нужно ковать железо, пока горячо, и не останавливаться на достигнутом. Записка содержала рекомендации по организации разграничения, скорейшему учреждению русских консульств в Урге и Тяньцзине, разрешению китайским купцам временной беспошлинной торговли чаем в Сибири и на Нижегородской ярмарке (а затем по сниженным пошлинам). Говорилось в записке и о необходимости срочного открытия в Пекине дипломатической миссии, и о помощи Китаю оружием, и о посылке туда военных инструкторов. Давались рекомендации об усилении состава Русской духовной миссии (в частности, увеличение штатов и назначение ее главой архиерея), а также учреждении при ней школы и больницы. Писал Игнатьев и о Приамурье, и о налаживании телеграфной связи с Иркутском и Николаевском, а также с южными портами.

Но главный упор делался на заселении Уссурийского края, о чем Игнатьев составил также отдельную записку[170]. Он считал безотлагательным принятие мер по заселению приморской полосы преимущественно русскими и славянами с предоставлением им безвозмездно земли в общинную собственность, а сверх норм землеотвода – и в частную. Переселенцы на 20 лет освобождались от повинностей и получали другие существенные льготы. Нижний Амур Игнатьев предлагал заселить германскими колонистами, продавая им землю. Заселенная переселенцами территория должна была получить внутреннее общественное самоуправление.

Если предложения Игнатьева в части торговли и дипломатической службы были в основном реализованы, то с заселением края, важным в политическом и военном отношении, правительство не спешило.

В связи с 25-летием, а потом 40-летием Пекинского договора Игнатьев в своих устных и письменных выступлениях отмечал, что богатейший Уссурийский край находится в запустении. Те немногие переселенцы, которые поехали туда, вымирают, а их место занимает китайское население. На левом берегу Амура, отошедшем к России в 1860 г., действуют вполне официально китайские чиновники. Хорошие пути сообщения в крае, в том числе и планировавшаяся железная дорога, отсутствуют, а между тем еще в 1864 г. сибирские купцы предлагали ее соорудить за свой счет. В результате естественные богатства края эксплуатируются иностранцами – японцами, китайцами, американцами[171]. Игнатьеву тяжело было видеть, как плоды его трудов принесли столь малые результаты. Невнимание правительства к освоению края обернулось в итоге позорным поражением в русско-японской войне, потерей позиций на Дальнем Востоке, приобретенных усилиями многих русских патриотов, в числе которых имя Н. П. Игнатьева занимало не последнее место.

Глава 4

В Азиатском департаменте Министерства иностранных дел

После возвращения из Китая Игнатьев получил отпуск, который использовал для устройства личных дел и отдыха. Весну и часть лета 1861 г. он провел в тверских имениях отца, занимаясь размежеванием земель и составлением уставных грамот. Он объезжал деревни отца, леса и другие угодья, намечая раздел земли с крестьянами.

Согласно манифесту Александра II от 19 февраля 1861 г., крестьяне, освобожденные от крепостной зависимости, получали от помещиков усадьбы и полевые наделы за выкуп. Условия землеотвода фиксировались в уставных грамотах. В принципе к реформе Игнатьев относился положительно, но полагал, что следует с крестьянами размежеваться таким образом, чтобы оставить во владении отца наиболее «удобные» земли. Однако он встретил сопротивление крестьян. Как писал он отцу в апреле 1861 г., «крестьяне совершенно забыли оказанные им прежде милости и сбиваются совсем с толку соседями, указывая управляющему и даже мне на пример Глебова, который уже два года отпустил всех крестьян на оброк и все работы производит наймами, нанимая своих же крестьян себе в убыток»[172]. На передачу им неудобных угодий крестьяне не соглашались. Игнатьев также затруднялся относительно судьбы дворовых, которые не имели земли, не получили ее и не хотели уходить из усадеб. Многие дворовые мужики работали в Твери, но семьи с собой не брали.

Так и не решив крестьянских дел, Игнатьев уехал за границу. Работу по составлению уставных грамот он продолжил весной 1862 г. Серьезные разногласия с крестьянами вызвал вопрос о разделе леса. Игнатьев хотел сохранить право помещика на сруб всего леса, запретив рубить его крестьянам. Он опасался, что леса в последнем случае будут быстро вырублены. Однако крестьяне настаивали на своем. Пришлось составлять новые уставные грамоты с предоставлением крестьянам части леса. На этих условиях в апреле 1862 г. Игнатьев утвердил уставные грамоты в шести из десяти деревень. Остальные четыре грамоты были утверждены позднее.

Поездка Игнатьева за границу весной и летом 1861 г. была связана с его предстоящим новым назначением. Он побывал в Гамбурге, Париже и Вене. В Париже он встретился со своим старым знакомым по Китаю бароном Гро, который принял его, как родного. В Лондоне лорд Элджин дал премьер-министру Пальмерстону тоже очень благоприятную характеристику российскому дипломату. В Вене Игнатьев задержался. 8 июня 1861 г. он писал отцу: «Пребывание мое здесь было не бесполезно ни для меня, ни для будущего моего поприща и хода дел, потому что я довольно близко ознакомился с венгерскими и славянскими делами и вообще с положением Австрии. Балабин[173] и все посольство были со мною очень любезны и предупредительны»[174]. Из этих слов ясно, что Игнатьев уже до отъезда знал о своем будущем назначении директором Азиатского департамента МИД.

В апреле 1861 г. в связи с репрессиями против студенческих демонстраций подал в отставку либеральный министр народного просвещения Евграф Петрович Ковалевский. Это повлекло за собой решение его брата Егора Петровича также уйти в отставку с поста директора Азиатского департамента. Горчаков прочил на эту должность Игнатьева, молодого перспективного дипломата, уже хорошо ознакомившегося с положением дел на Востоке. А пока что решено было дать ему небольшое, но важное дипломатическое поручение – отправиться в Константинополь с официальным визитом для поздравления от имени Александра II султана Абдул-Азиса в связи с восшествием его на престол. Поездка преследовала также цель ознакомиться с положением Османской империи как объекта, связанного с будущей деятельностью Игнатьева.

Игнатьеву было предписано оставаться в Вене до получения нового указания. Пребывание в главных европейских столицах дало возможность молодому дипломату познакомиться с общественной жизнью Европы, о которой в последние годы, находясь в Средней Азии и Китае, он не имел достаточной информации. Игнатьева неприятно поразило развитие революционного движения в европейских странах, сочувствие Европы волнениям в Польше и крестьянским выступлениям в России в связи с реформой. Он даже преувеличивал влияние этих процессов на общественно-политическое настроение, заявляя, что «Европа теперь в таком положении, что не правительства, не политика управляют народами, а одни деньги и тайные общества, удивительно развившиеся в последнее время. В их руках все – и журналы, и общественное мнение, и сила, и власть. Общества эти подкопались под все здание общественного благоустройства и ждут только, по-видимому, вспышки, чтобы дружно начать дело разрушения»[175].

3 июня 1861 г. Горчаков отправил Игнатьеву в Вену предписание ехать в Константинополь с письмом Александра II. Министр писал: «Уверьте султана в личных лучших чувствах императора и желании его видеть согласие между двумя державами. Надеюсь, что вы в лучшем свете представите нашу политику»[176].

После Крымской войны Россия была заинтересована в установлении дружественных отношений с Турцией. Внешнеполитическая доктрина «Слабая Турция – самый удобный сосед», принятая еще в 1802 г., не отвечала современным реалиям. Она приводила к усилению позиций в Османской империи западных держав, в особенности Англии, Франции и Австрии, в руках которых мог оказаться контроль над проливами. Поэтому Россия стремилась к восстановлению своего влияния в Османской империи и особенно в ее балканских провинциях. Осторожная поддержка национально-освободительного движения христиан, с одной стороны, должна была усилить авторитет России среди христианских подданных султана, с другой – заставить Турцию считаться с Петербургом, несмотря на недавнее военное поражение. Российская дипломатия старалась уверить турок в неизменных дружеских чувствах и одновременно указывала на экспансионистские цели западных держав. Султан же боялся и европейских агрессивных замыслов, и России и стремился лавировать между ними, извлекая для себя пользу из их противоречий.

Официальный визит Игнатьева к султану являлся первым после войны актом подобного характера и свидетельствовал о намерениях Петербурга придерживаться дружественных отношений с Турцией. Абдул-Азис был польщен тем, что представителем императора явился дипломат, так успешно проявивший себя на Дальнем Востоке. Как писал Игнатьев родителям 18 (30) июля 1861 г. из Константинополя, султан принял его на другой же день после приезда и был доволен как письмом царя, так и приветственной речью Игнатьева. «Мне говорили потом, что султан доволен, что прислали такого знаменитого», – добавлял Игнатьев[177]. В честь посланца великий везирь (премьер-министр) Али-паша дал парадный обед, а Игнатьев был награжден турецким орденом Меджидие 1-й степени.

Поездку в Константинополь Игнатьев использовал и для ознакомления с положением Османской империи, и для установления связей с работавшими там российскими дипломатами, политическими и общественными деятелями. Из Вены он отправился в Турцию водным путем по Дунаю и Черному морю. Это дало ему возможность посетить Белград, Будапешт, Земун, Видин и ряд дунайских городов, где находились российские консулы – А. Г. Влангали, М. А. Байков и другие. Они ознакомили Игнатьева с положением дел в Сербии, Венгрии, Болгарии, в славянских землях Австрии.

В Константинополе Игнатьев встречался с некоторыми турецкими министрами, а также с константинопольским патриархом, с которым, по-видимому, обсуждал греко-болгарский церковный вопрос и проблемы его урегулирования[178]. Игнатьев имел также ряд бесед с российским посланником А. Б. Лобановым-Ростовским.

Вернувшись в Петербург, Игнатьев привез Александру II ответное письмо Абдул-Азиса, где содержался положительный отзыв о посланце царя. Первое дипломатическое поручение в Турции прошло успешно. В конце августа 1861 г. Игнатьев был назначен директором Азиатского департамента МИД.

Азиатский департамент был важной структурной частью министерства. Созданный в 1819 г., он ведал всеми политическими делами, касающимися Востока (Османской империи, стран Центральной Азии и Дальнего Востока), – сношениями с государствами Востока, с российскими дипломатическими представителями в этих государствах, вопросами, связанными с находящимися там российскими подданными, а также подданными стран Востока в России. После Крымской войны роль Азиатского департамента усилилась, так как геополитические интересы страны расширились, в ее внешней политике все большее значение приобретали балканское, среднеазиатское и дальневосточное направления. В начале 60-х гг. в департаменте числилось 66 чиновников, в том числе директор, вице-директор, три начальника отделений, шесть столоначальников, делопроизводители, драгоманы и переводчики. Деятельность Азиатского департамента имела комплексный характер, объединяя в себе вопросы политические, консульские, административные, правовые, кадровые.

С приходом в министерство А. М. Горчакова к работе были привлечены новые люди, зарекомендовавшие себя как активные проводники нового внешнеполитического курса. К их числу относился Егор Петрович Ковалевский (1811–1868 гг.), один из талантливых людей своего времени, разносторонне образованный человек. Он окончил филологический факультет Харьковского университета по отделению нравственно-политических наук, но затем несколько лет проработал в горном ведомстве на приисках Алтая и Урала. В 30–50-х гг. Ковалевский побывал в ряде стран с дипломатическими поручениями, а в октябре 1856 г. был назначен директором Азиатского департамента МИД. Его назначение было одним из удачных шагов Горчакова. Деятельность департамента сразу оживилась.

Ковалевский выступал за проведение политики национальных интересов, за ее активизацию, особенно на Ближнем Востоке и Балканах. Ему принадлежит несомненная заслуга в том, что в трудные времена, когда престиж России на Балканах был подорван, он сумел в значительной степени его восстановить. Связанный со славянофилами, Ковалевский верил в историческую миссию России – освобождение балканских славян. Он много сделал для оказания им помощи и ориентировал российских представителей на Балканах на усиление защиты интересов христиан. Ковалевский считал, что задачи балканской политики России могут быть успешно выполнены на путях союза с Францией, и в этом плане поддерживал курс Горчакова. При нем существенно усилились русско-балканские связи, расширилась консульская сеть на Балканах, он добился увеличения казенных мест в учебных заведениях России для славянской молодежи. Ковалевский был одним из инициаторов создания Московского славянского благотворительного комитета (1858 г.), оказывавшего материальную и иную помощь балканским славянам.

Не менее активно действовал Ковалевский в области среднеазиатской и дальневосточной политики. Под его руководством был выработан текст Айгуньского договора с Китаем. Он значительно способствовал продвижению России в Среднюю Азию, много сделал для организации экспедиций Н. В. Ханыкова, Н. П. Игнатьева и Ч. Ч. Валиханова. Известный ученый и публицист М. И. Венюков писал о Ковалевском: «Лучшего направителя азиатской политики России, как Егор Ковалевский, не было во все время существования Министерства иностранных дел»[179].

Ковалевский не был чужд либерально-демократических взглядов, поддерживал тесные связи с известными писателями И. С. Тургеневым, Л. Н. Толстым, Н. А. Некрасовым, был связан дружескими узами с некоторыми петрашевцами. Известный литератор и цензор А. В. Никитенко в своем дневнике отметил, что на вечерах у Ковалевского можно было встретить «самое пестрое общество от Н. Г. Чернышевского до министра иностранных дел А. М. Горчакова»[180]. Бывал там и П. Л. Лавров, впоследствии идеолог революционного народничества.

В возглавляемый им департамент Ковалевский привнес порядки, существенно отличавшиеся от прежних бюрократических установлений. Как вспоминает его племянник П. М. Ковалевский, славяне, персы, туркмены, греки, таджики, знавшие до сих пор только спину департаментского швейцара, смело шли в кабинет директора, вместо того чтобы дожидаться его на морозе или при дожде, пока он покажется у подъезда и примет у них прошение[181]. Это вызывало раздражение Горчакова, как и некоторые другие шаги Ковалевского. В частности, последний посылал в извлечениях или целиком на прочтение царю донесения консулов на Балканах, рисующие тяжелое положение балканских христиан. Горчаков считал, что это портит настроение императору, и советовал Ковалевскому внушить консулам, чтобы они не рассматривали ситуацию в балканских землях сквозь темные очки. Ковалевский не согласился. В августе 1861 г. он ушел из МИД и назначен был членом Сената. В МИД Ковалевский оставался членом совета министерства.

Игнатьев во многом продолжал политику Ковалевского. Хотя он не имел большого опыта дипломатической работы, но был энергичен и инициативен. Строго говоря, он мало подходил к должности чиновника аппарата министерства, ибо не любил бюрократическую канцелярскую работу. При своем назначении он заявил императору и Горчакову, что не хотел бы долго оставаться при канцелярских занятиях[182]. Тем не менее назначение на столь высокую должность в системе российской бюрократии ему льстило.

В беседе с Александром II Игнатьев изложил свое видение задач внешней политики России на балканском, среднеазиатском и дальневосточном направлениях. Несмотря на свое глубокое уважение к Е. П. Ковалевскому, он указал на ряд существенных, на его взгляд, недочетов в работе Азиатского департамента. Так, по мнению Игнатьева, следовало усилить внимание к славянским землям на Балканах, где пока «наш голос не слышен, и влияние ничтожно»[183]. Особую важность он придавал необходимости урегулирования спора между Константинопольской патриархией и болгарской церковью; последняя боролась за свою независимость от патриархии, раскол же православной церкви в Османской империи подрывал там позиции России. Игнатьев считал, что опора на православие не должна быть единственным фактором российской политики на Востоке. Он полагал, что «лучше борьбу перенести на почву гражданскую – народности и языка». Это означало ставку на поддержку национально-освободительного движения христианских народов Балкан.

Второй не менее важной задачей Игнатьев считал усиление позиций России в Турции, где, по его мнению, российское влияние было незначительным. Между тем улучшение российско-турецких отношений позволило бы ослабить экспансию европейских держав в Турции и облегчить положение ее христианских подданных.

В отношении стран Центральной Азии главную задачу Игнатьев видел в вытеснении из Персии и Афганистана влияния Англии. Он сожалел, что МИД обращает мало внимания на закрепление успехов, достигнутых в Средней Азии, благодаря, в частности, экспедициям 1858 г., и полагал, что «надо действовать систематически и в единстве с пограничными властями»[184]. Безусловно, Игнатьев хотел донести до Александра II мысль о необходимости наступления в Средней Азии, на котором настаивали местные генерал-губернаторы, но говорил об этом не впрямую, а намеком.

Относительно Дальнего Востока Игнатьев считал первостепенной задачей его освоение и усиление там дипломатического и военного присутствия России. Он подчеркивал значение новых портов в Приморье и указывал на разведывательную деятельность англичан в Китае.

В заключение Игнатьев испросил разрешения обращаться лично к царю, «чтобы голос мой в вопросах, мне близко знакомых, мог бы быть слышен».

В беседе с Горчаковым Игнатьев, помимо вышесказанного, коснулся и других проблем. Он просил информировать его о содержании европейской политики России, ибо от этого во многом зависело решение вопросов политики восточной: «Нужно, чтобы наша западная и восточная политика согласовывались между собой и, применяясь к обстоятельствам, шли неуклонно к одной и той же заранее определенной и известной цели». К сожалению, это справедливое пожелание оказалось трудновыполнимым. Азиатский департамент во время директорства Игнатьева и позднее нередко выступал, в том числе и под влиянием военных властей, за применение силовых методов в восточной политике, что подчас осложняло отношения России с европейскими странами. В конце XIX в. известный знаток международного права и истории внешней политики России Ф. Ф. Мартенс констатировал, что Азиатский департамент вел воинственную политику. Между тем проведение на Западе миролюбивой, а на Востоке воинственной политики, указывал Мартене, нарушало цельность внешнеполитических акций России[185].

В разговоре с Горчаковым Игнатьев уделил много внимания политике России на Балканах и русско-австрийским отношениям. Пребывание в Вене не прошло для него напрасно. Он указал на тяжелое положение славянских народов Австрии, угнетаемых не только австрийскими, но венгерскими и польскими властями. В наиболее тяжелом положении, по мнению Игнатьева, находились русины в Галиции. Их судьба совершенно не трогала лидеров чешского движения – Ф. Палацкого, Ф. Ригера и других, которые прежде всего заботились об интересах своих народов, забывая об общих проблемах славянства. «Вообще между народами славянского племени, – говорил Игнатьев, – нет согласия, это и мешает всякому развитию»[186]. Русины и поляки, сербы и хорваты соперничают между собой. Существенным разделительным фактором является религия. Игнатьев считал, что надо с особой осторожностью подходить к вопросу о религии. Он отметил, что послание московских славянофилов А. С. Хомякова и И. С. Аксакова «К сербам» (1860 г.), объявлявшее православие единственной истинной верой и призывавшее всех славян объединиться на его основе, произвело самое неблагоприятное впечатление на славян-католиков. Игнатьев заявил Горчакову: «Нам надо отстранить вопрос о различии вероисповеданий и упираться на единство национальностей». Таким образом, по мнению Игнатьева, в основу российской политики на Балканах должен был быть положен национальный фактор. Это была принципиально новая постановка вопроса, отличавшаяся от принятого ранее принципа опоры на православие как главного связующего звена славянства и России. Религиозный момент должен был, по мнению Игнатьева, отойти на второй план.

В беседе с Горчаковым Игнатьев затронул и более частные вопросы, например, о необходимости укрепить русское влияние в Дунайских княжествах. Таким образом, новый директор Азиатского департамента изложил свою программу действий, она была одобрена как императором, так и министром.

Первоначально между Горчаковым и Игнатьевым установились хорошие отношения. Игнатьев принял активное участие в готовившейся реформе МИД. Так, по его совету Горчаков в 1862 г. добился освобождения вверенного ему ведомства от цензуры политических статей. Он предложил сосредоточить всю цензуру в МВД. «Мы теперь решительно не можем сладить с прессой и слухами, следовательно, нести ответственность», – писал Игнатьев родителям[187]. Горчаков и Игнатьев всегда вместе читали константинопольскую почту. Однако Игнатьев был молод, самоуверен и по ряду вопросов имел свою позицию, отличную от мнения министра. Последний же не любил самостоятельных чиновников в своем ведомстве.

Как писал Игнатьев впоследствии в своих воспоминаниях, в период работы в департаменте он составил себе отчетливое представление о политике России на южном направлении и ее задачах. Первой из них являлась отмена нейтрализации Черного моря, возвращение Южной Бессарабии, Измаила и устья Дуная, прекращение «коллективной опеки» Турции. Игнатьев при этом не рассчитывал на «европейский концерт», как Горчаков, а считал необходимым прежде всего создать флот на Черном море и заключить непосредственное соглашение с Турцией. «Я глубоко не доверял Европе и европейским конференциям, – писал он, – сознавая, что в Восточном вопросе все державы более или менее враждебны и что на этой почве всего легче составляются против нас коалиции»[188].

Вторая задача заключалась в контроле над проливами, чего можно было добиться либо мирным путем – соглашением с Турцией, либо – при противоборстве Европы – силой. При этом опять же в согласии с Турцией создавались на Балканах национальные автономии, на которые Россия могла опираться, строя свои отношения с Портой.

Третья задача – объединение славянских народов в форме оборонительного союза с целью достижения преобладающего влияния России на Балканах и содействия ей в ее борьбе с основным соперником – Австрией. Игнатьев подчеркивал, что только для достижения этой цели Россия «может приносить в их пользу жертвы и заботиться об их освобождении и усилении. Жертвовать же исключительно русскими интересами, принимая средства за цель, то есть имея в виду лишь освобождение славян, предоставляя им затем служить враждебной нам политике и удовлетворяясь собственным гуманитарным успехом – безрассудно и предосудительно»[189].

Далее Игнатьев писал, что именно в отношении Австрии у него были разногласия с Горчаковым, его советником А. Г. Жомини и некоторыми другими дипломатами, которые считали, что Вена должна иметь влияние на судьбы славян и что ее политика также способствует их освобождению. «Историческая миссия России, – продолжал Игнатьев, – собирать и сохранять для себя славян, не уступая добровольно никому пяди славянской земли… В видах ограждения будущности России я считал необходимым, чтобы славянское знамя было исключительно принадлежностью царя русского и чтобы отнюдь не допускать усиления влияния никакой другой державы, в особенности же Австро-Венгрии, на Балканском полуострове»[190].

Этими задачами Игнатьев руководствовался в своей деятельности сначала в Азиатском департаменте, а потом на посту российского представителя в Константинополе. Но он не до конца учитывал сопротивление европейских держав, которые противодействовали усилению России на Востоке, и не представлял себе отчетливо, работая в департаменте, сложные противоречия внутри славянского мира на Балканах. И уж, конечно, он имел не очень отчетливое представление об экономической и финансовой слабости России, которая в первую очередь должна была решать внутренние задачи. Программа Игнатьева была мечтой, питавшейся надеждой на восстановление великодержавия России, мечтой, которая с течением времени в каких-то конкретных моментах сбылась, но в основном осталась нереализованной.

Из писем к родителям видно, что Игнатьев не был удовлетворен своей работой в Азиатском департаменте. Сразу же на него обрушился ворох проблем, больших и малых. Если в вопросах среднеазиатской и дальневосточной политики Игнатьев разбирался неплохо, то балканские дела были для него еще неясны.

На Балканах Россия проводила дифференцированную политику. Полунезависимые государства (Дунайские княжества, Сербия, Черногория) получали дипломатическую и финансовую помощь с целью укрепления их национальной государственности. Провинции Османской империи – Болгария, Босния и Герцеговина, Македония и др. – нуждались в содействии реализации реформ, обещанных в 1856 г. султанским указом (хатт-и хумаюном), провозгласившим равноправие всех подданных империи. Реформы не выполнялись, а национальный, экономический и религиозный гнет усиливался. Постоянно вспыхивали восстания то в одной, то в другой провинции.

По поручению Горчакова российские консулы в 1858 и 1860 гг. собирали сведения о положении христианского населения провинций. Но выявленные факты ужасающих репрессий и бесчинств со стороны османских властей и мусульманских феодалов не убедили Европу вступиться за несчастных христиан. В этих условиях Россия, желавшая действовать только в рамках «европейского концерта», ограничивалась оказанием благотворительной помощи, удерживанием населения от безуспешных попыток протеста и увещеванием Порты. В отчете МИД за 1861 г. указывалось, что в Болгарии, Македонии, Румелии население вооружается и готовится восстать. МИД постоянно предписывал консулам отклонять славян от преждевременных попыток восстания, которые привели бы только к бесполезному кровопролитию[191]. Когда в 1862 г. разразилось восстание в Герцеговине, Россия предприняла серьезные усилия, чтобы убедить черногорского князя Николая не вмешиваться. Игнатьев, будучи горячим сторонником славянского освобождения, соглашался с этим скрепя сердце.

Много хлопот доставлял Игнатьеву молодой и горячий сербский князь Михаил Обренович, стремящийся возглавить борьбу славян против османов. Постоянно приходилось удерживать его от несвоевременных выступлений. В начале 60-х гг. усилилось брожение в Болгарии. Осенью 1861 г. там был создан вооруженный отряд Г. Раковского. Последний начал переговоры с сербами и греками об общем выступлении на Балканах. «Консулы употребляют все усилия к сдерживанию», – говорилось в отчете МИД за 1862 г.[192]

Правитель Молдовы и Валахии князь А. Куза доставлял неприятности иного рода. Он провел секуляризацию земель, принадлежащих монастырям Константинопольской патриархии. МИД России настаивал на сохранении прав монастырей, поскольку православная церковь была опорой России в Османской империи, но безуспешно.

Поскольку Горчаков был занят в основном европейскими проблемами, балканские вопросы решались медленно, а российские дипломаты в Константинополе во главе с А. Б. Лобановым-Ростовским предпочитали не принимать самостоятельных решений, а ждать приказов сверху. Россия теряла контроль за ходом важнейших процессов, не имела влияния и в греко-болгарском церковном споре, ослабила позиции в Дунайских княжествах. Это очень беспокоило Игнатьева, считавшего, что руководство МИД уделяет недостаточное внимание Балканам. Его энергия не имела выхода, инициативы глушились Горчаковым, предпочитавшим осторожность, наблюдение, постепенность. 1 апреля 1862 г. Игнатьев писал родителям: «Вы сами предвидите, что будут случаи, при которых я не могу оставаться в Азиатском департаменте… Если не употребят меня в администрации в отдаленном крае, на что, мне кажется, я всего более пригоден, то придется просто состоять в свите или в отставку выйти… Я недолго выдержу в Азиатском департаменте. Нести ответственность нравственную за ошибки Лобанова и легкомысленную опрометчивость МИД я не намерен, если не будет возможности придать более энергии и достоинства»[193]. Дело дошло до объяснения с Горчаковым. «Он признал, как и я, необходимость еще повременить и сохранить взаимную независимость», – писал Игнатьев родителям в следующем письме[194].

Чтобы усилить влияние России на славян, Игнатьев активно действовал в области благотворительности. Закупалось продовольствие, в частности, хлеб для Черногории, предоставлялись пособия церквам и школам, отдельным церковным и политическим деятелям, в церкви и школы высылались богослужебные и учебные книги, облачения, церковная утварь и др. Было увеличено количество мест для славянской молодежи, обучавшейся в России на казенный счет. Поддержание православия приобретало тем большее значение, что в христианских провинциях Османской империи активизировалась католическая, а затем и протестантская пропаганда.

В отчете Азиатского департамента за 1862 г. указывались, в частности, такие затраченные казной суммы, как свыше 2 тыс. руб. на обучение славян в России, 1 тыс. руб. для православного духовенства в Далмации, 300 руб. на воспитание трех болгарок в Киевском институте благородных девиц и др., всего 10,6 тыс. руб.[195] В 1864 г. было выделено 15 тыс. руб. на устройство школ и поддержание православных церквей в славянских провинциях[196]. Однако выделяемые казной суммы были не так уж велики. Гораздо большие средства посылались Московским славянским благотворительным комитетом.

Много сил и энергии отдал Игнатьев организации переселения славян в Россию. Он полагал, что оно будет выгодно как славянам, спасающимся от гнета и репрессий, так и России, заселяющей пустующие на юге земли. В связи с выселением из России после Крымской войны крымских татар и кавказских черкесов в турецкие владения, в Крыму и на Кавказе оказалось много пустующей земли. Кавказский наместник А. И. Барятинский проявил заинтересованность проектом Игнатьева о переселении в Россию некоторого количества черногорцев и предложил поселить их в Нагорной Абхазии, Цебельде и Сванетии, где черногорцы могли бы также нести обязанности военной охраны. Желавших переселиться в Россию из Добруджи казаков-некрасовцев, сторонников атамана Некрасы, уехавшего на Дунай еще в XVIII в., предлагалось поселить на Кубани.

В ноябре 1861 г. Игнатьев подал Александру II доклад о поселении черногорцев на Кавказе. В своей резолюции царь отметил: «Дело так важно, что необходимо его обсудить: прежде чем приступать, составить комитет – Горчаков, Игнатьев, военный министр, министр государственных имуществ, министр финансов, и представить заключение комитета на мое утверждение»[197].

29 ноября 1861 г. собрался комитет в составе Горчакова, Игнатьева, военного министра Д. А. Милютина, министра финансов А. М. Княжевича, министра государственных имуществ А. А. Зеленого. Рассматривали просьбы о переселении в Россию 100 семейств черногорцев, свыше 2500 семейств болгар из Адрианопольского и Видинского пашалыков, 1000 семейств греков, 1000 семейств словенцев, а также жителей из Боснии и Герцеговины. Кроме того, на очереди было переселение русских, украинских и молдавских семейств из Южной Бессарабии, отошедшей по Парижскому договору 1856 г. к Молдове, и некрасовцев.

В принципе Россия нуждалась в новом притоке сил, но это требовало больших финансовых затрат (около 2,2 млн руб.). Кроме того, было высказано опасение, что переселение такого большого количества славян ослабит славянский элемент на Балканах, в чем Россия не была заинтересована. Горячо ратовавший за переселение славян в Россию Игнатьев считал, что их не так много, чтобы ослабить славянские земли. Отказ же в переселении желающим мог отвратить славян от России. Поселенцы, отмечал Игнатьев, возродят свободные земли, они «отличаются повиновением законам, самою чистою нравственностью, неподражаемым трудолюбием и несомненною преданностью к России»[198]. Кроме того, многие имеют скот и деньги, что позволит уменьшить финансирование переселения.

Комитет в принципе согласился на переселение 5,5 тыс. семейств из Турции при условии, если Министерство финансов отпустит на это 2 млн руб. В случае отказа решили переселить только тех, которые уже получили разрешение[199]. Однако Министерство финансов смогло выделить всего лишь 1,4 млн руб. В 1862 г. в Россию переселились только 1 тыс. болгарских семейств, некрасовцы и жители Южной Бессарабии. 30 декабря 1863 г. МИД направил циркуляр консулам в Турции с предписанием объяснить желающим переселиться, что в Новороссийском крае земли неорошаемые, а вода только колодезная[200].

Несмотря на то что Игнатьеву не удалось осуществить полностью свой грандиозный план переселения, он гордился тем, что с выездом в Россию некрасовцев на Балканах был уничтожен очаг враждебности, ибо некрасовские казаки в русско-турецких войнах XVIII – начала XIX в. всегда сражались на стороне турок.

К началу 60-х гг. относится знакомство Игнатьева со славянофилами. По всей вероятности, этому способствовал Е. П. Ковалевский, сам тесно связанный со славянофильскими деятелями. Благотворительная деятельность славянофилов осуществлялась в основном через консульства, поэтому их контакты с Азиатским департаментом были неизбежны. В Петербурге Игнатьев сблизился с известным славянофилом и дипломатом А. Ф. Гильфердингом, бывшим в 1856–1858 гг. российским консулом в Сараеве. Игнатьев встречался и состоял в переписке с председателем Московского славянского комитета И. С. Аксаковым. В аксаковской газете «День» он с целью информирования общественности о положении в славянских землях регулярно с конца 1861 г. помещал сообщения Азиатского департамента. Первоначально Главное управление цензуры требовало публикации в «Дне» статей «неполитического» содержания. Но Игнатьев, резонно возражая, что все новости с Балкан могут иметь только политический характер, вскоре добился разрешения Александра II на публикацию в «Дне» «политических сообщений»[201]. Во всеподданнейшей записке императору он указывал, что о положении в христианских провинциях Османской империи общество узнает главным образом из французских и немецких газет, не всегда объективно освещающих события. «День» же является наиболее подходящей газетой, где можно помещать правдивые сообщения неофициального характера, что «будет полезно и русской общественности, и славянам за границей»[202]. 30 ноября 1861 г. Игнатьев писал Аксакову: «С особенным удовольствием уведомляя вас, милостивый государь, о сей монаршей воле, считаю долгом присовокупить, что Азиатский департамент вполне предоставляет усмотрению вашему придавать сообщениям, которые вам будут доставлять, ту форму и вид, которые вы найдете наиболее соответствующими цели и направлению вашего издания»[203]. В дальнейшем Аксаков не раз обращался к Игнатьеву с просьбой о публикации в «Дне» не пропущенных цензурой статей, о направлении ему иностранных газет без сделанных цензурой вырезок и др. Дружеские отношения с Аксаковым Игнатьев сохранил до самой смерти публициста в 1886 г. Он воспринял от него и ряд славянофильских идей, в том числе и идею Земского собора как представительного совещательного органа. Игнатьев разделял такие идеи славянофилов, как избранность славянских народов, освобождение и объединение которых вокруг России является ее исторической миссией. Это предопределило его особое отношение к славянам и наложило отпечаток на его дипломатическую и общественную деятельность.

В целом публикация статей и корреспонденций, основанных на консульских донесениях, в «Дне» положила начало систематическому ознакомлению российской общественности с положением славянских земель, способствовала усилению движения сочувствия и помощи славянам в России, популяризации деятелей национально-освободительного движения славян. В архиве Игнатьева сохранилось любопытное письмо к нему представительницы аристократического бомонда, известной славянофилки графини А. Д. Блудовой с просьбой похлопотать о предоставлении российского подданства и устроить на работу Г. Раковского, болгарского революционера[204]. Вряд ли Игнатьев мог выполнить эту просьбу, но этот факт говорит о том, что в самых высших кругах были лица, активно содействующие деятелям славянского освобождения.

Не меньшее внимание, чем Балканам, Игнатьев уделял среднеазиатским делам. Он стремился реализовать выдвинутый им еще в 1859 г. план дальнейшего наступления в Средней Азии. Это было необходимо, по его мнению, для сдерживания английской экспансии в Азии. Условием реализации своей программы Игнатьев считал укрепление добрососедских отношений с Персией и стабилизацию положения в Средней Азии, раздираемой междоусобными войнами. При назначении в 1863 г. Н. К. Гирса посланником в Тегеран Игнатьев рекомендовал ему чаще посещать шаха, не вмешиваться во внутренние дела и интриги, приглашать персидских сановников на обеды и вечера в российскую миссию, теснее сближаться с влиятельными личностями и, что самое любопытное, не заниматься претензиями российских подданных к персидским властям и торговцам, дабы избежать ненужных скандалов[205]. Такая политика давала свои плоды. Гирс был тепло встречен в Тегеране, он добился соединения российской и персидской телеграфных линий, убедил шаха в пользе транзитных товаров из Персии через Кавказ (вместо Турции) и во многом способствовал усилению русского влияния в Персии.

План Игнатьева по активизации среднеазиатской политики России не поддерживался Горчаковым, опасавшимся осложнений с Англией. Однако Игнатьев нашел сторонников в Военном министерстве. Как вспоминал военный министр Д. А. Милютин, с назначением нового директора Азиатского департамента Военное министерство получило в его лице союзника. Игнатьев, по словам Милютина, – «человек молодой, честолюбивый, предприимчивый, знакомый с Азией и приобретший уже известность удачными своими миссиями в Хиву и Китай. Как офицер Генерального штаба, он был со мной в самых лучших отношениях, почти товарищеских, хотя и был гораздо моложе меня. Благодаря этим личным отношениям мы входили в частные между собой отношения по азиатским делам и общими силами успокаивали пугливого канцлера»[206].

Первоначально планы Игнатьева не предусматривали похода в Индию. Эта идея возникла в ходе польского восстания, когда Англия, Франция и Австрия весной и летом 1863 г. предъявили России требование восстановить в Польше конституцию 1815 г. и созвать европейскую конференцию для решения польского вопроса. Запахло войной. Общественное мнение России в своем большинстве выступало за отпор требованиям Европы. В военной среде вновь стала популярной идея похода в Индию с целью угрожать Англии. Некоторые генералы подали в Военное министерство записки с планами такого похода. Среди них был генерал С. А. Хрулев, который еще в 1856 г. подавал подобную записку. Теперь он предлагал осуществить не захват Индии, а освобождение ее от английского владычества и создание на месте колонии нескольких независимых государств. Расчет строился на том, что вступление русских войск на территорию Индии вызовет народное восстание, и англичане будут изгнаны. Путь в Индию намечался с двух сторон – через Хиву и через Китайский Туркестан. Состав русского экспедиционного корпуса Хрулев устанавливал в 35 тыс. чел., а на всю кампанию отводил 3,5 месяца[207].

Кроме записки Хрулева, был представлен еще ряд подобных проектов, с которыми Д. А. Милютин ознакомил Игнатьева. Все они содержали описание маршрутов, состав войск и др. и в качестве союзников указывали на Персию и Афганистан. Главные пункты отправления войск – восточное побережье Каспия и Западный Туркестан. Цель – не завоевание Индии, а отвлечение английских войск от европейской войны и склонение Лондона к уступкам в польском вопросе.

Рассматривая эти проекты, Игнатьев указывал на непродуманность проблемы военных средств. С целями похода он был согласен. В специальной записке «О проекте экспедиции в Индию генерал-лейтенанта Хрулева» Игнатьев доказывал, что такой поход требует длительной подготовки (возможно, года), создания крепкого тыла в Средней Азии, значительно большего контингента войск. Он считал, что экспедицию надо разделить на два года, в первый год – укрепиться в Восточном Туркестане, занять Хиву и Коканд и построить укрепления на Каспии. Во второй год – направить войска в Индию тремя потоками: из Западной Сибири в Восточный Туркестан, из Оренбурга на Коканд и из Персии на Герат[208]. Свой план Игнатьев обсуждал с Милютиным, который 19 июня 1863 г. направил Игнатьеву письмо, где полагал, что «на первый раз нам принесет пользу даже не самый поход в Индию, а только слух, приготовления и угрозы. Все это ничего не стоит, а, быть может, заставит англичан призадуматься». Если же это не поможет, то «можно и в самом деле пугнуть англичан в Азии»[209]. Милютин сообщал, что говорил об этом с Горчаковым, но, не встретив сочувствия, просил Игнатьева еще раз попробовать «возобновить речь, на которую вице-канцлер не обратил в первый раз достаточного внимания».

В ответном письме Милютину от 22 июня 1863 г. Игнатьев, радуясь такому союзнику, соглашался, что англичанам надо продемонстрировать силу и выйти из того оборонительного состояния, в котором находилась Россия: «Если бы они были убеждены, что мы сами перейдем в наступление и доберемся рано или поздно до Индии, то ценили бы дружбу с нами»[210]. Игнатьев считал необходимым помимо сухопутного похода организовать крейсерство в Тихом океане (силами Тихоокеанской эскадры), парализовать таким образом английскую торговлю и перехватить суда с чаем, золотом, опиумом и другими товарами, приносящими английским торговцам огромные барыши, Балтийский же флот спрятать в Кронштадте.

5 июля 1863 г. Игнатьев подал записку Горчакову, где мотивировал необходимость наступательной политики в отношении Англии и нанесения урона ее торговле и промышленности путем крейсерства в Тихом океане. Он писал: «Чтобы быть с Англиею в мире и заставить ее уважать голос России и избегать с нами разрыва, необходимо вывести английских государственных людей из их приятного заблуждения насчет безопасности индийских владений, невозможности России прибегнуть к наступательным действиям против Англии, недостатка в нас предприимчивости и достаточной для нас доступности путей через Среднюю Азию»[211]. Для этого надо предпринять серьезную демонстрацию с привлечением Персии, Афганистана, мусульманского населения Индии и «всех воинственных племен». Союз с Персией надо обеспечить передачей ей Герата, гарантией целостности ее территории и предотвращением вторжения в нее туркменских племен, а также выдачей денежного пособия и оплатой половинного содержания войск. Через Персию следует провести войска с Кавказа, остальные должны двинуться из Оренбурга и Западной Сибири.

Естественно, такой грандиозный план требовал длительной подготовки и немалых средств, которыми Россия не располагала. Он был также чреват войной с Англией и, может быть, с новой европейской коалицией, России мог быть нанесен удар в Европе. Особенно жаждал войны император французов Наполеон III, стремившийся приобрести Рейнские провинции. Однако сама Англия отнюдь не рвалась начать войну. Возможно, под влиянием слухов об индийском походе английский посол в Петербурге лорд Нэпир намекнул Горчакову об этом. Поэтому вице-канцлер решительно отклонил как европейские ноты по польскому вопросу, так и все планы о походе в Индию, справедливо сочтя их ненужной авантюрой. МИД считал, что войны с Англией следует всячески избегать.

Под давлением военных кругов и в особенности оренбургского и западносибирского генерал-губернаторов, требовавших активных действий в Средней Азии, правительство решило упрочить российскую границу и с этой целью соединить Сырдарьинскую и Западносибирскую укрепленные линии. Этот план, исполнение которого было отложено на 1864 г., Игнатьев горячо одобрял. А пока что Россия распространяла свое влияние мирным путем, принимая в свое подданство мирные кочевые племена в Казахстане и Киргизии[212].

Наступление в Средней Азии развернулось с лета 1864 г. В это время Игнатьев был назначен посланником в Константинополь. Удаление его из центрального аппарата МИД было не только его желанием, но и желанием Горчакова, которого пугали активность и инициативы директора Азиатского департамента, считавшего, что министр мало вникает в среднеазиатские дела и не заботится о российских интересах в этом регионе. Н. С. Киняпина полагает, что позиция Горчакова была продиктована здравым смыслом[213]. Не отрицая этого, укажем и на чрезмерную осторожность министра. Ход дальнейших событий показал, что, несмотря на продвижение России в Средней Азии вплоть до середины 80-х гг., Англия так и не отважилась на военный конфликт.

Особое внимание Игнатьев уделял русско-китайским отношениям. Он хорошо знал обстановку в Китае и представлял сложность задач русской политики на Дальнем Востоке, главным он считал реализацию статей Айгуньского, Тяньцзиньского и Пекинского договоров. Сразу же после своего назначения в МИД Игнатьев написал письмо князю Гуну, где заверял о готовности содействовать укреплению дружбы между Россией и Китаем[214]. Задачей политики России в Китае было урегулирование трех сложных вопросов: разграничение, расширение торговли, отношение к восстанию тайпинов.

Разграничение в Приморье было успешно окончено в конце 1861 г. Сложнее дело обстояло на границе с Западным Китаем. Здесь граница должна была быть установлена по линии китайских караулов, но они не везде существовали, а в неразграниченных местах кочевали казахи, не имевшие никакого подданства (в частности, в районе оз. Зайсан). Западносибирский генерал-губернатор А. О. Дюгамель требовал включить земли у Зайсана в состав России. На заседании Особого комитета в январе 1862 г. было решено следовать плану Дюгамеля и попытаться склонить кочевников принять российское подданство[215]. В Азиатском департаменте была разработана инструкция по разграничению, рекомендовавшая провести его по рекам Нарыну и Бухтарме до впадения последней в Иртыш. Если же китайцы будут претендовать на богатое рыбой оз. Зайсан, то следовало считать его в общем владении с правом русского рыболовства и судоходства. При несогласии китайцев инструкция рекомендовала прервать переговоры: «Для нас будет гораздо выгоднее оставить теперь некоторые вопросы нерешенными, нежели, решив их неблагоприятным для нас образом, связать тем себя на будущее время»[216]. Китайские комиссары, прибыв на переговоры в Чугучак, не согласились с русскими предложениями, и переговоры были прерваны. Игнатьев давал главе российской миссии в Пекине Л. Ф. Баллюзеку тот же совет, который получил в свое время от Е. П. Ковалевского: «В сношениях с китайцами настойчивость и выжидательность составляют главное ручательство в успехе»[217]. Окончательно русско-китайская граница в Западном Китае установлена была только в 1881 г. Петербургским договором.

В развитии русско-китайской торговли тоже были свои сложности, которые Игнатьеву пришлось улаживать. Он был недоволен некоторыми решениями Баллюзека, ограничивавшими права русских купцов (введение пошлин на русские товары, перевозимые сухим путем). Игнатьев считал, что если морская торговля может быть обложена пошлинами, то к сухопутной эту меру применять нельзя. Он возражал также против требования китайцев точно определить пути русской караванной торговли. В апреле 1862 г. по поручению Игнатьева Баллюзек разработал правила торговли, согласно которым в Монголии она велась беспошлинно, а в порте Тяньцзинь с русских товаров взималась более низкая пошлина в сравнении с европейскими товарами[218]. В ноябре 1861 г. были открыты российские консульства в Тяньцзине и Урге, затем фактория в Кашгаре, учрежден консульский пункт в Ханькоу.

Добился Игнатьев и укрепления состава духовной миссии в Пекине. По его настоянию Горчаков 21 октября 1861 г. написал обер-прокурору Синода о необходимости подчинения миссии наблюдению российского посланника. Состав миссии был ограничен за счет приезжих из России, на миссионерские и священнические должности рекомендовалось привлекать православных китайцев. Горчаков считал, что это «будет служить лучшему сближению миссионеров с местным населением»[219]. Во главе миссии Горчаков просил поставить епископа, который имел право рукоположения в священники (ранее главой миссии был архимандрит, такого права не имевший). Члены миссии, по мнению Горчакова, должны были хорошо знать китайский и монгольский языки и надзирать за обучением детей в училище при миссии. Горчаков также указывал на необходимость усиления контактов миссионеров с местным населением и рекомендовал их бессрочное пребывание в Китае по примеру католических миссионеров.

Учреждение дипломатической миссии и консульств, расширение торговли, активизация деятельности духовной миссии – все это способствовало улучшению российско-китайских отношений. Оставался лишь один сложный вопрос – судьба маньчжурской династии. Ее падение в результате возможной победы тайпинов представляло угрозу русским интересам в Китае. Позиция России в случае победы восстания и возведения новой династии обсуждалась на заседаниях Особых комитетов под председательством Александра II 29 июня 1861 г. и великого князя Константина Николаевича 3 марта 1862 г. Хотя Петербургу и невыгодно было падение Цинов, но участники совещаний признали, что помощи маньчжурам Россия оказать не в состоянии. Вмешательство ее в конфликт на стороне маньчжурской династии вызвало бы противодействие Европы и занятие части Китая англо-французами. Было решено в случае воцарения новой династии и признания ею русско-китайских договоров установить с ней официальные отношения. Если же в результате победы тайпинов последует распад Китая, содействовать созданию независимых Монголии и Маньчжурии и усилить там русское влияние[220]. Как известно, восстание было подавлено, маньчжурская династия осталась на престоле, и интересы России были обеспечены существующими договорами.

В сферу деятельности Азиатского департамента входила также и Япония. Хотя с ней в 50-х гг. были заключены торговые договоры, но торговля была незначительна и не составляла предмет особого внимания МИД. Гораздо важнее был вопрос о границах. В связи с западноевропейской и американской экспансией в северной части Тихого океана для России приобретали особое значение Сахалин и Курилы.

Создание Тихоокеанской эскадры требовало наличия незамерзающих баз на путях выхода в океан. Еще в марте 1861 г. русский корвет «Посадник» прибыл на один из японских островов Цусима. Его командир добился от местных властей согласия на устройство военно-морской станции для русского флота. Но когда началось строительство, последовал протест английского консула. Корвет было решено отозвать, поручив окончательное улаживание вопроса Игнатьеву. 2 декабря 1861 г. он просил Баллюзека пояснить английскому посланнику в Китае Брюсу, что стоянка корвета «Посадник» на о. Цусима была обусловлена частной сделкой и что правительство России не имеет к этому никакого отношения[221]. В действительности попытка создания базы была предпринята с ведома Александра II. Ответственность свалили на командира эскадры И. Ф. Лихачева, который был смещен со своего поста.

Игнатьев также участвовал в обсуждении другого спорного вопроса русско-японских отношений – разграничения о. Сахалин. Экономическое и стратегическое значение острова для России увеличилось с приобретением Уссурийского края. Согласно договорам, заключенным с Японией в 50-х годах, остров находился в совместном владении. Японцы неоднократно предлагали разделить его по 50-й параллели, то есть пополам. Петербург не соглашался. 23 декабря 1861 гг. Особый комитет решил предложить японцам южнокурильский остров Уруп в обмен на передачу Сахалина России либо разделить остров по 48-й или 49-й параллели, причем в этом случае к России отходили земли с богатыми каменноугольными копями[222]. Решение вопроса было отложено до визита в Петербург японского посольства, ожидаемого летом 1862 г.

Однако вопрос о Сахалине не был решен и летом. Только в 1875 г. в Петербурге был подписан договор, по которому Россия уступала японцам острова Курильского архипелага взамен признания своих прав на весь Сахалин.

Таким образом, в Азиатском департаменте Игнатьев выполнял огромный объем работы. Он часто жаловался в письмах к родителям на загруженность делами и разногласия с Горчаковым. Ему приходилось готовить много различных проектов инструкций, депеш, протоколов, вести журналы заседаний Особых комитетов и заниматься другой «бумажной» работой. Он жаждал самостоятельности. Горчаков же ценил его знания и энергию, но опасался инициатив Игнатьева, которые шли вразрез с осторожной политикой вице-канцлера (в 1862 г. Горчаков получил этот чин). Прохладные отношения Горчакова и Игнатьева выразились также и в том, что за три года работы в департаменте последний удостоился только одной очередной награды (орден Св. Анны 1-й степени), Ковалевский же получал ордена ежегодно. Игнатьев считал, что после успехов его в Бухаре и Китае он достоин лучшей участи. Осенью 1863 г. он представил Милютину план создания Степного округа, который включал бы Оренбургский край и недавно присоединенную к России Заоренбургскую степь. Александр II и Милютин сочувственно отнеслись к этому проекту. Предполагалось назначить генерал-губернатором Игнатьева. Но эти планы были сорваны Горчаковым, который не хотел отпускать Игнатьева из внешнеполитического ведомства.

Тем временем в жизни Игнатьева произошли важные события. Весной 1862 г. он познакомился с семейством Голицыных. По всей вероятности, это произошло при содействии товарища министра иностранных дел Ивана Матвеевича Толстого, сестра которого Анна Матвеевна, в замужестве княгиня Голицына, уже полтора года вдовевшая, имела красавицу дочь. Екатерине Леонидовне Голицыной было 20 лет, она считалась одной из самых блистательных красавиц своего времени. Вот как описывает ее правнук – английский историк Майкл Игнатьев: «Черноволосая, с высоким открытым лбом, большими карими глазами и очаровательной слегка вздернутой верхней губкой»[223]. Княжна Голицына приходилась правнучкой М. И. Кутузову, дочь которого Прасковья вышла замуж за графа М. Толстого.

Игнатьев сразу влюбился, но, так как красавица не выказывала к нему явного расположения и всегда была окружена толпой кавалеров, он не решался сделать предложение. Наконец, его частые посещения дома Голицыных стали заметны в обществе, и он должен был принять какое-то решение. В письме к родителям от 10 марта 1862 г. он рассказывает о своем разговоре с Анной Матвеевной, у которой он решился выяснить отношение к нему княжны. Ее мать считала молодого генерала хорошей партией для своей дочери. Он был из состоятельного семейства, принадлежал к кругу высшей петербургской бюрократии, сделал блестящую карьеру. Она просила Игнатьева продолжать бывать у них в доме, чтобы княжна могла ближе познакомиться с ним. Игнатьев так описывал свою избранницу: «Характера твердого, решительного, умна, не легкомысленна и серьезна, тактична и мне нравится»[224]. В другом письме родителям он говорил: «Богомольна, жива, весела, умна… проста в обращении и в образе жизни, обаятельна, подвижна и добра»[225]. Однако он не решался еще сделать предложение, опасаясь, что этого брака желает главным образом мать, чтобы надежно пристроить дочь. Он сомневался в чувствах самой княжны. Но медлить было нельзя, искателей руки княжны было достаточно. Наконец, в середине апреля 1862 г. Игнатьев просил руки Екатерины Леонидовны и получил согласие. Свадьбу было решено сыграть за границей – в Баден-Бадене или Висбадене, любимых курортах российских аристократов. Горчаков был очень недоволен предстоящим отъездом Игнатьева и требовал, чтобы свадьба состоялась в Петербурге, ибо надо было готовиться к приезду в августе японского посольства. Игнатьев с трудом отпросился у него на три недели. После свадьбы в июне месяце и кратковременного отдыха молодые вернулись в Петербург[226].

Екатерина Леонидовна получила богатое приданое: имения в Могилевской губернии в 30 тыс. десятин и дом в Москве. В имениях насчитывалось свыше 3,6 тыс. крестьянских душ. Однако, как писал Игнатьев родителям, толку от этих имений было мало, так как они были расстроены и требовали больших денежных вложений[227].

Через год у молодой четы родился сын, названный в честь деда Павлом. А еще через год Игнатьев с семьей отбыл в Константинополь, куда он был назначен посланником. Новое назначение его было подписано 15 июля 1864 г.

Глава 5

Российская дипломатия на Балканах в первые годы после Крымской войны

В середине XIX в. огромное значение в истории Европы и Азии приобрел Восточный вопрос, через призму которого проявились все аспекты противоречий между ведущими державами Европы и Азии. По большому счету он отражал соперничество между европейской и азиатской цивилизациями. Составными частями Восточного вопроса являлись проблема Черноморских проливов и освобождение христианских народов, входящих в состав Османской империи. Именно эти проблемы в первую очередь интересовали Россию, для которой ее географическое расширение и закрепление на морях еще с XVII в. было закономерным условием ее выживания. Поэтому балканское направление на протяжении XIX в. занимало одно из главных мест в системе внешней политики России. Балканы являлись важным в геополитическом отношении регионом. Здесь скрещивались стратегические интересы ведущих европейских держав – Англии, Австрии, России. Важнейшей геополитической задачей России являлось установление благоприятного для нее режима Черноморских проливов, что имело огромное значение для экономики страны, ее внешнеполитических и стратегических интересов. Русско-турецкие войны второй половины XVIII – начала XIX в. позволили России укрепить свое присутствие на Балканах и развивать его дальше при опоре на покровительствуемые ею автономии – Сербию и Дунайские княжества. При этом в задачи России не входило территориальное расширение на Балканах. Важным было освоение присоединенных в конце XVIII – начале XIX в. южных причерноморских территорий, которые заселялись и приобретали все большую роль в развитии товарного зерноводства.

Продвижение России в южном направлении в XVIII – начале XIX в. особенно беспокоило Англию, господствовавшую в Средиземном море. Задачей ее геостратегии являлось установление своей монополии в проливах и предотвращение российского проникновения на Балканы. На южном и юго-западном направлении – на Балканах и Кавказе – Россия встретилась также с сильным сопротивлением Турции. Это было объективной геополитической реальностью, ибо идеи исторического реванша в Турции, потерявшей в конце XVIII – начале XIX в. значительные территории в Причерноморье, Закавказье и на Балканах, стали постоянным объектом османского политического мышления.

Таким образом, к середине XIX в. сложился неофициальный союз Запада во главе с Англией и Османской империи, целью которого было сдерживание России на юге и юго-западе Европы. Геополитическая расстановка сил была не в пользу России. Однако прошлые военные победы в русско-турецких войнах, уверенность по крайней мере в дружественном нейтралитете Пруссии и Австрии и целый ряд других факторов толкнули самонадеянного Николая I на конфликт с Турцией.

Обеспокоенные ростом влияния России, Англия и Франция, заключив между собой союз, объявили ей войну с целью подрыва ее позиций на Балканах и в Европе в целом. Парижский договор 1856 г. навязал Петербургу тяжелые условия мира. От России были отторгнуты три южных уезда Бессарабии, вследствие чего она потеряла выход к Дунаю, судоходство по которому попало под контроль Австрии. Россия лишилась единоличного права покровительства Сербии, Дунайским княжествам и христианам османских балканских провинций. Эти права были заменены коллективной гарантией шести держав – участниц Парижского конгресса. Кроме того, Англия, Франция и Австрия подписали акт о гарантии неприкосновенности Турции, что ставило преграду национально-освободительной борьбе балканских народов. России Парижским договором было запрещено иметь военный флот и укрепления на Черном море, а Турция в случае войны с ее участием могла пропускать туда военные корабли. Русское черноморское побережье оказалось беззащитным. Многие торговые города и порты на Черном море, через которые шел хлебный вывоз в Европу, могли подвергнуться нападению вражеского флота, а плодородные земли побережья, где усиленными темпами развивалось товарное земледелие, – захвату и опустошению. Таким образом, в результате Крымской войны Россия потерпела крупное геостратегическое поражение, потеряв многие завоевания предшествующего времени.

Целая система обязательств, принятая Россией, Турцией и державами, получившая название «крымской системы», преследовала цель сдерживания России и применения к ней различных санкций. Державы стремились подорвать роль России в Европе и на Балканах и не допускать ее серьезного влияния в европейских делах.

«Крымская система» максимально отвечала интересам Лондона. Главный выигрыш получила Англия – политическое и экономическое преобладание в Османской империи. Однако преобладающее влияние на Балканах, к чему стремилась Англия, можно было получить лишь при условии поддержки освободительных стремлений балканских народов. Англия же поддерживала целостность Оттоманской империи и негативно относилась к национально-освободительным движениям балканских христиан. Позднее английский министр по делам колоний Р. Солсбери заявлял, что курс Лондона на поддержку Порты оказался глупостью. Министр был прав. Сохранение Оттоманской империи мыслилось Европой на пути ее реформирования, модернизации и европеизации. Однако против выступили мусульманское население и духовенство, предпочитавшие жить по Корану. Христианское же население в значительной степени с помощью России смогло воспользоваться теми фрагментами реформ, которые удалось реализовать. «Крымская система» сменила «венскую систему» международных отношений, созданную решениями Венского конгресса 1815 г.

Основой «венской системы» был Священный союз, обеспечивавший равновесие сил и стабилизацию в Европе. Главную роль в нем играла Россия. Во имя этой цели Александр I, а затем Николай I пренебрегали даже национальными интересами страны, отказываясь от приобретений на Балканах после двух успешных войн (разгром Наполеона и Османской империи в 1829 г.). Во многом благодаря этому, несмотря на противоречия между державами, почти 40 лет удавалось удерживать равновесие и сохранять мир в Европе с помощью системы сдержек и противовесов.

Назначенный в 1856 г. министром иностранных дел князь А. М. Горчаков сформировался как дипломат именно в годы «венской системы», что отразилось на его внешнеполитической программе. Программа Горчакова в области внешней политики после войны была изложена в его циркуляре от 21 августа 1856 г.[228] Этот многоплановый документ объявлял основной задачей России проведение внутренних преобразований как главного содержания ее национальных интересов, а во внешней политике – мир, отказ от принципов Священного союза и вмешательства в дела других государств. Следует, однако, указать, что Россия не отказалась от принципов легитимизма и консерватизма, как это принято считать в литературе. Легитимизм поддерживался в итальянском, датском и даже Восточном вопросе. Так же, как и ранее, во внешней политике присутствовало отрицательное отношение к европейским революциям и территориальным изменениям, «достигнутым революционным путем». В первую очередь имелись в виду итальянские, польские и балканские дела. Таким образом, несмотря на объявленные Горчаковым кардинально новые идейные основы российской внешней политики, в ней сохранились существенные элементы принципов прошлого.

Важной геополитической задачей России после войны являлось восстановление и укрепление своих позиций на Балканах при сохранении хороших отношений с Турцией. Это было сложным делом, поскольку с середины XIX в. на Балканах усилились, с одной стороны, национально-освободительное движение подвластных туркам народов, с другой – экспансия европейских держав, в особенности Австрии, ведущих политическое, экономическое и идеологическое наступление в этом регионе. России приходилось строить свою политику с учетом всех этих факторов при условии, что военное решение надолго исключалось из арсенала российских внешнеполитических средств.

Внутриполитическая и экономическая ситуация в стране после крымского поражения обусловила необходимость осторожного подхода к решению международных и внешнеполитических проблем: для успеха реформ России нужен был длительный мир.

Восстановление утраченных позиций в Европе и, в частности, на Балканах предполагало в первую очередь использование мирных, дипломатических средств. Первейшей задачей новый министр иностранных дел А. М. Горчаков считал отмену унизительных для России решений Парижского конгресса, что явилось бы важным шагом в деле подтверждения статуса великой державы. Даже имея флот и укрепления на Черном море, Россия целиком зависела от Турции – хозяйки Черноморских проливов. Изменение их режима в интересах России, контроль над проливами были не менее злободневной задачей внешней политики России. Горчаков рассчитывал реализовать поставленные им цели с помощью принципа «европейского равновесия» и баланса интересов. Именно на них должно было базироваться «европейское согласие». Балканская политика России в послевоенный период вплоть до середины 70-х гг. свидетельствует о попытках министра добиться осуществления намеченных задач с помощью «европейского концерта».

Но «крымская система» была продуктом новой эпохи – капиталистической. Национально-освободительные и объединительные движения с уходом Священного союза получили новый импульс для дальнейшего развития. Судьбу Европы определяли державы-хищники – Англия, Франция, Пруссия, расширявшие свои территории в Европе и на других континентах как военным путем, так и экономической экспансией, создававшие зависимые от себя государства. Объединительные и национально-освободительные движения в ряде стран не подавлялись, как во времена Священного союза, а использовались Лондоном и Парижем, а позднее Берлином в своих целях. «Европейский концерт» перестал быть основой, главным инструментом европейской политики. С устранением главенствующего положения и стабилизирующей роли России, которую она играла в предшествующий период, обострение противоречий между державами усилилось, началась эпоха войн и территориальных изменений.

Центром противоречий в «крымской системе» явились борьба за гегемонию в Европе и Восточный вопрос. Одновременно изменялась и идеология европейской международной политики.

Характерным для «крымской системы» стал двойной стандарт, ранее выраженный гораздо слабее. Так, выдвинутый Наполеоном III в своих интересах принцип национального самоопределения народов широко применялся им в итальянском и польском вопросах, поскольку это было выгодно Франции, но отрицался, когда дело шло о балканских народах. Восточный вопрос использовался для обвинения России в агрессивных стремлениях. Россия, бывшая ранее оплотом «венской системы», теперь рассматривалась как угроза спокойствию Европы.

Идеологический фактор вообще начал играть в политике большую роль. Коалиция Англии, Франции и Австрии, стремившаяся к отстранению России от всех европейских дел, использовала и внутриполитический аспект. Культивировалось русофобство в общественном мнении и парламентских структурах, в прессе. Англия всячески поощряла деятельность русской революционной эмиграции, направленную на компрометацию и разрушение политико-государственного строя России, Франция вела такую же деятельность с помощью поощрения и поддержки польской эмиграции, а Австрия – венгерского элемента.

Нельзя сказать, что Горчаков не видел изменившегося положения в Европе после Крымской войны. В отчете МИД за 1859 г. он писал: «В Европе исчезли принципы солидарности, кабинеты изолированы, Франция превращается в милитаризированную державу, она нанесла моральный удар соглашениям 1815 г. поощрением прав народов и принципа национальностей… В Европе родилась новая политическая доктрина – экспансия, что выражается в намерении Франции переместиться с границ Альп на границы Рейна. Эту доктрину разделяют революционные силы Венгрии, славянских земель Австрии, германских княжеств – Шлезвига и Гольштейна – Дании, турецких христиан, Польши, Ирландии»[229]. К этим силам Горчаков причислял и сторонников объединения Германии. Тем не менее министр базировал свою европейскую программу на принципах равновесия и баланса сил, как в старые времена Священного союза, об исчезновении которого Горчаков вспоминал с горечью. Ему трудно было приспосабливаться к новым реалиям. Но старые принципы было весьма сложно реализовать в условиях «крымской системы», когда равновесие постоянно нарушалось. Державы сходились только в одном – когда они объединялись против России (например, в Восточном вопросе). Однако Горчаков постоянно искал пути к равновесию, делая ставку то на одного, то на другого возможного союзника. Понимая необходимость выхода из международной изоляции, Россия пошла на сближение с Францией, даже осознав несостоятельность обещаний Наполеона III ревизовать в ее пользу статьи Парижского трактата. Сам Горчаков отлично понимал, что договор может быть расторгнут только удачной войной, как он писал царю. Забегая вперед, скажем, что так и произошло, только война была франко-прусской. России неимоверно повезло, ибо никакими дипломатическими усилиями она бы не добилась отмены нейтрализации Черного моря.

С самого начала Россия пошла на сближение с Парижем при условии, чтобы последний «оставил опасный для нас путь потрясения Европы принципом национальностей», – указывал Горчаков в докладе Александру II[230]. Министр в первую очередь имел в виду объединительное движение в Италии и польский сепаратизм, поддерживаемые Францией, но он с опасением относился и к национально-освободительному движению балканских христиан. Позиция Горчакова в Восточном вопросе была двойственной. Он в принципе выступал за создание национальных автономий на месте христианских провинций Османской империи. В начале 1855 г. на Венской конференции, созванной для выработки предварительных условий мира, русские представители сделали попытку обсудить разработанный ими (членом делегации К. М. Базили под руководством А. М. Горчакова) «Проект предложений относительно прав христиан и их церкви». Проект исходил из идеи национальной автономии христианских провинций и предусматривал создание органов национального самоуправления на основе христианской общины, которая бы осуществляла административную и судебную власть, распределяла финансы и налоги, занималась организацией церковного и школьного дела. В дальнейшем намечался постепенный переход к автономии по типу Сербии или Дунайских княжеств[231].

Однако представители европейских держав не допустили обсуждения этого проекта на конференции. По их настоянию был представлен турецкий проект реформ в провинциях, предварительно одобренный английским, французским и австрийским послами при Порте. Этот проект был обнародован за неделю до открытия Парижского конгресса – 18 февраля 1856 г. – в форме султанского указа – хатт-и хумаюна. Хатт внешне выглядел довольно прогрессивным документом: он декларировал равенство всех подданных Османской империи перед законом, провозглашал защиту жизни, имущества и чести граждан, свободу вероисповедания, допуск к государственным должностям всех граждан, к обучению их в военных школах, исполнение всеми воинской повинности, обещал урегулировать систему распределения и взимания налогов. Христианским общинам гарантировалось право на строительство церквей, создание больниц и школ. Последняя гарантия была включена в текст указа по требованию российских делегатов, которые таким образом хотели ограничить общую направленность хатта, преследующего цель сохранения османского господства на Балканах и ассимиляцию христиан, подавление их национальных и культурных особенностей и «слияние» всех народов империи в однородную массу, живущую по законам Корана. Турки стремились реализовать доктрину «османизации».

Хатт-и хумаюн был утвержден статьей 9 Парижского мирного договора 18 марта 1856 г., которая, кроме того, гласила, что европейские державы не имеют права вмешиваться в отношения султана и его подданных, и гарантировала целостность Османской империи. Эта статья была направлена на подрыв позиций России на Балканах, лишая ее преимущественного права покровительства и защиты православных христиан. Теперь за Россией, как и за другими державами – гарантами Парижского договора – осталось только право контроля за реализацией хатта. Это давало теоретическую возможность реально бороться за улучшение прав христиан – как политических, так и экономических.

Поэтому первоначально российские дипломаты считали, что хатт имеет положительное значение для христиан, поскольку не верили, что такой важный документ может быть составлен с пропагандистскими целями. 26 апреля 1856 г. директор Азиатского департамента МИД Е. П. Ковалевский писал Горчакову о том, что принятие хатта является успехом России, и предлагал для сбора информации о реализации этого указа увеличить состав российских дипломатических представителей на Балканах[232]. В инструкции МИД посланнику в Константинополе А. П. Бутеневу от 14 июля 1856 г. говорилось, что хатт содержит гарантии соблюдения прав человека и будет служить основой «наших действий в защиту христиан»[233]. Однако в инструкции также выражались опасения в том, что хатт может быть и не реализован Портой, «толерантность и равенство останутся иллюзиями», и подчеркивалась особая ответственность российских представителей, которые должны спокойно и твердо добиваться исполнения провозглашенных хаттом реформ в интересах христиан.

Горчаков, на наш взгляд, никогда не питал особых иллюзий в отношении хатта, хотя гласно заявлял о его большом значении. Он прекрасно понимал, что выполнение хатта приведет к созданию национальных автономий и развалу Турции. В отчете МИД за 1857 г. он писал: российские консульства убедились в том, что Россия заботится «не о целости и сохранении Турецкой империи, как это было прежде, но о правах и соблюдении религии единоверного нам населения Турции»[234]. Министр рассматривал хатт как рычаг давления на Порту и не более того, в то время как Европа питала надежды на то, что провозглашенные хаттом реформы объединят разнородное население Османской империи, модернизируют и укрепят ее, спася от развала.

6 октября 1856 г. Горчаков в докладе Александру II предложил незамедлительно учредить российские консульства в Болгарии, Боснии, Герцеговине и Албании с целью контроля за реализацией хатта. Министр подчеркивал, что создание консульств требуется в связи с тем, что хатт нигде не выполняется, православное население «доведено до высшего раздражения». В то же время католики и протестанты находят защиту в консульствах европейских стран, повсеместно учрежденных в крупных административных и торговых центрах. В особенности необходимо создание консульств, считал Горчаков, там, «где еще не видели русского консульского флага»[235].

Помимо контроля за реализацией хатта консулам вменялось в обязанность сообщать в центр все сведения о политических настроениях населения, протестных движениях и, если возможно, улаживать конфликты христиан с властями. Россия опасалась широкого развития повстанческого движения (а христианские провинции, в особенности Босния и Герцеговина, отчасти Болгария, не раз становились ареной народных выступлений против действий османских властей и фанатизма мусульманского населения). Христиане обращались за помощью не только к России, но и к Австрии, непосредственно граничащей с османскими провинциями. Петербург боялся усиления австрийской политической и церковной экспансии. Католицизм усиливался, ибо османские власти не желали ссориться с католической церковью и преследовали главным образом православное население. Каждое мало-мальски серьезное протестное движение христиан могло вызвать вмешательство, с одной стороны, Австрии, с другой – Сербии и Черногории, а это уже грозило общебалканским конфликтом и возможным участием в нем России, чего больше всего опасался Горчаков.

По Кючук-Кайнарджийскому миру 1774 г. Россия получила право учреждать консульства и вице-консульства там, где «назначить за благо рассудит», но до Крымской войны этим правом почти не пользовалась. В 40-х гг. в Болгарии было только два консульства – в Варне и Адрианополе, в других христианских провинциях не было совсем российских представительств. В конце 50-х начале 70-х гг. были учреждены консульства в Видине (1856 г.), Сараеве (1856 г.), Мостаре (1858 г.), Битоли (1860 г.), Тырнове (1862 г.), Рущуке (1867 г.), Софии (1871 г.), вице-консульства в Варне (1856 г.), Филиппополе (1860 г.), а также в Призрене, Янине, Шкодре (Албания). Делами христиан занималось также консульство в Салониках, а генеральное консульство в Дубровнике, хотя и располагалось оно на австрийской территории, но в основном было связано с Черногорией и Герцеговиной. Большая часть консульств была открыта по просьбам населения (Видин, София и др.).

О необходимости расширения консульской сети ходатайствовала и дипломатическая миссия в Константинополе, хотя Горчаков и замечал, что МИД не может пойти на большие расходы. При создании консульств принимались в расчет следующие факторы: значение города как административного и культурного центра; наличие в нем консульств других европейских держав; обострение в округе греко-болгарской церковной борьбы; наличие значительного протестного движения населения. Как правило, консульства создавались в центрах санджаков, где находились губернатор (паша) и церковный владыка (архиерей или митрополит).

Направляемые на Балканы и в Персию консулы должны были быть русскими и православными, иметь высшее образование, окончить отделения восточных языков университетов, а затем пройти курс обучения в Учебном отделении восточных языков при Азиатском департаменте МИД. Затем они проходили годичную практику в константинопольской миссии (с 1867 г. – посольства).

После этого они должны были еще несколько лет работать секретарями и драгоманами (переводчиками) консульств, а потом уже получали патент на должность консула. Назначение также подтверждалось специальным указом султана или персидского шаха.

По консульскому уставу консулы не могли принимать участия ни в каких торговых делах и не имели права приобретать недвижимость за границей, пока служат, в том числе на имя жены и детей[236].

Хорошая образовательная подготовка (некоторые консулы имели магистерскую и кандидатскую степени) обусловила незаурядный состав консульств на Балканах: консулы обладали прекрасными знаниями в области истории региона, юрисдикции и т. п., разбирались в непростой политической и экономической ситуации, самостоятельно принимали нужные решения. В МИД и миссию они направляли аналитические отчеты. Проработавший в консульствах на Балканах почти десять лет известный писатель и философ К. Н. Леонтьев отмечал, что, в отличие от консулов западных держав, русские консулы были слабо знакомы с судебной практикой Востока, «но зато ни англичане, ни французы, ни австрийцы не могут сравниться с русскими чиновниками в серьезных вопросах высшей политики»[237]. О многочисленных и сложных обязанностях консулов Леонтьев писал: «Консул на Востоке (консул всякой державы, а не только русской) в одно и то же время дипломат и нотариус, революционер и консерватор, смотря по нужде, по эпохе, по интересам своей державы, по местности». Нужно было «считать хотя бы и не очень большие казенные деньги, судить, управлять, бороться с иностранцами, остерегаться всех и всего и при этом быть все-таки смелым и твердым, подданных судить и сноситься с Портой, с представителями западных держав, иногда защищать их с энергией, но и самих этих подданных, не всегда честных и покойных людей, держать в руках»[238].

Деятельность консулов на Востоке, в отличие от консулов в Европе и Америке, имела политический характер, а не только заботу об интересах российской торговли и мореплавания. Обязанности консулов определялись инструкциями МИД и миссии (посольства). Уже в первых инструкциях Горчаков указывал на главные задачи российской политики: традиционная поддержка православной церкви и христианского населения, установление добрососедских отношений с Турцией, создание благоприятных условий для развития цивилизации и торговли, соблюдение паритета с другими державами в Восточном вопросе, борьба с предубеждением Европы, приписывающей России захватнические планы. Горчаков подчеркивал, что главное внимание посланника и консулов должно быть обращено на контроль за проведением в жизнь положений хатта 1856 г. и обеспечение прав христиан, провозглашенное этим указом. Министр предполагал, что Порта будет уклоняться от выполнения своих обещаний, но российские дипломаты должны добиваться их реализации не с помощью ссор и конфликтов, а путем дружелюбных убеждений, усиления связей с турецкими властями, вызывать их доверие, но проявлять при этом твердость и бескомпромиссность. Он рекомендовал осуществлять давление на Порту с помощью консулов других держав.

Первые же донесения консулов (а они, как правило, составлялись в двух экземплярах и направлялись одновременно в МИД и в миссию) раскрыли ужасающее положение православного населения. Во всех христианских провинциях (Болгария, Македония, Босния, Герцеговина и др.) консулы отмечали, что хатт 1856 г. существует только на бумаге и все обещанные им христианам права не выполняются. Христиане по-прежнему страдали от произвола и беззакония османских властей и бесчинств мусульманского населения. Они не имели права работать в государственных учреждениях, полиции, их судили по законам шариата, а в мусульманских судах свидетельства христиан не принимались в расчет. Законные жалобы христиан игнорировались судами. В городах и селах свирепствовала мусульманская полиция, аресты христиан без всяких оснований, пытки и казни были повсеместным явлением.

Не спасала и христианская церковь – христианские владыки (епископы, митрополиты) назначались Константинопольской патриархией в основном из греков. Они вели богослужение на непонятном населению греческом языке и больше заботились не о защите и благополучии своей паствы, но о собственном кармане. Бесконечные поборы взимались с населения, особенно во время частых объездов епископами своих епархий. Греческое духовенство поддерживало действия османских властей и вообще являло разительный контраст с католическим духовенством, отстаивавшим перед турецкими властями права славян-католиков. Это привело к усилению униатского движения. Православные предпочитали переменить религию, чтобы избежать беззаконий и экономического принуждения. Российские консулы предпринимали громадные усилия, чтобы противостоять униатской и католической пропаганде, и иногда действовали не без успеха. Но больше всего жизнь православного населения осложняло экономическое положение. Христиане были лишены права иметь собственную землю и арендовали ее у помещиков-мусульман. Последние чуть ли не ежегодно повышали арендную плату, а вскоре ликвидировали наследственную аренду, и арендатор-крестьянин в любой момент мог быть лишен своего участка, землю которого он облагораживал много лет.

Тяжким бременем на крестьян ложились налоги, которые взимались буквально за все: со всего урожая вносилась десятина, налоги платились за недвижимость, за наем дома, за скот, за пастбища для скота, за выделку вина, за котел для изготовления ракии, за желуди для свиней, за клеймение товаров и др. Кроме того, существовал военный налог (войнина) с христиан мужского пола, так как они не служили в армии. Официально он взимался с мужчин начиная с 10-летнего возраста, в некоторых же местах его незаконно брали даже с младенцев[239]. Откупная система при взимании десятины значительно увеличивала общую сумму налогов.

Подобная практика разоряла крестьян. Российские консулы не раз указывали властям на возможность передачи крестьянам в собственность или аренду множества пустующих земель, но Порта не желала расширения земельной собственности христиан.

Экономическое угнетение, политическое бесправие и произвол властей, злодеяния мусульманского населения являлись причиной частых восстаний в христианских провинциях.

Хотя Горчаков довольно быстро пришел к выводу о том, что реализация хатта 1856 г. невозможна, ибо объявленные в нем реформы противоречат духу исламизма и встречают непреодолимое сопротивление местных властей и мусульманского населения, он все же попытался использовать «европейский концерт» для давления на Порту. Взрыва на Балканах он опасался больше всего. С другой стороны, консулам было предписано призывать христиан к терпению. Миссия и консульства были засыпаны жалобами населения. Многие посылали прошения прямо в Петербург, Вену и другие европейские столицы. Так, в январе и феврале 1860 г. Александру II были направлены через российского консула в Белграде М. Р. Милошевича отчаянные письма беженцев из Болгарии, Боснии и Старой Сербии с описаниями турецких злоупотреблений и репрессий. Забеспокоилась и российская общественность. Даже журнал «Современник» писал, что «Болгария, Босния и Герцеговина – вечная сцена безнаказанной резни, отчаянных и напрасных восстаний» и что провинции находятся на пороге взрыва[240].

Все это побудило Горчакова предпринять какие-то меры. 23 апреля 1860 г. он направил циркуляр российским послам в Париже, Вене, Лондоне и Берлине, где указывал, что благодаря «преступной терпимости Порты» зло достигло крайнего предела и может произойти всеобщий взрыв. Министр считал, что Европа должна быть заинтересована в спокойствии на Балканах, и предлагал от имени пяти держав принять декларацию о немедленном изменении положения в провинциях и послать на места комиссию для расследования совместно с консулами фактов злоупотреблений, дав гарантии населению в реализации реформ[241]. Горчаков хотел убедить европейские кабинеты принять его предложения как единственный шанс умиротворения Балкан. Однако Лондон сообщал, что сент-джеймский кабинет не располагает достаточной информацией о положении на Балканах, а Наполеон III увязывал решение балканского вопроса с признанием Россией объединения Италии, на что Петербург пока не решался.

Попытка Горчакова созвать конференцию держав по поводу реформ в христианских провинциях Османской империи также провалилась. Предварительное ознакомление с проектами реформ показало, что только российский проект предусматривал серьезные шаги, направленные на исполнение хатта. Англия и Франция представили свои проекты реформ, которые сохраняли существующее положение и преследовали цель упрочить позиции Европы в Османской империи. Обе державы настаивали на признании прав на иностранную частную собственность и проявляли интерес к турецким природным ресурсам[242]. Их проекты сохраняли целостность Турции и объявляли контроль за деятельностью Порты с целью обеспечения гарантии выплаты ею займов. Упоминалось и об ассимиляции христиан. С такой позицией Россия была не согласна. Результатом явилось массовое переселенческое движение болгар в Россию, Сербию, а жителей Боснии и Герцеговины – в Черногорию и Австрию. Но это движение вскоре было ограничено, так как требовало больших средств, в особенности от России. В то же время усилилось протестное движение христиан и на Балканах. В Балканских горах появились четы – болгарские партизанские отряды, которые, правда, вскоре были разгромлены турками.

Через посредство некоторых консулов МИД России заявил болгарам, что Россия не в состоянии оказать им помощь и будет отстаивать их интересы только легальными политическими средствами, что возымело свое действие. В начале 1860-х гг. наступило некоторое успокоение. Именно в этот период российским посланником в Константинополь был назначен Н. П. Игнатьев, которому предстояло продолжить борьбу российской дипломатии за реформы в интересах балканских христиан.

Глава 6

В Константинополе

Об обстоятельствах своего назначения посланником в Константинополь Игнатьев подробно рассказал в записке о беседе с Александром II, которая состоялась 30 апреля 1864 г. Как уже говорилось в четвертой главе, у Игнатьева была договоренность с военным министром Д. А. Милютиным о направлении его во вновь создаваемый в Заоренбургской степи Степной округ на должность генерал-губернатора. Он считал, что на этой должности он сможет лучше проявить свои административные и военные способности. Перед глазами стоял пример отца, несколько лет прослужившего генерал-губернатором. Игнатьева привлекали самостоятельность, власть, близкая ему военная среда, наконец, те возможности, которые появлялись у него для реализации своих планов по наступлению в Среднюю Азию. Император готов был согласиться на новое назначение своего крестника и даже сказал ему: «Уверен, что ты будешь полезен в Степном краю. Не говори Горчакову, что мы хотим тебя у него взять»[243]. Однако царь неожиданно встретил серьезное противодействие со стороны Горчакова. По словам Игнатьева, вице-канцлер заявил Александру II, что Игнатьев должен остаться дипломатом, так как он создан для этого поприща «по своим способностям и специальным, редким качествам». Особенно возмутило Горчакова то, что у него переманивало кадры военное ведомство, с которым он и так был не в ладах. «Неужели в военном ведомстве нет годного генерала для Степного края? И надо непременно брать у меня правую мою руку? – восклицал Горчаков в разговоре с Игнатьевым, – человека, для внешней политики приготовленного, которому предстоит достичь до высших степеней государственных, занять самые видные места политики? Я объяснил государю, что за невозможностью удовлетворить всем потребностям русской политики я должен был предоставить вам вполне ведать Востоком и что директора Азиатского департамента, действующего так самостоятельно, как вы, не так легко найти, как он полагает, и во всяком случае труднее, нежели степного правителя»[244]. Горчаков сказал царю, что предназначает Игнатьеву должность посланника в Константинополе, в случае же отказа он угрожал своей отставкой.

Игнатьеву Горчаков описывал все преимущества нового назначения: Константинополь – важный центр международной политики, где посланник может принести огромную пользу России и повысить свой политический престиж и материальное положение. Это – ступенька для будущей блестящей карьеры. Наконец, на берегах Босфора и в Степном краю совершенно разные бытовые и климатические условия, что имеет огромное значение для семьи и детей посланника. Никакие ссылки Игнатьева на то, что, будучи начальником Степного края, он получит власть, независимое положение, чин генерал-лейтенанта, министр не принимал, а чин генерал-лейтенанта обещал выхлопотать и в Константинополе. В общем, во время этой беседы он сказал Игнатьеву столько лестных слов, сколько не произнес и за все три года службы последнего в Азиатском департаменте. Только Игнатьев, по его словам, мог достойно руководить балканской политикой и добиться улучшения русско-турецких отношений. Последний обещал повиноваться воле государя, а царь, как обычно, не смог противостоять Горчакову.

Окончательно назначение Игнатьева было решено в августе 1864 г., когда император вернулся из-за границы. На свое место Игнатьев предложил три кандидатуры – посланников в Турции Е. П. Новикова, в Персии Н. К. Гирса и вице-директора Азиатского департамента П. Н. Стремоухова, занимавшего эту должность с 1861 г. Он и был назначен директором департамента.

Горчаков не зря так настаивал на отправке Игнатьева в Константинополь. С одной стороны, как уже говорилось, у него не очень хорошо сложились отношения с жаждавшим самостоятельности и сторонником активной внешней политики Игнатьевым, с другой – константинопольская миссия была в плачевном положении, и только решительный и энергичный человек мог поправить там дело. За восемь лет министерства Горчакова в миссии сменилось три руководителя: в 1856–1858 гг. ее возглавлял престарелый А. П. Бутенев, бывший посланником там еще в 30–40-х гг. XIX в., затем А. Б. Лобанов-Ростовский (1859–1863 гг.) и Е. П. Новиков (1863–1864 гг.). Все они рассматривали свое пребывание в турецкой столице как временное. Итоги их деятельности подводила записка, составленная в МИД в 1864 г.: влияние России в Турции ослабло, православная церковь теряет свои права и привилегии, руководители миссии не смогли наладить отношения ни с турецкой верхушкой, ни с христианскими общинами, чиновники миссии плохо выполняют свои обязанности, заняты в первую очередь своими коммерческими интересами, интригами и сплетнями[245].

Главное заключалось в том, что Россия не могла противостоять влиянию европейских стран в Османской империи, которое постоянно усиливалось. И это положение надо было срочно изменить.

О времени своего пребывания в Константинополе в 1864–1874 гг. Игнатьев написал обстоятельные записки. Созданы они были в 1874 г., а изданы на французском языке только в 1914–1915 гг. в «Известиях Министерства иностранных дел» и отдельной книжкой в 1916 г. Подлинник на французском языке находится в Архиве внешней политики Российской империи[246]. Отдельные отрывки из «Записок» появлялись в журналах в переводе на русский язык или в пересказе, а также в переводе на болгарский язык[247]. Представляется, что написанием этого труда Игнатьев хотел подвести своеобразный итог своей деятельности за десять лет пребывания в турецкой столице. Но собственно о себе он рассказал мало. Основное содержание записок касается разнообразных проблем внешней политики России в Османской империи, взаимоотношений на этой почве с иностранными державами и Портой, анализа положения в империи и ее африканских и азиатских владениях. Игнатьев освещает позицию России в этих вопросах, но о своих действиях говорит скупо, что отличает эти записки от его последующих воспоминаний. Представляется, что записки созданы с принципиально иной целью: это не воспоминания, а как бы политический очерк. Сам Игнатьев считал, что «Записки» привлекут внимание и окажут воздействие на политические акции России в Балканском регионе. Однако они пролежали сорок лет без движения в архиве МИД, и никаких выводов МИД, по-видимому, из них не сделал, ибо как Горчаков, так и его преемник Н. К. Гирс были в принципе противниками линии Игнатьева, направленной на активизацию балканской политики России. К сожалению, «Записки» практически не используются отечественными историками внешней политики России.

Игнатьев делит свое пребывание в Константинополе на четыре периода:

1. 1864–1866 гг. – эпоха преобладания влияния европейских держав и стремление российской дипломатии его ослабить, сблизиться с единоверцами и установить добрые отношения с Портой. Главным вопросом в это время являлся румынский – проблема создания единого Румынского княжества и борьба за влияние в нем между европейскими державами и Россией.

2. 1866–1869 гг. – подъем национально-освободительного движения христианских народов Балкан, высшей точкой которого явилось восстание греков на о. Крит. Политика России состояла в моральной поддержке христиан и содействии их национальным стремлениям.

3. 1869–1871 гг. – попытки России мирным путем добиться улучшения положения христиан и отмена статей Парижского договора 1856 г. о нейтрализации Черного моря.

4. 1871–1874 гг. – стремление на базе добрых отношений с Турцией укрепить в ней влияние России и урегулировать вопрос об обеспечении прав христианских народов.

Игнатьев указывал, что ко времени его приезда в Турции преобладало влияние Англии, Австрии и Франции, при этом доминировала последняя. Все важнейшие вопросы решались без участия России. Французский посол Л. Мустье враждебно относился к России и направлял решения Порты. В письме к родителям Игнатьев характеризовал Мустье как энергичного и умного человека, с которым трудно будет сладить: «Характер у него самый неприятный, злой, вспыльчивый, говорит бойко и резко, так что все его здесь побаиваются»[248].

Австрийский посол А. Прокеш фон Остен показался Игнатьеву любезным, но сложным человеком. В политических вопросах он лавировал между Мустье и английским послом Г. Бульвером. Прусский посланник следовал за Англией, а итальянский – за Францией. Россия была в изоляции.

Игнатьев поставил перед собой ряд задач, которые пытался решить в рамках своей компетенции и возможностей:

1. Прежде всего восстановить традиционное влияние России на православных христиан, которых европейские посланники уверяли в слабости русских и отсутствии у них возможности оказать христианам какую-либо помощь.

2. Бороться с влиянием Англии, Франции и Австрии и ослабить их позиции в Порте.

3. Внушать туркам, что Россия еще сильна и может стать партнером Турции, что у них есть общие интересы.

4. Стремиться разрушить согласие европейских держав. Прежде всего Игнатьеву надо было завоевать авторитет в Константинополе, сблизиться как со своими европейскими коллегами, так и с турецкими министрами. Начинать следовало с налаживания работы самой миссии, поднять престиж России в Турции, в особенности среди христиан столицы, имевших большое влияние на своих соотечественников в провинциях.

Игнатьев начал укреплять консульскую сеть. К его приезду в Османской империи имелось 5 генеральных консульств (Константинополь, Бухарест, Бейрут, Белград, Трабзон), 18 консульств и 7 вице-консульств. Из 30 подведомственных миссии учреждений 22 находилось в европейской части империи.

Российские консулы в странах Азии, Дальнего Востока и на Балканах выполняли не столько задачи содействия торговле и защиты экономических интересов России, как их коллеги в Европе и Америке, сколько руководствовались в первую очередь политическими целями. Как уже говорилось, по решению Парижского конгресса 1856 г. Россия вместе с другими странами – участницами конгресса стала гарантом его постановлений, в том числе и провозглашенного султаном указа об уравнении прав христиан и мусульман. Консульства на Балканах должны были обеспечить защиту прав православных христианских народов – болгар, герцеговинцев, боснийцев, македонцев и других. Консулы установили тесные связи с местным населением, благодаря чему имели полную информацию о положении в провинциях. Они оказывали давление на местные османские власти, защищая христиан от экономического гнета и политического бесправия. К их защите прибегало подчас не только православное, но и католическое население. Донесения консулов нередко сопровождались приложениями – письмами и прошениями христиан избавить их от произвола властей и мусульманских феодалов. Консулы пользовались большим авторитетом среди христианского населения провинций империи, способствовали урегулированию конфликтов между населением и властями.

Игнатьев считал, что сеть консульств в Османской империи должна быть увеличена, а задачи расширены. Он направил в МИД специальную записку, где указывал, что консулы должны не только защищать христиан, но развивать в населении чувства преданности России, ограждать православных от западных миссионеров и агентов. Таким образом, надо создать «области, обязанные нам своим нравственным самосохранением и материальным благосостоянием, области, которые бы служили для нас новым обеспечением для наших оборонительных или наступательных движений на юге»[249].

Поскольку Румелия и Малая Азия имели, по мнению посланника, большое стратегическое значение для России, предлагалось развернуть там сеть консульств и установить регулярное сообщение между ними. Особое значение придавал Игнатьев Малой Азии. Он полагал, что «эта страна есть область наших будущих военных движений», от нее зависит спокойствие Кавказа и Закавказья. Игнатьев, как и некоторые другие военные деятели, считал наилучшим путем к проливам не Балканы, а Кавказ и Малую Азию, где у турок было незначительное количество войск. Между тем, там не велось никакой работы с армянским населением, сочувствовавшим России, и находилось только одно русское консульство – в Эрзеруме. Посланник предлагал создать консульства в Ване, Алеппо, Багдаде и других местах региона. Однако такая программа требовала большого финансирования, а МИД во второй половине 60-х гг. проводил реорганизацию, одной из главных целей которой было сокращение расходов. Поэтому были созданы консульства лишь в Раифе и Алеппо, помимо уже имевшихся в Бейруте, Дамаске, Трабзоне, Батуме, Эрзеруме, Смирне и Иерусалиме. Кое-где были учреждены должности консульских агентов (в Яффе, Назарете), но они обслуживали главным образом паломников.

Сокращение расходов больно ударило по престижу миссии и консулов. Последние обычно выдавали на праздники щедрые награды православным священникам, памятуя о том, что церковные деятели являлись проводниками российского влияния и духовными руководителями своей паствы. Не желая прекращать эти выдачи, Игнатьев до минимума уменьшил расходы миссии, экономя даже на телеграммах. Наградные константинопольскому патриарху за праздничные службы в 500 пиастров (25–30 руб.) он платил из собственных средств, а также из своих средств оплачивал отопление и освещение казенных зданий в Буюкдере (загородный дом миссии), белье и одежду слуг, канцелярские расходы и др.[250]

Игнатьев понимал, что успех работы во многом зависит от состава кадров как миссии, так и консульств. Он старался подобрать коллектив единомышленников. Как вспоминал впоследствии один из сотрудников миссии К. А. Губастов, «состав русского посольства был блестящий и молодой»[251]. На момент приезда Игнатьева в миссии находилось 17 человек и 6 человек церковного причта: Игнатьев (в ранге чрезвычайного посланника и полномочного министра с окладом в 36 тыс. руб. в год), советник Е. Е. Стааль (4 тыс. руб.), секретари – старший – А. М. Кумани (3 тыс. руб.) и младшие – В. Жадовский и М. Хитрово (2 тыс. руб.), два помощника секретарей (по 1200 руб.), 5 драгоманов (первый – полковник Д. Н. Богуславский, исполнявший также обязанности военного агента, – 5 тыс. руб., два вторых драгомана – Тимофеев и Ону – 3 тыс. и 2,8 тыс. руб., два третьих драгомана – Иванов и Люк-Тимони – по 2 тыс. руб.), два писца из турок (по 500 руб.), три студента, выпускника Учебного отделения восточных языков МИД – И. В. Белоцерковец, К. М. Аргиропуло и Я. П. Славолюбов (по 1 тыс. руб.). Врачом миссии был доктор Меринг (2 тыс. руб.). В посольской церкви настоятелем служил известный церковный деятель архимандрит Антонин (Капустин), при нем были иеродьякон, три причетника и смотритель.

Оклады российских генеральных консулов в Османской империи составляли 4,5–6,5 тыс. руб., консулов – 2–3 тыс. руб. Кроме того, им выплачивались суммы за наем дома (500–300 руб.). Секретари консульств получали 1200 руб. в год[252].

Штат константинопольской миссии значительно превышал штаты европейских посольств и миссий (где служило по 3–5 чел.), что объяснялось спецификой условий Востока: необходимы были переводчики (драгоманы), врачи, студенты.

Дипломатическая служба на Востоке представляла известные трудности. В Азии и на Дальнем Востоке служило более половины всех чиновников заграничных учреждений МИД. «Нужно обладать значительной долей самоотвержения и особенною любовью к делу, – писал А. М. Горчаков, подавая в Государственный совет записку об увеличении окладов чиновникам заграничной службы на Востоке, – чтобы решиться посвятить себя скудно оплачиваемой службе в этих странах, в особенности в виду установившихся у нас в последнее время широких размеров вознаграждения за труд по всем другим отраслям деятельности»[253]. Горчаков добавлял, что в существующих условиях МИД затрудняется замещать должности на Востоке людьми образованными и даровитыми. В результате ему удалось добиться существенного повышения окладов. По штатам, утвержденным в 1875 г. Государственным советом, константинопольское посольство включало также 17 чел. Посол получал оклад в 50 тыс. руб. в год, советник – 7 тыс., первый секретарь – 4 тыс., два вторых – по 3 тыс., первый драгоман – 7 тыс., второй драгоман – 4,5 тыс., два третьих драгомана – по 2,5 тыс., три студента – по 1,5 тыс. руб.[254]

Соответственно были увеличены оклады и консулам: генеральные консулы получали от 6 до 10 тыс. руб., консулы – 4,5 тыс., вице-консулы – 3 тыс. руб. Всем консулам выплачивалось по 500 руб. на канцелярские расходы. Консульским секретарям оклад был повышен до 2 тыс. руб.[255]

При Игнатьеве изменился личный состав миссии. Переведенного в конце 60-х гг. в Европу Стааля заменил новый советник – А. М. Кумани, а затем А. И. Нелидов, ставший вскоре ближайшим помощником посланника. Большую помощь оказывали Игнатьеву драгоманы Богуславский и Ону. Вообще Игнатьев быстро наладил работу миссии. Каждый сотрудник твердо знал свои обязанности и четко их выполнял. Организатором посланник был неплохим. Он не терпел интриг, сплетен, льстецов и требовал добросовестного отношения к работе. Постепенно сложился работоспособный коллектив, достаточно хорошо управлявшийся с решением многочисленных и сложных задач. Особо отличившихся Игнатьев продвигал по службе. Так, М. А. Хитрово стал генеральным консулом в Константинополе, секретарь А. М. Кумани – советником посольства, студенты И. Белоцерковец, А. Ионин, Я. Славолюбов, В. Теплов, И. Ястребов – секретарями и драгоманами консульств, а затем и консулами, студенты К. Аргиропуло, К. Губастов – секретарями и драгоманами в самой миссии.

Российский консульский состав в Османской империи относился к числу квалифицированных. Посты генеральных консулов в 60–70-х гг. занимали такие дипломаты, как Г. Г. Оффенберг, Н. П. Шишкин, А. Н. Карцов, А. Г. Влангали, К. Д. Петкович, А. С. Ионин, ставшие затем послами и посланниками в ряде европейских стран и США. Из консулов следует назвать наиболее активно действовавших и пользовавшихся авторитетом среди христианского населения М. И. Золотарева (Адрианополь), М. А. Байкова (Видин), В. Ф. Кожевникова (Тырново), А. Я. Лаговского (Салоники), Г. И. Дендрино (о. Крит), Е. Р. Щулепникова (Сараево), А. Н. Кудрявцева (Тульча, Сараево), Н. Ф. Якубовского (Битоли) и других. Игнатьев сохранил назначенных ранее в некоторые болгарские города консулов – болгар по национальности. Так, в Филиппополе (Пловдив) почти 20 лет работал вице-консулом известный болгарский общественный и политический деятель Н. Геров, в Варне, а затем в Тульче – Н. Даскалов. При Игнатьеве в ряде болгарских и греческих городов служил консулом известный российский философ и писатель К. Н. Леонтьев (Янина, Адрианополь, Тульча).

Сотрудники миссии (с 1867 г. посольства) и консулы составляли достаточно сплоченный коллектив. Все они безмерно уважали Игнатьева и разделяли его идеи. Как вспоминал впоследствии дипломат А. А. Башмаков, их объединяло сознание общего дела и общей опасности. Консульская жизнь в маленьких балканских и азиатских городишках была незаманчива и опасна. «Надо было быть героем, чтобы выдержать 3–5 лет адской консульской жизни», – писал Башмаков. Кое-где мусульмане стреляли по окнам российских консулов, но это лишь заставляло последних с бо́льшим рвением выполнять свои обязанности. «В рядах нашего консульского персонала (главным образом на Востоке) горел неугасимой лампадой игнатьевский дух», – замечал Башмаков[256].

В 1867 г. в связи со сложностью задач миссии, связанных с подъемом национально-освободительного движения балканских народов, ее статус был повышен: миссия была преобразована в посольство, а посланник получил титул чрезвычайного и полномочного посла. Основную дипломатическую работу осуществляли сам посол, его советник и драгоманы. Игнатьев бывал у султана не так часто, но беседовал с ним подолгу. Султан Абдул-Азис сохранил к нему хорошее расположение еще со времени первой миссии Игнатьева в Константинополь в 1861 г. Сам султан был человеком недалеким, не любил заниматься делами, но обожал роскошь и великолепие. Народ роптал: при всеобщей нищете строились и перестраивались дворцы, мечети. Денег в казне не было, Турция существовала за счет внешних займов, навязанных Европой, и жесточайшего налогового гнета, основная тяжесть которого падала на зависимое население.

Как уже говорилось, Игнатьев одной из задач своей деятельности считал поднятие упавшего престижа России в глазах как турок, так и христиан столицы. Прежде всего следовало придать достойный антураж российскому представительству. В здании российской миссии в Пере (посольский квартал) во время Крымской войны располагался английский госпиталь, и дом пришел в полное разрушение. В октябре 1864 г. Игнатьев писал отцу: «Загородный и городской дом посольства приходят в разрушение. Для приведения в надлежащий вид требуются несметные суммы. Бутенев все запустил»[257]. В загородном доме в Буюкдере развалилась терраса, во время морской бури разбило набережную и т. д. Кроме того, помещения стали тесны, так как после Крымской войны увеличился штат сотрудников, и в посольском доме необходимо было возвести второй этаж.

Несмотря на присущую ему склонность к экономии, Горчаков вынужден был выделить крупную сумму на перестройку и ремонт зданий – 117 тыс. руб. на посольский дом и 50 тыс. на дом в Буюкдере. Деньги выделялись определенными суммами в течение нескольких лет (примерно по 25–30 тыс. руб. в год). Игнатьев прикупил в Пере соседний с посольством участок, расширил здание и надстроил второй этаж. Капитально был отремонтирован и дом в Буюкдере, где был разбит красивый сад. Оба здания приняли достойный вид и выделялись среди других посольских особняков. Как писал в 80-х гг. очевидец, посольские особняки в Пере являлись настоящими дворцами. «Самый обширный принадлежал русскому посольству. Здание господствовало над Константинополем и видно было далеко с моря. Поставленный на нем русский двуглавый орел широко простирает крылья над городом»[258].

Теперь Игнатьев получил возможность устраивать в миссии, а затем в посольстве большие приемы. Каждый четверг были вечера, нередко с танцами, а по праздникам и в дни императорских тезоименитств – большие балы и обеды, на которые собиралось до 150–200 чел. – весь дипломатический корпус, турецкая элита и верхушка христианских общин. Устраивались в посольстве и любительские спектакли. В одном из таких спектаклей в феврале 1872 г. участвовали А. М. Кумани, М. А. Хитрово, мадам Ону, жена германского поверенного в делах мадам Радовиц (русская по происхождению), английский поверенный в делах Г. Румбольд и его жена, секретари английского и австрийского посольств. Присутствовало 320–340 зрителей, в том числе все турецкие министры. «Весьма удачно, – писал Игнатьев родителям, – что в русском посольстве вывели на сцену иностранцев и даже английского поверенного в делах»[259]. После спектакля состоялись танцы и ужин.

В посольстве была даже специальная кухня для приемов и обедов, за приготовлением блюд Игнатьев следил лично. Не будучи светским человеком и завсегдатаем балов в Петербурге (Игнатьев вспоминал, что танцевал в последний раз, еще когда был поручиком), он придавал огромное значение именно светской жизни посольства, отлично сознавая, что это служит делу укрепления престижа русских дипломатов и России. Не располагая для приемов и балов казенными деньгами, Игнатьев тратил на них свои. 25 января 1866 г. он писал родителям: «В четверг был большой бал с танцами… Многие русские подданные, уходя с бала, выражали мне признательность за то, что я товар лицом показал и утер нос французам и туркам… Персидский посланник спросил, знают ли в Петербурге, что я в такое короткое время изменил совершенно положение русской миссии в Константинополе? “Вы настолько возвысили ее значение, что ряд побед над турками и присутствие войска не могли бы сего достигнуть”». «В положении русского посольства, – писал Игнатьев далее, – подобные похождения, блестящая обстановка необходимы для пользы дела. Я предоставлен сам себе и никакой поддержки из Петербурга не имею. Конечно, практичнее было бы откладывать деньги на имя жены и детей, но, будучи русским, не могу лицом в грязь ударить»[260].

Но такие развлечения служили не только укреплению престижа. Часто во время вечеров и балов велись важные переговоры. Вот что писал Игнатьев родителям 21 декабря 1865 г.: «В последний четверг танцевали до 3-х часов утра. Я под шумок танцев собрал представителей гарантирующих держав (английского и французского послов, прусского, австрийского, итальянского) и устроил неожиданным для них образом конференцию. Мы допекли Мустье, а потом я обратился в молодого человека и танцевал котильон. Перед тем мы (то есть французский посол и я) ожесточенно спорили три часа сряду и разошлись приятелями, улыбаясь друг другу. Вечера наши тем удачны, что не только все миссии в полном составе, но вообще все нужные люди под рукою, можно переговорить, с кем хочешь. Русское посольство одно принимает всякую неделю. Австрийский интернунций принимал всего два раза, французский и английский послы ни разу, о прусском и итальянском и говорить нечего. Знай наших!»[261]

Игнатьев сумел создать в посольстве атмосферу дружбы и доброжелательства. Работавший там некоторое время К. Н. Леонтьев, человек болезненно неуживчивый, возвратившись в Россию, писал своему коллеге К. А. Губастову: «Время, которое я провел в Константинополе, мне будет памятно с самой хорошей стороны»[262]. В другом письме Леонтьев пишет: «Только в Царьграде я жил настоящим, только в Царьграде я чувствовал себя на своем месте… Кроме дружбы, кроме общества в моем вкусе (не хамского), кроме вообще обстановки, я, как кошка к дому привязывается, привязался к посольству. Люблю Франческо, Евангели, дворы и сады, фонари и шелест деревьев во дворе, люблю игнатьевские рауты и обеды»[263]. В следующем письме Леонтьева читаем: «Я люблю самую жизнь этого посольства, его интересы, мне родственны там все занятия… Я ежедневно терзаюсь мыслью, что не могу придумать средства переселиться туда навсегда. Лучше бедность на Босфоре, чем богатство здесь»[264].

Свои отпуска Леонтьев проводил в Константинополе и жил там в посольстве. После года жизни на Афоне он, уже в отставке, пробыл еще несколько месяцев в турецкой столице. Там он писал свои романы, а также публицистические работы «Панславизм и греки», «Панславизм на Афоне», «Византизм и славянство» и др., где изложил свою оригинальную концепцию византизма, идеи сильной государственной власти, противоположной демократии западного типа. Естественно, что эти взгляды одобрялись Игнатьевым, противником западного парламентаризма и сторонником сильного самодержавного правления. По вечерам Леонтьев читал свои романы и статьи посольскому обществу, собиравшемуся в гостиной. Он сдружился с тещей Игнатьева княгиней А. М. Голицыной, которая принимала участие в издании его романов в России. Посольскую и консульскую жизнь Леонтьев талантливо впоследствии изобразил в своих романах «Одиссей Полихрониадис» и «Египетский голубь». «Игнатьев хвалит романы», – писал он своему другу К. А. Губастову[265].

Леонтьев с благоговением относился к Игнатьеву, хотя указывал на его тщеславие и честолюбие. Но ни в одном из своих романов он его не изобразил. Игнатьев, по-видимому, отчасти оставался для него загадкой. «Я всегда говорил про этого человека, что его легче описать, чем определить», – отмечал он[266].

Игнатьев и его сотрудники являли для Леонтьева поразительный контраст с официальной обстановкой Петербурга и Москвы. Вспоминая официально-холодный прием издателя «Русского вестника» М. Н. Каткова, печатавшего работы Леонтьева, последний говорил о своих константинопольских друзьях – Игнатьевых, Нелидовых, Хитрово, Мурузи, Ону и других: «Все эти люди могут иметь свои недостатки и несовершенства, но это живое общество, а не ученое скучное хамство… Это люди, с которыми дышится легко даже в минуту распрей»[267].

Вскоре после возвращения в Россию Леонтьев обратился к Игнатьеву с просьбой предоставить ему должность в посольстве. Но последний не мог этого сделать ввиду начавшегося в 1875 г. восточного кризиса. Тем не менее они много лет состояли в переписке, и Игнатьев помогал Леонтьеву в решении его некоторых личных вопросов. Будучи министром внутренних дел, он предоставил нуждавшемуся Леонтьеву должность цензора, ибо Леонтьев не мог литературным трудом заработать себе на жизнь и страшно бедствовал.

Назначение Игнатьева в 1881 г. на пост министра внутренних дел Леонтьев приветствовал и искренне поздравил с этим своего бывшего патрона. Он писал ему: «Я не могу не радоваться, по известному Вам образу мыслей моих, просто как русский и гражданин, что самое важное из министерств наших поступит в столь тяжкое для государства время в Ваше ведение… Сколько я ни думал и ни вспоминал о других государственных деятелях наших, составивших себе известность за последнее время, я без лести должен сознаться, что Вы незаменимы в настоящее время»[268].

Игнатьев нередко устраивал специальные обеды для турецких министров, после которых они возвращались с подарками. В доме часто бывали приезжие европейские знаменитости. Большой резонанс вызвал прием Игнатьевым в августе 1868 г. американских офицеров с фрегата «Франклин», прибывшего с визитом в Константинополь и которого турки не хотели пропускать в пролив. В связи с этим конгресс США опубликовал заявление о пропуске судов всех рангов в проливы и о признании независимости восставшего острова Крит. Американские офицеры были очень довольны приемом в российском посольстве, тем более что английские и французские дипломаты их игнорировали[269]. Прием американцев приобрел особое значение, демонстрируя дружественные отношения России и США. На 60-е гг. приходился пик этих отношений: США занимали приемлемую для России позицию в польском и балканском вопросах, а Петербург был на стороне северян в гражданской войне и отказался принять участие в интервенции в США, планируемой англо-французами.

В посольстве давались приемы и в честь иностранных послов. Некоторые из них – итальянец Л. Корти, австриец Ф. Зичи, американец Моррис были в прекрасных отношениях с Игнатьевым и часто обедали в посольстве. С французским и английским послами отношения были напряженные, но внешне послы всегда выказывали Игнатьеву почтение, в особенности когда он в 1867 г. стал дуайеном (старшиной) дипломатического корпуса в турецкой столице.

Новый английский посол Г. Эллиот, прибывший в Константинополь в январе 1867 г., был ярым русофобом. В молодости он был секретарем английского посольства в Петербурге и вынес оттуда ненависть ко всему русскому. Игнатьев писал о нем Стремоухову: «Великобританский представитель не орел, но всегда ненавидит (политически) Россию… К тому же он мелочен, завистлив и легко поддается на сплетни»[270]. Эллиот доставлял Игнатьеву много забот. Он был противником самостоятельности болгарской церкви, выступал за решительное подавление восстания на Крите и категорически отвергал все инициативы Игнатьева.

Одной из главных задач Игнатьева являлось установление хороших отношений с турецким правительством. Сделать это было непросто, ибо положение Турции после Крымской войны изменилось. В ней усилилось влияние европейских стран и, как писал Игнатьев, «турецкие сановники заразились европейским духом»[271]. Европейские державы старались внушить правящим верхам недоверие к России, пресса говорила об агрессивных замыслах Петербурга. Против России действовала и польская эмиграция в Турции, и националистические младотурецкие круги. Престиж Турции поднялся в особенности после посещения ее коронованными особами – австрийским императором Францем Иосифом и французской императрицей Евгенией. Сам султан побывал в Париже.

Нужно было обладать хитростью и изворотливостью Игнатьева, чтобы заставить считаться с собой. Отчасти, как уже говорилось, этому способствовали меры по поднятию авторитета российского посольства. Играла роль и активность Игнатьева, его настойчивость в отстаивании интересов России. «С турками лажу, но им не уступаю ни шагу», – писал Игнатьев[272]. Иногда приходилось действовать резко или, как говорил Игнатьев, «показать кулаки». Подчас он применял и другие методы. Взяточничество среди турецких чиновников было распространено весьма сильно, чем без стеснения пользовались европейские представители. В отношении турецких высокопоставленных чиновников Игнатьев применял нередко те же методы, что и другие послы. Любопытна в этом плане его записка Горчакову от 27 января 1874 г.: «Ввиду шаткости правительственных принципов в Турции, отсутствия самостоятельности в государственных сановниках, корыстолюбия чиновников и неисправности выдачи следуемого им содержания представляется необходимость для успешного достижения целей высшей политики и сохранения влияния на Порту изыскать средства действовать на личные интересы чиновников»[273]. Указывая на пример Англии и других стран, а также на существовавшую ранее практику в российской миссии до Крымской войны, Игнатьев предлагал возобновить выдачу подарков турецким чиновникам и награждение их орденами. Однако Александр II не слишком благосклонно отнесся к этому предложению. Из представленного Игнатьевым списка к награждению 16 чиновников турецкого МИД ордена получили только пятеро.

У Игнатьева были и другие способы воздействия на турецких чиновников. Как уже говорилось, он сразу же установил связи с верхушкой христианских общин в Константинополе (болгарской, сербской, греческой, армянской и др.), что давало ему возможность получать ценную информацию, в том числе и частного свойства. Он создал широкую агентурную сеть, работавшую подчас совершенно бескорыстно.

Дипломат Ю. С. Карцов писал в своих воспоминаниях о чрезвычайной информированности Игнатьева: «Подчиненным редко удавалось сообщить ему новость, которую он не знал бы раньше. С наступлением темноты к нему пробирались проходимцы, политические интриганы или попросту шпионы… Члены русской колонии, армяне, греки доставляли Игнатьеву политические сведения, а он в отплату их административным и судебным делам оказывал защиту». В Константинополе Игнатьев приобрел огромное значение, продолжал Карцов. «На всех событиях того времени отпечатлелась его яркая и могучая личность. Политической деятельности он предавался с увлечением еще в полном цвету молодости, безбрежных упований и неограниченного честолюбия… Его называли вице-султаном. Да он и был им на самом деле: турецкие министры его боялись и были у него в руках»[274]. Исходя из этого, можно предположить, что Игнатьев располагал достаточным количеством компромата, с помощью которого воздействовал на многих турецких чиновников.

Будучи в хороших отношениях с султаном, как и с его сыном принцем Иззетдином, Игнатьев оказывал им немало услуг. Так, султан был большим поклонником живописи И. К. Айвазовского. Через посредство Игнатьева он заказывал картины художнику. В октябре 1874 г. Айвазовский посетил Константинополь, и посол представил его султану. Несколько картин Айвазовский написал и для Игнатьева (виды Константинополя и Буюкдере, вид посольского дома и другие)[275]. «Меня здесь все почитают и уважают, – писал Игнатьев родителям. – Султан и принц оказали нам особый почет на балу у английского посла»[276].

Игнатьев был близок с рядом министров Порты, которые считали Россию «наименьшим злом» и боялись европейской экспансии. Таковыми были великий везирь Махмуд-паша, министры иностранных дел Фуад-паша, а затем Савфет-паша. В своих записках посол дал блестящую характеристику Фуаду, называя его человеком европейским по духу, находчивым и разносторонним. Игнатьев считал Фуада самым выдающимся министром Порты. К России Фуад относился неплохо, но его ранняя смерть (в 1869 г.) помешала дальнейшему русско-турецкому сближению[277].

Пользуясь своим влиянием на султана и опираясь на прорусские круги в правительственных сферах, Игнатьев иногда успешно нейтрализовал действия врагов России. Так, в 1872 г. ему удалось способствовать смещению враждебно настроенного к России великого везиря Мидхад-паши и назначению на этот пост лояльного Мехмед-Рушди-паши.

Политическая борьба в турецкой правящей верхушке была, по сути дела, борьбой европейских держав за влияние в Турции. Великий везирь Мидхад-паша, лидер младотурок, имел поддержку англичан и австрийцев. Его заветной мечтой было удаление Игнатьева из Константинополя. В конце концов в 1876 г. он вернул себе старый пост, и Игнатьев вынужден был уехать из Турции. Но об этом еще впереди.

Взаимоотношения Игнатьева со своими коллегами – европейскими послами и посланниками также были весьма сложными. В них отражались все противоречия держав и их отношение к России. Игнатьев был прав, говоря, что «Константинополь есть зерцало, отражающее Запад во взглядах на Восточный вопрос, и отношение к нам здесь – пробный камень отношения Запада к России. В Париже же и Лондоне одни фразы и пустословие»[278].

И хотя Игнатьев был в хороших личных отношениях со многими посланниками и послами, в политических вопросах он нередко сталкивался с их сопротивлением. 2 марта 1865 г. он писал родителям: «Беда та, что как только затронется интерес русский или православный, так все заодно против нас становятся. Мы воображали, что в Константинополе можно быть в союзе с тем или другим государством Европы. Одна мысль всеми руководит и всех соединяет – вредить России. Хотя один в поле не воин, но я стою крепко, буду стоять. В успехе волен один Бог»[279].

Игнатьев старался использовать противоречия держав, но эффект от этого был незначителен. Он проявлялся главным образом в частных вопросах. Первое время Игнатьеву приходилось бороться с французским и английским влиянием в Турции. После разгрома Франции в 1870 г. ее место заняла Германия, тесно связанная с Австро-Венгрией. Представители этих держав также руководствовались в первую очередь своими интересами и стремились вытеснить Россию с завоеванных позиций. Игнатьев прекрасно понимал, что рассчитывать на эффективную поддержку и совместные действия с послами европейских держав он не может. Отсюда его стремление действовать в пользу России путем прямых договоренностей с Турцией, что не одобрялось Горчаковым.

Единственным верным союзником Игнатьева было христианское православное население Османской империи. В его защиту была направлена деятельность российского посла: «Союз славян с нами – вся наша европейская будущность. Иначе мы задавлены и разорены будем», – считал Игнатьев[280].

По приезде в Константинополь посланник сразу установил тесные связи с дипломатическими агентами при Порте от Сербии и Румынии, а также с греческим посланником. Важно было продемонстрировать как туркам, так и иностранным послам единство православных стран. В дни церковных праздников представители православных стран вместе посещали церковные службы. 5 апреля 1865 г. Игнатьев писал родителям, что присутствовал в патриархии на службе в сопровождении большой свиты, греческой миссии и сербского поверенного в делах. «Я устроил эту православную демонстрацию, привлекшую в патриархию массы народа и приведшую греков и болгар в восторг. Во время крестного хода народ толпился вокруг меня и сбил нас с ног. Я шел по правую сторону патриарха, а греческий посол по левую… Греки принимают это за манифестацию в их пользу»[281]. Прибегая к подобным зрелищам, Игнатьев не столько стремился усилить свою личную популярность, сколько показать православному населению, что у него появился мощный заступник, авторитет которого признают и церковь, и другие православные страны. Эта же цель преследовалась при пышных выездах в Порту, когда он выезжал при всем параде в коляске, запряженной четверкой, и с конвоем, а свита в полной форме следовала за ним в 12 экипажах. Эти выезды привлекали массу народа, внушая уважение к сильной державе. Вспомним, что подобными методами Игнатьев пользовался еще в Бухаре и Китае. Психологию азиатского населения он изучил неплохо и почти всегда добивался нужного эффекта. Ординарец Игнатьева болгарин Христо Карагьёзов всегда был одет в роскошный восточный костюм. Посольский дворец охраняли огромного роста черногорцы с целым арсеналом оружия за поясом. Все это производило известное впечатление на публику, и вскоре Игнатьева иначе не называли, как «москов-паша».

Но внешние атрибуты были только частью дела. Огромную популярность Игнатьев снискал у населения своим внимательным и справедливым отношением к тяжбам и конфликтам, которые ему приходилось разбирать, благотворительностью, а также рядом смелых поступков. Так, например, он спас 17-летнюю черкесскую девушку, проданную в гарем султана укравшим ее мусульманином, которой удалось бежать и укрыться в российском посольстве. Игнатьев не только вырвал девушку из рук евнухов, но и добился освобождения из тюрьмы нескольких христиан, способствовавших ее побегу[282].

Множество славянских деятелей, побывавших в Константинополе, получили от посольства денежную помощь. В делах посольства сохранились расписки о получении денежных сумм таких известных представителей славянского освободительного движения и культуры, как С. Перович, Л. Вукалович, Т. Бурмов, Д. Стратимирович, С. Скендерова, П. Узелац и другие. Только в 1868 г. частным лицам, школам и монастырям посольство раздало свыше 87 тыс. руб.[283] Некоторым лидерам освободительного движения в славянских землях, арестованным турками, Игнатьев помог бежать из тюрьмы или выхлопотал им освобождение. Так, с его помощью бежал из турецкой тюрьмы в 1872 г. герцеговинский воевода Стоян Ковачевич, за что Игнатьева благодарил черногорский князь Николай[284]. Игнатьев также помог бежать из ссылки боснийскому архимандриту Васо Пелагичу. Посол сообщал А. С. Ионину в письме от 26 марта 1871 г.: «Мне удалось вырвать Пелагича из турецких когтей, несмотря на то, что его сослали вглубь Азии. Вы знаете, что когда я возьмусь за дело, то не отстану: и людей, и средств найду. Хочу отучить турок ссылать православных деятелей славянства. Пелагича вывезли ко мне. Здесь пожил он несколько дней и теперь в Одессе и в Белграде»[285]. Удалось Игнатьеву вернуть из африканской ссылки герцеговинского архимандрита С. Перовича с его братом и помощником[286]. Эти деятели, арестованные турками в период подъема национально-освободительного движения конца 60-х гг., приняли затем активное участие в восстании в Боснии и Герцеговине в 1875–1878 гг.

Нечего и говорить о том, что имя Игнатьева среди славян произносилось со священным благоговением. Герцеговинский архимандрит Н. Дучич после встречи с Игнатьевым писал 23 декабря 1867 г. священнику русской посольской церкви в Вене М. Ф. Раевскому: «Ах, какой это славный патриот, отличный славянин, прекрасный дипломат и энергичный деятель. Я очень доволен, что имел счастье познакомиться со столь отличной славянской особой. Какое счастье, что у славянства есть такие люди»[287].

Оказывал помощь Игнатьев и мусульманскому населению. Так, во время страшного пожара в Пере в мае 1870 г., когда погибло несколько тысяч человек, сгорело 4 тыс. домов, 35 тыс. чел. остались на улице, Игнатьев раздавал пострадавшим пособия, а многих приютил у себя дома, в том числе и местную школу с учителями[288]. По просьбе Игнатьева Александр II выделил пострадавшим от пожара 7 тыс. руб. из своих личных средств.

Крупной благотворительной акцией Игнатьева было создание в Константинополе русского госпиталя. В турецкой столице уже были госпитали ряда европейских стран. Игнатьев считал, что и Россия не должна отставать в этом деле, тем более что в городе было много русских подданных, здесь останавливались паломники в Святые места, матросы с проходящих кораблей. Публика в основном была неимущая, в иностранные госпитали русских практически не принимали. Игнатьев обратился в МИД с представлением об учреждении госпиталя на благотворительные средства в июне 1869 г. Предполагалось объявить подписку в России и назначить сбор с приходящих в турецкую столицу русских кораблей. По расчетам Игнатьева, на сооружение госпиталя потребовалось бы 35–40 тыс. руб. и 10 тыс. руб. на ежегодное содержание[289]. На покупку участка земли деньги пожертвовали русские подданные в Константинополе. Игнатьеву пришлось преодолеть массу препятствий, чтобы добиться открытия госпиталя. Русское общество пароходства и торговли (РОПИТ), например, отказалось платить сборы, а Министерство финансов не поддержало проект Игнатьева. 4 февраля 1870 г. Игнатьев с возмущением писал в МИД по поводу позиции РОПИТ, для которого ежегодная сумма сборов на госпиталь в 3 тыс. руб. была несопоставима с огромной субсидией, получаемой обществом от казны, и «неслыханными дивидендами». Посольство много сделало для РОПИТ – добилось сокращения на 2/3 для пароходов РОПИТ карантинных сборов, понижения пошлин на содержание плавучего маяка и сборов с почтовых пароходов и др. Но правление РОПИТ не собиралось расставаться даже с такой незначительной частью своего капитала. Игнатьев отмечал, что вопрос о госпитале имеет важное нравственное значение, ибо среди двух тысяч паломников, ежегодно приезжающих в Константинополь из России, большинство – дряхлые старики и старухи[290]. Трудности возникли и с покупкой участка земли, поскольку мусульманское духовенство и население не разрешали строить госпиталь вблизи мечетей, а они в Константинополе были в каждом квартале. Пришлось поменять пять участков. Наконец, с помощью Порты удалось приобрести подходящий участок с большим садом. Деньги на постройку главного здания пожертвовал русский подданный, житель Константинополя Б. Шабуров в знак признательности посольству за помощь в его судебном процессе с турецким правительством. Собраны были денежные суммы и в России, правда, не очень большие. Более 130 тыс. фр. выделила русская казна. Наконец, денежные вопросы были улажены, установлены суммы сборов на госпиталь с кораблей и паспортов паломников, разработан Игнатьевым устав госпиталя. Для заведования им был создан дамский комитет во главе с Е. Л. Игнатьевой, которая много сил отдала делу постройки госпиталя. В частности, она добилась сооружения каменных (а не деревянных) лестниц и паркетных полов в палатах. Госпиталь имел мужское и женское отделения (по три палаты в каждом), туда принимались все русскоподданные, а также славяне, греки, румыны, армяне, а на свободные места – и лица других национальностей. Бедные лечились бесплатно, люди состоятельные платили 2 фр. в день, а за отдельную палату – 4 фр. В госпитале работало два врача, а также доктор посольства и его помощник, три медсестры и две санитарки. Организовывались консультации лучших врачей города. При госпитале имелась аптека[291]. Устав госпиталя был утвержден Государственным советом. В октябре 1874 г. русский Николаевский госпиталь (впоследствии Николаевская больница) был открыт.

Большое участие принимал Игнатьев и в деле прокладки подводного телеграфного кабеля между Константинополем и Одессой. Ранее телеграммы отправлялись через Румынию, что увеличивало сроки их доставки. Поскольку на получение концессии претендовало несколько компаний, Игнатьеву пришлось вести длительные переговоры с Портой и российскими министерствами. Он хотел, чтобы концессию получила российская компания Северного телеграфного агентства, но Порта предпочла отдать ее датской фирме Титген, с чем согласился и Комитет министров России[292].

Не все начинания Игнатьева кончались так благополучно, как устройство госпиталя. Его идея открыть в Константинополе русский банк встретила сопротивление министра финансов России М. Х. Рейтерна. Мысль о создании банка была навеяна успешным функционированием в Турции европейских банков. Игнатьев считал, что проникновение русского финансового капитала в Турцию принесет России как экономические, так и политические дивиденды и несколько потеснит финансовую экспансию европейских держав. Готовность стать акционерами банка проявили богатые греческие банкиры Константинополя, выделившие на учреждение банка 300 тыс. ф. ст., что составило 2/3 уставного капитала. 1/3 должны были внести, по мысли Игнатьева, русские акционеры. Однако греки соглашались на создание банка только под гарантию русского правительства. Но сколько ни доказывал Игнатьев Рейтерну, что создание банка имеет политическое и экономическое значение, министр финансов отказывался предоставить правительственные гарантии, опасаясь понести убытки в случае разорения банка. Проект создания русского банка окончился ничем. Правда, и сам Игнатьев, упирая больше на политическую сторону вопроса, не мог предоставить Министерству финансов достаточно убедительные доказательства жизнеспособности проектируемого банка.

Много хлопот доставлял Игнатьеву проход российских судов через проливы. Как известно, согласно Парижскому трактату 1856 г., военным судам вход в Черноморские проливы был запрещен. Однако султан наделялся правом давать ферманы (указы) на проход легких военных судов, употребляемых при миссиях дружественных Порте держав. Коммерческие же суда могли проходить свободно. В основном этот порядок был сохранен Лондонской конвенцией 1871 г., согласно которой султан мог пропускать в мирное время военные суда дружественных и союзных держав, если это будет необходимо для обеспечения решений Парижского трактата. Игнатьеву приходилось беспрестанно хлопотать о ферманах на пропуск через проливы российских военных кораблей, которые направлялись в Средиземное море и далее с учебными целями. Так, в 1869 г. были пропущены корветы «Память Меркурия» и «Львица» «для практического плавания в Архипелаге и Средиземном море с гардемаринами» и др. Из Балтики в Черное море и обратно совершали круизы яхты членов императорской фамилии, особенно яхта «Цесаревна», принадлежавшая наследнику. Поскольку стоянка русского флота в Средиземном море была в Пирее, то приходилось хлопотать о пропуске туда и других кораблей. В июле 1871 г. разразился скандал по поводу пропуска военного парохода «Туапсе»: английский посол заявил протест Порте в связи с нарушением Лондонской конвенции 1871 г. Порта обратилась с просьбой к России перенести стоянку кораблей из Пирея в Балтику[293]. Россия, таким образом, могла лишиться своего присутствия в Средиземном море. Пользуясь связями в Порте, Игнатьев уладил конфликт. Но от МИД он потребовал регулирования прохода через проливы военных судов, своевременного предупреждения о них, чтобы избежать повторения скандалов. Поскольку Морское министерство стремилось увеличить количество военных судов и проходящих через проливы, в ноябре 1872 г. глава морского ведомства великий князь Константин Николаевич поставил перед Игнатьевым задачу добиться такого разрешения от Порты. Игнатьев отказался. Родителям он писал: «Это противоречит 2-й статье Лондонского договора, которую я с самого начала не одобрял. Возбуждать этот вопрос, пока у нас нет броненосного флота в Черном море, неблагоразумно. До Лондонского договора я добивался пропуска наших судов всякими правдами и неправдами, ссылаясь на приложение к Парижскому договору. Теперь положение иное, и вряд ли нам выгодно нарушать договор, под охраной которого мы можем и должны собраться с силами в Черном море. Когда будем готовы – можно снять с себя оковы. Жалею, но по долгу совести не могу приняться за это дело»[294].

С коммерческими судами дело обстояло по-иному. Ввиду большого их количества ограничения накладывал карантинный совет.

После Крымской войны товарное земледелие на юге России приняло большие размеры, вывоз зерна из русских портов через проливы в Европу значительно увеличился. По данным российского посольства, в 1865 г. через проливы прошло в Средиземное море 696 судов и обратно 713, в 1867 г. – соответственно 720 и 733, в 1869-м – 910 и 919 судов[295]. За проход каждого торгового судна надо было уплатить 75 пиастров, почтового – 37,5 пиастра.

Опасаясь столкновения судов в проливах, Порта запретила ночной проход. Это особенно неудобно было для России, пароходы которой скапливались ночью у входа в Босфор и могли в случае штормов или туманов столкнуться или натолкнуться на скалы. Игнатьев несколько раз направлял Порте ноты с требованием разрешения ночного прохода, ибо проливы имели хорошую систему маяков, оплачиваемую пароходными обществами. По его настоянию была создана смешанная комиссия из представителей европейских держав для решения вопроса, но мнения в ней разделились. Англия, Австро-Венгрия, Пруссия и Италия поддерживали Россию, Греция, Турция и Франция были против ночного прохода. Все же комиссия обязала Порту частично разрешить проход, главным образом почтовым судам. По просьбе Игнатьева российский посол в Лондоне Ф. И. Бруннов вел переговоры с английским премьер-министром Гренвилем о ночном проходе, но вопрос не был доведен до конца и даже не поставлен на обсуждение Лондонской конференции 1871 г.[296] Это было очень неприятно для Игнатьева, который расценивал запрет ночного прохода через проливы как намерение «запереть нас в Черном море под полицейским надзором, и не только военных, но и коммерческих судов»[297].

Поражение Франции в войне с Пруссией породило у Игнатьева надежду на решение черноморского вопроса, в том числе и вопроса о режиме проливов. Он был сторонником открытия проливов для всех судов, но понимал, что в существующей обстановке это было бы опасно для России. Еще в 1868 г. он писал родителям: «Я был бы за то, чтобы Черное море открыто было для всех флотов, и в этом смысле поднимаю вопрос (через моего американского сотоварища) в вашингтонском собрании (конгрессе. – В. Х.)…, чтобы Черное море было открыто для всех и для нас в том числе. Долее [298] допустить исключения русского флота из нашего моря, тогда как развитие мнимое проливов турками не представляет нам никакого ручательства, ибо при малейшей ссоре Порта пропускает англо-французский флот»[299]. Как уже говорилось, конгресс США опубликовал заявление о необходимости пропуска судов всех рангов через проливы. Как видим, к этому приложил руку Игнатьев. Теперь же он решил, что настали условия для постановки вопроса на практическую почву. Игнатьев вообще надеялся на то, что поражение Франции можно использовать для отмены Парижского трактата в целом. 7 июля 1870 г. он писал отцу: «Следует ли нам оставаться в выжидательном положении? Имея 300 тыс. на австрийской границе? Надо стараться найти удобную минуту, чтобы заявить свое слово, направить мирные переговоры к нашей выгоде, оградить себя от восстановления Польши, усиления Австрии и пр., уничтожить Парижский договор»[300].

4 (16) августа 1870 г. посол доносил Горчакову о том, что, по его мнению, есть шанс ревизии Парижского договора и что он подготовляет турецких министров к подобной ситуации[301]. Игнатьев надеялся не только на отмену ограничительных постановлений Парижского трактата, но и на решение вопроса об изменении режима проливов в интересах России с помощью непосредственного соглашения с Турцией.

Некоторые отечественные исследователи считают, что проект Игнатьева в специфической международной обстановке 1870 г. мог быть реализован[302]. Другие называют его утопическим, хотя и отмечают, что инициатива посла позволила выяснить намерение Турции не противодействовать акции российского правительства по отмене нейтрализации Черного моря[303]. Представляется, что вторые более правы. Действительно, по словам Игнатьева, султан заявил ему, что «он не видит опасности в русском флоте на Черном море, лишь бы ему дали уверения, что в случае внутренних беспорядков мы не будем поддерживать врагов Порты»[304].

Как известно, инициатива Игнатьева была отклонена Горчаковым. Сам посол считал это единственной причиной неуспеха своего проекта. 23 марта 1871 г. он писал родителям: «В прошлом июле начал я дело, но гораздо радикальнее, ибо и Босфорскую крепость хотел я разом приобрести, а МИД выдало меня с головою, стало кричать везде (по всей России и Европе распустили эти слухи), что я вовлекаю Россию в войну с Англиею и Пруссиею вопреки их желанию, поднимаю черноморский вопрос. Меня хотели сместить за то, что я собирался устроить под шумок в согласии с Портой дорогое для нас дельце. Министерство озлобилось, как смел я подумать воспользоваться благоприятным случаем, чтобы без треска, без шума и огласки покончить с ненавистными для нас условиями»[305]. Он ошибался, считая, что черноморский вопрос можно решить только путем договоренности России и Турции. Шум против его проекта поднял не столько российский МИД, сколько европейские дипломаты в турецкой столице. Впрочем, они протестовали и против циркуляра Горчакова от 19 (31) октября 1870 г. об отмене ограничительных статей Парижского договора, запрещающих России иметь военный флот и крепости в Черном море, и пытались науськать турок на Россию. Особенно усердствовали англичане, австрийцы и поляки. На турецкий язык было переведено фальшивое завещание Петра I и распространялось в Константинополе[306]. Россия обвинялась в агрессивных замыслах против Турции, и одно время Игнатьев ожидал даже разрыва отношений. Ему пришлось приложить много усилий, чтобы нормализовать обстановку и уверить Порту в том, что отмена нейтрализации Черного моря выгодна и Турции. Это возымело свое действие. На Лондонской конференции в январе – марте 1871 г. главным спорным вопросом стал вопрос о режиме проливов. Игнатьев был возмущен позицией российского делегата Ф. И. Бруннова, согласившегося с формулировкой статьи 2 конвенции об открытии султаном в мирное время проливов для военных судов «неприбрежных» держав. Под последними могли подразумеваться все европейские страны. Игнатьев писал родителям: «Отжил свой век Бруннов. И прежде был он не храброго десятка, а теперь из рук вон как трусит и боится ответственности, сваливает все на других… Русский ляжет костьми, а немец, представляющий Россию, думает лишь о том, как бы всем угодить, ни с кем не поссориться. Досада меня берет на бюрократическое равнодушие»[307]. Дело спас турецкий делегат Мусурос-паша, который настоял на замене термина «неприбрежные» державы термином «дружественные», заявив, что таким образом снимается антирусская направленность данной статьи. (В письме к родителям Игнатьев съязвил по этому поводу: «На конференции турки упорно противились, отстаивая наши интересы, хотя Мусурос был изрядный русофоб»[308]). В конце концов остановились на формулировке «дружественные и союзные». Исследователи дают разные объяснения позиции Турции. Но на наш взгляд, беседы Игнатьева в Порте относительно совпадения выгод России и Турции сыграли не последнюю роль.

Среди разнообразных вопросов, которые приходилось решать Игнатьеву, был вопрос о русских подданных в Османской империи. После Крымской войны их число значительно увеличилось, так как эта категория населения имела ряд привилегий. Русские подданные пользовались правом капитуляций и всегда могли рассчитывать на содействие посольства. Получить российское гражданство было нетрудно. Конвенция от 30 апреля 1863 г. предоставляла его всем, кто прожил в России не менее трех лет. В русское подданство нередко вступали, опасаясь политического преследования османских властей. Но было много лиц, руководствовавшихся корыстными целями. В основном это были местные уроженцы, часто находившиеся не в ладах с законом или рассчитывавшие на покровительство посольства своим коммерческим комбинациям. Они затевали тяжбы с турецкими властями и частными лицами, обременяя посольство своими проблемами. Некоторые просто являлись мошенниками и банкротами. При этом они не несли никаких повинностей в пользу России, а только требовали покровительства и помощи.

В результате многочисленных представлений Игнатьева вопросом о русских подданных в Турции вынужден был заняться Комитет министров. Им было предложено выехать в Россию. Но большинство предпочитало жить в Турции, скрываясь от российских законов. Игнатьев просил предоставить посольству право отбирать русский паспорт и исключать из русского подданства лиц, не соблюдавших условия вступления в подданство и позоривших достоинство России, на что получил согласие Комитета министров. В некоторых случаях он пользовался этим рычагом, чтобы добывать нужную ему информацию. Так, перед русско-турецкой войной 1877–1878 гг. он получил через армянина – переводчика американского посольства подлинники контрактов на поставки в Турцию американского оружия. Копии их были пересланы в Петербург. Переводчику, нарушившему в свое время российские законы и скрывавшемуся в Турции, было выхлопотано помилование и разрешение вернуться на родину.

Много забот доставляла Игнатьеву польская эмиграция в Константинополе. Посольство было обязано следить за ее деятельностью и информировать обо всем российское Министерство внутренних дел и III отделение.

Ко времени приезда Игнатьева в Константинополь там существовало несколько польских групп (Чайковского, Лянгевича и др.), а при Порте находился представитель Польского жонда (правительства в эмиграции) Т. Окша (Ожеховский). Как писал позднее Игнатьев М. Т. Лорис-Меликову, Окша был тесно связан с английским, австрийским и французским посольствами, пользовался авторитетом у великого везиря Али-паши. Он имел обширную переписку с поляками в Петербурге и Юго-Западном крае России. Окша был мастером по изготовлению всякого рода фальсификаций, под его опекой, по утверждению Игнатьева, шло печатание и фальшивых русских ассигнаций[309]. Проповедуемые им идеи заключались в восстановлении независимости Польши с помощью Франции и скорой гибели России, якобы находившейся на грани банкротства и серьезных политических беспорядков.

Игнатьев регулярно посылал в Петербург донесения о приезде в Константинополь деятелей польской эмиграции и их планах, а также о нелегальном переходе польскими эмиссарами русской границы и действиях их в Юго-Западной Украине и русской Польше. Польские эмиссары вели антироссийскую пропаганду и в славянских землях – Сербии, Болгарии. Так, вице-консул в Филиппополе Н. Геров неоднократно сообщал в МИД и Игнатьеву, что находящиеся на турецкой службе, а также на драгоманской службе во французском консульстве в Румелии поляки убеждали болгар в том, что пока последние будут привержены России, Европа будет против них[310].

Игнатьев решил вести беспощадную борьбу с польскими эмигрантами, действующими против России. Узнав, что близ Константинополя находится польская военная школа, он добился от Порты ее закрытия. Послу удалось достать часть архива польской эмиграции, в том числе тексты поддельных франко-австрийского и русско-турецкого договоров, сфабрикованных в окружении Окши. Они были представлены Али-паше, после чего Окшу и его сотрудников выслали из Константинополя. Вскоре полякам был нанесен еще один чувствительный удар. Игнатьев нашел подход к известному деятелю польской эмиграции, жившему в Турции, – участнику польского восстания 1830 г. Михаилу Чайковскому. Под именем Садык-паши он командовал польским легионом в период Крымской войны, а также организовывал польские казацкие отряды на турецкой службе. После неудачи польского восстания 1863 г. Чайковский отошел от активной политической деятельности и через Игнатьева исходатайствовал своему сыну Адаму разрешение приехать в Россию и вступить в русскую службу. 23 ноября 1871 г. Игнатьев писал Горчакову, что Чайковский горько раскаивается в своей прошлой борьбе с Россией и надеется, что сын своей безупречной службой «загладит грехи заблудшего отца»[311]. В 1872 г. Парижский польский эмиграционный центр предложил Чайковскому восстановить в Турции польскую казацкую бригаду при содействии Австро-Венгрии, но получил отказ[312]. Еще в ноябре 1871 г. Чайковский подал через Игнатьева прошение Александру II о возвращении в Россию и получил разрешение. Выплата турецкой пенсии, назначенной ему в 1870 г., с началом русско-турецкой войны была прекращена. Тогда Чайковскому была назначена пенсия из сумм МИД в 100 руб. в месяц, а также выплачивались единовременные пособия. Умер Чайковский в 1886 г. в своем имении Пархимово Черниговской губернии. Его сын служил капитаном в Башкирском конном полку[313].

С отъездом Чайковского в Россию деятельность польской эмиграции в Турции не прекратилась, хотя и существенно ослабла. Была совершена попытка убить Игнатьева. Однажды при выходе его из театра на него было совершено нападение, но сопровождавшая посла охрана из черногорцев жестоко избила нападавших.

Польская эмиграция использовала прессу для дискредитации Игнатьева, изображая его злым гением, осуществлявшим захватнические помыслы российской политики в Европе и на Балканах. В преддверии Константинопольской конференции послов (декабрь 1876 – январь 1877 гг.), собравшейся с целью урегулирования восточного кризиса на Балканах, в турецкой столице был выпущен сборник документов под названием «Les Responsabilités» («Ответственность»). Здесь были помещены подложные письма Игнатьева российскому послу в Вене, египетскому хедиву, переписка российских консулов и проч. Из текста документов, комментариев к ним и предисловия следовало, что восстание в Боснии и Герцеговине – плод интриг российской дипломатии, а глава заговора – Игнатьев, создавший везде тайные комитеты по руководству восстанием. В предисловии говорилось о русских жестокостях в Польше. Исследовавший этот сборник известный отечественный историк-славист С. А. Никитин убедительно доказал подложность документов. А. И. Нелидов писал Горчакову, что сборник изготовлен соратниками Окши при содействии младотурок[314]. Самому Игнатьеву удалось достать некоторые сфабрикованные на посольских подложных бланках документы и доказать австрийскому послу, что авторами этих подделок являлись поляки, служившие в австрийском посольстве. После этого они были уволены. Тем не менее сборник выдержал два издания, а европейские политики и пресса воспользовались им, чтобы тенденциозно освещать российскую политику на Балканах.

Европейская пресса, в особенности австрийская и английская, враждебно относилась к российской политике на Балканах и к Игнатьеву в частности. Его обвиняли в организации восстаний подвластных султану народов с целью утвердить в Османской империи власть России и захватить проливы. Игнатьев неоднократно обращал внимание российского МИД на это, утверждая, что клеветнические статьи исходят от нескольких корреспондентов в Константинополе, которые предлагают свои материалы западной прессе. Он установил связь этих лиц с польской эмиграцией и французским посольством. Чтобы защититься от подобной пропаганды, посол решил принять контрмеры. 2 марта 1868 г. он предложил Горчакову заказывать «статьи, выставляющие положение дел в Турции в нашем смысле или опровергающие возводимые на нас клеветы. Они должны показать, что зло, тяготеющее над Турцией, вызвано не нашей политикой, а обусловливается естественным ходом событий»[315]. Статьи предполагалось помещать в органах печати, «не замеченных в связях с нами или в сочувствии нам». Игнатьев просил ежегодно выделять дополнительно посольству на эти цели 30 тыс. фр. Горчаков нашел эту меру крайне полезной и получил согласие царя. С тех пор каждый год посольство получало на эти цели 20 тыс. фр., тем более что, по свидетельству министра, эта мера себя оправдала, «некоторые благоприятные результаты для нашей политики на Востоке от выдачи негласным образом денежных вознаграждений корреспондентам западных газет» были достигнуты[316].

Игнатьев продолжал знакомить российскую общественность с положением Османской империи и славянских народов, посылая в столичные газеты, в том числе и в аксаковскую «Москву», консульские донесения. К Аксакову Игнатьев относился с большим уважением, считая его за «единственного честного и патриотического борзописца нашего. Он предан православию и русским преданиям и если грешит против буквы закона по увлечению, то отнюдь не по желанию вреда России»[317]. Особенно хорошие отношения сложились у Игнатьева с пребывавшим одно время в Константинополе молодым журналистом А. С. Сувориным. Суворин получал от посла сведения о положении Турции, о политике России на Балканах и др. Не без влияния Игнатьева суворинская газета «Новое время» в период восточного кризиса 1875–1878 гг. была ярой поборницей славянского освобождения. Суворин был единственным журналистом (помимо славянофилов), разделявшим идею созыва Земского собора: 13 мая 1882 г. он прислал Игнатьеву телеграмму с поддержкой этого проекта, который стоил Николаю Павловичу, тогда министру внутренних дел, потери должности[318]. «Новое время» в тот период, когда оказавшегося не у дел Игнатьева поливали грязью все кому не лень за Сан-Стефанский договор, не сказало о нем ни одного плохого слова.

Несмотря на то что Игнатьев являлся одним из активнейших дипломатов и многого достиг в своей деятельности в Турции, отношения с Горчаковым у него складывались не блестящим образом. Сначала министр был доволен работой Игнатьева. В 1865 г. он добился производства его в очередной чин генерал-лейтенанта. Но против Игнатьева интриговали влиятельные чиновники МИД – П. Н. Стремоухов, А. Г. Жомини и другие, которые, боясь, что он займет руководящий пост в министерстве, внушали Горчакову, что посол метит на его место. Как вспоминал Ю. С. Карцов, Игнатьев был «бельмом на глазу у Горчакова. Всякий раз, как Н. П. Игнатьев из Константинополя приезжал в Петербург, князь Александр Михайлович с раздражением ставил ему вопрос: Вы приехали, чтобы занять мое место?»[319] Однако дело было не только в этом. Горчаков не одобрял энергии и инициатив Игнатьева, считая его планы и предложения преждевременными и опасными, могущими втянуть Россию в военный конфликт, чего канцлер так опасался. По многим вопросам Игнатьев имел свое мнение, министр же, далекий от балканских дел, предпочитал осторожничать и не принимать необходимых зачастую решений. Однако идти на обострение отношений с Игнатьевым он тоже не хотел: к Игнатьеву хорошо относился Александр II, отец посла с 1872 г. был председателем Комитета министров, Игнатьев имел поддержку в патриотических кругах. Кроме того, ему было трудно найти пока замену. Такого способного и разносторонне информированного дипломата для труднейшей работы в Османской империи у министра не было. Несколько раз Игнатьев порывался уехать из Константинополя, но каждый раз его останавливало чувство долга, сознание ответственности за порученное ему дело. Свои чувства он выражал только в письмах к родителям. Так, решая сложнейший греко-болгарский церковный вопрос, Игнатьев писал: «Другой бы бросил все и удрал, чтобы не подвергнуться лично поражению, но наш брат служит отечеству верно, не как наемный немец. Буду тянуть лямку, пока сил хватит, не полагаясь на усердие других и не гоняясь за наградами-дешевками, а за удовлетворением совести»[320]. В другом письме, написанном в период Критского восстания, Игнатьев возражал отцу, советовавшему не проявлять инициатив: «В тесных рамках сидеть и бояться ежеминутно ответственности – значит пропустить все случаи быть полезным… Инструкций мне не нужно, но их никогда и не дождешься при существующем порядке. Путного и своевременного ответа никогда не дождешься от МИД. Стало быть, всегда под ответственность подвести могут, и чтобы ее избегнуть, надо лежать на боку, всем кланяться и даром русский народный хлеб есть. На это я не способен… Пока я представитель России, сидеть, сложа руки, не буду»[321].

Не мог найти Игнатьев особой поддержки и у императора. «Меня любят и ценят, но поддержать в случае надобности характера не хватит», – писал он[322]. Царь ценил Игнатьева, но считал его молодым, неопытным, увлекающимся и всегда становился на сторону Горчакова. В противостоянии Горчакова и Игнатьева трудно найти правого и виноватого. Это было противостояние личностей, каждая по-своему в чем-то правых, разных по возрасту, темпераменту и характеру, со своими взглядами на политику России и судьбы славянства. В последующих главах мы более подробно остановимся на этом вопросе, а сейчас отметим, что в своих жалобах отцу Игнатьев, на наш взгляд, был совершенно искренен, интересы России были для него действительно превыше всего, а понимал он их как умножение величия и могущества страны, рост ее престижа на мировой арене. При этом он преувеличивал возможности России и преуменьшал силы ее врагов. Общение с европейскими дипломатами в турецкой столице не давало ему достаточного представления о силе, хитрости и коварстве истинных правителей Европы – Наполеона III, О. Бисмарка, Б. Дизраэли, Д. Андраши, не хотевших усиления позиций России на Балканах.

Прохладные отношения министра к Игнатьеву сказывались и в том, что за время пребывания в Константинополе посол был награжден всего одним орденом – Св. Александра Невского (1871 г.). Правда, он получил несколько иностранных орденов, в том числе турецкий Османие 1-й степени, греческий командорский крест Св. Спасителя, тунисский Нишина Ифтигара 1-й ст.

Утешением для Игнатьева служила семья, где его любили и понимали. По приезде в Константинополь Игнатьев и его жена перенесли большое горе – в январе 1865 г. умер от простуды их первый сын Павел. Екатерина Леонидовна была мужественной женщиной, ей приходилось, будучи беременной, утешать своего потрясенного смертью сына супруга. Вскоре родился второй сын, названный по деду со стороны матери Леонидом. Затем появились на свет дочери – Мария (1866 г.), Екатерина (1868 г.), сыновья Павел (1870 г.), Николай (1872 г.), Алексей (1874 г.). Все свободное время Игнатьев проводил в кругу семьи. Он обожал свою красавицу-жену, которая главенствовала среди дам всего дипломатического корпуса. На приемах в посольстве она блистала в роскошном ожерелье из бирюзовых звездочек, украшенных бриллиантами, – подарок султана, и немногим иностранным дипломатам удавалось избежать ее чар[323]. Как вспоминал К. А. Губастов, Екатерина Леонидовна и ее мать Анна Матвеевна, жившая постоянно в семье Игнатьевых, «были настоящие grandes dames по рождению, по воспитанию, по богатству и по любезному обхождению со всеми»[324]. Примерно такую же характеристику дал Е. Л. Игнатьевой Б. Дизраэли, познакомившийся с ней в Лондоне в 1877 г.: «Роскошная леди… Весьма спокойна, собранна и, следовательно, в свое время непременно должна была пройти хорошую школу светского поведения»[325].

Екатерина Леонидовна была прекрасной наездницей и летом часто каталась верхом на арабских скакунах, присланных Игнатьевым в подарок отцом. «Все мы, – писал Губастов, – были втайне ее поклонниками… Когда через 40 лет послом в Константинополе стал Н. В. Чарыков и появился там со своей супругой Верой Ивановной, полурусской чиновницей и полугреческой мещанкой, то нам, помнящим эпоху Игнатьева, этот контраст показался столь же уродливым, как французским легитимистам переход от Людовика XIV к вульгарным Лубе и Фолкару».

Екатерина Леонидовна разделяла взгляды Игнатьева и была солидарна с ним во всем. Она помогала ему и в работе, переписывая своим тонким изящным почерком многие донесения супруга Горчакову, вела большую благотворительную деятельность. Прошения о денежной и другой помощи, поступающие в посольство от женщин, как правило, подавались на ее имя.

Внешне Екатерина Леонидовна выглядела строгой и сдержанной и составляла как бы контраст своему эмоциональному и увлекающемуся супругу. Но это был только результат воспитания – правнучке Кутузова подобало держать себя строго и скромно. Дома была спартанская обстановка. Подобно отцу, Игнатьев не терпел ни вина, ни карт, ни табака. Дети воспитывались в строгости: закон Божий, суровая пища, холодные ванны, катание верхом, фехтование, зимой и летом продолжительные прогулки. По приезде в Россию мальчики были отданы в Пажеский корпус, а затем поступали на военную службу.

Как правило, в первые годы пребывания в Константинополе Игнатьевы уезжали на отдых за границу или в Ливадию (обычно в августе). Затем Игнатьев продал не дававшие дохода имения жены в Могилевской губернии и купил несколько смежных имений в Киевской губернии. В самом крупном и красивом из них – Круподерницах (ныне Круподеринцы), купленных в 1872 г., он построил просторный, но весьма скромный по внешнему виду дом, где семья жила практически каждое лето начиная с 1873 г.

Помещиком Игнатьев оказался неважным. Не имея возможности регулярно следить за хозяйством, он все отдал на откуп управляющим, которые обкрадывали его, и доход от имений, сдаваемых в аренду, был невелик. Игнатьев часто мечтал о том времени, когда он, выйдя в отставку, поселится в Круподерницах и займется сельским хозяйством, отрешившись от сложных международных проблем. Однако прежде, чем это случилось, ему пришлось еще много пережить печальных и радостных событий, испытать превратности судьбы и сыграть неординарную роль во внешней и внутренней политике России.

Глава 7

Н. П. Игнатьев и проблемы православной церкви в Османской империи

Одним из сложнейших вопросов, который приходилось решать Игнатьеву в Константинополе, был греко-болгарский церковный вопрос. Суть его заключалась в том, что болгарская национальная церковь, входившая в состав Константинопольской греческой патриархии, стремилась отделиться от нее и стать автокефальной, как это сделали ранее сербская, румынская и элладская церкви. Движение за независимость болгарской церкви началось в болгарских землях в 20–30-е гг. XIX в. в период национального возрождения. Болгарское население выступало против огромных поборов, практикуемых греческой патриархией и ее епископами на местах, требовало назначения митрополитов и епископов из болгар (подавляющее их большинство было греками, не знавшими даже болгарского языка), ведения богослужения на болгарском языке, сохранения традиций, которые греки епископы старались искоренить, уничтожая древние болгарские рукописи, книги, изображения святых.

Церковное движение имело ярко выраженную политическую окраску. Борьба за независимость церкви по сути была борьбой за национальное выживание. Болгарский народ не признавался османскими властями самостоятельной национальностью, а создание отдельной церкви явилось бы таким признанием и шагом к получению определенных политических прав. Кроме того, движение было направлено против денационализации болгарского населения, активно проводившейся церковниками-греками в областях со смешанным болгаро-греческим населением – Македонии и Фракии. Позиция греческого церковного руководства основывалась на великогреческой идее (мегали идеа) о включении всех земель к югу от Балкан в состав Великой Греции. В этих областях церковь запрещала даже обучение на славянском языке. Болгары не желали быть ни греческими, ни османскими подданными.

В своих обращениях к России болгарское население просило о поддержке в решении церковного вопроса, и российская дипломатическая миссия в Константинополе занималась этой проблемой. Позиция России в греко-болгарском церковном вопросе достаточно хорошо изучена, в основном болгарскими историками. Занимались ею и отечественные исследователи[326]. Специальные работы посвящены роли Игнатьева в решении церковного спора[327]. Капитальная работа болгарского патриарха Кирила «Граф Игнатиев и българският църковен въпрос», первый том которой издан в Софии в 1958 г. (второй том не издан), помимо исследования включает публикацию множества документов, из которых 50 принадлежат Игнатьеву: это его донесения в российский МИД с января 1865 г. по январь 1873 г. Публикуются документы, исходящие также от болгарских и греческих владык и от турецких властей. Монография болгарской исследовательницы З. Марковой хронологически продолжает тему, но деятельность Игнатьева в ней специально не изучается. Много внимания уделяет международному аспекту проблемы, раскрывая позицию европейских держав в церковном споре, советский историк К. С. Лилуашвили, в его монографии также отражена деятельность Игнатьева. Однако все указанные работы, говоря об Игнатьеве, освещают его позицию вне его общих взглядов на национально-освободительную борьбу балканских народов и ограничиваются только периодом его пребывания в Константинополе, в то время как Игнатьев занимался церковной проблемой, работая еще в Азиатском департаменте.

Движение за самостоятельность болгарской церкви значительно усилилось после Крымской войны. Поражение России ослабило надежды болгар на ее помощь, население массами начало переходить в унию под влиянием французской и австрийской католической пропаганды. Это встревожило Россию, которая опасалась, что ее опора на Балканах – православная церковь – потеряет свое влияние. Консулам дано было распоряжение препятствовать переходу болгар в унию и обещать поддержку в церковной борьбе. Еще в 1856 г. Азиатский департамент в депеше посланнику в Константинополе А. П. Бутеневу указывал, что богослужение в болгарских церквах должно происходить на болгарском языке, а епископы – избираться из болгар, и предписывал убедить в этом константинопольского патриарха[328]. Небезынтересно письмо МИД митрополиту московскому и коломенскому Филарету (Дроздову) от 25 января 1861 г., где говорится о позиции Александра II в церковном вопросе: государь, опасаясь перехода болгар в унию, предпочитает «самостоятельную православную церковь болгарскую переходу болгар во власть Рима» и считает, что Русская православная церковь должна побудить патриарха уступить желаниям болгар признать болгарскую церковь «самостоятельным членом православной семьи»[329]. Однако Константинопольская патриархия выступала против отделения болгарской церкви. Она могла потерять многочисленную паству и огромные доходы, получаемые в болгарских пашалыках. Патриархия опасалась также, что предоставление самостоятельности болгарской церкви повлечет за собой аналогичное требование населения Боснии и Герцеговины.

Еще в начале своего директорства в Азиатском департаменте Игнатьев составил обширную записку по церковному вопросу (1861 г.), где указывал на просчеты российской политики. Он считал, что Россия упустила момент, когда можно было выступить посредником в греко-болгарской церковной борьбе и урегулировать ситуацию. Теперь же и в болгарской, и в греческой общинах в Константинополе первую роль играли радикальные элементы, позиции которых примирить было невозможно. К тому же в дело вмешалась Порта, «под рукой поддерживающая распрю». Игнатьев указывал, что обострение церковной борьбы, распространение унии, вмешательство Порты грозили России самыми неприятными последствиями. Принять чью-то одну сторону Россия не могла: православная церковь, возглавляемая греческой Константинопольской патриархией, являлась опорой русской политики в Османской империи, и ее разделение ослабило бы позиции Петербурга. С другой стороны, болгарский народ, деятельно помогавший русской армии во время Крымской войны, заслуживал поддержки в своих требованиях.

Игнатьев предлагал свою программу решения церковного спора. Он считал, что вопрос должен быть решен каноническим путем, то есть с согласия патриарха и с оставлением болгарской церкви в рамках Константинопольской патриархии. Однако болгарская церковь должна получить определенные права:

1. Создание болгарских епархий на территориях с болгарским населением и смешанных епархий там, где кроме болгар жили другие национальности.

2. Избрание в болгарских епархиях болгарских епископов и епархиальных советов при них (с участием светских лиц) для определения церковных сборов, утверждения епископа и др.

3. Выбор епископа и совета в смешанных епархиях зависит от того, какая национальность численно преобладает в епархии.

4. Богослужение в смешанных епархиях производится на языке преобладающей национальности, в болгарских – на славянском.

5. Патриарх имеет двух наместников, один из которых должен быть славянином.

6. Синод патриархии делится на два отдела, один из которых состоит из славянских владык и руководит славянскими епархиями. Так же должен быть разделен Народный смешанный совет при Вселенском престоле[330].

Понимая, что отношения между греческой и болгарской сторонами уже обострились до такой степени, что примирение вряд ли возможно, Игнатьев советовал начать пропаганду своей программы в провинциях, то есть непосредственно в Болгарии, Румелии, Македонии, где «сельское население еще сохраняет уважение к России», и поручить российским консулам внушать духовным и светским лицам преимущества этого плана. Он надеялся, что влияние провинций подействует на «константинопольских коноводов». Со своей стороны, российская миссия должна была воздействовать на патриарха. Урегулирование церковного вопроса с помощью России, указывал Игнатьев, усилит позиции последней на Балканах и заставит Порту прекратить против нее недружелюбные действия (покровительство польской эмиграции, черкесам и др.). С другой стороны, улучшение положения болгар остановит воинственные замыслы сербского и черногорского правителей, намечающих восстания на Балканах.

Однако состояние российской миссии в Константинополе в начале 60-х гг. не давало никаких надежд на то, что план Игнатьева мог быть реализован. Прибыв в турецкую столицу в августе 1864 г., Игнатьев нашел положение еще более тяжелым. Лично Игнатьев сочувствовал болгарам, но он вынужден был проводить политику компромисса, сочетавшую уступки болгарам с сохранением церковного православного единства. Таково было мнение Святейшего синода и многих церковных деятелей России. Авторитетный церковный деятель митрополит Филарет (Дроздов) писал и.о. обер-прокурора Синода С. Н. Урусову о необходимости сберечь церковное единство греков и болгар, так как в единстве они сильнее перед лицом османских властей[331].

Игнатьев по приезде начал переговоры с патриархом Софронием, верхушками болгарской и греческой общин и великим везирем Али-пашой и предложил компромиссное решение в духе своей программы. Как писал в своем исследовании патриарх Кирил, новый посланник произвел большое впечатление на болгар: «Любезен, хитер, ловок, остроумен, тверд и упорен»[332]. Умеренное крыло болгарской общины склонялось к принятию его плана, удалось об этом договориться и с умеренными греками. В апреле 1865 г. состоялась первая беседа с Али-пашой, который категорически заявил, что Порта против раздела соперничающих церквей и епархий на болгарские и смешанные[333]. Порта выступала против посреднических действий Игнатьева, убеждая и греков и болгар в том, что его проект не послужит им на пользу. Против компромиссного проекта Игнатьева были также радикальные элементы болгарской и греческой общин. Так, лидер болгарских радикалов, представитель Филиппополя в Болгарском совете при Порте С. Чомаков постоянно срывал посреднические усилия посланника. Игнатьев сообщал в МИД, что Чомаков выступает против всяких уступок, жертвуя подлинными интересами болгарского народа, и уверяет, что справедливого решения можно ждать только от Порты. Игнатьев просил российского вице-консула в Филиппополе Н. Герова убедить местных болгар отозвать Чомакова из столицы и заменить его кем-нибудь другим[334]. Но авторитет Чомакова был очень высок, и Геров отказался это сделать.

Чомаков в церковном споре видел лишь его политическую сторону и своей целью ставил не церковное примирение, а болгарское национальное освобождение, первым шагом к которому он считал создание самостоятельной церкви. Игнатьев же видел в позиции Чомакова лишь проявление максимализма и честолюбия. «Он предан туркам и эксплуатирует общественное мнение ввиду своих личных выгод и для удержания своего влияния», – считал посланник[335]. Геров не был согласен с мнением Игнатьева и расценивал Чомакова как истинного патриота, защищавшего не личные, а народные интересы. В отношении Чомакова Игнатьев, конечно, был пристрастен. Болгарский лидер прежде всего пекся об интересах болгарского народа, Игнатьев же – об интересах России, стремившейся сохранить единство православной церкви на Востоке, а поэтому вынужденной искать компромиссные решения.

Игнатьев приложил немало усилий, чтобы повысить свой авторитет в глазах болгар. Он добился от Порты возвращения из ссылки двух болгарских епископов, что увеличило его популярность среди умеренных болгарских кругов. Однако в греческой среде посланник не очень преуспел. Ему удавалось склонить патриарха на некоторые уступки болгарам, но эти усилия блокировались радикальными греческими элементами. Положение осложнялось также и тем, что секуляризация монастырских имений Константинопольской патриархии в Румынии, а вслед за тем проведенная в 1865 г. финансовая реформа существенно ослабили экономическое состояние православной церкви в Османской империи, поставив ее в совершенную зависимость от Порты.

Рассчитывая на уступки патриарха в церковном конфликте, Александр II послал ему драгоценную панагию, а российский Синод принял сторону патриарха в вопросе о секуляризации монастырских имений в Румынии[336].

Несмотря на все, Игнатьев надеялся на достижение компромисса. Его донесения в МИД были оптимистическими. Болгарам он также внушал надежду на примирение. Посланник рассчитывал на помощь российского Синода, но тот предпочел устраниться, заявив, что греко-болгарский церковный вопрос является внутренним делом константинопольской церкви, а потому Синод не считает себя вправе вмешиваться[337]. Действительную позицию Синода выразил митрополит Филарет, который писал, что «греки отвергают начало национальности, но в самом деле действуют для сохранения господства своей национальности и не вспоминают, что Дух Святый признал начало национальностей, когда ниспослал церкви дар языков, чтобы каждая национальность на своем языке имела учителей веры и богослужения». Филарет считал, что болгары должны иметь болгарских священников, богослужение и школы на своем языке, а болгарские архиереи присутствовать в Синоде при патриархе[338]. В то же время он был против давления на патриарший Синод и полагал, что дело можно решить только взаимными соглашениями и уступками.

Итак, сознавая правоту болгар, российский Синод тем не менее не хотел ссориться с Константинопольской патриархией и желал сохранить единство православия на Востоке.

В течение 1864–1868 гг. при патриархе, а затем при Порте были созданы согласительные комиссии, которые подготовили ряд проектов решения церковного спора. Российский посланник принимал горячее участие в этом процессе, контактируя с обеими сторонами. Донесения его в МИД раскрывают суть предлагаемых решений и причины их отклонений то болгарами, то греками. Болгары требовали увеличения числа болгарских епархий, смещения в них греческих епископов, участия болгарских владык в избрании патриарха и пр. Предлагаемые греками уступки их не устраивали. Болгарские представители заявляли, что греки хотят подчинить болгарскую народность греческому влиянию[339].

В декабре 1866 г. Игнатьеву удалось добиться смещения несговорчивого патриарха Софрония. Не без участия посланника был избран новый патриарх Григорий. В донесении Игнатьева в МИД от 6 (18) декабря 1866 г. дается объективная характеристика Софронию, который, по словам посланника, честно старался примирить враждующие стороны и пытался следовать советам российской миссии, но по слабохарактерности «бессилен был сделать то добро, которое от него требуют»[340]. Григорий же устраивал Игнатьева тем, что был не в ладах с Портой и греческими банкирами, задававшими тон в Константинопольской патриархии.

Новый патриарх заявил Игнатьеву, что будет поддерживать принцип неделения православной церкви. Однако посланник хотел, чтобы патриархия имела вселенский характер, а не защищала интересы только греков. Еще в сентябре 1866 г. он представил Горчакову проект создания единого патриаршего Синода из представителей всех православных церквей, включая и болгарскую. Но российский Синод отверг эту идею, не желая вмешиваться в церковную распрю. Тогда посланник предложил некоторые меры, которые могли бы возвысить положение патриарха, сделать его независимым от Порты и от греческих интриг. Игнатьев прилагал неимоверные усилия, чтобы склонить патриарха на уступки болгарам. В январе 1867 г. он представил в МИД свой новый проект, стержнем которого было создание особого Болгарского экзархата (округа) с центром в Тырново. Экзархат должен был охватывать земли, населенные не только болгарами, но и смешанным населением. Выбранный болгарскими владыками экзарх утверждался патриархом, при экзархе учреждался болгарский Синод[341]. После долгих уговоров патриарх Григорий согласился на этот проект, однако ограничил границы экзархата только 12-ю епархиями в Северной Болгарии (Тырновский пашалык). Предложение Игнатьева включить в экзархат Филиппопольскую епархию Григорий отверг. В Южной Болгарии находились богатые приморские города с греческим торговым населением – Варна, Месемврия, Созополь, Кюстенджи и другие, которые приносили патриархии значительные доходы. Проект Игнатьева не понравился и Порте, которая видела в создании экзархата признание болгар самостоятельной национальностью. Игнатьев писал в своем донесении в МИД: «Порта страшится имени Болгарии. Она не хотела бы давать политических границ этой провинции. Турецкие министры боятся, чтобы вопрос церковно-административный не послужил орудием к образованию политического общества, с которым ей впоследствии пришлось иметь бы дело»[342]. Порта готовилась провести реформы, главной идеей которых являлось бы объединение всех национальностей империи (доктрина османизма) и ограничение самоуправления этнорелигиозных общин. В первую очередь эти реформы были направлены против христианского населения Болгарии. Создание Болгарского экзархата противоречило идее реформ. С другой стороны, усиление национально-освободительного движения в Болгарии в 1866–1868 гг., опасность присоединения болгар к силам Балканского союза (Греция, Сербия, Черногория, Румыния) заставляли турок в какой-то мере считаться с болгарскими требованиями.

Критское восстание, начавшееся в 1866 г., и его поддержка Грецией поставили в 1868 г. Грецию и Турцию на грань войны. Позиция Порты в греко-болгарском споре начала принимать ярко выраженный антигреческий характер. Это обстоятельство использовал Игнатьев, который в своих беседах с Али-пашой беспрестанно пугал великого везиря возможностью восстания в Болгарии в случае отказа Порты учесть требования болгар в церковном вопросе. Надо отметить, что позиция Игнатьева также изменилась в сторону большей поддержки болгарских условий. Он теперь делал акцент не столько на защите единства православной церкви на Востоке, сколько на необходимости создания самостоятельной болгарской церкви, но при условии верховенства Константинопольской патриархии. Об этом свидетельствовал и его проект создания Болгарского экзархата. Определенную роль сыграло здесь усиление неприязни Греции к России, которая, по мнению Афин, не оказала достаточной поддержки Критскому восстанию.

Таким образом, и сложившаяся ситуация, и настояния Игнатьева заставили Порту принять-таки идею создания экзархата. Главная трудность состояла теперь в определении границ экзархата. Болгарская сторона требовала, как уже указывалось, включения в экзархат не только чисто болгарских, но и смешанных епархий. Под давлением Игнатьева патриарх Григорий мало-помалу шел на уступки, соглашался включить в экзархат отдельные округа смешанных епархий, однако крупные города оставлял в своем подчинении, что не устраивало болгар. Не дожидаясь конца согласительного процесса, который вел Игнатьев, болгарские радикалы обратились непосредственно к Порте, предварительно продемонстрировав свою лояльность ей подачей адреса в поддержку действий Турции на Крите. Христианские балканские народы были на стороне критян и осуждали действия Порты, жестоко подавлявшей восстание. Большинство болгарского населения также не разделяло позиции радикалов, действующих по принципу «цель оправдывает средства». Как писал Игнатьеву Геров, адрес Чомакова не был одобрен в Филиппополе, «все осуждают константинопольских представителей» и сочувствуют повстанцам[343].

По настоянию Игнатьева 30 марта 1868 г. Порта объявила о своем согласии на создание Болгарского экзархата. Однако при этом сохранялась духовная власть патриархии над болгарской церковью, а пребывание болгарского экзарха и Синода определялось в Константинополе. Патриарх отверг это решение, заявив, что светская власть не может вмешиваться в церковные дела. Не очень устраивало оно и Игнатьева, считавшего, что параллельное существование двух церквей в одном городе и в провинциях обострит их соперничество[344]. Но умеренные болгарские круги были довольны. Геров писал Игнатьеву, что болгарское население видит в решении Порты признак ее расположения к болгарскому народу. В ответ посол четко указал вице-консулу на истинные причины решения Порты: оно состоялось благодаря беспрестанным настояниям российского посольства, опасениям Порты, что при непосредственных греко-болгарских переговорах вопрос может решиться без ее участия, наконец, боязни восстания в Болгарии. «Нет сомнения, – писал Игнатьев, – что лучшим способом решения вопроса было бы искреннее примирение греков и болгар. К несчастью, несмотря на содействие миссии, оно не состоялось из-за нежелания обеих сторон сделать взаимные уступки»[345]. Игнатьев предсказывал, что дело кончится отделением болгар от константинопольской церкви. Время показало его правоту. Но пока что он направлял все свои усилия на мирное решение спора.

Видя безуспешность попыток компромисса и решимость болгар настоять на своих требованиях, патриарх решил созвать православный собор (собрание глав православных церквей). В декабре 1868 г. Игнатьев предложил Горчакову выяснить отношение к этому российского Синода. Оно было негативным. Синод не считал греко-болгарский спор вопросом вселенского характера. Свой «вклад» в конфликт попыталась внести и Сербия. Поскольку в смешанных епархиях проживало и сербское население, Белград поддержал патриарха, обещал ему денежное пособие и просил назначить сербских владык в Скопскую и Орхидскую епархии. Игнатьеву пришлось объясняться с сербским премьер-министром Й. Ристичем и убеждать его повременить со своими планами до решения церковного спора. После долгих бесед Ристич согласился.

Несмотря на то что Игнатьев столько времени уделял греко-болгарскому спору, обе стороны упрекали его в том, что он недостаточно им помогает. Патриарх Григорий писал в Святейший синод, что Игнатьев держит сторону болгар, последние же полагали, что он действует в их пользу нерешительно. Так, известный болгарский публицист, проживавший в Одессе, Н. Х. Палаузов направил даже письмо Александру II в Ливадию с критикой действий посла, но царь поддержал Игнатьева, заявив, что обе стороны должны уступить и прийти к компромиссу[346].

Тем временем Порта созвала новую комиссию для определения границ Болгарского экзархата, в работе которой Игнатьев принимал неофициальное участие. Проект комиссии включал в состав экзархата ряд смешанных епархий. Отказ греков принять этот проект положил конец терпению Игнатьева. Он посоветовал болгарам добиться специального указа султана (фермана), который бы утвердил этот проект, и вести дальнейшие переговоры на его основе.

Хотя в принципе Игнатьев был против вмешательства светской власти в церковные дела, но в данном случае счел это необходимым. Во-первых, ферман узаконивал создание Болгарского экзархата и самоуправления на довольно большой территории, населенной болгарами. Во-вторых, с изданием фермана прекращалось дальнейшее вмешательство Порты, которое ослабляло патриархию и усиливало церковную вражду. В-третьих, ставился предел развитию католической и униатской пропаганды. В-четвертых, Игнатьев считал, что ферман будет приемлем и для патриарха.

Ферман был издан 28 февраля 1870 г. Согласно ему создавались Болгарский экзархат и Синод. В экзархат входило 30 болгарских епархий. В остальных 15 смешанных епархиях (11 в Болгарии и по 2 во Фракии и Македонии) предполагалось проведение плебесцита: при согласии 2/3 жителей они могли присоединиться к экзархату. Игнатьев ликовал. В донесении в МИД от 3 (15) марта 1870 г. он оценивал издание фермана как плод пятилетних усилий посольства и своих лично по преодолению противодействия патриархии, Порты, иностранных послов, выступавших против создания нового славянского центра в Османской империи. «Создана новая национальность, лишенная до этого всех гражданских и политических прав», – писал он[347]. В письме к родителям от 10 марта 1870 г. Игнатьев сообщал: «Наконец-то мне удалось довести это трудное и необходимое для нас дело до конца. Установлена славянская иерархия, дан родному народу центр, в котором болгары и их древняя столица Тырново после многих веков…[348] Не мог я уйти из Константинополя, не решив этого вопроса. Патриарх посердится, и помирятся, а жизнь народная пойдет вперед, и ее теперь уже не остановят ни турки, ни католики, ни протестанты, унии теперь я не боюсь»[349].

Работавший тогда в российском посольстве В. А. Теплов свидетельствовал, что Игнатьев был убежден в огромной пользе фермана: «В нашем посольстве радовались, что турецкое правительство озаботилось прекращением раздора авторитетом светской власти, приняв на себя все бремя неблагодарного труда и избавив нас от нареканий и усиления подозрительности западных держав, неминуемых в том случае, если бы такое решение состоялось нашими стараниями»[350]. Но российские дипломаты не смотрели на ферман как на окончательное решение вопроса. Вмешательство Порты могло подорвать влияние России, поэтому считали важным, чтобы создание Болгарского экзархата было утверждено Константинопольской патриархией.

Радикальные болгары полагали ферман недостаточным, но население провинций было довольно. Известный болгарский писатель и общественный деятель Л. Каравелов указывал, что сделан первый шаг к освобождению Болгарии. В Болгарии праздновали и служили молебны. В России также с удовлетворением встретили восстановление самостоятельности болгарской церкви. В Греции же, наоборот, позиция России и действия Игнатьева подверглись ожесточенной критике. В греческих газетах появились злобные выпады против болгар и славян в целом.

Болгары высоко оценивали деятельность Игнатьева. Болгарская газета «Македония» писала: «Русская дипломатия в Константинополе превзошла саму себя ловкостью и политическим искусством… Мы признаемся чистосердечно, что немало удивлялись гениальному и вполне оригинальному такту, с которым генерал Игнатьев управлял кораблем своей политики в минуты грозной бури»[351].

Но борьба не кончилась. Предстояли еще длительные переговоры об урегулировании отношений между экзархатом и патриархией. Игнатьев полагал, что положение болгарской церкви не будет укреплено, если она не примирится с патриархией. Однако его действия в этом направлении не имели успеха ни у греков, ни у болгар.

Патриарх Григорий решил прибегнуть к крайнему средству – созвать собор, о чем он уже давно говорил. Были разосланы приглашения на собор, в том числе и Святейшему синоду, который вновь отказался в нем участвовать под предлогом того, что «вопрос греко-болгарский не касается основания нашей святой веры и не угрожает опасностью ни одному из ее догматов: болгары и не помышляют о какой-либо перемене в вере и ее истинах». Синод ссылался на то, что когда принимали решение о самостоятельности русской или элладской церкви, в этом не видели разрушения церковных канонов[352]. Вместе со Святейшим синодом отказались участвовать в соборе сербский и румынский церковные руководители. Хотя отказ Синода означал фактическую поддержку болгарской церкви, Игнатьев был огорчен. Признавая огромную роль фермана для болгарского освобождения, посол тем не менее полагал, что нельзя портить отношения с патриархией, которая к тому же, отвергнув ферман, проявила свою самостоятельность и независимость от Порты. Игнатьев был убежден, что решение церковного вопроса светской властью не является каноническим, и все еще добивался церковного компромисса. Посол просил товарища министра иностранных дел В. И. Вестмана добиться смягчения позиции Синода, который мог бы хотя бы направить наблюдателей на собор, но Синод вновь ответил отказом[353]. Подобная позиция Синода сковывала инициативы и действия русской дипломатии, боровшейся за признание Константинопольской патриархией болгарской церкви.

В конце мая 1871 г. по настоянию Игнатьева был смещен и патриарх Григорий. В надежде на то что новый патриарх будет сговорчивее, российское посольство рекомендовало на этот пост престарелого Антима VI, который неплохо относился ранее к болгарским владыкам. Новый патриарх соглашался включить в состав экзархата 12 епархий в Румелии, Фракии и Македонии, но не желал передавать города Филиппополь, Варну, Охрид и Битоли. Болгарские же радикалы требовали включения в экзархат 3/4 территории Фракии и Македонии, что вместе с болгарскими землями составляло 35 епархий. Их задачей было расширение территории будущей самостоятельной Болгарии. Чтобы усилить раздоры, турки специально подстрекали Чомакова и его соратников требовать дальнейших уступок от патриархии. Настояния радикалов вызвали протест Греции, считавшей их требования чрезмерными. В Константинополе начались манифестации греческого населения столицы против болгарских требований. 15 тыс. греков подписались под прошением к патриарху объявить болгарской церкви схизму (отлучение). Это еще больше раззадоривало болгар.

Донесения Игнатьева в МИД констатировали, что осенью 1871 г. переговоры приняли неблагоприятный характер. Даже умеренные болгары настаивали на включении в экзархат чуть ли не всей Македонии, что вызывало раздражение неболгарского населения на местах. Этим пользовались греческие агенты, проводившие антиболгарскую агитацию[354]. В конце концов радикальные болгарские круги решили прекратить переговоры и просили Порту реализовать ферман в одностороннем порядке, патриарха же решили спровоцировать. 6 января 1872 г. в Константинополе в болгарской церкви Св. Стефана тремя болгарскими владыками без разрешения патриарха была проведена рождественская служба. Патриарх тут же низложил и выслал владык, а болгарский Синод разогнал.

Отношение Игнатьева к этой акции выражено в его письме к Н. Герову от 18 января 1872 г. Осуждая рождественское богослужение, посол просил Герова «открыть глаза болгарскому народу и осудить зачинщиков, прервавших переговоры и спровоцировавших конфликт». Он считал, что радикалы руководствуются личными побуждениями, желанием получить власть и подстрекательством католиков – французов и поляков. Игнатьев призывал не доверять Порте, которая втайне раздувает распрю. Болгарская церковь, продолжал он, должна получить каноническое основание, «без которого она не будет пользоваться ни уважением, ни доверием народа»[355]. Однако Геров не был согласен с Игнатьевым. В ответном письме он говорил, что население Филиппополя настроено против греков и никакие увещевания на него не подействуют[356].

Посольство разослало подобные письма и к другим консулам, но результат был тот же. Игнатьев пытался действовать через российского посланника в Афинах П. А. Сабурова, надеясь, что греческое правительство склонит к согласию Константинопольскую патриархию. Посол стремился внушить Афинам, что раскол только ослабит влияние греков в смешанных епархиях и что надо консолидироваться с болгарами. Но Афины все более ориентировались на Запад и не вняли советам Игнатьева[357]. Таким образом, примиренческие усилия Игнатьева наталкивались на сопротивление как болгар, так и греков. Масла в огонь подливали европейские послы, в особенности австрийский посол Э. Лудольф, поддерживавший болгарских радикалов.

К тому времени был избран болгарский экзарх Антим. Это была кандидатура Игнатьева, который надеялся, что экзарха можно будет склонить к согласию. Но против Игнатьева уже были задействованы мощные силы. В борьбу вступил сам канцлер Австро-Венгрии Д. Андраши. Переписка Андраши с Лудольфом свидетельствует о том, что австрийским консулам в Болгарии была дана инструкция поддерживать болгарские требования, выступать за создание экзархата в возможно более широких границах, настаивать на пребывании экзарха в Константинополе. Андраши и Лудольф считали, что с созданием независимой болгарской церкви русское влияние в Болгарии кончится[358]. Представляет интерес письмо Андраши к Лудольфу от 14 марта 1872 г., где канцлер характеризует действия Игнатьева как ошибочные. Покровитель болгарского национально-освободительного движения, как Андраши называет российского посла, слишком взволнован, чтобы быть хозяином положения. Выступая за примирение с греками, он теряет болгар, в особенности если найдется держава, готовая оказать им моральную помощь (то есть Австро-Венгрия). Расчет Игнатьева на популярность России в Болгарии, продолжал Андраши, неверен, ибо раньше русское влияние опиралось на патриархию, теперь же ситуация изменилась[359]. Австро-Венгрия рассчитывала занять место России в Болгарии и усилить там католическую пропаганду. Однако Андраши не учитывал того, что влияние России зависело не только от церковного вопроса.

По сути дела, в своей борьбе за примирение церквей Игнатьев уже потерял всех своих союзников. Умеренные болгары и греки были на стороне радикальных кругов, Святейший синод встал на позицию невмешательства.

С выбором болгарского экзарха для Игнатьева стало главной целью добиться его признания патриархом. По совету посла Антим три раза направлял патриарху письма с просьбой его принять и всякий раз получал отказ. Тогда экзарх самовольно освободил от наказания болгарских владык, служивших рождественскую службу и низложенных патриархом, а 11 мая 1872 г. провозгласил независимость болгарской церкви от Константинопольской патриархии. Через два дня он был объявлен патриархом низвергнутым. Патриарх решил окончательно объявить схизму болгарской церкви, для чего созвать православный собор.

Игнатьев прилагал все силы против объявления схизмы. Российские консулы в Иерусалиме, Бейруте, Александрии уговаривали восточных патриархов проявить благоразумие. Посол обратился к известным русским церковным деятелям с просьбой воздействовать на константинопольского патриарха. Греческая королева Ольга Константиновна через своего духовника протоиерея Базарова пыталась повлиять на некоторых греческих владык. 4 июля 1872 г. Игнатьев писал Горчакову, что греко-болгарский вопрос для России стал вопросом политического значения, поэтому Петербург не может быть нейтральным (упрек в адрес Синода). Посол указывал, что хотя он и не одобряет антиканонических раскольнических действий болгарского духовенства, но не может согласиться с тем, чтобы 6 млн болгар были отлучены от православной церкви[360]. Глубоко религиозный человек, Игнатьев воспринимал схизму как величайшую трагедию духовного плана. Как политик он понимал, что раскол православной церкви в Османской империи ослабит позиции России. Но как поборник национально-освободительного движения болгар он видел в создании болгарской самостоятельной церкви определенный шаг к достижению освобождения Болгарии.

Усилия Игнатьева, направленные против объявления схизмы, были напрасны. Хотя ряд восточных патриархов обещали голосовать на соборе против схизмы, на деле на это решился только один иерусалимский патриарх Кирилл. 29 августа 1872 г. в Константинополе собрался собор, а 16 сентября он объявил схизму болгарской церкви. Это был удар для Игнатьева. Большую роль в принятии решения о схизме сыграли афинские владыки. В письме к Сабурову от 20 сентября 1872 г. Игнатьев излил свое негодование против действий элладского Синода. «Цель, которую преследуют греки в настоящее время схизмой и которая состоит в спасении эллинизма и преграде славянскому прогрессу, – писал Игнатьев, – далека от реализации. И другие национальные тенденции греков, и великая идея так же безоружны против декларации собора, категорически осудившего принцип национальности… Мы в этом новом положении можем предоставить греков их участи и больше не компрометировать себя безосновательно в отношениях с Турцией на Востоке, защищая интересы единоверных эллинов. Было бы полезно заявить это королевским грекам в связи с их поведением в болгарском вопросе и особенно ввиду решения эллинского Синода»[361].

Иерусалимский патриарх Кирилл II за отказ подписать решение о схизме был низложен собственным Синодом, выступившим в поддержку Вселенского престола, а его имущество конфисковано. Зато российским правительством Кирилл был награжден орденом и пожизненной пенсией в 10 тыс. руб. в год. Он уехал в Константинополь, где и жил безбедно до самой смерти. В свою очередь, в отношении Константинопольской патриархии последовали санкции в России: имения ее монастырей в Бессарабии были секвестрированы. В Сирии русские консулы усилили помощь арабским владыкам, которые выступили против голосовавшего за схизму антиохийского патриарха и объявили его позицию личным мнением. Началась цепная реакция действий и противодействий. В ответ на бессарабский секвестр и поддержку арабских владык греческие монахи Пантелеймоновского монастыря на Афоне обвинили русских монахов этого же монастыря в панславизме и отказались признать избрание игуменом русского монаха Макария (Сушкина). Игнатьеву стоило много сил уладить этот конфликт и добиться утверждения Макария Константинопольской патриархией, в церковной юрисдикции которой находился Афон.

Таким образом, Игнатьеву, несмотря на неимоверные усилия, не удалось предотвратить схизму болгарской церкви. Он мог утешаться только сочувствием некоторых церковных деятелей и протестом славянских автокефальных церквей. Теперь его главной задачей стало снятие схизмы. Путь к этому он видел в изменении позиции Порты. Враждебно настроенный к России великий везирь Мидхад-паша использовал схизму для раздувания греко-болгарских противоречий. Он благосклонно отнесся к требованию константинопольского патриарха передать в ведение патриархии все болгарские церкви и монастыри или посадить греческих владык в болгарские епархии. Болгары поняли, что ферман не дает им твердых гарантий решения вопроса.

Игнатьев использовал все свои связи в Порте, чтобы заменить Мидхада новым великим везирем Мехмед Рушди-пашой, придерживавшимся более нейтральной позиции. В результате домогательства патриарха были отвергнуты, а болгарскую церковь перестали именовать схизматической[362]. Сыграло роль и усиление освободительного движения в Болгарии, в частности, подготовка восстания В. Левским. Игнатьев постоянно внушал Порте, что схизма толкает болгар на путь революционного движения. Он уговаривал прорусски настроенного министра иностранных дел Рашид-пашу не соглашаться на назначение греческих епископов в болгарские епархии и на другие требования патриархии. Он также склонял болгарского экзарха отказаться от претензий на Охрид, Скопье и Битоли, одним словом, возобновил примирительный процесс. В 1873 г. посол добился новой смены константинопольского патриарха, которым стал Иоаким, давший принципиальное согласие на восстановление мира в православной церкви.

Под давлением Игнатьева активизировался и российский МИД. В мае 1873 г. МИД обратился к обер-прокурору Синода с просьбой обосновать признание решения о схизме неканоническим. Было решено предложить болгарам начать вновь переговоры с патриархом[363]. Тогда же российским консулам была разослана записка МИД «Греко-болгарский церковный вопрос и его решение», в которой излагалась история церковной распри, сущность идеи филэтизма[364], признанной собором ересью, и утверждалось, что соборное решение о схизме незаконно, а болгар нельзя считать раскольниками. Перед консулами была поставлена задача примирения греков и болгар, «наших братьев по вере»[365].

Чтобы примирить константинопольского патриарха и болгарского экзарха, в российском посольстве на новый 1874 г. была организована встреча владык, а Игнатьев и весь состав посольства присутствовали на праздничной службе в патриаршей церкви. Это произвело сильное впечатление на константинопольских греков. Игнатьеву удалось также изолировать патриарха и экзарха от влияния крайних радикалов. Так, по его совету Порта назначила Чомакова турецким консулом в Керчь, а потом в Милан, удалив его из столицы. Сблизила болгар и греков борьба против унии, получившей распространение в Македонии и Фракии. Игнатьев убедил французского посла, сторонника унии, не вмешиваться в церковные дела, а Порта по его настоянию нанесла удар по униатам[366]. Все это облегчало переговорный процесс, и стороны мало-помалу двигались к примирению. В начале 1876 г. был выработан новый проект состава Болгарского экзархата (со столицей в Тырнове), но начавшийся восточный кризис прекратил переговоры. После Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. было создано Болгарское княжество, и вопрос о самостоятельности болгарской церкви потерял свою остроту. Схизма с нее была снята только в 1945 г. при активном содействии Патриарха всея Руси Алексия I.

В греко-болгарском церковном споре Игнатьев скорее был на стороне болгар, чем греков. Он до конца боролся за признание самостоятельности болгарской церкви Константинопольской патриархией, что сохранило бы, по его убеждению, влияние России на Востоке. Это была позиция государственного российского политика, стремившегося совместить национальные интересы болгарского народа и национально-государственные интересы России, что не удалось. Действия радикальных элементов – болгар и греков, политика Порты, проводимая по принципу «разделяй и властвуй», вмешательство европейских правительств (в лице их послов), стремившихся к ослаблению влияния России на Балканах и в Турции, – все способствовало неуспеху миссии Игнатьева. Стоило ему только приблизиться к цели, как его усилия разбивались о несогласие какой-либо из сторон. Порой он впадал в отчаяние. В одном из писем к родителям Игнатьев писал: «Неблагоприятный исход греко-болгарского вопроса наводит на меня тоску и отвращение к людям. Положение русского представителя, принужденного постоянно разводить масло в воде и ограждать православную церковь от недостойных держав и от невежественных, но разъяренных личностей, играющих самыми щекотливыми церковным и народным вопросами, как дети в бирюльки, самое тягостное… Ни днем ни ночью покоя нет, и все воду толчешь. Путного ничего не выходит, и толку не добьешься»[367].

Тем не менее нельзя отрицать, что именно действия Игнатьева в значительной степени содействовали созданию самостоятельной болгарской церкви. В целом борьба за национальную церковь знаменовала развитие национального самосознания, способствовала консолидации болгарской нации и приближала таким образом следующий этап освободительного движения – борьбу за политическое освобождение.

Греко-болгарский церковный вопрос не исчерпывал действий российского посольства в церковных делах. Русская православная церковь имела значительное имущество в Палестине. Туда отправлялись из России массы паломников, там строились русские православные храмы, больницы, приюты для паломников, школы. В 60–80-х гг. XIX в. хозяйственный аспект деятельности Русской православной церкви за рубежом находился в ведении МИД, при котором существовала межведомственная Палестинская комиссия.

Политика России в Святой земле носила гуманный характер и руководствовалась в основном соображениями престижа и задачами укрепления православной церкви и усиления ее влияния. Петербург должен был действовать осторожно, чтобы не осложнять отношения с другими христианскими державами и с местными османскими властями, а также с восточными патриархами. Чтобы держать ситуацию под контролем, Игнатьев добился в 1865 г. назначения на пост начальника Русской духовной миссии в Иерусалиме настоятеля посольской церкви в Константинополе архимандрита Антонина (Капустина), которому он доверял. Посол был также в хороших отношениях и с консулом в Иерусалиме А. Н. Карцовым (потом он рекомендовал его на пост генерального консула в Белграде).

Современные исследователи Русской Палестины чрезвычайно высоко оценивают деятельность архимандрита Антонина, с 1860 г. работавшего в Константинополе, что являлось для него отличной дипломатической школой. Несмотря на то что он всего год работал при Игнатьеве, оба они находились затем много лет в дружеских отношениях и переписке. Став руководителем Русской духовной миссии в Иерусалиме, Антонин употребил все силы для утверждения русского влияния в Святой земле. «Создание Русской Палестины – целой инфраструктуры храмов, монастырей, паломнических приютов и земельных участков, связанных преданием с важнейшими новозаветными и ветхозаветными событиями, стало главным подвигом жизни Антонина»[368].

Игнатьев, будучи членом созданной в 1864 г. при Азиатском департаменте МИД Палестинской комиссии, оказывал Антонину большую помощь в деле создания Русской Палестины, в особенности в скупке земельных участков и финансировании арабских школ Антиохийского патриархата. Последнее имело большое значение в борьбе с Константинопольской патриархией, выступавшей против предоставления самостоятельности болгарской церкви.

С целью укрепить положение Русской духовной миссии Антонин начал приобретать в Палестине участки земли на благотворительные средства. Поскольку османское законодательство запрещало покупку земель иностранцам, участки покупались на подставных лиц – османских подданных, как правило, служивших в миссии. Затем они передавались «в счет долга» Антонину. Так, например, в 1868 г. был куплен участок в окрестностях Хеврона со знаменитым Мамврийским дубом (по преданию «дуб Авраама»). На купленной земле миссия хотела построить приют для паломников. Ферман Порты на строительство приюта был получен Игнатьевым с большим трудом только в 1870 г. Но так как Антонин продолжал покупать соседние участки, Порта приостановила строительство приюта. К 1908 г. земли вокруг дуба, принадлежавшие миссии, составили свыше 70,3 кв. км. На них были разбиты сады и виноградники и возведен храм во имя Святой Троицы[369]. Ферман на его освящение был получен летом 1914 г., но освящен храм был лишь в 1925 г.

Святейший синод по каким-то соображениям возражал против покупки земли Антонином и даже требовал отчуждения купленных участков. Против этого выступил МИД, считая, что вопрос о приобретении земли имеет политическое значение. 12 апреля 1872 г. Игнатьев предписал консулу в Иерусалиме В. Ф. Кожевникову ни в коем случае не отчуждать купленные земли[370]. Несмотря на запрет Синода, земли продолжали покупаться. В 1883 г. иерусалимский консул В. А. Максимов докладывал послу в Константинополе А. И. Нелидову о том, что купленные Антонином участки расположены рядом с землями, принадлежащими католической и протестантской церквам. На них возведены монастыри (в Горнем и на Елеонской горе), храмы, приюты, дома для монахинь, школа для девочек. «Приобретения эти послужат русскому здесь делу по отношению к усилению нашего нравственного и образовательного влияния»[371]. Некоторые земли Русской духовной миссии и по сие время принадлежат Русской православной церкви, обязанной этим архимандриту Антонину и неизменно поддерживавшему его Игнатьеву.

Ввиду того что христианские святыни являлись объектом поклонения представителей разных конфессий, неоднократно происходили конфликты, которые посольству и консулам приходилось улаживать. Так, в мае 1865 г. монахи-францисканцы предъявили свои права на «Пещеру Богородицы» близ Вифлеема, которая находилась в совместном владении католиков, патриаршей и армянской церквей.

Францисканцы возвели вокруг пещеры стену и навесили железную дверь. Разразился скандал. Игнатьев добился у Али-паши приказа сломать стену и дверь и допустить православных поклоняться святыне[372]. «Пещера Богородицы» вообще являлась предметом ряда споров, поскольку католики и православные не могли договориться о совместном ею пользовании. В 1873 г. уже греки разорили католическую часть пещеры, при этом произошла драка и были раненые. Игнатьеву пришлось добиваться от Порты посылки на место комиссаров для расследования дела. В депеше Кожевникову от 19 апреля 1873 г. посол предписывал консулу содействовать комиссарам Порты: «Действуйте осторожно и благоразумно, не утрачивая приобретенного нами положения во всех вопросах, касающихся Святых мест, стараясь направить все выгодным для нас образом, открыто не обвиняя перед иноверцами православных греков»[373]. Эти факты говорят о том, что авторитет российского посольства в Святых землях был достаточно велик и многие дела решались Игнатьевым, использовавшим свои связи в Порте, в интересах православия.

Посольство также много внимания уделяло ремонту купола храма Гроба Господня в Иерусалиме, который Россия осуществляла совместно с Францией. По совету Игнатьева для производства работ был приглашен русский архитектор М. И. Эппингер. Работы длились два года и были закончены в 1866 г. Россия оплатила половину затраченных сумм (свыше 537 тыс. руб.), а Эппингер по возвращении в Петербург получил пожизненную пенсию в 2 тыс. руб. в год[374].

К числу крупных церковных споров, которые приходилось улаживать посольству и лично Игнатьеву, относится дело об афонском монастыре Св. Пантелеймона (о чем уже вкратце говорилось). Среди 20 главных афонских монастырей русские монахи жили только в нем, он принадлежал им с 1169 г. Но к середине XIX в. половина монахов монастыря являлись греками. Монастырь выделялся среди других своим богатством. Посетивший его в 1864 г. М. А. Хитрово в письме к Игнатьеву описывал красивые и богатые строения монастыря, его ухоженные имения, составлявшие резкий контраст с бедными турецкими селами. В монастыре Св. Пантелеймона жило 400 монахов. Основным источником средств являлась благотворительная помощь из России[375]. Чтобы повысить благосостояние монастыря, Игнатьев добился пожалования ему имения в Юго-Западном крае России. Он считал, что на Афоне необходимо укрепить славянский элемент: из 20 монастырей 16 были греческими[376]. Целый год провел в Пантелеймоновском монастыре российский консул К. Н. Леонтьев, написавший в 1872 г. «Записку об Афонской горе и об отношениях ее к России»[377]. Леонтьев отметил значение монастыря не только в церковном отношении, он расценивал его как опору православной политики России на Востоке. Консул считал необходимым усиление русского влияния на Афоне, привлечение большого числа паломников из России. Этот процесс уже шел. Афон медленно, но «русеет», отмечал Леонтьев, и именно русские представляют там «чрезвычайную силу нравственного влияния». Отношение Леонтьева к Афону было связано с его идеей «очищения» православия и духовного возрождения России. Прагматик Игнатьев рассматривал Афон с других позиций – укрепления влияния России. Поэтому, когда в 1872 г. в монастыре возник конфликт, Игнатьев поддержал избрание русского игумена и способствовал подавлению греческой оппозиции. В следующем году был нанесен удар по сторонникам Константинопольской патриархии в афонском греческом монастыре Св. Павла. Игумен его был обвинен в присвоении в пользу патриарха и свою доходов монастыря, получаемых от бессарабских имений. По просьбе Игнатьева, как уже указывалось, они были секвестрированы, управление имениями передано бессарабскому областному правлению. Позже был избран новый игумен, а секвестр снят[378]. Таким образом, угроза секвестра монастырских имений была мощным рычагом в руках Петербурга в деле влияния на афонские монастыри.

Игнатьеву принадлежала идея основания монастыря в Абхазии. 24 апреля 1875 г. он писал родителям о том, что ему удалось получить у кавказского наместника разрешение устроить скит или монастырь на Черноморском побережье иноками обители Св. Пантелеймона на Афоне. Целью нового монастыря, названного Новоафонским, являлось распространение православия на территории, заселенной абхазами и новыми русскими переселенцами. Посол также добился позволения на сбор в России пожертвований для восстановления древнего монастыря Св. Николая Чудотворца в Мирах Ликийских. Он хотел устроить там также русское подворье[379]. Отметим роль Игнатьева в приобретении для России древнего списка Библии, так называемого Синайского кодекса, датированного IV в. н. э. Этот список был обнаружен в Синайском православном монастыре св. Екатерины еще в 40-х гг. XIX в. Немецкий ученый К. Тишендорф, открывший список и готовивший его издание, добился у монахов согласия подарить его Александру II (монастырь находился под покровительством России, а сам Тишендорф поехал туда с научными целями по поручению российского правительства). Помимо церковно-дипломатической поддержки, которая оказывалась монастырю со стороны России, было решено предоставить монахам также и денежную компенсацию. Это дело было поручено Игнатьеву, который вел переговоры с монахами при посредстве архимандрита Антонина. В конечном счете Синайский монастырь получил 7 тыс. руб. на нужды своей библиотеки, и еще 2 тыс. было пожертвовано по настоянию Антонина греческому монастырю на горе Фавор в Палестине. Монахи также получили орденские награды[380]. Официальный акт подношения списка царю был подписан 18 ноября 1869 г., и Синайский кодекс был помещен в Императорскую публичную библиотеку в Петербурге. До 1933 г. он хранился в России, а затем был продан в Англию за 100 тыс. ф. ст. и сейчас находится в библиотеке Британского музея.

Глава 8

Н. П. Игнатьев и национально-освободительная борьба на Балканах во второй половине 60-х гг. XIX в.

После Крымской войны новый министр иностранных дел России А. М. Горчаков провозгласил осторожный курс внешней политики, направленный на обеспечение мирных условий для решения внутренних проблем. Он выдвинул принцип «европейского равновесия», баланса интересов, урегулирования внешнеполитических проблем с помощью «европейского концерта», то есть согласия держав. Ориентация министра на «европейский концерт» подвергалась, иногда и справедливо, жестокой критике со стороны консервативных группировок России, требующих самостоятельной и активной политики. Объявив об отказе России от принципов Священного союза, Горчаков, как уже говорилось, тем не менее сохранил некоторые консервативные начала во внешней политике, заключавшиеся в непринятии территориальных изменений, совершенных «революционным путем». К таким путям он относил не только революционно-демократические, но и национальные революции. В записке от 23 декабря 1867 г. (4 января 1868 г.), подытожившей 11 лет его деятельности на посту министра иностранных дел, Горчаков указывал на одну из целей российской дипломатии: «Приложить все усилия к тому, чтобы в это время в Европе не имели места территориальные изменения, изменения равновесия сил или влияния, которые нанесли бы большой ущерб нашим интересам или нашему политическому положению»[381].

Принцип «европейского равновесия» Горчаков распространял и на Ближний Восток. Он признавал, что Балканы – зона непосредственных и жизненных интересов России и что для реализации там своих задач российская политика должна использовать исторические традиции и национальные симпатии балканских народов. Равновесие в этом регионе означало для Горчакова исключение военных конфликтов, которые могли бы втянуть Россию в войну. Положение России здесь изменилось, ее старались вытеснить с Балкан европейские державы, и единственной ее опорой там оставались православные христиане. Горчаков поэтому считал, что необходима осторожная поддержка освободительного движения балканских народов. Предложенная им тактика заключалась в моральной поддержке христиан, предотвращении отдельных восстаний, призыву к объединению сил, в стремлении убедить христиан, что «благодаря естественному ходу вещей постепенное ослабление ислама приведет в конечном счете к главенству христианских народов»[382].

Однако в России были сторонники более активной политики на Балканах, составляющие так называемую «народную партию». Они призывали к военной помощи христианам и не отрицали возможности участия России в военном конфликте. К этой «партии» принадлежали главным образом некоторые генералы, имевшие влияние в военном ведомстве, ряд консервативных деятелей, славянофилы и даже отдельные представители императорской фамилии. Поэтому политика России на Балканах носила двойственный характер. Заявляя о содействии мирному урегулированию конфликтов между османскими властями и христианами, Петербург в то же время негласным образом оказывал военную помощь балканским государствам.

Посылая Игнатьева в Константинополь, Горчаков рассчитывал, что тот будет придерживаться осторожного курса и действовать в рамках «европейского концерта». На прощание министр сказал посланнику: «Самое назначение ваше будет символом доброжелательства России и желания следовать консервативной, а не революционной политике на Востоке»[383]. Однако ожидания его не совсем оправдались. И дело было не только в том, что под влиянием славянофилов Игнатьев стал ярым сторонником славянского освобождения, что он видел путь к восстановлению могущества России в союзе со славянством, что объединение славян вокруг России он считал ее исторической миссией. Игнатьев не верил в «европейский концерт». Сталкиваясь близко с представителями европейских держав в турецкой столице, он зачастую даже в мелких вопросах встречал их противодействие. В «Записках» 1874 г. он писал: «Всякий раз, как нам приходилось отстаивать правое дело, если только в нем были прямо или косвенно замешаны интересы России на Востоке, мы всегда оставались одинокими перед лицом сплотившейся против нас Европы»[384]. Если удавалось достичь согласия с некоторыми послами, то другие выступали против. Все руководствовались своими интересами, которые редко совпадали. В славянском вопросе все державы – гаранты Парижского мира выступали против России, опасаясь ее усиления на Балканах, так как все они имели там собственные интересы.

Особенно наглядно это выявилось в критском вопросе. Восстание греческого населения о. Крит, начавшееся в августе 1866 г., но зревшее уже давно, было вызвано ростом налогов, административным и судебным произволом османских властей, религиозным гнетом. Восставшие выдвинули требование присоединения острова к Греции. Крит был объектом серьезного внимания Франции, учитывавшей его стратегическое положение, экономические возможности и политическое значение. Поэтому французы сначала поощряли восставших. Усилия российской дипломатии были направлены на сдерживание восстания и оказание коллективного давления на Порту, с тем чтобы она провела там реформы в интересах христиан.

Игнатьев полагал, что «освобождение критян являлось ближайшей целью, к которой нам следовало настойчиво стремиться, так как наше влияние на Востоке всецело зависело от наших успехов»[385]. Из Петербурга предписывали ему совместно с французским послом Л. Мустье и английским послом Г. Бульвером выступить против посылки Портой на Крит войск. Однако такой шаг был не в интересах Франции, опасавшейся, что инициатива Петербурга послужит усилению влияния России. Дело осложнялось тем, что греческий король Георг собирался жениться на русской великой княжне Ольге Константиновне, поэтому турки и европейские дипломаты считали Россию заинтересованной стороной. Демарш не состоялся.

По инициативе Игнатьева Крит тайно посетил консул в Янине А. С. Ионин, который, изучив обстановку, пришел к выводу, что восставшие могут продержаться только до весны 1867 г. и что восстание должно быть подкреплено выступлениями других балканских народов. На поддержку Европы Ионин не надеялся[386]. Игнатьев тоже не верил в то, что европейские державы будут поддерживать критян. Особенно возмущала его двуличная позиция Франции. Выдвинув «принцип национальности», то есть создание независимых национальных государств, в итальянском и польском вопросах, Франция отказывала в этом угнетенным народам Османской империи. Мустье прямо заявил Игнатьеву, что «принцип национальности» должен применяться избирательно и не все народы имеют право на независимость. Роль в истории, однородность, сила, единство – эти факторы отсутствуют у турецких христиан. Иное дело, считал Мустье, – Египет, военная монархия, смело идущая по пути прогресса, привлекающая капиталы и знания Запада. Игнатьев прекрасно понимал, что интересы Франции в Египте (где уже началось строительство Суэцкого канала) лежат в основе этого «двойного стандарта».

На Крите было создано повстанческое временное правительство, объявившее о присоединении острова к Греции. Тогда турки блокировали Крит с моря и отправили туда войска. Греция обратилась к державам с просьбой помочь Криту. На это отреагировала только Россия. Предложение России к европейским державам побудить Порту принять требования критян было отклонено.

Игнатьев, следуя полученным из Петербурга инструкциям, через российского консула на Крите Г. И. Дендрино пытался способствовать прекращению повстанческой борьбы и одновременно призывал Порту к умеренности и уступкам. Он предложил послать на остров международную комиссию для расследования причин восстания и выяснения возможности умиротворения Крита. В своих записках Игнатьев отмечал, что Порта неофициально дала понять о своем согласии на отправку комиссии[387]. Но против комиссии возражали европейские державы.

Героическая неравная борьба критян и жестокие репрессии турок на острове вызвали широкое движение сочувствия повстанцам в Европе и России. Из-за блокады острова население стало голодать. В частном письме к директору Азиатского департамента П. Н. Стремоухову от 8 (20) ноября 1866 г. Игнатьев высказывал свои чувства: «Женщины, дети, уж не говоря о сражающихся инсургентах, с голоду мрут, как мухи… Страшно подумать о несчастных жертвах несвоевременной вспышки! Сообщите, что находите возможным сделать для критян и их семейств? На месте Бутакова я давно зашел бы в какой-либо порт о. Крит под предлогом бурной погоды, потери якоря, заливки воды и т. п. и вывез бы на ближайший остров семейства… Дать же инструкцию посланнику в этом смысле невозможно. Сердце разрывается у меня. Французы хуже варваров, а англичане в прихвостни попали». Далее Игнатьев писал, что, если бы у него были бы значительные суммы, он бы «поднял всю Албанию (мусульманскую) и выручил бедных критян»[388]. С этим письмом был ознакомлен Александр II, который распорядился выделить из казны 50 тыс. руб. для закупки хлеба и послать пароходы с хлебом из Одессы на Крит[389]. Кроме того, в России была открыта подписка в пользу критян. В декабре 1866 г. командир русского корабля И. И. Бутаков сначала по распоряжению Игнатьева, а потом с санкции Петербурга начал вывозить с Крита в Грецию мирное население. Всего русскими судами было вывезено с острова 24 тыс. чел.[390]

Восстание на Крите вызвало волнения греческого населения в других провинциях Османской империи – Эпире и Фессалии. Консулы в Янине и Салониках Ионин и Лаговский сообщали, что в этих провинциях, а также в Албании действуют этеристы (сторонники присоединения провинций к Греции), под влиянием их агитации начались локальные восстания. Ионин писал Игнатьеву о том, что этеристы пытаются связаться с сербами для согласования планов совместного выступления против турок[391]. Еще ранее, в августе 1866 г., Ионин представил Игнатьеву обширную записку о возможном объединении сил Греции и Сербии для борьбы с Турцией и об их надеждах на помощь России. Консул весьма оптимистически прогнозировал развитие событий, предполагая присоединение к Греции и Сербии также и Черногории и рассчитывая на участие албанцев. По его мнению, западная часть Балкан была готова восстать и выставить 150-тысячную армию. Европейские события (австро-прусская война), считал Ионин, отвлекли внимание Европы от Балкан, и Россия должна воспользоваться сложившейся ситуацией в своих интересах. «Следует спешить в разрешении Восточного вопроса, пока христиане не усомнились в нашем могуществе», – писал он[392]. Направляя записку Ионина в МИД, Игнатьев заметил, что не разделяет некоторых ее положений, в частности, преувеличения сил христиан, а предложенный в ней план действий не соответствовал, по его мнению, силам и средствам балканских народов. В МИД к записке Ионина также отнеслись критически, считая, что готовность христиан восстать слишком преувеличена, на албанцев рассчитывать нельзя, а Европа будет противодействовать. Стремоухов полагал, что успех восстания в принципе возможен только при усиленной подготовке, а начать его можно лишь тогда, когда «мы сами будем готовы и будем иметь опору в союзах в Европе». Сейчас же оно несвоевременно и может кончиться войной со всей Европой[393].

Таким образом, Ионин и Игнатьев получили предупреждение о нежелательности содействия усилиям «горячих голов». Впрочем, Игнатьев был осторожнее Ионина. Он также полагал, что надо провести серьезную подготовку, прежде чем начать восстание, и решить вопрос об объединении сил балканских государств, причем договариваться с их правительствами, а не рассчитывать на действия тайных эмиссаров. В связи с запиской Ионина МИД попросил Игнатьева высказать свое мнение о положении на Балканах и о программе действий России.

В Петербурге были обеспокоены ситуацией на Балканах. В сентябре 1866 г. Сербия и Черногория заключили договор о подготовке выступления против Порты. Об этом же Сербия вела переговоры с Грецией. Из Белграда и Бухареста, а также от консулов из Болгарии поступали донесения о формировании в Сербии и Румынии болгарских партизанских отрядов, собирающихся перейти в Болгарию и начать там военные действия весной 1867 г. Волновались Албания, Фессалия и Эпир. Отношение в Петербурге к этому было двойственным. С одной стороны, настроениям балканских народов сочувствовали, с другой – опасались, что в случае их победы и распада Османской империи все выгоды извлекут для себя европейские державы. В самом правительстве не было единства. Как писал Игнатьев родителям, «Горчаков ссорится из-за Восточного вопроса с Милютиным и Краббе», а Жомини сообщает, что «я будто бы скоро буду призван совершить поворот на “народную политику”»[394]. Таким образом, военный и морской министры были сторонниками активизации действий России на Балканах. Об этом свидетельствует также письмо Милютина Игнатьеву, написанное немного позднее – 19 июля 1867 г., где говорилось: «Расстояние и время не могут отменить давнишних наших отношений. Вы не ошиблись, сказав, что хотя между нами и не велось постоянной переписки, однако же нас, видимо, сближает одинаковость взглядов, желаний и чувств по многим важным современным вопросам, а особенно по вопросу Восточному»[395]. Однако Милютин предупреждал Игнатьева, что рассчитывать на поддержку из Петербурга послу не следует: в споре министров победила осторожная позиция Горчакова.

Результатом просьбы МИД явилось несколько записок Игнатьева. Одна из них – от 27 декабря 1866 г. (8 января 1867 г.), была направлена Горчакову и содержала развернутый план действий России на Балканах. Говоря о приближении кризиса, могущего вылиться в стихийное восстание населения, Игнатьев предлагал, воздерживаясь от активного (то есть военного) вмешательства, регулировать и направлять его. Так как центром движения, по его мнению, являлась Сербия, то на нее должно быть обращено основное внимание, Сербии следует оказать помощь материальными и военными ресурсами (создание складов оружия в азовских и черноморских портах; обучение сербских и греческих офицеров в русской армии; подготовка диверсий против турок со стороны Персии и враждебных действий армян и курдов; подготовка агитаторов для работы среди балканского населения; наконец, привлечение албанцев на сторону славян и греков).

Рассмотрев эти предложения, Александр II нашел их малопрактичными и нереальными в настоящее время, что было совершенно справедливо[396].

Далее Игнатьев высказывал предположение, что в результате победы славян (в чем он не сомневался) будет аннулирован Парижский трактат, для России открыт выход в Средиземное море, а на развалинах Османской империи образуются дружественные России национальные государства, устроенные по российскому образцу. Они могут создать Восточную конфедерацию в составе славянских государств, Румынии, Греции и Албании (Александр II пометил на полях: «Это то, чего я бы желал»), Константинополь же станет вольным городом со смешанным или русским гарнизоном. Крепость конфедерации будет обеспечена общими политическими и экономическими интересами ее членов, а правителем будет монарх из великих князей императорской фамилии.

В случае вмешательства Европы и посылки ею флота в проливы надо было, по мнению Игнатьева, сосредоточить 120-тысячный корпус и угрожать Австрии в Галиции и на Нижнем Дунае, а в Босфор направить пароходы российских торговых обществ. Спокойствие же со стороны Кавказа может быть обеспечено 60-тысячной армией, готовой проникнуть внутрь Турции[397].

План Игнатьева, составленный под влиянием славянофильских идей о славянской или Балканской федерации, учитывал также прославянские настроения в обществе: в 1867 г. в Москве состоялся Славянский съезд, была организована Славянская этнографическая выставка, вызвавшие большой энтузиазм в публике. Однако план был абсолютно нереален, так как основывался на преувеличении сил славян и России и недооценке сил Турции и поддерживающей ее Европы. Вряд ли Горчаков принял его всерьез. На наш взгляд, эту записку Игнатьева можно объяснить отчаянным желанием побудить правительство хотя бы к каким-то более или менее активным действиям, рисуя радужные перспективы для России в случае распада Османской империи. Горчаков и царь понимали, что попытка реализации этого проекта могла втянуть Россию в европейскую войну. Возможно, с этого времени за Игнатьевым утвердилась репутация человека, призывающего к войне, хотя это было не совсем так. Игнатьев понимал, что в настоящее время Россия не может воевать, но в случае общего выступления балканских народов она может поддержать их, демонстрируя на границах свою мощь, если они будут действовать успешно.

Другая записка Игнатьева от 10 января 1867 г., адресованная Стремоухову, отличалась большей трезвостью. Она отражала итоги размышлений автора о ситуации на Балканах[398]. Игнатьев отмечал, что в глазах Европы Турция уже утратила характер «завоевательной силы», поскольку провозгласила программу реформ с целью объединения и равноправия подвластных ей народов. Поэтому не стоит питать надежд на помощь Европы в деле защиты интересов христиан. В основу своей политики на Балканах Россия должна поставить принцип национальной независимости народов: «Вопросы национальности играют ныне и на Востоке слишком значительную роль, чтобы мы могли оставаться им чуждыми». Игнатьев приводил в пример греко-болгарскую церковную борьбу, истинной целью которой были не столько верность православию, сколько национальные стремления обеих сторон. Болгары, подчеркивал он, были готовы принять унию, чтобы «под сенью Запада оградить свою народность от завоеваний эллинизма». По Игнатьеву, единственным реальным путем к освобождению славянских народов являлось объединение их сил. Как и Ионин, он рассчитывал на поддержку албанцев, ненавидящих турок. Восстание в Северной Албании облегчило бы действия Сербии и обеспечило бы ее тыл, тогда в борьбу могли вступить Черногория и Босния с Герцеговиной. Участие болгар Игнатьев считал несомненным, указывая, что уже формируются партизанские отряды. Что касается Греции, то под влиянием Запада ее участие в общей борьбе проблематично. Опираться на этеристов Игнатьев считал рискованным.

Характерно, что в этой записке Игнатьев подвергал сомнению возможность создания Болгарского независимого государства. Он полагал, что болгары к этому еще не готовы. Кажется, что такое мнение сложилось у него под влиянием перипетий греко-болгарской церковной борьбы и неприятия им взглядов болгарских радикалов. Игнатьев так и пишет в записке: стремление к независимости выражают «молодые» болгары, воспринявшие эту идею «от наших увлекающихся литературных деятелей» (это был прямой намек на тургеневский роман «Накануне». На деле Тургенев создал образ Инсарова под влиянием борьбы против османского ига в Болгарии). Игнатьев считал, что «молодые» болгары в настоящее время ориентируются на Запад и поэтому являются опорой турецкого владычества на Балканах. Мнение это, пристрастное и необъективное, было впоследствии изменено. Но, составляя свою записку в самый разгар греко-болгарской церковной распри, Игнатьев выразил таким образом свою обиду на константинопольских болгарских радикалов. Он полагал, что только болгарские отряды в горах могут выступить против турок. Главной же активной антиосманской силой, по его мнению, были сербы. Итак, мнение Игнатьева зачастую складывалось под влиянием каких-то кратковременных факторов и его собственных эмоций.

В записке Игнатьев затронул вопрос о возможности сближения сербов и болгар в борьбе за общие интересы и считал, что Россия должна этому всячески способствовать. Отдавать болгар Западу было нельзя.

В заключение излагалась программа преобразований на Балканах в случае успеха восстания: расширение границ Сербии и Греции за счет примыкающих к ним христианских провинций, создание независимого Албанского княжества. Таким образом, программа предусматривала только преобразования в западной части Балкан и была значительно скромнее того грандиозного плана (программы-максимум), который был представлен в предыдущей записке. Возможно, что Игнатьев, зная позицию Горчакова, стремился избежать крайностей. В записке нет советов поддержать действия балканских народов против Турции со стороны России. Но, как показывают другие источники, Игнатьев считал эту помощь необходимой. Оставаясь нейтральной, полагал он, Россия потеряет свои позиции на Балканах. Письма к родителям свидетельствуют об истинных настроениях посланника, порой близких к отчаянию. 9 октября 1866 г. он писал: «Я удерживаю греков и сербов, рискуя потерять свою популярность и весь вес, который я еще могу иметь в их глазах. На мне будет лежать страшная ответственность перед потомством за наше бездействие, за то, что Восточный вопрос разрешится у нас под носом вопреки нам и, следовательно, несообразно с нашими видами. Из Петербурга твердят, что для нас гибельно всякое замешательство, даже нас не касающееся. Веры нет в свое отечество»[399]. Те же настроения слышатся и в письме от 18 октября, где Игнатьев полагает, что вследствие восстания на Балканах Парижский трактат будет уничтожен, «а мне объясняют, что денег нет, что надо делать сокращения по министерству, сидеть смирно, пока Франция прикажет, то есть снова приготовиться. Губят совершенно значение России на Востоке, и мне приходится быть ответственным перед потомством за наше будущее здесь унижение. Горько!»[400] Игнатьев даже выражал желание покинуть свой пост, ибо невозможность что-либо предпринять в поддержку антиосманского выступления его угнетала. Он не исключал возможности обратиться к общественному мнению России. 29 ноября 1866 г. он писал родителям: «С фактом, что русскому посланнику при надлежащих средствах можно поднять и направить Восточный вопрос, я желал бы ознакомить дельных русских людей, чтобы в “народной политике” быть поддержанным общественным мнением»[401].

Получив записки Игнатьева, Горчаков поручил посланнику разработать программу реформ в христианских провинциях. Министр полагал, что задача российской дипломатии, не столько критиковать, сколько изложить свои взгляды на судьбы христиан под владычеством Порты. 16 марта 1867 г. Игнатьев пишет родителям: «Сверх критского вопроса я занимаюсь теперь по поручению МИД соображением реформ, которые надлежит потребовать от Турции в пользу христиан. Дело трудное и щекотливое»[402].

Однако Игнатьев со всей своей энергией отдался этому делу. С самых первых дней своего пребывания в Константинополе Игнатьев начал серьезно интересоваться положением крестьян – православных – в Османской империи. В особенности его внимание привлекала налоговая система, изменение которой он считал наиболее важной задачей. В его бумагах сохранился текст хатта 1856 г. с замечаниями посланника и перечень вопросов, которые он собирался обсудить с министрами Порты. По его просьбе в миссии для него был подготовлен список налогов и справка о взимании десятины, которая свидетельствовала об убыточности откупной системы как для крестьян, так и для казны ввиду сговора и корыстолюбия откупщиков. Право сбора десятины продавалось казной откупщикам очень дешево, последние взимали ее с крестьян с многократным превышением и, как правило, до созревания урожая.

Налоговая система была запутанна. Сами турецкие чиновники не всегда могли отличить один налог от другого и объяснить, в каком размере и с чего он взимается. В различных областях один и тот же налог назывался по-разному. Кое-где взимались налоги, которые казной были давно отменены. Чиновники, не всегда аккуратно получая жалованье, возмещали недостаток средств за счет незаконного сбора налогов и путем взяток, наживая за два-три года работы огромные состояния.

Экономическое обнищание населения зиждилось на его полном бесправии, безграмотности и отсутствии контроля со стороны верховной власти за действиями местной администрации. Игнатьев отмечал: «Если бы в Турции было бы больше порядка судебного и менее правительственного грабительства, то некоторые народности ее, как, например, болгарская, давно бы примирились с ее владычеством». Однако тут же он замечал: «Балканских славян побуждает стремиться к независимости главным образом их невыносимое материальное положение»[403].

В особенности ухудшила положение христиан так называемая вилайетская реформа (1865–1867 гг.), задачей которой было предотвращение распада Османской империи. Образцом для турок являлась административная система Франции. Реформа создавала вертикаль власти, усиливала централизацию государственного управления, подчиняла деятельность христианских общин строгому контролю местной администрации. Национальные области с созданием вилайетов были разобщены между собой, что затрудняло национальную и политическую консолидацию христианских народов.

Против реформы последовали массовые протесты христиан. 18 ноября 1866 г. Игнатьев запросил консулов об отношении населения к реформе и предложил представить свои соображения по поводу проводимых преобразований.

Реакция консулов была единодушно отрицательной. Наиболее подробно проанализировал суть новой реформы К. Н. Леонтьев.

В обширной записке от 28 марта 1867 г., направленной в посольство, К. Н. Леонтьев, в то время консул в Тульче, характеризовал вилайетский устав как «одно из ухищренных произведений цивилизованного деспотизма, в котором под внешне прогрессивным видом ловко скрываются средства предать население в руки администрации»[404]. Представители христиан (куда турки включили православных, католиков, униатов, евреев, греков, болгар, армян и других) и мусульман теперь в равном количестве присутствовали в местных административных и судебных органах, в то время как православные представляли основную часть податного населения. Изменен был и порядок выборов советов и судов, раньше избиравшихся старейшинами, а теперь назначавшихся администрацией. Вкупе все эти обстоятельства вновь создали на Балканах сложную ситуацию, очень обеспокоившую Петербург.

Консулы представляли в посольство свои критические замечания и проекты преобразования в провинциях, основанные на хорошем знании местной жизни. Так, Е. Р. Щулепников из Сараева предлагал предоставить крестьянам частную собственность на землю. Арендуя землю у помещиков-мусульман, они не только выплачивали большой оброк (до 1/3 урожая), но и могли потерять хозяйство, так как помещик в любое время мог отнять землю у арендатора. В то же время, указывал консул, в Боснии и Герцеговине было много пустующей земли, принадлежавшей султану. Щулепников требовал полного равноправия христиан и мусульман в делах управления, полиции, участия христиан в отправлении воинской повинности и др.[405]

Проект К. Н. Леонтьева, одобренный православными старшинами Тульчи, рекомендовал изменения в административно-правовой области, предлагая производить выборы в советы на основе пропорциональной системы, удалять духовных мусульманских судей из судов, предоставить христианам право занимать высшие административные должности, а главное – создать христианскую (или смешанную) национальную гвардию.

Рущукский консул В. Ф. Кожевников предлагал введение национальной автономии и равное право христиан участвовать в управлении наряду с мусульманами. Он также считал целесообразным иметь отдельное христианское войско. В его проекте содержались требования об участии христиан в определении размера налогов, о свободе торговли, создании торговых обществ и частных банков[406]. Н. Геров требовал разделения гражданских и духовных судов. Консул в Битоли Н. Ф. Якубовский сообщал Игнатьеву о надеждах населения Македонии: «Мысль, что только автономия, предложенная Россией, может улучшить невыносимое их положение, все более и более в них развивается и укрепляется»[407]. Некоторые консульские проекты были составлены при участии христианского населения. Все эти проекты учитывались Игнатьевым и Горчаковым при выработке реформ в христианских османских провинциях. Составление консулами проектов преобразований с участием населения способствовало росту национального сознания христиан и активизации протестного движения.

В целом из консульских донесений можно было сделать вывод о том, что вилайетская реформа ухудшила положение христиан. Благодаря сложной системе выборов в местные административные органы христиане, составлявшие большинство населения, были представлены малым числом членов в советах. Согласно имущественному цензу туда попадали в основном богатеи-чорбаджии. «Учреждение вилайетов оказалось неэффективным», – констатировал Кожевников. Злоупотребления даже увеличились. Для идеи восстания была подготовлена хорошая почва.

Обострение положения на Балканах, а также грозные тучи надвигавшейся Франко-прусской войны побудили Францию к сближению с Россией. В январе 1867 г. Франция предложила России за поддержку ее интересов в Европе совместные действия в Турции по проведению реформ в защиту христиан. Игнатьев считал это маневром, сделанным с целью отвлечения внимания от критской проблемы. Действительно, ставя вопрос о реформах во всех провинциях, Франция, по сути дела, отодвигала критские дела на второй план. Более того, условием переговоров о реформах Париж выдвинул сохранение целостности Османской империи. Франция, которую поддержали другие европейские страны, предлагала проведение реформ в целях укрепления Турции.

Подход к реформам у России и Франции был различен в принципе. В основе проекта реформ, составленного Л. Мустье, ставшего к тому времени французским министром иностранных дел, лежала идея укрепления власти Порты с помощью «османизации» всей империи. Реформы, по Мустье, должны были обеспечить «слияние» мусульманских и христианских подданных. Порта проводила эту политику с начала 60-х гг. Донесения консулов Игнатьеву говорили о таких фактах, как закрытие болгарских училищ и обучение болгарских детей в турецких школах, ограничение самоуправления христианских общин, турецкий язык получал в христианских провинциях исключительный статус государственного языка. Идеологи доктрины «османизации» стремились таким образом укрепить Османскую империю и господствующее положение турецкой нации.

21 марта и 11 апреля 1867 г. Игнатьев направил Горчакову обширные записки с анализом плана реформ Мустье, где показывал его тождественность программе «османизации», основанной на националистических идеях «Молодой Турции» и «новых османов»[408].

Мысль о «слиянии» христианского и мусульманского населения посол[409] называл химерой, не учитывавшей реального положения вещей. Проект Мустье, указывал Игнатьев, отвергал национальную автономию христианских провинций, только предполагая участие христиан в административных и судебных органах, что было провозглашено еще хатт-и хумаюном 1856 г., но не реализовано. Предложенные Мустье реформы высших органов власти в империи являлись калькой с французской системы. В предполагаемом Государственном совете и Верховном суде было предусмотрено незначительное количество христиан. Процент их в местных советах и судах совершенно не соответствовал количеству христианского населения. Вряд ли было возможно, считал Игнатьев, формирование христианских военных соединений под началом мусульманских офицеров. Зато французские интересы в проекте заняли большое место. В нем говорилось о гарантиях сохранения иностранной собственности на заводы, железные дороги, банки, земельные владения и др. Не секрет, что большая часть этой собственности принадлежала французам.

Проектировалась и реорганизация морской службы с участием французских и английских офицеров.

Игнатьев делал вывод, что подобная реформа не отвечает интересам ни христиан, ни России. Он выдвигал собственный проект реформ в христианских провинциях, основанный на началах национальной административной автономии. Проект предусматривал:

1. Самоуправление в провинциях, создание провинциальных советов с пропорциональным представительством от всех национальностей.

2. Восстановление прав православных и армянских церквей и создание болгарских церквей.

3. Самостоятельность христианских школ и независимость их от правительства.

4. Широкое участие христиан в судебной системе.

5. Реализация равенства всех перед законом.

6. Введение улучшений в судебных организациях.

7. Публикация законов на сербском, болгарском и греческом языках[410].

В донесении от 11 апреля 1867 г. Игнатьев сообщал, что послы Англии, Франции и Австрии в Константинополе поддерживают проект Мустье, поэтому надо перестать рассчитывать на содействие держав, а провести непосредственно с Портой переговоры о реформах. Он предполагал, что проект не встретит особого сопротивления со стороны Порты, так как не предусматривает коренного изменения политических условий в стране и требует минимума гарантий. К донесению была приложена депеша российского консула К. Н. Леонтьева от 4 апреля 1867 г., где говорилось о неверии болгарского населения в полное уравнение своих прав с мусульманами и выражалась его надежда только на помощь России[411].

Составляя свою записку, Игнатьев использовал не только сведения от консулов, но и встречался непосредственно с представителями христиан. «Все выступали за радикальное решение», – писал он[412]. Кроме того, он тщательно изучил положение христиан в империи, о чем говорит его недатированная записка, составленная, по-видимому, осенью 1866 г. и являвшаяся подготовительным материалом к его донесениям в МИД[413]. Записка рисует тяжелое политическое и экономическое положение Османской империи, попытки Порты преодолеть кризис с помощью европейских держав, разгул религиозного фанатизма мусульман. Игнатьев отмечает, что содействие Европы поможет Порте преодолеть кризис, и тогда будет упущено время для освобождения христиан. Поэтому Россия должна проявить активность и помочь христианам объединиться в борьбе против Порты[414].

Полученные МИД сведения от Игнатьева и консулов побудили Горчакова изменить тактику. В письме к консулу в Белграде Н. П. Шишкину от 24 февраля 1867 г. министр уже признал, что переговоры с Францией о реформах бесполезны: «Разница между стараниями нашими и Франции та, что у нас на первом плане выгоды и будущность христиан, а у Франции – упрочение турецкого владычества под исключительным ее влиянием»[415].

Горчаков понимал, что единственно верное решение, облегчающее положение христиан, – предоставление им внутренней автономии. Он начал готовить почву для выступления с этим предложением перед державами, предварительно поручив Игнатьеву прозондировать мнение Порты. 6 марта 1867 г. министр просил Игнатьева переговорить с министром иностранных дел Порты Фуад-пашой об «эффективном, серьезном, гарантированном улучшении положения христиан», обеспечении их безопасности, соблюдении законности и гуманности и отмене репрессий. Фуад-паша поставил условием согласия Порты четыре пункта: сохранение ислама в качестве основной религии, наличие турецкой администрации в провинциях, обеспечение гарантии правящей династии, оставление Константинополя столицей империи. Горчаков считал, что неприемлем только пункт о сохранении турецкой администрации, так как это не обеспечивает автономии христианских провинций[416]. Таким образом, Порта дала понять, что возражает против идеи автономии. Но это не остановило Горчакова. Он надеялся, правда, без всяких оснований, что его идею поддержит Европа.

6 апреля 1867 г. Горчаков обратился к европейским державам с мемуаром, содержавшим проект проведения реформ в христианских провинциях Османской империи на базе административной автономии. Суть его предложений сводилась к следующему.

Разделение Европейской Турции на области по этническому признаку. Области делились на санджаки и округа, в которых избирались советы округов (всеми жителями) и санджаков (из окружных депутатов). Депутаты от санджаков избирали Главный совет под председательством генерал-губернатора области, назначаемого султаном.

Суды создавались на избирательных началах и подразделялись на суды 1-й инстанции (в санджаках – для христиан) и смешанные (для христиан и мусульман), суды духовные. Христиане освобождались от воинской повинности, внося выкуп, но могли служить в милиции. Налог с области назначался Портой и распределялся между округами. Создавались школы всех вероисповеданий. Все жители объявлялись равными перед законом и имели право занимать государственные должности. В будущем предусматривалось уничтожение права капитуляций. Исполнение реформ контролировалось державами[417].

Реализация российских предложений означала бы шаг к дальнейшему освобождению балканских народов, что не входило в намерения держав. Франция сразу же оценила горчаковский проект как путь к распаду Османской империи. Дальнейшие переговоры о реформах велись в Париже между Мустье и российским послом А. Ф. Будбергом.

Игнатьев же продолжал переговоры с Фуад-пашой. Последний был ярым приверженцем плана «османизации» и считал, что слияние христианского и мусульманского элементов спасет Турцию, Игнатьев доказывал ему, что христиане не могут жить по Корану. Наконец, рассмотрев план реформ, предложенных Игнатьевым, Фуад заявил, что в принципе он не отвергает самоуправления, но считает, что его должны осуществлять не выборные органы, а советы старейшин. Он был согласен и с некоторыми другими предложениями и заявил Игнатьеву, что его план пригоден для дальнейшего обсуждения[418]. Позиция Фуада породила у Игнатьева надежду на то, что о реформах можно договориться непосредственно с Портой, ибо он не верил в согласие держав с мемуаром Горчакова.

Примирительная позиция Фуада была обусловлена в значительной части событиями на Балканах, усилением весной 1867 г. освободительного движения на Крите, в Эпире и Фессалии. Сербия вела переговоры о заключении договоров с Грецией и Румынией. Ионин доносил в МИД о том, что Гарибальди собирается приехать в Эпир[419]. Готовилось восстание болгар на Нижнем Дунае, в организации которого принимал участие Тайный болгарский центральный комитет (ТБЦК). Комитет был связан с Одесским болгарским настоятельством, которое 22 апреля 1867 г. направило Игнатьеву послание, говорившее, что «настало время для восстания», и просило содействовать «достижению великой цели освобождения болгарского народа от турецкого ига»[420]. Некоторые болгарские отряды перешли через Дунай и укрылись в Балканах. Донесения об этом были получены от консулов из Варны, Тульчи, Галаца, Рущука и других городов.

В связи с возможным восстанием в Болгарии Игнатьев, обеспокоенный этим известием, просил Герова, чтобы тот обрисовал сложившуюся ситуацию. С Геровым он был хорошо знаком со времени своего директорства в Азиатском департаменте, когда занимался переселением болгар в Россию, а также, уже будучи в Константинополе, советовался с ним по вопросам греко-болгарской церковной борьбы.

Еще 10 января 1866 г. Геров направил посланнику «Очерк о расположении умов в Болгарии». Вице-консул утверждал, что «мысль об освобождении от турецкого ига повсеместна», но болгары понимают слабость своих сил и рассчитывают на совместное восстание против Порты всех балканских народов. Однако если раньше их надежды были связаны с Сербией, то теперь им больше импонировал румынский князь А. Куза. К тому же в Дунайских княжествах проживало большое количество болгарского населения[421]. Это известие встревожило Игнатьева, ибо Куза ориентировался на Францию и враждебно относился к России. Он тотчас отвечал Герову о необходимости удерживать болгар от восстания, «которое для них будет пагубно», к тому же и положение самого Кузы было весьма непрочно. Подстрекая болгар к восстанию, он старался создать затруднения для Порты и укрепить свое пошатнувшееся положение[422]. Через несколько дней Куза был свергнут, его политика противоречила интересам крупных помещиков и буржуазии и пугала их своей непредсказуемостью.

Тем не менее болгары продолжали рассчитывать на внешнюю помощь. Теперь они уже надеялись на изменение своей судьбы в связи с прусско-австрийской войной 1866 г. Поражение Австрии, считали многие, ослабит влияние в ней немецкого элемента и превратит ее в славянскую державу. Однако и эти надежды не оправдались.

В связи с сохранением в Болгарии взрывоопасной ситуации, которая усилилась с началом антиосманского восстания на острове Крит в 1866 г., Игнатьев отправил Герова в Бухарест для выяснения обстановки и настроений болгарской эмиграции. Донесения Герова свидетельствовали о наличии двух течений в эмигрантских кругах. Одно из них, руководимое обществом «Добродетельная дружина», ориентировалось на совместное выступление с Сербией (Геров даже прислал Игнатьеву проект, предусматривавший создание Югославского царства – Сербия, Болгария, Македония, Фракия во главе с царем – сербским князем Михаилом Обреновичем). Другое течение было представлено Тайным центральным болгарским комитетом, рассчитывавшим на союз с румынами и помощь Европы[423].

Все эти события напугали Порту, которая, как доносил Игнатьев Горчакову, решилась вооружить мусульманское население в провинциях, следствием чего явилась бы неминуемо жестокая резня. Игнатьев доказывал Порте, что репрессивные меры только приведут к усилению движения. В ответ он получил заявление о том, что движение инспирировано Петербургом и в нем принимают участие русские офицеры. Поездка Герова в Румынию была расценена Портой как направление Игнатьевым своего эмиссара для подготовки восстания в Болгарии.

Действительно, по просьбе сербского правительства в Сербию была послана российским военным ведомством военная миссия для оценки состояния сербской армии и оказания помощи в ее укреплении. Россия безвозмездно передала Сербии 100 тыс. ружей и предоставила заем в 300 тыс. дукатов на выгодных условиях. Это еще раз подтверждало двойственность политики России на Балканах, совмещавшей активность и осторожность. Игнатьев был представителем активной линии поведения, Горчаков – осторожной[424]. Положение посла осложнялось тем, что он был подчиненным Горчакова и вынужден был зачастую против своей воли выполнять указания министра. Кроме того, он все время должен был доказывать Порте непричастность России к усилению освободительного движения в провинциях и заявлять о том, что все известия такого рода являются преувеличениями константинопольской прессы. Особенно встревожил Порту слух о приезде в Белград генерала Черняева и о возможности прибытия в Сербию добровольцев из России и славянских земель Австрии. Игнатьев опроверг эти домыслы, но заметил Порте, что против присутствия французских офицеров в Румынии она не возражает. Великому везирю Али-паше пришлось промолчать[425].

Как уже говорилось, Игнатьев надеялся на успех восстания, если оно примет общебалканский характер. Он пытался объединить усилия народов Балкан. Считая, что в случае выступления Сербии ее должны поддержать албанцы, он старался наладить их связь с сербами. Еще летом 1866 г. посланник убедил влиятельного албанского лидера Джелал-пащу направить в Сербию своего представителя для обсуждения вопроса «об обоюдных действиях». В январе 1867 г. в письме к консулу в Призрене Тимаеву Игнатьев советовал связаться с албанскими вождями и восстанавливать их против Порты. «Мусульманский элемент в Албании сильнейший, – писал Игнатьев, – мы должны стараться приобрести его приязнь и обратить его в орудие против Турции»[426]. Одновременно он сообщал Стремоухову о передаче Джелал-паше 1 тыс. турецких лир для подготовки албанских отрядов, которые могли составить до 45 тыс. чел.[427]

Сообщая Стремоухову о готовности болгарских отрядов начать действия в Балканах, Игнатьев предлагал оказать им активную помощь. Однако 25 тыс. руб., выделенные Петербургом для болгар, поступили уже тогда, когда болгарская экспедиция потерпела неудачу. В связи с этим Игнатьев предложил передать эту сумму сербскому правительству для выдачи ее болгарам, когда они будут действовать вместе с сербами. Отдельные неподготовленные выступления, полагал Игнатьев, не могут поощряться Россией, болгарское движение следует подчинить прочно сербскому правительству, «в руках которого для достижения желаемых результатов должны быть по возможности соединены все нити христианских политических предприятий в турецкой провинции»[428].

Консулу в Янине Ионину Игнатьев советовал стараться подготовить союз эпирских греков и албанцев, обещая выделить для этого необходимые денежные суммы. Таким образом, главной задачей Игнатьева весной и летом 1867 г. было содействие объединению усилий балканских народов для предстоящей борьбы с Портой. Однако его действия не привели к существенным результатам. Освободительное движение свелось к отдельным локальным выступлениям, которые быстро подавлялись турками. Восстание в Эпире летом 1867 г. окончилось неудачей, как и действия болгарских отрядов в Балканских горах. Балканский союз, главная надежда Игнатьева, создавался медленно и с большим трудом.

В конце мая 1867 г. Александр II и Горчаков посетили Всемирную выставку в Париже. Во время этого визита были проведены переговоры по Криту и Восточному вопросу в целом, но они не были успешными. Франция отвергала российский план реформ и настаивала на своем проекте. Зато султан Абдул-Азис, также побывавший на выставке, получил полную поддержку Парижа. Наполеон III заявил султану, что Франция не будет вмешиваться во внутренние дела Османской империи, и дал этим недвусмысленно понять о своем отношении к мемуару Горчакова.

Но ввиду событий на Балканах Порта все же решила предпринять некоторые шаги и попробовать смягчить позицию России. В августе 1867 г. в Ливадию, где в это время отдыхал Александр II, прибыл Фуад-паша. В подарок императору султан послал шесть арабских скакунов. О переговорах Фуада с царем Игнатьев отправил подробную депешу Горчакову. Из нее следовало, что Александр II и Фуад обсуждали положение на Крите и вопрос о христианах Османской империи в целом. Царь считал, что проведение радикальных реформ не должно ограничиваться Критом, их надо распространить на все остальные христианские провинции. Он рекомендовал также туркам немедленно прекратить военные действия на Крите и принять гуманные меры в отношении греческого населения острова. Фуад обещал довести до сведения султана позицию России[429].

Игнатьев имел с Фуадом несколько бесед в Ливадии, во время которых сделал очередную попытку договориться с Портой. Он предложил турецкому министру свой новый план реформ в христианских провинциях, носивший компромиссный характер. Сделано это было без санкции Горчакова. Игнатьев был уверен, что ни европейские державы, ни Порта не согласятся с мемуаром Горчакова. Фуад прямо заявил послу, что национальная автономия христиан означает разложение Османской империи. Поэтому новый проект Игнатьева был основан не на идее национальной автономии, а на положениях хатта 1856 г. с некоторым расширением прав христиан. Так, административные советы в провинциях должны были избираться всем населением, причем число христиан в них увеличивалось. Предусматривалось создание народных советов при патриархии и епархиях. Эти советы создавались не только по религиозному, но и по национальному признаку. Они имели задачей устройство церковно-школьных и других дел, касавшихся христиан. В проекте говорилось о назначении христиан на должности помощников высших мусульманских чиновников (губернаторов, мудиров). В судах мусульмане и христиане должны были быть представлены равным числом членов, в процессах христиан исключалось применение шариатских законов. Предусматривалась гласность судебных действий.

Далее следовали пункты об участии христиан в полиции, о справедливом распределении налогов, об улучшении тюрем, о создании христианских школ и назначении в них учителей по выбору христиан. В целом проект предоставлял христианам во многом равные права с мусульманами, но верховная власть в санджаках и округах принадлежала по-прежнему туркам[430].

Как писал впоследствии в своих записках Игнатьев, хотя его проект и проект Горчакова исходили из разных принципов, они имели много общего в конкретной части, способствуя развитию самоуправления. Те же народные советы, предложенные Игнатьевым, могли стать зачатками национального самоуправления и обеспечить национально-культурную автономию. Национальное представительство в высших и местных органах управления в провинциях, в судебной и полицейской системе могло обеспечить национальное равновесие. Фуад, ознакомившись с проектом Игнатьева, заявил, что он согласен с 2/3 предложений и по возвращении в Константинополь постарается склонить Порту к согласию с остальными. Турецкий министр понимал, что постоянное брожение на Балканах когда-нибудь, да выльется во всеобщее восстание, и лучше потихоньку «выпустить пар»[431].

Однако проект Игнатьева и тот факт, что посол самостоятельно предложил его Фуаду, разгневал Горчакова, который пока еще не получил решительного отказа держав принять его мемуар и, возможно, сохранял какие-то надежды на согласие с Европой. Правда, министр понимал, что они очень малы. 18 августа 1867 г. он телеграфировал императору в Ливадию: «Вопросы, которые мы прямо ставили, мне кажется, не будут иметь ответа»[432]. Тем не менее он сделал выговор Игнатьеву за представление Фуаду проекта. Министр считал, что переговоры не надо было начинать с минимума. «Я не люблю ограничивать круг действий локальными мерами», – писал Горчаков Игнатьеву. Лучше было бы сначала составить синтез проектов министра и посла[433]. Александру II Горчаков заявил, что расценивает подачу Игнатьевым собственного проекта Фуаду как ошибку и надеется, что Порта оставит это без последствий. Горчаков указывал, что сам же Игнатьев в своей записке от 21 марта 1867 г. предложил национальную автономию для христианских провинций Османской империи и подверг резкой критике проект Мустье, основанный на хатте 1856 г. Исходя из этого, продолжал Горчаков, МИД предложил европейским державам устроить существование христиан в рамках автономии, дать им «развиваться отдельно от мусульман и как бы параллельно с ними и доставить им самостоятельный суд и расправу, ограждение личности и собственности». Порта не приняла эти предложения, что снимает с России всякую ответственность за реформы в Турции. Если же Порта примет новый проект реформ на основе хатта, представленный Игнатьевым, то это будет означать одобрение хатта Россией, которая должна будет нести ответственность за последствия и лишится своего исключительного положения на Балканах, сравняв себя с западными державами[434]. Как видим, Горчакова больше беспокоило не улучшение положения христиан, хотя бы и не кардинальное, а принципиальный вопрос об отношении к хатту, который в сложившейся ситуации не имел уж такого большого значения. Министр, по сути дела, ставил дилемму: все или ничего, – и отвергал компромисс. Главным его желанием было снять с России ответственность за судьбу христиан, если уж Россия не может ее радикально изменить. Игнатьев с горечью замечал в своих записках: «Мне пришлось взять обратно текст этого проекта, переданный мною Фуад-паше, и мы потеряли таким образом единственный случай упрочить наше влияние в Турции и добиться от нее существенных уступок в пользу христиан»[435].

Между тем Игнатьев так объяснял появление своего нового проекта в письме к родителям: требование автономии, означавшей смертный приговор для Османской империи, в данной ситуации предъявлять было бесполезно. «Я не хочу требовать автономии у Порты всех областей и стараюсь вырвать реформы существующей администрации в смысле улучшения быта критян, то есть идти к той же цели медленным путем. Требовать автономии можно только после удачной войны»[436].

Таким образом, Горчаков и Игнатьев придерживались различной тактики в вопросе об улучшении положения христиан. Но если расчеты Горчакова на «европейский концерт» не оправдались, то и надежды Игнатьева на реализацию своих планов с помощью Порты были иллюзорными. Постепенность реформ не устраивала христиан, против мер в их пользу резко выступало мусульманское население. Кроме того, кардинальные реформы в христианских провинциях не одобрялись Европой, и Порта это хорошо знала.

Вернувшись в Константинополь, Игнатьев имел аудиенцию у султана по поводу Крита. Абдул-Азис отверг предложение о присоединении острова к Греции и соглашался прекратить военные действия и сделать только некоторые уступки в улучшении положения греческого населения. Последним действенным средством Игнатьев считал коллективную морскую демонстрацию держав, с чем согласился и Горчаков[437].

Обстоятельный доклад Горчакова Александру II от 6 сентября 1867 г. квалифицировал позицию держав в Восточном вопросе как враждебную христианам. Только Россия, указывал канцлер, серьезно печется об интересах христиан. Но Россия прежде всего должна преследовать свои национальные интересы и не подвергать себя опасностям. Война возможна только в случае угрозы целостности или независимости страны. Екатерина II поднимала Восток во имя задач расширения России. Сейчас другое время. Интересы России для нас важнее улучшения жизни турецких христиан. Горчаков предлагал два выхода из создавшегося положения: либо добиться коллективной декларации держав в пользу христиан (что, как он уже понял, было нереально), либо предложить Франции совместную морскую демонстрацию у Крита, объявив отмену блокады острова[438]. Но это было уже невозможно: еще в августе 1867 г. Франция заключила соглашение с Австрией в Зальцбурге о сохранении статус-кво на Балканах. (На телеграмме Игнатьева, сообщавшей о заявлении Наполеона III о невмешательстве в критский вопрос, Александр II с возмущением написал: «Это уж слишком!»[439]) Франция и Австрия договорились противодействовать присоединению Крита к Греции, а в случае общебалканского восстания препятствовать вводу русских войск на Балканы, и с этой целью Австрия намеревалась оккупировать Румынию. Возникла угроза создания антироссийской коалиции.

В этих условиях Горчаков счел целесообразным 18 октября 1867 г. предложить державам подписать коллективную декларацию о невмешательстве в балканские дела.

Как мы видели, морально Горчаков уже был готов к принятию позиции невмешательства в сентябре 1867 г. Свою позицию он обосновывал как необходимостью противодействовать европейским державам вмешиваться в события на Балканах, так и невозможностью для России вступать в войну и неготовностью балканских народов к эффективной совместной борьбе за свое освобождение. Их выступление неизбежно захлебнулось бы в крови, отмечал Горчаков в своем докладе о внешней политике России в 1856–1867 гг.: «Рано или поздно христиане спросили бы у нас отчета за их напрасно пролитую кровь. Императорский кабинет таким образом счел, что единственная линия поведения – оставить свободу действия христианам Востока на их собственный страх и риск, уведомив их при этом, что им не следует надеяться на какую-либо непосредственную материальную помощь нашей страны»[440]. Россия могла, продолжал Горчаков, оказать христианам только моральную поддержку. Предлагая заключить декларацию о невмешательстве, Горчаков преследовал также цель исключить вмешательство европейских держав в события на Балканах, которое могло обернуться против России и самих славян. Вена вынашивала планы в случае всеобщего восстания оккупировать Боснию и Герцеговину, Франция имела свои интересы в Румынии, Италия – на Адриатическом побережье полуострова.

Игнатьев был против объявления декларации о невмешательстве. Он считал, что этот шаг будет сочтен актом бессилия России. Надеясь, что Горчаков еще передумает, он затягивал передачу Порте декларации (к которой присоединились Франция, Пруссия и Италия). И она была вручена только 30 октября. Теперь у турок были развязаны руки. Они сразу возобновили военные действия на Крите.

Накануне вручения декларации Игнатьев сообщил Горчакову о том, что он отзывает свой проект реформ, переданный Фуад-паше. Последний уже собирался обсудить его на заседании Совета министров и имел благожелательные отзывы на проект от ряда министров. Однако Игнатьев заявил ему, что считает хатт 1856 г. неприемлемым, а свой проект недействительным[441]. Для посла это было большим унижением, тем более что он считал себя правым. В письме к родителям он излил свою горечь и обиду на Горчакова, обвинив его в желании популярничать и вместе с тем ничего не делать серьезного[442]. Горчакову же посол отправил донесение об удовлетворении турок его декларацией о невмешательстве и о заявлении французского посла в Константинополе П. Буре, что Франция присоединилась к этому демаршу под давлением России. Это был маленький укол канцлеру, который Игнатьев позволил себе сделать[443].

Но все же усилия России не пропали даром. В феврале 1868 г. на Крите был введен Органический статут, который предоставлял критянам ограниченную автономию. Можно предположить, что и проект-минимум Игнатьева сыграл здесь известную роль.

После декларации держав о невмешательстве в конфликт султана с его христианскими подданными освободительное движение продолжалось. Не удовлетворенные Органическим статутом критяне не сложили оружия. Летом 1868 г. болгарские отряды Х. Димитра и Ст. Караджи перешли из Румынии в Болгарию и воевали с турками в горах. М. Обренович заключил в январе 1868 г. договор о присоединении к Балканскому союзу Румынии. Однако Россия воздерживалась от акций содействия движению. Приехавшим в декабре 1867 г. болгарским депутатам в Петербурге было прямо сказано, что Россия не поддержит их стремлений, так как не хочет быть втянутой в неизбежную войну с Европой. Она может обещать только нравственную поддержку. Это же было заявлено Сербии и Греции[444].

18 января 1868 г. консулам в Османской империи был направлен специальный циркуляр МИД, где говорилось, что министерство «находит крайне опасными всякие местные увлечения и нетерпеливые порывы, потому что нынешнее политическое положение отнюдь не может благоприятствовать успешному исходу»[445]. 24 января того же года консулу в Янине А. С. Ионину была послана специальная депеша с осуждением его действий по организации восстания в Албании: «Мнения ваши не вполне согласны с указаниями МИД, МИД недоумевает, на каких основаниях вы действовали», – говорилось в депеше[446].

Петербург решил определить свою дальнейшую балканскую политику в новых условиях. По решению императора А. Ф. Будберг и Н. П. Игнатьев представили записки на этот счет. Будберг рекомендовал политику выжидания, с чем Горчаков и император выразили полное согласие. Записка Игнатьева от 8 января 1868 г. подчеркивала безрезультатность курса на решение балканских проблем с помощью Франции и вообще «европейского концерта». Посол утверждал, что поддержка Европой реформ в Турции на основе «османизации» приведет к поглощению христианского элемента мусульманским, это нанесет ущерб российским интересам. Свои надежды на успех освободительного движения Игнатьев связывал с предстоящей франко-прусской войной, о которой уже давно говорили в Европе. Тогда время для выступления балканских народов будет более благоприятным. Он предполагал, что восстание может произойти весной 1869 г. Россия же, сосредоточив армию у границ Австро-Венгрии, не допустит последнюю вмешаться в события на Балканах. Игнатьев писал: «Среди всех комбинаций решения Восточного вопроса европейская война без нашего участия наиболее благоприятна, она представляет минимум риска для нас и наших единоверцев и опасность для Порты и ее друзей»[447]. Для этого надо использовать поддержку Пруссии и Италии. Особенно важна договоренность с первой, подчеркивал Игнатьев, «ибо Пруссия пока нуждается в России. Когда же она станет Германской империей, она оставит нас и будет диктовать уже сама правила поведения». Теперь же Россия должна выжидать и меньше показывать Европе свой интерес к балканским делам, соблюдая принцип невмешательства.

Выступавший ранее против этого принципа, Игнатьев, не желая вызвать нарекания в свой адрес и обвинения в намерении втянуть Россию в войну, теперь утверждал, что декларация о невмешательстве предотвратила возможные действия Австро-Венгрии по захвату Боснии и Герцеговины, Франции и Англии по оккупации Афин и греческих островов и вводу английского флота в проливы. Он считал, что Россия должна воздействовать на Сербию, Грецию и болгар с целью прекратить все выступления и ждать лучшего времени. Решение критской проблемы Игнатьев также предлагал отложить до франко-прусской войны. Завершал он свою записку такими словами: «Мы никогда не должны принимать участия в европейской войне, но под предлогом войны между Францией и Пруссией должны сосредоточить армию на австрийской границе и парализовать участие этих двух империй в решении Восточного вопроса»[448]. Таким образом, Игнатьев не отказался от идеи всеобщего восстания на Балканах и не откладывал его на неопределенный срок, а предлагал воспользоваться благоприятной, по его мнению, международной ситуацией. Горчаков ожидал от Игнатьева требования активной помощи балканским народам. Не увидев этого в записке, он все же решил возразить своему оппоненту. Во-первых, канцлера задела критика его ориентации на согласие с Францией. Он прежде всего указал в своих замечаниях на записку, что совместные действия обеих стран привели к передаче Сербии турецких крепостей, к смягчению турецкой политики на Крите. Оправдывая позицию России в критском вопросе (Игнатьев указал на неэффективность российской политики), Горчаков ссылался на действия Англии и Франции, парализовавшие усилия Петербурга. Он отстаивал позицию невмешательства, указывая, что она должна предотвратить интервенцию европейских держав на Балканах. В заключение Горчаков заявлял, что было бы, конечно, желательно совместить выступление на Балканах с европейской войной, но неизвестно, когда она начнется. С этим согласился и царь, судя по его пометам на полях горчаковских замечаний[449]. Горчаков еще раз подчеркнул, что не следует обнадеживать христиан, а надо «сообразовать наше содействие с нашими средствами, нашими ресурсами и нашими обстоятельствами».

Хотя канцлер и посол обменялись уколами в адрес друг друга, надо признать, что оба руководствовались интересами России. Только Игнатьев видел их в первую очередь в скорейшем освобождении балканских христиан и создании таким образом опоры России на Балканах, а Горчаков откладывал этот процесс до более благоприятного времени, опасаясь втягивания России в военный конфликт. В сложившейся ситуации канцлер был прав: Россия не могла эффективно помочь славянам, не вступая в большую войну, сами же они не имели сил для тяжелой борьбы, были разобщены, а правители балканских государств соперничали друг с другом.

Несмотря на то что позицию Горчакова поддерживал император, канцлер испытывал сильное беспокойство за свою судьбу. Его политика невмешательства встретила протест в обществе и прессе, а также в части правящих кругов. Министр внутренних дел П. А. Валуев писал в своем дневнике 30 декабря 1867 г. о том, что «Горчаков упал духом. Возможно, дело в приезде Игнатьева, которого государь, говорят, выдвигает в министры». 4 января 1868 г. Валуев пишет: «Князь Горчаков болен отчасти подагрою, отчасти Игнатьевым»[450].

22 января 1868 г. состоялось совещание у Александра II с участием Горчакова, Игнатьева и Будберга. Как пишет Валуев, Игнатьев хорошо защищал свои положения и откровенно указал на некоторые «легкомысленные действия Горчакова», в частности, критиковал его мемуар о реформах от 6 апреля 1867 г. как совершенно нереальный в настоящих обстоятельствах. Совещание тем не менее прошло для Горчакова благополучно. Император поддержал его осторожный курс, заявив, что Россия к войне не готова. Горчаков же призвал Игнатьева выработать совместно идеи, которые можно предложить в данное время[451].

Между тем положение на Балканах изменилось. В мае 1868 г. был убит сербский князь Михаил Обренович, и Балканский союз распался. Болгарские отряды были разбиты турками. Терпели поражение критские повстанцы. Греция и Турция были на грани войны. Национально-освободительное движение шло на спад. В Европе обострились франко-прусские отношения. Игнатьев писал Стремоухову: «Самое трудное время переживаем мы теперь на Востоке. Нужно много выдержки, сноровки и осмотрительности, нужно много счастья, чтобы выйти благополучно из нынешней критической эпохи!»[452]

Особенно переживал Игнатьев результаты Парижской конференции по греко-критскому вопросу. За весь период восстания на Крите он столько усилий приложил к организации дипломатического давления на Порту, к оказанию помощи критянам, вывозу их семей в Грецию, непосредственным переговорам с Портой, и все это, по его мнению, не имело никакого результата. Игнатьев считал, что Россия, используя в данное время заинтересованность в ней Пруссии и Франции, могла бы добиться благоприятного решения критского вопроса, но в Петербурге сделали ставку на программу-минимум – ограниченную автономию острова. Западные державы были против присоединения Крита к Греции, что являлось бы выполнением желания критян. Конференция приняла сторону турок и обязала Грецию прекратить помощь Криту. Игнатьев назвал конференцию Шемякиным судом: подсудимой оказалась не Турция, угнетавшая критян, а Греция, оказывавшая им помощь. Выступления на конференции российского представителя Э. Г. Штакельберга были, по мнению Игнатьева, неубедительными. Он считал, что именно Штакельберг провалил все дело, и писал родителям 4 февраля 1869 г.: «МИД и наш посол в Париже с первого раза наделали таких ошибок, что все результаты конференции были потеряны прежде, нежели кончились заседания. Больно и стыдно читать протоколы. Мы играем самую жалкую роль. В пользу Греции говорил только один итальянский посол. В письмах Штакельберг уверяет, что протоколы умышленно сокращены, туда не попало многое из сказанного. Но для чего тогда он их подписывал? Из этих извращенных протоколов греки заключают, что мы вовсе за них не стояли, как вправе были они надеяться. Мне пришлось выручать МИД из беды. Я три раза энергически обращался через Гагарина и знакомых в Афины, чтобы уговорить их принять протокол и декларацию»[453]. Игнатьев отмечал, что влияние России в Греции падает. Посол был в таком отчаянии, что не мог дальше оставаться в Константинополе и уехал в отпуск в Россию.

В создавшихся новых условиях Игнатьев пытался определить задачи политики России на Балканах. В августе 1869 г. он подал в МИД новую записку. Как отмечает Л. И. Нарочницкая, записка эта принадлежит к важнейшим документам о подготовке к отмене нейтрализации Черного моря[454].

Анализируя политику европейских держав в Восточном вопросе, Игнатьев указывал на ее негативные последствия для России. Одним из них он считал усиление на Балканах влияния европейских либеральных идей, что вело, по его мнению, к потере престижа России в регионе, другим – окончательное втягивание Турции в орбиту европейских интересов. Военное укрепление Турции с помощью Запада, подчеркивал посол, угрожало безопасности России в Черном море. Россия теряет влияние и среди христиан – единственной своей опоры на Востоке. Поэтому необходимо активно бороться за их независимость, что отвечает интересам России. (Александр II отметил на полях, что он не разделяет этого мнения, ибо это привело бы Россию к европейской войне). Как бы отвечая царю, Игнатьев далее развивает мысль о том, что можно достигнуть цели без военных потрясений. Он указывает на необходимость укрепления материальных ресурсов и усиления вооружения России, продолжения контроля за национально-освободительным движением на Балканах, а пока следует перенести силовые действия России в Среднюю Азию. (Эта мысль вызвала одобрение царя). Таким образом Игнатьев рекомендовал придерживаться выжидательной политики, а в случае европейской войны парализовать своего основного соперника Австро-Венгрию и действовать на Балканах. Ничего принципиально нового в этой записке не было, кроме того, что Игнатьев говорил то, что от него хотели услышать, – о необходимости выжидательной политики. Но и ее он считал временной.

Записка вызвала различную реакцию у царя и Горчакова. Оба отметили ее противоречивость – с одной стороны, призыв к активной борьбе в защиту христиан, с другой – к выжидательной политике. Это показывало, что Игнатьев находился в сложном положении: он не мог отрешиться от своих многолетних убеждений и в то же время вынужден был принять выжидательную линию Горчакова. Основная цель записки, как нам кажется, заключалась в том, чтобы побудить правительство не забывать о балканской проблеме, постоянно иметь ее в виду и использовать наступление благоприятного времени для ее решения.

Начало франко-прусской войны летом 1870 г. оживило надежды посла.

По сведениям Игнатьева, христианское население Балкан желало победы Пруссии, готово было выступить и ожидало поддержки от России. Но вряд ли Игнатьев реально оценивал ситуацию. Слишком мало времени прошло после поражения греков и славян, их силы по-прежнему были разобщены, а Россия не собиралась возвращаться к Восточному вопросу. Ее главной задачей являлась отмена нейтрализации Черного моря. В циркуляре Горчакова от 19 октября 1870 г. об отмене нейтрализации Черного моря было сказано, что император имеет в виду только безопасность и достоинство своей империи и не собирается возбуждать Восточный вопрос, желая сохранения и упрочения мира в этом деле[455]. Сам Игнатьев понимал, что хотя «влияние Франции похоронено на время на Востоке», но ее место займут другие западные державы. Поэтому нельзя сбрасывать балканские проблемы с повестки дня. 4 октября 1871 г., находясь в Ливадии, он подал Александру II еще одну записку, названную «О положении дел на Востоке», где говорил о задачах балканской политики России после франко-прусской войны. Игнатьев полагал, что поражение Франции и укрепление позиций России в Черном море смягчили отношения Турции к России, и призывал воспользоваться этим. Среди задач России он называл запрещение присутствия военных флотов западных держав в Черном море в мирное время (Лондонская конвенция 1871 г. разрешала султану пропуск военных судов дружественных и союзных держав через проливы), восстановление старых границ России по Дунаю, противодействие австрийскому присутствию в Нижнем Дунае. Игнатьев замечал, что эти требования вызовут протест Англии, но рассчитывал на поддержку Пруссии. (Из помет царя следовало, что он признает значение указанных проблем, но мало верит в возможность их реализации.)

Но главной задачей Игнатьев считал «утверждение на солидной и длительной базе нашего влияния на Востоке». Он надеялся на улучшение отношений с Турцией, где к власти пришли лояльные к России деятели (великий везирь Махмуд-паша), а также рекомендовал меры, направленные на укрепление влияния России в регионе: политическая пропаганда, благотворительность, организация школ, больниц, банка, развитие торговых связей, словом, призывал бороться с Западом его же средствами[456].

Таким образом, Игнатьев перешел от призывов к помощи национально-освободительному движению (в их бесполезности он уже убедился) к призыву начать широкое идейное, финансовое, торговое и культурное наступление и вступить в соревнование с Западом на этом поле действий. Александр II, судя по его пометам на записке, не возражал, но и ничего не сделал для реализации этой программы. То немногое, что удалось осуществить в этом плане (постройка госпиталя в Константинополе, создание православных школ и др.), было сделано самим Игнатьевым по его собственной инициативе и при поддержке православного населения турецкой столицы. В этом духе действовали и консулы, и славянские комитеты в России, но масштаб подобной деятельности был не слишком велик. Горчаков в начале 70-х гг. мало интересовался Балканами, его вполне устраивала политика невмешательства, подтвержденная созданным в 1872–1873 гг. Союзом трех императоров. Славяне же все более обращались к Европе. И когда с помощью русского оружия в 1878 г. на Балканах были созданы независимые государства и автономная Болгария, Россия оказалась в них лицом к лицу с сильными прозападными настроениями.

А пока не была решена национальная проблема, на Балканах по-прежнему царствовали произвол османских властей, экономическое, культурное и религиозное угнетение и бесправие христиан. Сопротивление народов зрело исподволь. Этого не замечали в Петербурге, но это видел Игнатьев. От его предупреждений отмахивались, но посла не покидала надежда на скорое решение Восточного вопроса. «Я верю в свою звезду, – писал он, – и потому убежден, что когда свыше [457] предопределено, я понадоблюсь и принесу посильную пользу России, тем более, что рано или поздно, а Восточного вопроса не миновать»[458].

Итак, в решении балканской проблемы во второй половине 60-х гг. XIX в. в российской дипломатии столкнулись две тактики: осторожный курс Горчакова, направленный на проведение реформ в христианских провинциях Османской империи с помощью европейских держав, и курс Игнатьева, с одной стороны, рассчитывавшего на освобождение балканских народов путем объединения их сил и антиосманского восстания, с другой – в случае неудачи первого пути – предлагавшего реализацию реформ с помощью прямых переговоров с Турцией без участия Европы. Однако и планы Горчакова, и проекты Игнатьева оказались несбыточными как из-за противодействия европейских держав, стремившихся не допустить распада Османской империи и усиления России на Балканах, так и из-за слабости сил самих славян и неспособности их к объединению. Наконец, даже если бы Порта и провозгласила реформы, устраивавшие христиан, вряд ли она смогла провести бы их в жизнь из-за сопротивления мусульманского населения и местных властей, а также протеста младотурецких националистических кругов, все больше набиравших силу в империи. Принцип невмешательства, провозглашенный Горчаковым, не решил проблемы. Она была загнана вглубь. Через несколько лет на Балканах с новой силой разразился кризис, закончившийся русско-турецкой войной 1877–1878 гг.

Глава 9

Начало восточного кризиса

Интерес к событиям восточного кризиса на Балканах и в частности к восстанию в Боснии и Герцеговине в особенности усилился в конце XX в., когда эта республика вновь стала ареной братоубийственной войны, причины которой крылись не только в настоящих событиях в Югославии (раскол единого государства, просуществовавшего более 75 лет), но и в глубоком прошлом. Социально-экономический аспект уже не играл ведущей роли, на первый план выдвинулись религиозный и территориально-этнический конфликты между составлявшими население Боснии и Герцеговины мусульманами, православными и католиками. В гораздо большей мере, чем в прошлом, присутствовало вмешательство европейских держав, к которым присоединились США. В XIX в. Европа действовала на Балканах дипломатическими методами, теперь она развязала военные действия против сербского населения якобы в защиту мусульман, а на деле преследуя цели вытеснения влияния России.

Балканы, как и в XIX в., имеют большое политическое значение для России, Европы и Турции. Если раньше Россия стремилась утвердить там свое влияние в том числе и для обеспечения контроля над проливами и предотвращения присутствия Запада, то теперь, когда Балканы для Запада стали объектом блоковой политики, направленной на расширение НАТО и устранение России из региона, особое значение для нее приобрел фактор собственной безопасности. Не утрачено для России и экономическое значение проливов, через которые идет каспийская нефть.

В свете всего этого представляет интерес не только изучение политики России в период восточного кризиса 70-х гг. XIX в., но и позиция общественного мнения, в том числе политической элиты, по-разному относившейся к действиям Петербурга.

Самым спокойным временем своего пребывания в Константинополе Игнатьев называл 1871–1874 гг. Европейские державы были заняты своими делами, Франция больше не играла активной роли в Европе, ее влияние в Османской империи и на Балканах упало. Россия, заключив союз с Германией и Австро-Венгрией, добилась некоторого ослабления австрийской экспансии в Балканском регионе. Укрепив свои позиции в Европе после отмены нейтрализации Черного моря и обретения союзников, Петербург улучшил отношения с Портой. Султан Абдул-Азис питал доверие к Игнатьеву, благодаря чему посол мог улаживать многие частные конфликты турок с черногорцами, сербами, боснийцами и другими народами, а также противостоять влиянию европейских послов.

Однако это было затишьем перед бурей. В конце 1874 г. возник серьезный турецко-черногорский конфликт в Подгорице, в который пыталась вмешаться Австро-Венгрия. Игнатьев был в принципе против участия Вены в решении каких бы то ни было споров на Балканах. В МИД же полагали, как считал посол, что Австро-Венгрия «готова нам помочь и что мы ее руками легче можем достигнуть наших исторических задач, нежели самобытным действием в Царьграде и непосредственным влиянием на Порту»[459]. Он был не совсем не прав.

1 февраля 1875 г. МИД направил консулам в Турции циркуляр, где предписывалось «постоянно стремиться, насколько это дозволяет охранение вверенных вам отечественных интересов, к совместности действий и заявлений с агентами Австро-Венгрии и Германии. Ваши личные и общественные к ним отношения должны служить отголоском политического направления императорского кабинета»[460].

Однако Игнатьев не допустил австрийцев к посредничеству в Подгорице и оперативно добился урегулирования дела.

Подобные разногласия между действиями Игнатьева и МИД во многом определили неэффективность политики России в начальный период восточного кризиса 70-х гг. История кризиса и политика европейских держав достаточно хорошо изучена в литературе[461] и отражена в капитальных документальных публикациях[462]. В отечественных трудах, посвященных событиям на Балканах и политике России, роль Игнатьева нашла определенное отражение, но специально не исследовалась. Имеется монография немецкой исследовательницы Г. Хюниген, посвященная деятельности Игнатьева в 1875–1878 гг.[463] Здесь достаточно подробно освещены балканская политика России в годы кризиса и основные акции Игнатьева. Автор пользовался материалами Государственного архива Австрии в Вене и показал русскую политику сквозь призму восприятия основного соперника России – Австро-Венгрии. Архивы России не были использованы, а из опубликованных источников главное место занимают записки Игнатьева, печатавшиеся в 1915 г. в «Историческом вестнике», некоторые документальные публикации, пресса. Главная задача автора заключалась в том, как указано в работе, чтобы показать панславистский характер балканской программы Игнатьева и использование ее в интересах русской экспансионистской политики на Востоке[464]. Хюниген считает, что славянофильские идеи в программе Игнатьева нашли отражение в искаженном виде, поскольку идейные и гуманные начала славянофильских воззрений сменились у Игнатьева соображениями государственного эгоизма и имперским мышлением. На наш взгляд, действия Игнатьева во многом диктовались именно гуманными соображениями. Интересы славян, которые он горячо защищал в отличие от руководства МИД, сочетались у него всегда с интересами России, как и у славянофилов 60–70-х гг., с которыми он был близок. Славянофилы, так же, как и Игнатьев, пеклись и об имперских интересах, и подчиняли дело освобождения и объединения славян задачам усиления внешнеполитической мощи России. Хюниген отмечает разногласия во взглядах по балканскому вопросу Игнатьева и Горчакова, но видит причину этого в различии поколений и политической карьеры. В действительности противоречия между министром и послом определялись разными представлениями о приоритете внешнеполитических задач и о проблеме союзников России. Автор также преувеличивает влияние Игнатьева на балканскую политику России. В нашей работе мы стараемся показать, что программы Игнатьева отвергались Петербургом, действовавшим с совершенно иных тактических позиций.

Летом 1875 г. в Боснии и Герцеговине началось восстание. Причиной явилось ужесточение налоговой политики и усиление экономической эксплуатации зависимого населения. В целом же восточный кризис был порожден ростом процесса внутреннего разложения Османской империи, широким развитием национально-освободительной борьбы южнославянских народов, обострением противоречий между великими державами в их соперничестве за политическое и экономическое преобладание на Балканах.

Первоначально восстание было принято за локальную вспышку, но вскоре оно распространилось на всю территорию Боснии и Герцеговины, а также и на Болгарию (в последней антиосманское выступление было быстро подавлено). Правящие круги Сербии и Черногории давно вынашивали планы присоединения Боснии к Сербии, а Герцеговины к Черногории. Население этих княжеств горячо сочувствовало повстанцам. Возникла опасность выступления княжеств против Порты. Это всерьез встревожило Петербург, опасавшийся, что в войну на Балканах может быть втянута и Россия, а также другие державы. Восстанием могла воспользоваться и Австро-Венгрия, давно претендовавшая на присоединение к ней Боснии и Герцеговины.

Поэтому российские правящие круги сочли, что для России выгодно как можно скорее стабилизировать обстановку на Балканах, добиться прекращения восстания и оставить славян в составе Турции, потребовав от Порты мер по улучшению положения христиан. Петербург решил добиваться этого совместно со своими союзниками – Германией и Австро-Венгрией.

Восстание в Герцеговине было в какой-то степени неожиданным для Игнатьева. Только что он добился умиротворения в Подгорицком деле, и хотя до него доходили известия о неспокойном «состоянии умов» в Герцеговине (об этом, в частности, писал ему вице-консул в Мостаре Я. П. Славолюбов еще в марте 1875 г.[465]), посол не придал этому большого значения: стычки между православными крестьянами и турками были частым явлением. Но на этот раз выступление крестьян против поборов и злоупотреблений в Невесинье вызвало отпор властей, несколько недовольных было убито, остальные начали заготовлять оружие и порох с намерением вскоре выступить против своих обидчиков. Однако, сообщая эти сведения, Славолюбов полагал, что восстание невозможно, ибо крестьяне не имеют авторитетных руководителей.

Со спокойной совестью Игнатьев отправился в отпуск, как обычно, в июле, оставив вместо себя советника посольства А. И. Нелидова. И именно в начале июля вспыхнуло восстание в Герцеговине. Российская дипломатия была совершенно не подготовлена к этому. В отпуске находился и сам министр иностранных дел А. М. Горчаков, который имел обыкновение летом и осенью по нескольку месяцев пребывать на европейских курортах. Да и в свои 77 лет он давно уже некрепко держал руль российской внешней политики. Оставленный им управлять министерством А. Г. Жомини опасался принимать какие-либо серьезные решения и целиком полагался на Европу и Союз трех императоров, где балканскими делами заправлял энергичный противник России граф Д. Андраши. Австро-венгерский канцлер давно мечтал присоединить Боснию и Герцеговину и начисто истребить там «русский дух» и надежды населения на освобождение с помощью России.

По предложению консула в Дубровнике А. С. Ионина в августе 1875 г. была создана комиссия из консулов стран – гарантов Парижского договора 1856 г. для изучения причин восстания. От России туда вошел консул в Шкодре И. С. Ястребов. Консулы объехали территорию Герцеговины, где встречались с населением и повстанцами, собрали большой материал о бедственном положении населения, злоупотреблениях османских властей и разработали программу мер по улучшению положения христиан.

В инструкции Ястребову Игнатьев писал, что консул хотя и должен действовать заодно со своими иностранными коллегами, но в особенности сблизиться с французским представителем, наиболее лояльным к России, и стараться, чтобы консулы в своих донесениях «представляли факты в одинаковом свете». Ястребову также предписывалось убеждать восставших, что «еще не настало время для освобождения христиан и что настоящее движение, предпринятое против воли нашей и без согласия и поддержки со стороны соседних княжеств, не заключало в себе задатков успеха»[466].

В российском МИД, где за отсутствием Горчакова всеми делами вершил Жомини, к восстанию отнеслись скорее отрицательно, чем положительно. Жомини разъяснял Игнатьеву, что, воспользовавшись невежеством и бедствиями населения, главари стремятся придать движению «революционно-космополитический характер». А так как Вена не потерпит создания у своих границ «славянского революционного очага, который будоражил бы ее смежные провинции» со славянским населением, то в интересах России скорейшее прекращение движения и умиротворение восставших[467].

Российский посол в Вене Е. П. Новиков, ярый сторонник русско-австрийского сближения (он считал его противовесом Германии), активно действовал в пользу достижения согласия Петербурга, Вены и Берлина в деле умиротворения Балкан. На Сербию и Черногорию было оказано давление, княжества вынуждены были заявить о своем нейтралитете. В августе 1875 г. в Вене был создан «центр соглашения» трех дворов для координации действий союзных держав, а в Боснию и Герцеговину, как уже говорилось, направлена международная консульская комиссия для расследования причин восстания и попытки его прекращения. Ее действия не имели успеха, так как комиссия не обладала полномочиями гарантировать выполнение требований повстанцев – проведения реформ на началах внутренней автономии.

Однако в России были, в том числе и в правящих кругах, противники тактики совместных действий союзников. Наследник престола великий князь Александр Александрович, брат императора великий князь Константин Николаевич, военный министр Д. А. Милютин и многие другие выступали за самостоятельные действия России. Они были сторонниками активной внешней политики, считавшими, что только она укрепит международный престиж России и авторитет самодержавия как внутри, так и вне страны. Сторонником этой политики был и Игнатьев.

Когда началось восстание, Игнатьев находился в отпуске в Эмсе. Он поспешил вернуться в Константинополь, но был уже поставлен перед фактом создания «центра соглашения». Игнатьев считал, что это сделало Андраши «хозяином Восточного вопроса». Глубоко раздосадованный, он писал генеральному консулу в Дубровнике А. С. Ионину: «К сожалению, я был в отпуске, когда разразилось восстание. Зная образ мыслей нашего правительства, я не допустил бы его развития»[468]. Игнатьев был против вмешательства Австро-Венгрии, полагая даже, что славянам легче сносить турецкое иго, чем «попасть в цепкие руки австро-венгерской бюрократии»[469]. В вышеназванном письме Ионину от 20 сентября 1875 г. он изложил свой план решения конфликта. Поскольку автономия провинций или присоединение их к Сербии и Черногории были пока делом нереальным, план Игнатьева предусматривал проведение ряда реформ в духе его предложений Фуад-паше в 1867 г. – сокращение налогов, ликвидация взимания недоимок, назначение христиан в административные и судебные органы власти и т. п. Таким образом можно было бы, по его мнению, улучшить экономическое и политическое положение христиан. Игнатьев был убежден, что существование Османской империи будет недолгим и поэтому славянам пока лучше находиться в ее составе, прежде чем появится возможность их полного освобождения. Иначе ситуацией воспользуется Вена.

Игнатьев немедленно начал переговоры с султаном о реформах по собственной инициативе. Он считал, что «Порта и вообще турки с большим вниманием и робостью относятся к представлениям русского представителя, когда он действует один, самостоятельно, нежели в рамках соглашения с некоторыми другими державами». Посол рассчитывал на свои хорошие личные отношения с султаном и с его помощью надеялся «обуздать панисламизм и молодых турок»[470]. Однако свое влияние на султана он безусловно преувеличивал.

Игнатьев предложил султану удалить губернатора Боснии и Герцеговины как виновника восстания и обратил внимание Абдул-Азиса на происки Австро-Венгрии. Султан обещал улучшить положение христиан[471]. Аналогичные беседы Игнатьев проводил с великим везирем Махмуд-пашой. Он также встретился с делегатом герцеговинских повстанцев Петровичем, который выразил надежду на помощь России. Посол заявил ему, что восстание обречено на неуспех, так как силы повстанцев слабы, а Россия хотя и симпатизирует им, но восстания не одобряет. Следует рассчитывать только на расследование консульской комиссии. Но желание восставших получить автономию несбыточно. «Подавляя рыдания, – писал Игнатьев, – г-н Петрович покинул меня, обещав мне перед тем в точности передать своим соратникам смысл моих неутешительных слов»[472].

Игнатьев старался направить деятельность консульской комиссии в сторону объективного расследования бедственного положения населения. Он утверждал, что австрийские консулы тенденциозно оценивают причины восстания. Российский посол в Вене Новиков на основании австрийских консульских донесений сообщал, например, в МИД, что восстание использует в своих целях сербская Омладина[473], которую он необоснованно характеризовал как «радикальную, социалистическую и атеистическую организацию». Новиков утверждал, что Россия должна «противостоять проискам социалистического и революционного духа в Европе» и для этого «принести в жертву некоторые проявления национальных симпатий к нашим единоверцам в Турции». К этой фразе на полях донесения Новикова Александр II пометил: «Да, когда они, как в настоящее время, прибегают к помощи революционных элементов»[474]. Позиция Новикова отражала стремление канцлера Австро-Венгрии Андраши заставить Россию действовать в рамках Союза трех императоров.

Игнатьев пытался нейтрализовать влияние Андраши и заменить венский «центр соглашения» конференцией послов европейских держав. Во второй половине августа 1875 г. на правах дуайена дипломатического корпуса он собрал в Константинополе совещание послов держав – гарантов Парижского мира и добился решения действовать сообща в разворачивавшемся конфликте. Но его инициатива встретила противодействие со стороны Бисмарка и Андраши, а затем и российского МИД[475]. Тогда Игнатьев предложил консульской комиссии составить общий документ с требованием к Порте прекратить репрессии в восставших областях и провести там реформы, но опять не имел успеха.

Одновременно Игнатьев продолжал переговоры с султаном и настоятельно советовал ему предоставить льготы и начала самоуправления населению Боснии и Герцеговины. Посол понимал, что расширение восстания невыгодно России. Он писал родителям: «Для пользы славян надо замять герцеговинское восстание, продолжить существование Турецкой империи и предупредить осложнения, пагубные для нас и славян»[476]. Таким образом, Игнатьев не был сторонником расширения восстания и антиосманской борьбы в этот период, как традиционно трактуется в литературе.

В конце сентября 1875 г. Абдул-Азис по настоянию Игнатьева издал два указа о реформах в Боснии и Герцеговине, султанским ираде (указом) от 20 сентября население освобождалось от уплаты недоимок, накопившихся с 1872–1873 гг., а также от 2,5 %-ной прибавки к десятине. В дальнейшем десятина должна была превратиться в поземельный налог, депутатам от провинций ежегодно было разрешено приезжать в столицу для представления нужд населения. В ираде содержалось также обещание провести реформу полиции с целью ликвидации произвола и включать туда христиан в равном числе с турками[477].

Другой указ – от 24 сентября 1875 г. – вводил с 1 марта 1876 г. отмену откупов, взимание подати со скота предписывалось проводить только после его точного пересчета. Объявлялись равноправие всех подданных султана, свобода вероисповедания, опубликование законов на национальном языке, отмена перевозочной и ограничение дорожной повинностей. Говорилось о создании комитета по контролю за деятельностью местной администрации[478]. Султан также обещал ликвидировать военные лагеря в Нише, Видине и Нови Пазаре, где были сосредоточены войска, угрожавшие Сербии. Эти реформы, конечно, не предоставляли национальную автономию, но облегчали экономическое и правовое положение христиан.

Позднее, 30 ноября и 12 декабря 1875 г., султан издал еще два фермана. Первый из них объявлял о ряде льгот христианам, второй поручал комиссару Порты вступить в переговоры с черногорским князем Николаем о территориальных уступках Черногории и передаче ей порта Спицы. Одновременно Игнатьев добивался от султана передачи Черногории нескольких восставших нахий Южной Герцеговины с введением там местного самоуправления[479].

Посол считал, что это – максимум того, что можно сделать в настоящее время. Родителям он с торжеством писал: «Я вырвал у султана реформы и облегчения для христиан и в особенности для восставших, о которых никто не мог и мечтать». Это позволяет России, считал он, «закончить дело приличным образом», оставаясь в хороших отношениях с султаном и не ссорясь с союзниками[480]. 29 сентября посол сообщил родителям о том, что получил телеграмму из Петербурга об одобрении императором его действий. Однако А. Г. Жомини, замещавший находившегося в отпуске Горчакова, резко возражал против плана Игнатьева, заявляя, что все обещанные султаном реформы не будут реализованы. Как и Новиков, Жомини поддерживал действия России только в согласии с союзниками и убеждал в этом царя. Дело осложнялось еще и тем, что султан ставил условием дальнейших переговоров по проведению реформ отказ России от совместных акций с союзными державами и личные переговоры с Александром II. Он опасался растущих аппетитов Австро-Венгрии и ее видов на Боснию и Герцеговину.

Игнатьев преувеличивал свои возможности. Султанские указы, с таким трудом выбитые послом, оказались содержавшими пустые обещания. В отличие от посла, ободренного успехом, Ионин характеризовал указы как бумаги «с двумя-тремя едва понятными фразами». «Султанский ираде, – писал Ионин Игнатьеву, – так мало и так туманно обещает, что даже никто не может и определить, что же он в самом деле обещает. Этот иероглиф каждый Шамполион объясняет по-своему»[481]. Если Игнатьев за неопределенными распоряжениями видел слова об участии христиан в полиции, назначении их на административные посты, обещание реформы податной системы и т. п., то Ионин утверждал, что «таковых обещаний в султанском ираде нет», и ссылался на декрет председателя Государственного совета Сервер-паши, изданный после фермана, который был диаметрально противоположен последнему. На турок следует действовать силой, считал Ионин, только тогда можно добиться желаемого, но это означало войну на Балканах, которую державы, в том числе и Россия, стремились избежать.

Желая воздействовать на Александра II, Игнатьев сообщал ему о слухах относительно концентрации австрийских войск на границе с Боснией и о намерении Вены оккупировать эту провинцию[482], но царь твердо верил в то, что Австро-Венгрия, как член Союза трех императоров, никогда не решится на это, не желая обострять отношения с Россией. Он не мог и предполагать, что вскоре Вена потребует оккупации Боснии и Герцеговины как платы за свой нейтралитет в русско-турецкой войне.

Андраши, желавший перехватить инициативу у Игнатьева, предложил свой план реформ в Боснии и Герцеговине, предусматривавший введение свободы вероисповедания, ликвидацию откупной системы, улучшение аграрных отношений, использование взимаемых налогов на нужды провинций, создание смешанной христианско-мусульманской комиссии для наблюдения за реализацией реформ. Этот план несколько улучшал положение христиан, но по части аграрных отношений (христианское население Боснии и Герцеговины арендовало землю у мусульман и платило за это иногда до 1/3 урожая) не содержал ничего конкретного. Также не предусматривалось гарантий исполнения реформ.

Под влиянием Жомини и Новикова, призывавших Александра II действовать в согласии с союзниками, царь заколебался. В середине октября 1875 г. он вызвал Игнатьева в Ливадию. Хотя посол был принят благосклонно, но ему не удалось убедить царя пойти на непосредственные переговоры с султаном. Несмотря на то что Игнатьев дал развернутую критику реформ Андраши, назвав их беззубыми и «неспособными даже в теории удовлетворить желания восставших и заставить их сложить оружие», Александр II твердо решил держаться линии на согласие с Веной. В этом его поддержал и вернувшийся из отпуска Горчаков. 1 декабря 1875 г. канцлер направил послу депешу, где уведомил его, что царь отклоняет личное свидание с султаном и «придерживается демарша трех держав», к которому собираются присоединиться Италия и Франция. При этом Горчаков признавал, что проект реформ Порты, разработанный по совету Игнатьева, хотя и является наилучшим и даже более практичным, чем предложенный Андраши, но христианское население уже настолько не верит туркам, что предпочитает вмешательство держав. Горчаков добавлял, что в новых обстоятельствах принцип невмешательства уже неэффективен и необходимо вмешательство христианских держав, которые возьмут на себя коллективную ответственность за результат предложенных ими преобразований[483]. Канцлер был отчасти прав. Объявленные султаном реформы не удовлетворили ожидания христиан, рассчитывавших на большее. В Болгарии, например, весьма невысоко оценили ферман от 30 ноября 1875 г., посчитав, что он ничего не дает по сравнению с хаттом 1856 г.

В Сараеве в противоположность Игнатьеву население отлично поняло смысл указов султана. Как сообщал послу консул в Сараеве А. Н. Кудрявцев, собранные для заслушивания указов христиане, молча разошлись, «как будто дело шло не об их интересах, не об их благополучии»[484]. Но Игнатьев верил, что это только начало и что в процессе дальнейших переговоров удастся вырвать у султана больше уступок. Он писал родителям: «Необходимо продлить возможным образом существование Турции и делать реформы по улучшению быта единоверцев наших таким образом, чтобы подготовить почву для должного развития народных автономий. Реформы только те для нас годятся, которые действуют в противовес Западу и общим государственным понятиям»[485].

Таким образом, в начале восточного кризиса Игнатьев придерживался другой тактики, чем раньше, когда он выступал за разрушение Османской империи с помощью совместного выступления балканских народов и создания на ее месте конфедерации независимых государств. Цель оставалась прежняя, но ее реализация отодвигалась в будущее. Сейчас же России следовало сохранить Османскую империю и не сделать ее добычей Запада, ибо ее развал грозил переходом славянских государств под власть западных держав, в первую очередь Австро-Венгрии. «Я решился, – писал Игнатьев в том же письме родителям, – круто изменить способ действия, способствуя турецким реформам и противодействуя мадьярским, более вредным для нас и для славян, нежели первые». Однако Игнатьеву было предписано всеми мерами содействовать принятию Портой плана Андраши. Петербург рассчитывал получить от Порты письменные обязательства, после чего план предполагалось реализовать под контролем посольств и консульств европейских держав.

Но Порта, сообщал Игнатьев в МИД, ознакомившись с обнародованной 18 (30) декабря 1875 г. нотой Андраши, содержавшей его проект реформ, усмотрела в этом оскорбление, так как объявленные ею самой реформы были сочтены державами недостаточными. Она заявила о недопустимости вмешательства трех держав в ее внутренние дела, заручившись поддержкой Англии. 19 (31) января 1876 г. нота Андраши была представлена Порте, которая согласилась принять все требования, кроме употребления податей на местные нужды. Таким образом, первое коллективное выступление союзников окончилось безрезультатно. Нота Андраши была отвергнута и повстанцами, для которых было очевидно, что Андраши руководствовался не интересами христиан, а стремлением обеспечить особые права Австро-Венгрии в Боснии и Герцеговине. Так как в ноте к тому же не содержалось никаких гарантий реформ со стороны Европы, повстанцы возобновили прерванные на время военные действия.

Любопытна была реакция других провинций на ноту Андраши. Так, вице-консул в Филиппополе Н. Геров сообщал Игнатьеву об отношении болгарского населения к плану Андраши: требование религиозной свободы есть фикция, свобода уже не раз провозглашалась, но не реализовывалась; такая же фикция – требование отмены откупов, ибо и без откупов десятину собирают с огромными нарушениями; право поземельной собственности отсутствует только в Боснии и Герцеговине, а контроль за реформами со стороны наблюдательной комиссии был бы полезен, если бы эти реформы проводились. Геров охарактеризовал реформы Андраши как мнимые, а то, что Россия подписала его ноту, «произвело самое тягостное впечатление на все христианское население Турции»[486].

Согласие Петербурга с нотой Андраши и непринятие его собственного плана глубоко огорчило Игнатьева. Он просил царя об отставке, но император не согласился. Известный историк внешней политики России и публицист С. С. Татищев, бывший в то время секретарем посольства в Вене и посланный Новиковым на курорт Веве, где находился осенью 1875 г. Горчаков, для ознакомления канцлера с текущей ситуацией, писал впоследствии: «Можно было отдать предпочтение турецким ираде и ферману перед австрийской нотою, как это делал посол наш в Константинополе, и последствия оправдали взгляд его, но в таком случае следовало отречься от соглашения с Берлином и Веною и действовать самостоятельно». Когда в Веве Татищев обратил внимание Горчакова на то, что австрийский план грозит захватом Боснии и Герцеговины Австро-Венгрией, канцлер назвал его опасения химерическими и заявил: «Вот уже 20 лет, как я утверждаю, что Порта может сохранить своих христианских подданных лишь на тех самых условиях, которые формулировал Андраши, или должна лишиться их»[487]. Канцлер ускорил свой отъезд в Петербург и известил Андраши о высочайшем одобрении его ноты. Таким образом, руководство МИД в лице А. М. Горчакова, А. Г. Жомини, П. Н. Стремоухова при посредстве посла в Вене Е. П. Новикова убедило Александра II в том, что согласие трех кабинетов важнее для России, чем улучшение положения христиан.

В МИД Игнатьев теперь прослыл туркофилом, хотя он стремился только к решению Восточного вопроса в интересах славян и России. Ловкий интриган Андраши сумел парализовать все усилия российского посла. Игнатьева лишили, по сути дела, самостоятельности действий. В своем донесении Горчакову от 10 ноября 1875 г. он, предвидя подобный ход событий, утверждал, что союзное согласие Вены, Берлина и Петербурга не должно исключать самостоятельных действий России. Посол предупреждал, что оскорбленный султан бросится в объятия младотурок и Англии, и с российским влиянием в Турции будет покончено[488]. События пошли по предсказанному им пути. Влияние российского посла в Константинополе начало падать. Уже в декабре 1875 г. в турецкой столице усилились проявления мусульманского фанатизма и озлобления против султана, якобы идущего на поводу у иностранцев. Игнатьев приказал постоянно держать наготове пароход «Тамань», находившийся в распоряжении посольства, чтобы сразу же отправить семью в Одессу, если в городе начнутся беспорядки.

Между тем Сербия и Черногория усиленно готовились к войне с Турцией. Неспособность Порты справиться с восстанием в Боснии и Герцеговине давала правящим кругам княжеств надежду на то, что война может привести если не к окончательному разгрому турок, то к существенному их ослаблению. Готовилось новое восстание и в Болгарии. Благодаря донесениям консулов Игнатьев был в курсе этих событий и считал войну неизбежной весной 1876 г. Опасаясь, что в случае начала войны Австро-Венгрия оккупирует Сербию, он понуждал султана ускорить проведение реформ в восставших областях, чтобы ослабить восстание. По инициативе посла Порта направила в Боснию и Герцеговину значительную сумму денег (300 тыс. руб.) для раздачи пособий, было начато строительство домов, восстановление церквей и монастырей. «Я все заставлю Порту исполнить. Положение восставших будет после восстания лучше прежнего», – писал он родителям[489]. Посол также по-прежнему уговаривал султана передать управление Южной Герцеговиной Черногории при условии признания этой области под верховенством султана и уплаты дани. Впоследствии, полагал Игнатьев, вся Герцеговина может перейти под управление черногорского князя. В случае несогласия султана посол имел запасной вариант: создание в Южной Герцеговине самоуправляющихся нахий, где будет неформально обеспечено влияние Черногории. Игнатьев рассчитывал на «дружеское воздействие» на султана. В Петербург он направлял донесения, где доказывал полезность проводимых султаном реформ и просил положительно к ним отнестись, поощрив действия Абдул-Азиса. Посол полагал, что это усилит влияние пророссийски настроенных министров Порты, однако Горчаков советовал Игнатьеву не проявлять инициатив и действовать в духе ноты Андраши.

Как пишет Игнатьев в своих записках, после такого ответа он решил, что будет сообщать в МИД лишь информацию о событиях и отвечать на вопросы. Донесения посла показывают, что этот принцип он выдерживал. В депешах Горчакову он только фиксировал происходящие события в Боснии, Герцеговине, Болгарии, Сербии, не сопровождая их ни собственным мнением, ни предложениями.

Скрепя сердце Игнатьев вместе с другими послами участвовал в передаче Порте ноты Андраши. «С подачей ноты Андраши я утратил первенствующее положение в Царьграде, обратившись в помощника австро-венгерского посла и предоставив английскому послу роль защитника турок и советника Порты», – писал он[490].

Игнатьев, конечно, преувеличивал. Ему удалось еще провести несколько важных акций, например, настоять на отмене упредительного удара, который Турция готовила против Черногории в апреле 1876 г. Но сделано это было уже по приказу из Петербурга. Как сообщал Игнатьев в письме к Ионину от 16 апреля 1876 г., он уговорил иностранных послов направиться к великому везирю Махмуд-паше и протестовать против готовившегося нарушения мира, так долго сохраняемого державами. Султан вынужден был заверить послов в своих миролюбивых намерениях[491].

Единственным человеком в МИД, сочувствовавшим Игнатьеву и понимавшим его, был новый (с декабря 1875 г.) директор Азиатского департамента МИД и одновременно товарищ министра Н. К. Гирс. Игнатьев писал о нем родителям: «Он честный, благородный и хороший человек. Дело свое знает. Уходя в 1864 г. из Азиатского департамента, я именно его рекомендовал Горчакову в товарищи, заметив, что у него один лишь недостаток – он родственник Горчакова»[492]. Гирс, как и Игнатьев, понимал своекорыстные цели Андраши, видел истинные намерения австрийской политики на Балканах, но, осторожный по природе, поддерживал Горчакова. Он опасался, что «разладица с австрийцами поведет, пожалуй, к такому хаосу, что и не опомнишься»[493].

Весной 1876 г. Горчаков, видя неудачу плана Андраши, отвергнутого как Портой, так и повстанцами, стал склоняться к автономному устройству Боснии и Герцеговины. Он предложил канцлерам трех держав – России, Германии и Австро-Венгрии – встретиться в начале мая в Берлине и обсудить положение дел на Балканах. В начале апреля Гирс обратился к Игнатьеву с просьбой сообщить конфиденциально, с какой программой следует явиться на эту встречу[494].

Игнатьев направил свои предложения Горчакову. Он мало верил в их принятие. «Опасаюсь, что в Берлине Андраши и Новиков возьмут верх», – писал он родителям[495]. Однако записка Игнатьева поступила в Берлин уже после завершения встречи, так что Горчаков не смог ее использовать.

Как известно, текст проекта меморандума, представленный Горчаковым, предусматривал автономию Боснии и Герцеговины, но Бисмарк и Андраши настояли на том, чтобы предложить Порте принять реформы в духе плана Андраши. Расчет Горчакова на поддержку Бисмарка не оправдался.

Между тем национально-освободительное движение на Балканах вступило в новую фазу. В конце апреля 1876 г. разразилось восстание в Болгарии. Несмотря на то что российские консулы в этой провинции стремились удержать население от активных действий против Порты, призывая его соблюдать спокойствие и умеренность, болгары решили воспользоваться нестабильностью политического положения, вызванного восстанием в Боснии и Герцеговине, и, в свою очередь, потребовать проведения реформ в болгарских пашалыках. Восстание готовил Болгарский центральный революционный комитет, находившийся в Румынии. Его агенты вели агитацию среди населения Болгарии. Главным требованием болгар было национальное освобождение. Как доносил Игнатьев Александру II, «желание сбросить ненавистное иго становится все более и более очевидным… локальные беспорядки постоянно угрожают перерасти во всеобщий взрыв, и если Сербия вступит в борьбу против Турции, восстание в Болгарии станет неизбежным»[496].

Восстание началось 20 апреля 1876 г. в Копривштице и быстро распространилось на другие округа Болгарии. Игнатьев приписывал его инициативу «экзальтированной молодежи», но на самом деле все трудовое население Болгарии давно готовилось к нему. Однако силы восставших и турок были неравны. Восставшие, безусловно, рассчитывали, что они будут поддержаны сербами и черногорцами, но были разбиты прежде, чем эти государства объявили войну Турции (во второй половине июня).

На основании сообщений российских консулов в Болгарии Игнатьев информировал императора о ходе восстания и зверском подавлении его турками. Он сообщал о поголовном истреблении мужского населения многих городов и деревень, угоне женщин в рабство, о грабежах и разбоях башибузуков (иррегулярные войска), сожжении домов. Особую ненависть турок вызывала болгарская интеллигенция, которую они обвиняли в подготовке восстания. В ряде городов были арестованы все учителя местных школ[497].

Уже к середине мая восстание было подавлено, началась вакханалия убийств и грабежей мирного населения. В возможностях Игнатьева было только информировать высшие османские власти о том, что творилось в Болгарии. Он добился у великого везиря посылки на место двух комиссаров для расследования жестокостей, совершенных башибузуками[498], а также организовал прием великим везирем российского консула в Филиппополе Н. Герова, который информировал главу османского правительства о творящихся в Болгарии бесчинствах. 30 мая 1876 г. Игнатьев писал управляющему МИД Н. К. Гирсу: «Я почти ежедневно делаю настоятельные представления как великому везирю, так и Рашид-паше относительно жестокостей, совершенных турками в Болгарии, настаивая на том, что крайне необходимо успокоить умы… Но практически Порта не принимает никаких реальных мер»[499]. Посол указывал, что болгары «все еще обращают свои отчаянные взоры к России, но симпатии, постоянно проявляемые этим несчастным народом к нам, могут сильно поколебаться, если подобное положение будет продолжаться»[500].

Действительно, от лица российского правительства не последовало никаких официальных протестов. Европа же считала Россию виновной за создавшееся положение. Консулы западных держав твердили болгарам, что все их несчастья происходят из-за привязанности к России и православию. В этих условиях Александр II и Горчаков решили не вмешиваться в события. Но по-иному относилось к происходящему на Балканах русское общество, которое выражало сочувствие болгарам и возмущалось действиями османских властей.

Негодовала и прогрессивная Европа. Передовые деятели многих стран выступили в защиту болгар. В России был организован сбор денежных и вещевых пожертвований для болгарского населения. Особенно активную роль в этом играли славянские комитеты – общественные организации, созданные в Москве и Петербурге для оказания помощи славянам. По требованию европейской общественности была организована комиссия по расследованию турецких зверств, в которую от России вошел российский консул в Адрианополе А. Н. Церетелев, а от США консул в Константинополе Юджин Скайлер и американский прогрессивный журналист Макгахан. Представленные ими данные ужаснули Европу. В своей отчетной записке от 25 мая 1876 г. Церетелев писал, что подавление восстания вылилось в поголовное истребление мирного населения: «Сотни, тысячи болгар всех возрастов и обоего пола погибли при самых страшных обстоятельствах, подробности совершенных жестокостей ужасны. В Перуштице, Батаке, Ветрене вырезано все население… убивали детей… Такие города, как Ямбол и Сливно, были разграблены. Османское правительство, развязав анархию, не может справиться с вооруженными бандами и не отдает себе отчета в том, что разоряет свою самую богатую провинцию»[501].

В Турции между тем произошли события, оказавшие влияние на судьбу Игнатьева. В начале мая 1876 г. фанатичной мусульманской толпой в Салониках были убиты французский и германский консулы. Поводом к бунту явилось заступничество за болгарскую девушку, которую похитили мусульмане и заставили принять ислам. Девушка бежала и укрылась в американском консульстве, но толпа напала на первых попавшихся дипломатов – француза и немца, проходивших мимо мечети[502]. Мусульманское духовенство руководило фанатиками, угрожавшими христианам.

По получении этого известия Игнатьев собрал послов европейских держав и вызвал великого везиря, который обещал покарать виновных. Но мусульманские волнения перекинулись в столицу. Турки были также озлоблены известием о начале восстания в Болгарии в конце апреля 1876 г. Христианское население в панике покидало Константинополь. Послы ежедневно совещались у Игнатьева и планировали способы защиты Перы – посольского квартала. Английский посол Эллиот предлагал ввести британский флот в Босфор, Игнатьев вызвал военный корвет из Николаева, в его распоряжение выслали из России 30 солдат с митральезами и десантными орудиями, а в Константинополе было собрано несколько сотен черногорцев для охраны посольства. Австрийский посол располагал 1500 хорватами. Христианское население просило Игнатьева вызвать русские войска[503]. Ввиду очевидной опасности Игнатьев хотел отправить семью в Крым, но Екатерина Леонидовна решительно отказалась покинуть город.

С большим трудом турецким властям удалось прекратить уличные выступления толпы. Однако правительство было в страхе. Назревал государственный переворот, подготавливаемый младотурками при тайной поддержке Эллиота. Султан дрожал за свою жизнь и не обращал никакого внимания на требования Игнатьева прекратить зверское подавление восстания в Болгарии, где повстанцы быстро потерпели поражение и гнев турок обрушился на мирное население. Игнатьев считал, что восстание в Болгарии было недостаточно хорошо подготовлено и началось преждевременно. Болгарские повстанцы не имели ни достаточных сил, ни оружия, чтобы противостоять регулярным турецким частям и башибузукам. В ходе подавления восстания погибло более 30 тыс. чел., сожжено 80 и полностью разгромлено более 200 населенных пунктов[504].

18 мая 1876 г. султан Абдул-Азис был смещен младотурками и вскоре убит. Его обвиняли в русофильской политике, в неуемных тратах, в неумении справиться с восстанием на Балканах, в приверженности к Европе. Истинными причинами переворота явились финансовый крах, обнищание населения, рост национализма, подстрекательство Англии, покровительствующей младотуркам. Последние требовали ограничения власти султана, введения конституции, создания парламента, считая, что это – путь к возрождению Турции. Особенно ненавидели младотурецкие круги Игнатьева, видя в нем виновника выступления христиан на Балканах. Игнатьева обвиняли в том, что он защищает Сербию и Черногорию, предотвращая нападение на них, навязывает Порте реформы в интересах христиан и т. д. В турецкой и английской прессе публиковались статьи, представлявшие русского посла виновником всех бед Турции. Так, в одной из турецких газет была напечатана статья под названием «Генерал Игнатьев», где говорилось, что он разорил Турцию. Статья была настолько злобной и несправедливой, что Порта сама вынуждена была закрыть газету[505].

Неоднократно в среде младотурок обсуждались средства устранения посла. Рано утром в день переворота турецкий фрегат стал на якорь против летней резиденции русского посольства в Буюкдере, открыл порты и показал жерла громадных орудий, как бы готовясь приступить к бомбардировке. Это был акт устрашения Игнатьева.

Константинопольский переворот был неожиданностью для Игнатьева. Он, правда, ждал, что дело когда-нибудь кончится катастрофой, но не предвидел, что она произойдет так скоро. Посол много раз советовал Абдул-Азису удалить некоторых наиболее опасных пашей, но тот был самоуверен и ничего не предпринимал для предотвращения заговора. После переворота Игнатьев был уверен, что новое правительство во главе с антирусски настроенным Мидхад-пашой скоро доведет дело до разрыва с Россией. Новая власть решительно отвергла представленный послами Берлинский меморандум. Впрочем, сам Игнатьев считал его документом, не имеющим никаких данных для успеха и ставящим Россию в фальшивое положение перед христианами.

Положение Игнатьева было трудным. Младотурки требовали удалить его из столицы. Под предлогом защиты своих подданных в проливы были введены эскадры Австрии, Англии, Германии, Италии и Франции. Игнатьева известили из Петербурга, что в его распоряжение предоставляется эскадра под командованием И. И. Бутакова, часть кораблей которой была в ремонте. По сравнению с европейскими эскадрами и особенно мощной английской российские корабли представляли жалкое зрелище. «Куда же шли деньги 20 лет? Флота нет», – восклицал Игнатьев[506]. В начале июня он отправил семью в Россию. Посол сообщал в письмах к родителям, что его миссия кончена, но на деле он, хотя и был угнетен происходящими событиями, не собирался сдаваться. Он рассчитывал на войну Сербии и Черногории с Турцией, а пока собирал информацию, организовывал статьи в прессе в защиту христиан и в пользу России и разрабатывал далеко идущие планы.

Так, он предлагал устроить военную демонстрацию со стороны Кавказа против турок в случае начала войны Сербии с Турцией. Гирс, ознакомленный с этим планом, нашел его «рациональным в отношении Турции и даже Англии», но посчитал, что следовало бы заручиться согласием Германии[507]. Игнатьев понял, что на этом можно ставить точку. Другой проект, задуманный им вместе с генералом Р. А. Фадеевым, известным военным публицистом, касался вовлечения в войну с Турцией Египта. Еще в начале 1875 г. Фадееву было предложено египетским хедивом, давно стремившимся вывести Египет из состава Османской империи, стать военным советником и взять на себя руководство египетской армией. Генерал принял это предложение в расчете использовать Египет в интересах России и убедить хедива выступить вместе с христианами против Порты. План был сообщен Игнатьеву, а затем наследнику и получил одобрение. Расчет Фадеева и Игнатьева строился на том, что хедив, недовольный английской экспансией в Египте, может стать союзником России. Политическое значение Египта после прорытия Суэцкого канала значительно возросло. В конце мая 1876 г. Фадеев в связи с событиями в Турции ознакомил с египетским проектом Гирса, но тот выразил опасение, что европейские державы будут против выступления Египта[508]. Военное министерство и МИД не одобряли плана Фадеева и объявили последнего частным лицом, не имевшим официальных полномочий. Тогда Фадеев оставил проект египетского выступления и стал планировать новое восстание болгар в поддержку Сербии и Черногории[509]. Египетский план Фадеева был не больше чем авантюрой. Рассчитывать всерьез на помощь слабой египетской армии и находившегося под английским влиянием хедива вряд ли стоило. Но Игнатьев, также обладавший авантюрной жилкой, убежденный уверениями Фадеева, некоторое время питал надежду на реализацию этого странного проекта.

Сам же посол с началом войны Сербии и Черногории против Турции (конец июня 1876 г.) разрабатывал новый план. Он считал, что Россия должна была вступить в войну. Предполагалось два театра военных действий – на Балканах и на Кавказе. Русская армия в количестве 150–200 тыс. чел. должна была, по мысли Игнатьева, войти в Болгарию и двинуться к Константинополю, а Кавказская – 200–150 тыс. чел. – через Карс и Эрзерум к Босфору. Таким образом, целями войны являлись как освобождение балканских народов, так и завладение проливами. Игнатьев рассчитывал, что Турция, застигнутая врасплох, не могла бы долго сопротивляться. Позицию европейских держав Игнатьев при этом почти не учитывал, полагая, что поставленная перед фактом Европа ничего не сможет предпринять. Он также рассчитывал на поддержку европейского общественного мнения, активно выступавшего в это время в защиту христиан после жестокого подавления Апрельского восстания в Болгарии.

План этот был отвергнут МИД, который не терял еще надежды на мирный исход балканского кризиса[510]. Кроме того, летом 1876 г. Россия была не готова в военном отношении.

Между тем Горчаков под влиянием событий, донесений Игнатьева и консулов о взрывоопасном положении на Балканах, а также широкого движения сочувствия славянам в России, все больше убеждался в том, что войны с Турцией России не избежать. В Сербию было разрешено поехать русским добровольцам и даже офицерам (при условии выхода в отставку). Правительство таким образом отрешилось от политики нейтралитета и солидаризировалось с Сербией и Черногорией. Осенью 1876 г. в России была объявлена мобилизация армии.

Горчаков начал дипломатическую подготовку войны. С целью нейтрализации Австро-Венгрии в Рейхштадте в июне 1876 г. было заключено соглашение с Веной о компенсации австрийцев в случае победы сербов (подразумевалось, что это может относиться и к войне России с Турцией): по русской записи Австро-Венгрия получала часть Боснии, по австрийской – основные части Боснии и Герцеговины; Болгария, Румелия по русской записи образовывали независимые княжества, по австрийской – автономии. Обе стороны заявили, что не будут содействовать образованию на Балканах большого славянского государства. О рейхштадтской встрече Гирс сообщил Игнатьеву, умолчав, однако, об условиях соглашения. Впоследствии посла ознакомили лишь с русской записью.

15 июля 1876 г. Игнатьев покинул Константинополь, уехав в отпуск. Обстановка сложилась таким образом, что оставаться в турецкой столице он больше не мог. Он считал, что в Петербурге принесет бо́льшую пользу, участвуя в обсуждении балканских проблем.

После отдыха и решения некоторых хозяйственных дел (Игнатьев продал костромское и ярославское имения жены и купил в Киевской губ. имение Немиринцы, соседнее с Круподерницами) он был вызван в Ливадию, где пробыл сентябрь и часть октября. Делами посольства в это время управлял А. И. Нелидов.

В Ливадии, где находились Александр II и некоторые министры, обсуждался вопрос о вступлении России в войну и планы войны. Сербы терпели поражение, а Россия не могла допустить их окончательного разгрома и оккупации Сербии турецкими войсками. От Игнатьева требовали программы действий. Письма его из Крыма родителям воссоздают настроения правящих кругов России в это время: растерянность, нерешительность, все более увеличивавшееся понимание бесперспективности надежд на союзников. Как писал Игнатьев, царь и Горчаков еще питали какие-то иллюзии в отношении Бисмарка, но уже перестали доверять Андраши. Среди министров царили разногласия: Милютин и Рейтерн выступали против войны. Горчаков понимал, что отступать уже нельзя.

По совету Игнатьева туркам было предложено заключить перемирие с сербами. В ожидании от них ответа разрабатывались, в том числе и Игнатьевым, условия будущего устройства Балкан, которые можно было бы предложить Порте как условия мира и обсудить на конференции послов шести держав в Константинополе. Идея созыва конференции принадлежала английскому министру иностранных дел Э. Дерби, и Горчаков ухватился за нее как за последнее средство предотвратить войну.

Российские предложения были разработаны Игнатьевым и включали следующие требования:

1. Независимость Черногории и передача ей части прибрежной территории с портом Спица и Южной Герцеговины.

2. Присоединение Старой Сербии (Новипазарского санджака) к Сербии.

3. Предоставление Боснии и Северной Герцеговине автономии или введение там местного самоуправления по типу Крита.

4. Предоставление Болгарии автономии по типу Дунайских княжеств (максимум) или по типу, предлагаемому для Боснии (минимум). Включение в состав Болгарии большей части Македонии и Фракии.

5. Введение в других христианских провинциях реформ на началах ограниченного самоуправления.

6. Запрещение переселять на Балканы кавказских горцев и ликвидация иррегулярных войск мусульман (башибузуков)[511].

Предвидя несогласие Австро-Венгрии с рядом этих пунктов, Игнатьев предлагал отказаться от действий в Восточном вопросе в согласии с союзниками, которые, по его мнению, принесли лишь отрицательные результаты. Он заявлял, что Австро-Венгрия не может возражать против создания автономной Болгарии, поскольку это ничем не угрожает Вене, а последняя должна удовлетвориться только присоединением Северной Боснии. Если российская программа будет одобрена Лондоном, полагал посол, то вопрос будет решен.

Предложения Игнатьева, по сути дела, содержали новую программу решения Восточного вопроса. В отличие от предшествующих проектов Игнатьева здесь предлагалось новое государственно-административное устройство Балкан, в то время как прежние планы были посвящены конкретным реформам в христианских провинциях. Впервые говорилось о независимости Черногории (но не Сербии). Упор был сделан на славянские земли, греческие даже не упоминались. Речь шла о государствах, только воюющих с Турцией, и о восставших провинциях.

Игнатьев считал свою программу умеренной, Горчакову же она показалась чрезмерной, и он решил, что преждевременно предлагать ее Порте. Тогда Игнатьев посоветовал канцлеру ограничиться установлением перемирия, достичь согласия с державами о поддержке действий России, а в случае невозможности этого – действовать самостоятельно, предъявив Порте ультиматум. Сам он склонялся к последнему, тем более что попытки договориться с Веной и Лондоном действовать сообща против Порты не имели успеха.

В первых числах октября в Ливадии состоялись совещания с обсуждением дальнейших действий России. Было решено отправить Игнатьева в Константинополь с требованием перемирия на шесть недель. Одновременно посол должен был предложить Порте программу преобразований на Балканах, включающую некоторые территориальные приращения к Сербии и Черногории, предоставление автономии Болгарии, Боснии и Герцеговине, запрещение переселения на Балканы кавказцев, повсеместное уничтожение рабства в империи[512]. Это были отдельные пункты из программы Игнатьева.

К вернувшемуся в Константинополь Игнатьеву сразу же явились все европейские послы и посланники, обеспокоенные сложившейся ситуацией. «На меня смотрят здесь, как на мессию, и стараются в каждом движении угадать – мир или война», – писал он родителям[513]. Игнатьев отмечал, что в правящих кругах Турции существовал раскол. Младотурки были настроены против России, но некоторые «благоразумные министры» желали бы примирения с сербами. Однако мусульманский фанатизм был настолько силен, что, как считал Игнатьев, нельзя было вести и речи о существенных уступках для христиан, в том числе и об автономии Болгарии. «Порта если бы и желала нам уступить, не в состоянии преодолеть анархию и привести в исполнение обещанное», – добавлял Игнатьев в том же письме.

18 октября посол предложил султану текст перемирия, который был принят с небольшими изменениями. Перемирие заключалось на шесть недель с возможным продлением до 3,5 месяцев. В литературе можно встретить утверждение о том, что Игнатьев предъявил Порте ультиматум. Сам он уточнил в своих записках, что ультиматум был получен в Константинополе только в ночь на 19 октября, когда перемирие уже было заключено. Горчаков послал его, узнавши из письма графини А. Д. Блудовой об отчаянном положении русских добровольцев, которые воевали в Сербии под командованием М. Г. Черняева[514]. Однако надо отметить, что предложение о перемирии Игнатьев произнес так громко и резко, что, как он сам пишет, «султан трясся всем телом… два дня не спал и трусил свидания со мною»[515]. Так что турки вполне могли принять речь посла за ультиматум. Игнатьев хотел воспользоваться произведенным впечатлением и предъявить Порте другой ультиматум с требованием автономии Болгарии, Боснии и Герцеговины, но Горчаков решил отложить этот вопрос до конференции послов.

Известие о заключении перемирия с Сербией вызвало бурю возмущения в турецкой столице. Уверенные в том, что Европа не позволит России остановить движение турецкой армии к Белграду, турки негодовали и порицали султана. Устраивались манифестации на улицах, а также балаганные представления, где высмеивался Игнатьев, якобы стремившийся захватить проливы. Мусульманское духовенство в мечетях требовало продолжения наступления на Белград, призывая к газавату (священной войне) против России. Турецкая пресса также призывала к войне. Распространялись нелепые слухи об истреблении на Кавказе черкесских аулов и т. п.[516]

В такой обстановке открылась конференция послов в Константинополе. Она продолжалась с 11 (23) декабря 1876 г. до 8 (20) января 1877 г. Россию представлял Игнатьев, Англию – министр по делам колоний Р. Солсбери и посол Г. Эллиот, Францию – Ж. Бургоэн и Ж.-Б. Шодорди, Австро-Венгрию – Ф. Зичи и Г. Каличе, Германию – К. Вертер и Италию – Л. Корти. Турецкими делегатами были министр иностранных дел Савфет-паша и турецкий посол в Берлине Эдхем-паша. Состоялось девять официальных заседаний делегатов, проводившихся в Пере в здании российского посольства. Но решения вырабатывались на предварительных совещаниях, проходивших без участия турок.

Игнатьев начал готовиться к конференции заранее. Еще в октябре он просил консулов представить ему данные о положении христиан, особое внимание при этом обратив на состояние общественной безопасности, правосудия и налоговой системы в христианских провинциях. От Н. Герова он потребовал данные о численности христиан в Филиппопольском и Софийском санджаках, предвидя, что на конференции будет обсуждаться вопрос о границах Болгарии. Много ценных сведений послу передал Юджин Скайлер, секретарь американской миссии, расследовавший турецкие зверства в Болгарии. Скайлер и американский журналист Макгахан публиковали в европейской и американской прессе статьи о болгарских ужасах, основанные в значительной степени на данных, полученных от русских консулов. Сам посол накануне конференции поместил в издаваемой в Бельгии при поддержке российского МИД газете «Lе Nоrd» записку о положении в Болгарии. Все это имело целью воздействовать на общественное мнение Европы, и без того возмущенное репрессиями, и на делегатов.

Игнатьев справедливо полагал, что вопрос о Болгарии будет на конференции основным. Согласившись с австрийскими претензиями на Боснию и Герцеговину, Петербург рассматривал теперь Болгарию как основной оплот своего политического влияния на Балканах, тем более что в это время усиливалась проавстрийская ориентация Сербии.

Предварительно Игнатьев подготовил два варианта будущего устройства Болгарии – проект-«максимум», который написали по его просьбе русский консул в Адрианополе А. Н. Церетелев и Ю. Скайлер, и проект-«минимум», автором которого был он сам. Проект-«максимум» предусматривал административную автономию в Болгарии с христианским губернатором, избираемым на пять лет, введение местного самоуправления, отмену десятины и распределение налогов самим населением, образование местной милиции с участием христиан, употребление национального языка в судах и в органах управления. Турецкие войска могли размещаться только в крепостях. Проект-«минимум», подготовленный на случай сопротивления английских делегатов, предполагал разделение Болгарии на две автономные провинции под управлением христианских губернаторов. Оба проекта учитывали пожелания болгарского населения, содержащиеся в поданных в адрес конференции многочисленных записках и обращениях[517].

18 ноября 1876 г. Гирс в письме к Игнатьеву выразил поддержку проекта-«максимум» и надежду на то, что послу удастся склонить своего главного противника – Солсбери – принять его[518].

В предварительных беседах с Солсбери Игнатьеву удалось убедить министра в эффективности предлагаемых им мер. Солсбери, ознакомленный послом с истинным положением христианского населения в Османской империи, отрешился от своего предубеждения против российской политики и признал необходимость кардинальных перемен в провинциях. Как писал Игнатьев Горчакову, возражения министра касались в основном создания единой Болгарии. Он предлагал разделение ее на две провинции с христианскими губернаторами во главе, избранными во второстепенных государствах Европы. Солсбери возражал против временной иностранной оккупации Болгарии с целью гарантии проведения реформ. «На лорда Солсбери, – писал Игнатьев, – произвело очень сильное впечатление мое изложение, доказавшее невозможность оказать хоть какое-нибудь доверие турецким властям. Он просил меня оставить ему копию[519], которую рассчитывал послать в Лондон, признаваясь с волнением, что ни один английский министр не мог бы остаться бесчувственным перед доводами этого документа. Что же касается его самого, то он признает, что мы поддерживаем правое дело»[520].

Игнатьев, проявив гибкость, не стал настаивать на плане-«максимум» и тут же представил британскому министру свой план-«минимум», с которым Солсбери и согласился. Не вызвали у него особых возражений предложения Игнатьева об «исправлении» границ Сербии и Черногории, а также о предоставлении местной автономии Боснии и Герцеговине.

Солсбери и Игнатьев произвели друг на друга хорошее впечатление. В письме к родителям от 25 ноября 1876 г. Игнатьев отмечал: «Солсбери произвел на меня самое приятное впечатление. Он умный, дельный, энергичный и образованный человек. Эллиот силится его натравить на меня. Судя по словам Солсбери послам, я тоже произвел на него благоприятное впечатление. Он представлял меня в совершенно ином свете, как ему представили в Лондоне»[521].

Успешные переговоры с Солсбери удостоились «высочайшего одобрения» действий Игнатьева, сообщал ему Гирс.

По просьбе последнего посол в переговорах с английским министром затронул и среднеазиатскую тему. Наступление русских в Средней Азии чрезвычайно раздражало Англию. России же было важно успокоить ее в преддверии возможной войны с Турцией. Игнатьев сумел сделать это самым блестящим образом (тем более что военные действия в Средней Азии были действительно временно приостановлены). «Ваши переговоры с Солсбери по среднеазиатскому вопросу, – писал послу Гирс, – верх совершенства. Это все здесь сознают, и я горжусь тем, что возымел мысль поручить вам это важное для нас дело. Если Солсбери сохранит свой портфель, то оно может принять отличный оборот»[522].

На первом заседании конференции, которое открыл Савфет-паша, турецкие делегаты возражали против проведения широких реформ в провинциях и оповестили о принятии в Турции конституции, которая предоставляла политические права всем подданным Порты. Но это не произвело особого впечатления на делегатов, хорошо понимавших цену этой конституции. На втором заседании Шодорди зачитал согласованный заранее послами проект реформ, предлагаемый конференцией. Характерно, что австрийские представители не выступали против автономии Боснии и Герцеговины, хотя между Петербургом и Веной был уже решен вопрос об оккупации провинций Австро-Венгрией в случае успешной русско-турецкой войны. Как писал С. С. Татищев, они «только приличия ради не противодействовали проекту, бывшему плодом полного подчинения Солсбери дипломатическому превосходству Игнатьева»[523]. Игнатьев же ничего не знал о ведущихся переговорах по заключению русско-австрийской конвенции, подписанной в Будапеште 3 (15) января 1877 г. Со стороны канцлера это был, конечно, предательский акт по отношению к послу. Горчаков боялся, что, узнав о согласии Петербурга на передачу Боснии и Герцеговины под австрийскую оккупацию, Игнатьев может поднять общественное мнение и сорвать подписание конвенции, обеспечивающей нейтралитет Вены в русско-турецкой войне.

Все делегаты единодушно приняли проект предложенных реформ, включавший территориальные приращения к Сербии и Черногории, автономию Болгарии (разделенной на Восточную и Западную провинции), Боснии и Герцеговины и контроль международной комиссии за проведением реформ. Территория болгарских провинций простиралась от Черного моря до Эгейского и Родопских гор, то есть включала области и со смешанным населением. Реакция турок, привыкших к противостоянию держав в Восточном вопросе, выразилась в восклицании Савфет-паши: «Европа сошла с ума!» Игнатьев свидетельствовал в своих записках: «Солсбери подписался под требованием обширной Болгарии, простирающейся до Родопских гор и Эгейского моря, вместе с русским послом и громил турок всеми силами своего красноречия и негодования за непринятие этого предложения, отвергая от имени всех европейских представителей с негодованием турецкие предложения ограничить Болгарию Балканами, оставив в турецком управлении Южную Болгарию, где именно и происходили кровопролития, возбудившие английское общественное мнение»[524]. Однако посол рано торжествовал. Он был уверен, что Порту заставят принять предложения конференции, и тогда войны удастся избежать. Но Порта твердо отвергла все требования. За ее спиной стоял английский премьер Б. Дизраэли, а действия умеренной группировки в английском правительстве в лице Э. Дерби и Р. Солсбери потерпели неудачу. По возвращении Солсбери в Лондон против него была инспирирована мощная пропагандистская кампания, что побудило его изменить свою позицию и принять план Дизраэли по проведению на Балканах лишь незначительных реформ[525].

Тем не менее решения Константинопольской конференции знаменовали значительный успех Игнатьева. Впервые ему удалось добиться единогласия в стане европейских дипломатов. Решение по Болгарии было важно и в международно-правовом плане, ибо впервые она была признана Европой автономным государством и обозначены ее границы, хотя бы приблизительно.

Игнатьев пытался спасти ситуацию, предлагая реализовать решения конференции с помощью непосредственного русско-турецкого соглашения. Но Горчаков осознавал бесперспективность этого и хотел действовать в согласии с «европейским концертом». Русская дипломатия в последний раз попыталась организовать демарш держав, направив Игнатьева в Вену, Берлин, Париж и Лондон для выработки общей позиции.

Сразу же после того как турки отвергли решения конференции, Игнатьев, как и другие послы, в знак протеста покинул турецкую столицу и отправился в Россию. Ввиду зимнего времени он не мог ехать через Одессу и решил избрать маршрут через Афины с намерением выяснить позицию Греции в отношении предстоящей русско-турецкой войны, в близком будущем которой посол не сомневался.

Болгарская диаспора в Афинах восторженно встретила посла. Перед отелем, где он остановился, постоянно устраивались приветственные демонстрации. В Афинах Игнатьев имел беседы с королем Георгом I, премьер-министром, некоторыми политическими деятелями. Настроение в греческой столице было воинственным, король заявил послу, что будет готовиться к войне с Турцией[526]. Однако Игнатьев был встревожен антиболгарской позицией греческих политических сфер. Он отметил, что в Греции преимущественно интересуются Македонией и Фракией (где был большой процент болгарского населения), нежели Эпиром, Фессалией и островами с греческим населением. Греческие лидеры прямо заявили послу, что они озабочены проболгарской политикой России. Этим обстоятельством воспользовалась Англия, усиливая свое влияние в Греции.

Прибыв в Петербург, Игнатьев стал заверять Горчакова, что война неминуема и чем скорее она начнется, тем лучше. Армия с осени стояла под ружьем, страна несла огромные расходы. Турки между тем использовали перемирие для закупки вооружения, поставляемого из Англии, Германии и США, и подготовки армии. 12 февраля 1877 г. Игнатьев подал обширную записку Александру II, где предлагал договориться о совместном выступлении против Турции с Сербией, Румынией, Черногорией и Грецией, вызвать восстания в Албании, Болгарии, Турецкой Армении, Курдистане, используя для этого своих агентов. Эти выступления предполагалось начать, как только русская армия перейдет Дунай[527]. План этот в некоторой части основывался на реальных фактах. Так, в Афинах Игнатьева посетили капетаны (предводители) из Эпира и Фессалии и заявили о своей решимости поднять восстание в случае начала войны. Однако для реализации такого масштабного плана требовалась серьезная подготовка. План Игнатьева нашел некоторое отражение в действиях русских консулов, которые поддерживали намерение капетанов поднять восстание в Южной Албании, Фессалии и Македонии[528].

Далее в записке говорилось о целях войны. Игнатьев полагал, что главной целью должно являться не столько проведение реформ в христианских провинциях, сколько разрушение Османской империи и изгнание турок из Европы. Он стремился показать в записке, что ожидать согласия с европейскими державами по Восточному вопросу вряд ли возможно. Отказ же от войны лишит Россию ее преимущества на Балканах и авторитета среди христиан, а также уронит ее престиж в Европе. Война является самым действенным средством решения Восточного вопроса, и дальнейшее ее оттягивание невозможно. Поскольку Австро-Венгрия была в глазах Игнатьева ненадежным союзником, он предлагал ориентироваться главным образом на Германию, рассчитывая, что она умерит агрессивность Вены и предоставит России заем[529]. Представляется, что Игнатьев в это время еще считал Германию «меньшим злом» для России и не видел, что Берлин стоит за спиной Вены.

В Петербурге в беседах с Д. А. Милютиным и авторитетным военным специалистом Н. Н. Обручевым Игнатьев развивал мысль о том, что главным театром войны должен быть Кавказ, а не Балканы. Боевые действия на Кавказе, полагал он, будут эффективны и предотвратят восстание горцев, которое могут спровоцировать турки. На Балканах же существуют серьезные естественные преграды (весенний разлив Дуная, трудно проходимые горные массивы), а также возможно вмешательство Австро-Венгрии и Англии. Но Милютин и Обручев выступали за то, чтобы основные военные действия велись на Балканах, где русскую армию могли поддержать славяне.

Горчаков настаивал на поездке Игнатьева в европейские столицы, сам же посол считал это напрасным переводом времени. Отъезд был назначен на 18 февраля 1877 г. Официальным предлогом поездки называлась необходимость совета с европейскими окулистами (Игнатьев действительно страдал болезнью глаз, а к концу жизни совсем ослеп). Накануне отъезда была получена телеграмма от Солсбери, который, получив нагоняй от Дизраэли за Константинопольскую конференцию, умолял не приезжать в Лондон и предлагал встретиться с Игнатьевым на материке. Император разрешил Игнатьеву не ехать в Лондон. Послу дали текст протокола, включающего требование к Порте провести принятые конференцией преобразования.

В Берлине, который Игнатьев посетил первым, его довольно благожелательно встретил Бисмарк. Германский канцлер не советовал уклоняться от войны. «Было ясно, – писал Игнатьев, – что князь Бисмарк склонялся на сторону войны, рассчитывая использовать ее последствия в интересах немецкой политики»[530]. Протокол Бисмарк нашел умеренным и обещал его подписать, а в войне придерживаться дружественного нейтралитета и добиться этого же от Вены. Бисмарк высказал Игнатьеву свое недовольство Горчаковым, припомнив последнему поддержку Франции в дни «военной тревоги» 1875 г. Игнатьев предупредил впоследствии Горчакова об отношении к нему Бисмарка, но тот не обратил на это внимания. Доверие Горчакова к германскому канцлеру и надежда на его помощь обернулись позже серьезными осложнениями для России.

В Берлине, а затем в Париже Игнатьев договорился также с итальянскими посланниками в этих столицах об одобрении протокола Италией. В начале марта он был уже в Париже. Первоначально министр иностранных дел Франции герцог Деказ заявил, что текст протокола слишком категоричен, но Игнатьеву удалось привлечь на свою сторону оппозиционных лидеров (Тьер и других) и прессу. Протокол был одобрен.

Самое трудное ожидало Игнатьева в Лондоне. Англичане ставили условием подписания протокола демобилизацию русской и турецкой армий. Несмотря на просьбу Солсбери не посещать Лондон, Игнатьев все же решил туда поехать. Большую роль в принятии этого решения сыграла леди Солсбери, которая еще в Константинополе подружилась с Е. Л. Игнатьевой и сочувствовала ее взглядам. Чета Солсбери пригласила Игнатьевых (посол ехал с женой) в свое поместье Гатфилд. Таким образом, визит Игнатьева в Англию имел как бы неофициальный характер. Тем не менее он пару дней пробыл и в Лондоне, где встречался с королевой Викторией, премьером Дизраэли, министром иностранных дел Дерби, а также с представителями либеральной оппозиции. Многие деятели приезжали для свидания с Игнатьевым в Гатфилд: всех привлекала личность «всесильного москов-паши», демонизированная английской прессой.

Игнатьеву удалось выяснить взгляды консервативных верхов Англии на войну. Ему было прямо заявлено, хотя и в частном разговоре, что если русская армия приблизится к Константинополю, Англия займет острова в Эгейском море. Негласным образом он также узнал, что Лондон намеревался ввести флот в Дарданеллы[531]. В результате бесед Игнатьев сделал вывод, что 2/3 английского общества сочувствуют туркам. В разговорах с Солсбери посол затронул и среднеазиатские проблемы. Английский министр согласился с установлением в будущем границы между российскими и английскими владениями по Гиндукшу, но возражал против возможного присоединения к России Кашгара и Мерва.

Еще до приезда Игнатьева российский посол в Лондоне П. А. Шувалов согласовал с Дерби текст протокола таким образом, что из него были изъяты даже намеки на гарантии реформ, поставив Горчакова и Игнатьева перед фактом. Шувалову удалось добиться от Горчакова согласия на измененный текст протокола. Попытки Игнатьева убедить Дерби снять вопрос о демобилизации армий не имели успеха.

Из Лондона Игнатьев через Париж проехал в Вену, где Андраши повторил ему английское требование о демобилизации армий. В Вене был одобрен уже скорректированный в Лондоне текст протокола. Окончательный текст протокола был подписан в Лондоне 19 (31) марта 1877 г. Дерби, Шуваловым и послами Германии, Франции, Австро-Венгрии и Италии в британской столице. Протокол заявлял о желательности введения реформ в христианских провинциях Турции, рекомендованных конференцией. Это абстрактное пожелание не подкреплялось никакими гарантиями. В случае отказа Порты принять рекомендацию державы оставляли за собой право «совместно рассудить о тех мерах, которые они признают наиболее действительными для обеспечения благосостояния христианского населения и выгод всеобщего мира»[532]. К протоколу были приложены две декларации – Дерби и Шувалова – по вопросу разоружения России и Турции. В русской декларации Порте предлагалось после заключения мира с Черногорией (с которой война продолжалась с 1876 г.) прислать в Петербург представителя для переговоров о разоружении. В английской декларации резко заявлялось требование о совместном разоружении обеих стран. Как считал Игнатьев, и был прав, Лондонский протокол не имел характера международного акта, вытекавшего из всех предыдущих дипломатических договоренностей, а декларации о разоружении окончательно лишили его практического значения, чем турки не преминули воспользоваться[533].

Порта, как и следовало ожидать, отвергла протокол, посчитав его вмешательством в свои внутренние дела. Попытки российской дипломатии мирным путем урегулировать Восточный вопрос окончились неудачей. Россия перешла к активным действиям.

12 апреля 1877 г. Игнатьев присутствовал в Кишиневе во время чтения манифеста об объявлении Россией войны Турции.

Глава 10

Освобождение Болгарии и Сан-Стефанский договор

Официально объявленной целью русско-турецкой войны являлось освобождение балканских народов и создание национальных государств на месте провинций Османской империи. Россия не имела планов территориальных захватов на Балканах. Однако она рассчитывала с помощью победоносной войны упрочить там свое идейное и политическое влияние. Ведущими задачами войны являлись освобождение Болгарии и предоставление независимости Сербии, Черногории и Румынии. Россия рассчитывала также вернуть Южную Бессарабию, отторгнутую от нее в 1856 г.

Русское общество в подавляющем большинстве приветствовало объявление войны, многие шли добровольцами. Почти в каждой губернии формировались добровольные санитарные отряды, устраивались лазареты и госпитали. Рекой хлынули пожертвования от населения на санитарные нужды армии, составившие к концу войны до 14 млн. руб. Все были уверены в победе.

Однако Россия плохо была подготовлена к войне. Не были закончены военная реформа и перевооружение армии, не хватало квалифицированных командных кадров, высшие командные должности замещались, как правило, близкими к двору лицами, не имевшими необходимого военного опыта и специальной подготовки.

Европейская печать обвинила Россию в намерении захватить Балканы и занять проливы. Особенно неистовствовала английская пресса. В конце апреля 1877 г. английский министр иностранных дел Э. Дерби направил русскому послу в Лондоне П. А. Шувалову ноту, где требовал заверений о нераспространении военных действий на проливы, Суэц, Египет и Персидский залив. Шувалов прибыл в Петербург и уговорил канцлера пойти на компромисс с Лондоном. Шувалов был сторонником «малой войны» и считал необходимым ограничить военные операции территорией к северу от Балкан и заключить мир с Турцией на условиях предоставления автономии только Северной Болгарии. В этом духе 18 мая 1877 г. Горчаков направил в Лондон инструкцию Шувалову, где давалось понять, что при условии соблюдения Англией нейтралитета ее интересы будут учтены. В инструкции предлагалось в случае, если турки запросят мира до перехода русской армии Балкан, предоставить автономию Северной Болгарии, а в Южной – ввести «регулярную» администрацию. Что касается Сербии, Черногории и Румынии, то об их независимости не упоминалось. Таким образом, Горчаков хотел успокоить Англию и как можно быстрее завершить войну. Впрочем, в скором разгроме турок мало кто сомневался. Стратегический план войны, разработанный генералом Н. Н. Обручевым, предусматривал быстрый поход на Константинополь, на серьезное сопротивление турок никто не рассчитывал.

Игнатьев тоже полагал, что, перейдя Дунай, русская армия должна двинуть кавалерию и передовые войска за Балканы и, не давая туркам опомниться и подтянуть военные части из Герцеговины и Албании, овладеть Казанлыком, Адрианополем и Константинополем прежде, чем английская эскадра войдет в Босфор[534].

Вернувшись из Кишинева, где он встретил объявление войны, в Петербург, Игнатьев уже 8 мая узнал о своем назначении в свиту императора и получил приказ следовать в Плоешти (Румыния), где находилась Главная квартира (ставка) Дунайской армии с главнокомандующим, братом царя Николаем Николаевичем (старшим). Туда же вскоре прибыл и император. Была создана Императорская Главная квартира, куда и причислили Игнатьева. Предполагалось, что после перехода русскими войсками Дуная турки запросят мира, и Игнатьев как дипломат должен заняться мирными переговорами. Сам он, правда, считал, что турки обратятся с просьбами о мире только после взятия Адрианополя, и оказался прав.

В истории русско-турецкой войны, неплохо изученной, есть еще немало белых пятен. Одним из них является деятельность Императорской Главной квартиры. Она была создана для обслуживания царя в период его пребывания в Дунайской армии – с 25 мая по 3 декабря 1877 г. и существовала параллельно с Главной квартирой действующей армии. По своему положению Императорская Главная квартира не должна была вмешиваться в руководство военными действиями, так как царь не являлся главнокомандующим и вообще заявил, что он отправляется в армию «братом милосердия» и, «отклоняя от себя какое-либо начальствование над армией, желал лишь разделить ее труды и лишения, печали и радости»[535].

Задача Императорской Главной квартиры заключалась в обслуживании императора – информационном, бытовом, организации его связи с армией, Петербургом, с иностранными монархами, в составлении разного рода документов, организации охраны первого лица империи. Что заставило Александра II, уже почти 60-летнего человека, отправиться на войну и более полугода находиться в армии в тяжелых полевых условиях, испытать все трудности военного быта, пережить тяжелую болезнь? На наш взгляд, было несколько причин. Прежде всего император, конечно, не ожидавший, что война затянется, хотел быть вместе с армией. Он считал, что его присутствие придаст армии моральную поддержку, и даже после тяжелых поражений и болезни отказался уехать в Петербург, несмотря на то что его окружение не раз настаивало на этом. Сознавая, что его отъезд – в интересах дела, он не мог заставить себя уехать и покинуть армию после страшного поражения под Плевной и «Шипкинского сидения».

Второй причиной, на наш взгляд, было желание быть рядом со своими сыновьями. Четыре сына Александра II были в армии: наследник Александр Александрович командовал Рущукским отрядом, там же находились Сергей и Владимир, Алексей, моряк, воевал в составе Дунайской флотилии. Кроме них в армии находились племянники царя: трое герцогов Лейхтенбергских (один из них был убит), герцоги Ольденбургские, великий князь Николай Николаевич (младший). Сыграл роль и пример дяди Александра II – прусского короля Вильгельма I и кронпринца Фридриха, воевавших во время франко-прусской войны в прусской армии.

Вместе с большой и малой свитой, личной прислугой (только у царя было шесть личных слуг), хозяйственными служителями и т. д. в квартире набиралось несколько сотен человек, включая 300 казаков конвоя. Обоз состоял из 300 повозок, и все это «хозяйство» в течение войны постоянно передвигалось вслед за армией, находясь, правда, на почтительном расстоянии от мест боевых действий.

Пребывая в Главной квартире, Игнатьев не имел особых возможностей участвовать в боях и редко даже наблюдал последние. Но он был хорошо информирован обо всем, что происходило на полях сражений, пользуясь официальными известиями и рассказами приезжавших в Главную квартиру участников боев и военных корреспондентов. В своих письмах к жене он подробно описывал жизнь Ставки, и его наблюдения помогают понять причины тех просчетов и неудач, которые терпела русская армия. Прежде всего Игнатьев отмечал безынициативность и бездействие Императорской Главной квартиры. Большинство свитских были, по его отзыву, тунеядцами и бездельниками, ничего не понимавшими в военном деле и зачисленными в свиту с целью получения наград и отличий. Главным их занятием было дежурство при царе и сопровождение его при поездках, прогулках и других подобного рода мероприятиях. Самому Игнатьеву также приходилось дежурить, и это всегда его тяготило, так как Александр II, не сознавая опасности, любил конные прогулки в горах практически без конвоя и легко мог стать добычей скрывавшихся там турок. Некоторых свитских держали просто за умение рассказывать анекдоты и развлекать императора.

В первую половину дня царь обычно читал телеграммы и выслушивал доклады министра двора Адлерберга, военного министра Милютина и шефа жандармов Мезенцова. После обеда и отдыха посещал госпитали или устраивал смотры проходящим частям, ежедневно бывал на церковных службах. Александр придавал большое значение этим посещениям, считая, что они поднимают боевой дух солдат. Действительно, свидетели отмечали, что перед царем даже тяжелораненые старались держаться бодро и встречали его улыбками. Сам же Александр умело скрывал, что тяготился посещениями госпиталей. Своей возлюбленной княжне Долгорукой он писал, что с трудом переносит поездки такого рода, ибо не терпит грязи, вони и крови.

Естественно, что такая «деятельность» Императорской ставки раздражала Главную квартиру действующей армии и главнокомандующего – брата царя Николая Николаевича (старшего). Обе ставки соперничали и критиковали действия друг друга. Николай Николаевич был возмущен тем, что для безопасности императора и его сыновей он должен был отвлекать из армии военные силы и действовать с осторожностью. В ответ на эти упреки Александр II писал брату с раздражением:

«Я, кажется, достаточно доказал тебе, что ни в чем не могу стеснять твои распоряжения. Но зная, что воля моя есть разделять с нашими славными войсками их труд, опасность и славу, не подобает тебе изыскивать всякие предлоги, чтобы удалить меня от театра военных действий, так как я не с тем приехал в армию, чтобы следовать в тылу с обозами и парками»[536].

В свою очередь, Императорская квартира постоянно критиковала деятельность командующего, часто справедливо. Но Александр II дал слово брату не вмешиваться в командование и занял позицию наблюдателя. Зато ему приходилось решать важные внешнеполитические вопросы.

Одним из них был вопрос о статусе будущей Болгарии. Еще в Петербурге под нажимом Горчакова и посла в Лондоне П. А. Шувалова, не хотевших обострять отношения с Англией, было принято решение о послевоенном разделе Болгарии на Северную (княжество) и Южную (административная автономная провинция Османской империи). По приезде в Плоешти на первом же военном совете в Главной квартире 30 мая Милютин, Николай Николаевич, Игнатьев, заведующий гражданской частью Черкасский потребовали от царя изменения этого решения. В Лондон была послана телеграмма о том, что Болгария будет единой и автономной[537]. После этого Горчаков заявил, что больше не желает вмешиваться во внешнеполитические дела, и ими стали ведать Игнатьев и заведующий дипломатической частью при главнокомандующем Нелидов, бывшие единомышленниками. Впоследствии именно они составили проекты мирного договора и вели переговоры о мире в Адрианополе и Сан-Стефано.

Александр II неоднократно беседовал с иностранными корреспондентами. Царь каждый вечер читал русскую и иностранную прессу и иронизировал по поводу появления в последней разных нелепых сообщений. Серьезной заботой царя было убеждать иностранных корреспондентов давать правдивую информацию, так как в европейских, особенно в английских консервативных газетах российские войска постоянно обвинялись в жестокостях в отношении турецкого населения и солдат. В действительности в занятых русскими войсками областях зачастую турецкие деревни разорялись болгарами, русские же солдаты, наоборот, защищали мирных турок. Перед началом войны войска были проинструктированы о необходимости гуманного отношения к мирному населению в соответствии с решениями Брюссельской конференции 1874 г. В августе 1877 г. в Главную квартиру даже приехала делегация английских либералов, удостоверившаяся в нелепости слухов о зверствах русской армии[538]. Таким образом, Александр II сыграл определенную положительную роль в информационной войне.

Состоя в свите императора, Игнатьев не был особенно обременен занятиями. Он дежурил при царе, вел переговоры с различными иностранными делегациями, беседовал с военными агентами иностранных держав и корреспондентами, прикомандированными к Главной квартире. У него было много свободного времени, и свои размышления и наблюдения он поверял жене, с которой находился в регулярной переписке[539]. Семья пребывала в Круподерницах, а осенью переехала в Киев. Сам Игнатьев писал позднее в воспоминаниях: «Из дипломата я преобразился в военного, состоящего в свите, без определенных занятий, кроме очередного дежурства при государе, без влияния, ответственности и значения. Единоверцы наши, западные дипломаты и славяне никак этого понять не хотели и продолжали обращаться ко мне, что ставило меня нередко в большое затруднение и в фальшивое положение»[540]. Так, в начале июля 1877 г. в Бухарест приехали представители Боснии, Герцеговины и Старой Сербии М. Любибратич и Ж. Лешевич «просить пособия для нового восстания в Южной Боснии», а также представить Александру II благодарственный адрес. Ответ было поручено составить Игнатьеву, который счел восстание несвоевременным, так как по договоренности с Австро-Венгрией Босния и Герцеговина подлежали австрийской оккупации[541].

Игнатьев встречался также с сербским князем Миланом Обреновичем и премьер-министром Й. Ристичем, которые в начале июня приехали в Плоешти. Сербы были намерены снова выступить против Турции и хотели узнать позицию России. Однако сербская армия еще не оправилась от поражения, а выступление Сербии могло обострить отношения с Веной. Милану посоветовали вступить в войну после перехода русских войск на правый берег Дуная. Игнатьев считал, что Сербия должна сделать это летом и захватом Софии и Ниша парализовать левый фланг турецкой армии. Это он высказал посланцу Милана Катарджи после перехода русскими Дуная. В письме к жене от 15 июля 1877 г. он сообщал: «Я просил Катарджи передать от меня Милану и Ристичу, что если Сербия не двинет к Софии войска через 12 – много 15 дней, то я отказываюсь от Сербии, я – неизменный ее защитник. В таком случае историческая миссия княжества более не существует. Сербия будет рано или поздно захвачена Австро-Венгрией»[542]. Сербии был выделен 1 млн руб. для завершения военного оснащения армии. Но, несмотря на совет русского командования выступить летом, Сербия оттягивала переброску войск. Белград опасался недовольства Вены. Кроме того, в июле – августе ситуация на театре военных действий изменилась: Передовой отряд И. В. Гурко, перешедший Балканы, вынужден был отступить под натиском превосходящих сил турок, а основная русская армия завязла у Плевны. Сербы выжидали результатов осады Плевны и вступили в войну только в начале декабря 1877 г., когда ее исход уже был предрешен.

Неоднократно встречался Игнатьев и с румынским князем Карлом. В начале мая Румыния объявила о своей независимости и также хотела принять участие в войне. Но Горчаков считал выступление Румынии преждевременным. Игнатьев был с этим не согласен, он доказывал, что участие в войне румынских войск окажет существенную помощь русской армии. После того как Турция подтянула в Северную Болгарию значительные силы, русское командование сочло целесообразным задействовать румынские войска. Переговоры с румынским военным представителем Й. Гикой вел Игнатьев. Он настоятельно рекомендовал Гике переход румынских войск через Дунай, чтобы обеспечить правый фланг русской армии от нападений турок и переброску русских войск к Плевне. В дальнейшем румыны приняли участие в боях у Плевны. Как писал Игнатьев жене, советуя румынам перейти Дунай, он преследовал также цель компрометировать их в глазах Австро-Венгрии. Кроме того, он опасался оставления в тылу у русских войск свежей румынской армии, «которая при изменении обстоятельств или неудаче нашей может тотчас же сделаться орудием австро-венгерской или английской политики. Доверять свой тыл подобным союзникам, как румыны, неосторожно»[543]. Как видим, Игнатьев не отрешился от недоверия, которое он всегда питал к правителям балканских государств, зачастую справедливо обвиняя их в проавстрийской ориентации.

Совершенно иное отношение было у него к болгарскому народу. В письме к жене он не раз говорил о сочувствии и помощи русским войскам со стороны болгар. Описывая оборону Шипки, он специально подчеркнул, что все снабжение пищей и водой русских солдат было осуществлено болгарским населением окрестных сел. С жизнью болгар Игнатьев познакомился достаточно хорошо, ибо Императорская Главная квартира, постоянно переезжая за армией, располагалась на длительные стоянки в болгарских селах. Болгары знали имя Игнатьева как многолетнего защитника христиан, и он везде пользовался почетом и уважением. Так, по приезде в Систов (сразу после переправы армии через Дунай) Игнатьева болгары, услышав его фамилию, бросились целовать у него руки, говоря: «Он за нас страдал 10 лет в Константинополе от турок, греков, иностранцев, ведь его голова оценена турками в 1000 ливров. Если турки узнают, что [он] в Систове ночует, непременно нападут, чтобы захватить. После царя Александра генерал Игнатьев – наш освободитель»[544].

Не раз приходилось Игнатьеву защищать болгар от несправедливых поборов армейских интендантов, отбиравших у них скот и лошадей. В то же время он нередко останавливал болгарское население, которое, движимое чувством мести, с приходом русской армии начинало разорять турецкие деревни.

Игнатьев оптимистически смотрел на будущее Болгарии, тесно соединяя ее судьбу с Россией. Он отмечал, что, по сравнению с прежними русско-турецкими войнами, болгарское население значительно активнее помогает русской армии. «Теперь иное. Откуда подъем народного духа, самосознания, убеждения в солидарности с нами, желание избавиться от турок и идти с нами? Медленная, черная работа продолжалась долго. Экзархат послужил к объединению болгар и сознанию их славянства. Тяжелая борьба, мною выдержанная из-за них с турками, европейцами и греками, приносит плоды. Если их поведут разумно, то окончательные плоды могут быть хороши»[545]. Игнатьев, конечно, преувеличивал свою роль в процессе становления национального сознания болгар. Российская дипломатия, российские консулы, обучавшиеся в России болгары, болгарская интеллигенция общими усилиями создавали в глазах народа образ России-освободительницы. Однако не подлежит сомнению, что изо всех русских посланников и послов в Турции в XIX в. Игнатьев наиболее близко принимал к сердцу нужды болгар и поддерживал национально-освободительное движение болгарского народа. Если, находясь на посольском посту в Константинополе, он имел в основном дело с болгарской диаспорой, то теперь посол получил непосредственное представление о жизни, заботах и чаяниях болгарского крестьянства в самой Болгарии. Болгары оказались тем славянским народом, который стал наиболее близок Игнатьеву, что отразилось на всей последующей его жизни и деятельности.

Одной из обязанностей Игнатьева в Императорской Главной квартире были контакты с журналистами. В общей сложности их пребывало там до 50 человек – российских и иностранных. Нередко с иностранными корреспондентами беседовал и Александр II. Царь и Игнатьев старались обратить их внимание на жестокости турок, которые не щадили православное население. После отступления Передового отряда И. В. Гурко из Южной Болгарии болгарское население оставленных русскими местностей вынуждено было перейти в Северную Болгарию, а оставшееся было буквально вырезано турками. Между тем европейская пресса, в особенности английские консервативные газеты, умалчивая об этих фактах, развернула активную кампанию против якобы имевших место жестокостей русских в отношении турецкого населения. На деле русские солдаты очень гуманно обращались с турками. Как уже говорилось, нередко турецкие деревни разоряли сами болгары, которых русские, наоборот, удерживали. Объективные корреспонденции публиковал сотрудник либеральной английской газеты «Дейли Ньюс» А. Форбс, в особенности отмечавший храбрость русских солдат, американский корреспондент Макгахан. Игнатьев сблизился с Форбсом и часто с ним беседовал. Он был в восторге от корреспонденций Форбса, о чем неоднократно сообщал жене. В письме от 14 августа Игнатьев писал о Форбсе: «Он пробыл в Шибке 12-е число с 5 час. утра до 7 час. вечера и прискакал сюда верхом, загнав лошадь до смерти. Он спешит в Бухарест, чтобы первым дать известие об отбитии нами 19 яростных атак турок. Я его водил и к государю, и к великому князю главнокомандующему. Он положительно в восторге от наших солдатиков, а равно и хвалит болгар. При нем до тысячи жителей и мальчиков габровских разносили под градом пуль воду нашим войскам и даже застрельщикам передовой цепи, а также уносили раненых с полным самоотвержением»[546].

В Императорской Главной квартире находились военные агенты Германии, Австро-Венгрии, Англии, Франции, Швеции, Дании, США, Японии, Румынии и Сербии. Особым вниманием царя пользовались союзники – немец Вердер и австриец Бертольсгейм, которые всегда приглашались к царскому столу и сидели на почетных местах. По свидетельству Игнатьева, Вердер был очень дельным человеком. Он всюду разослал своих офицеров и получал от них обстоятельные донесения и чертежи, которых не было даже у командования.

Майор Лигниц, бывший с отрядом Гурко и на Шипке, составлял такие хорошие донесения, что их с интересом читал сам царь. Вердер благожелательно относился к России, и ему Петербург обязан протестом Берлина против турецких зверств. Австрийца же Игнатьев терпеть не мог за недоброжелательность и высокомерие. Бертольсгейм не раз высказывал Игнатьеву свое недовольство в связи с вступлением в войну Сербии и Румынии, говоря, что вместо этого из России следовало вызвать дополнительно еще несколько дивизий.

Игнатьев часто беседовал с английским агентом Ф. Уэлсли. «С Веллеслеем у меня частые политические разговоры, – писал он жене, – потому что, по-видимому, ему приказано пугать нас английским вмешательством и войною с Англией». Уэлсли также злорадствовал по поводу внутренних затруднений России и намекал на близость в ней революции. В ответ Игнатьев развивал мысль о том, что война с Англией России не страшна. Организовав крейсерство своих и американских кораблей, Россия парализует связь Англии с колониями, лишив ее подвоза сырья и продовольствия. В Индии можно поднять антианглийское восстание, а против английского флота направить миноносцы и огонь береговых батарей. Тогда в самой Англии под влиянием внутренних неурядиц может произойти революция[547]. Как видим, вера в возможность победы в войне с Англией не оставляла Игнатьева, рассчитывавшего, что англичане не смогут нанести России удар на суше, и на помощь США в морской войне. Но все это было заблуждением. Однако возможно, что в спорах с Уэлсли Игнатьев просто пытался парировать наскоки англичанина, внутренне понимая несбыточность своих надежд. Конечно, Игнатьев сознавал, что его рассуждения не произведут впечатления на Уэлсли. Он считал, что глубокому проникновению идеи об опасности англо-русской войны для Англии должен содействовать посол в Лондоне Шувалов, но «шевельнет ли он пальчиком там, где не замешан его личный интерес?»

Возможность войны с Англией была весьма реальной. Лондон заявил, что если русско-турецкая война затянется, то Англия выступит на стороне турок. Российское правительство смотрело на исход войны с Англией не так оптимистически, как Игнатьев. Оно понимало, что Лондон может создать европейскую коалицию против России, и тогда не поможет никакое крейсерство. Для крейсерской войны Россия не обладала сильным флотом. Отсталость же русского вооружения была наглядно продемонстрирована в боях на Балканах. Английское и германское оружие, которое имели турки, было намного эффективнее русского. Внутриполитическая и экономическая ситуация в России тоже не располагала к войне. В стране усиливалось оппозиционное движение. Эйфория, последовавшая за первыми военными успехами – Зимницкой переправой через Дунай, занятием Северной Болгарии и балканских перевалов, сменилась массовым недовольством, связанным с громадными людскими потерями при неудачных штурмах Плевны, неумелостью командования, эпидемиями в армии, плохим снабжением войск. План быстрого похода к Константинополю был сорван: командование прозевало переброску сильных турецких подкреплений к Плевне, где армия и застряла на четыре месяца.

Чтобы быстрее завершить войну, русская армия сразу же после падения Плевны не осталась на зимних квартирах в Северной Болгарии, а в тяжелейших условиях совершила переход через непроходимые зимой балканские перевалы и вышла в Южную Болгарию, совершив быстрый марш-бросок к Константинополю. Но это было позднее, а пока Игнатьев, пребывавший в Главной квартире, с отчаянием наблюдал за тяжелым положением, сложившимся на Балканском театре военных действий. Прямого участия в боях он не принимал. Мелькнувшая было идея поручить ему командование корпусом была отвергнута, ибо он не имел соответствующей военной практики. Но как человеку, получившему в свое время неплохое военное образование, ему были видны просчеты командования, нелепые военные решения, принимавшиеся штабом, бесполезная трата людских резервов, недостаточность вооружения и его устарелость, плохая организация военно-медицинской службы. Он сетовал на пассивность командования и даже на присутствие в армии государя и других лиц императорской фамилии (в армии, как уже говорилось, воевали наследник и три других сына императора, а также герцоги Лейхтенбергские и Ольденбургские). Это сковывало действия командующего, который был вечно озабочен, как бы чего не случилось с императором и великими князьями.

Кипучая, жаждавшая деятельности натура Игнатьева не могла примириться с невостребованностью. По силе своих возможностей он пытался как-то изменить существующее положение, излагал свои соображения Александру II, главнокомандующему, Милютину и другим, но его советы выслушивались и, за редкими исключениями, не выполнялись. Отводил душу Игнатьев в письмах к жене, глубоко ему преданной и разделявшей его взгляды. День ото дня письма принимали все более критический и пессимистический характер. Игнатьев опасался поэтому посылать их почтой и отправлял фельдъегерской связью. Он все больше и больше тосковал по родным и по дому, интересовался успехами детей. Дети по его просьбе часто писали ему о своих занятиях. Игнатьев требовал, чтобы письма были на русском, немецком и французском языках, и пенял за ошибки. Интересовался он и хозяйственными делами, давая распоряжения жене и управляющему. Частые письма из дома поддерживали его. Семья и дом всегда играли значительную роль в жизни Игнатьева. Он был нежным и заботливым сыном и братом, любящим мужем и отцом, и близкие платили ему тем же. Это помогало ему выдержать удары судьбы, переносить интриги, недоброжелательство, а подчас и клевету, на которую не скупились его политические противники.

Условия, в которых Игнатьев находился в Главной квартире, были далеки от комфорта. Житье в палатках, землянках, от чего он уже давно отвык, бесконечные переезды – все это осложняло жизнь Игнатьева. Правда, он прибыл в Главную квартиру со своим неизменным лакеем Дмитрием, в собственной коляске и с собственной палаткой. Кучер и конюх, захваченные им с собой, ухаживали за шестью лошадьми, две из которых были под седлом, а четыре тащили фургон с палаткой и вещами. Хотя наличие слуг, своих лошадей и имущества облегчало походную жизнь, но о них приходилось и много заботиться.

В конце июля 1877 г. Игнатьев, как и многие находившиеся в Болгарии офицеры, не исключая и самого царя, перенес тяжелый приступ болезни. Но еще больше подкосили здоровье его неудачные штурмы Плевны. Последний, состоявшийся 30–31 августа, проходил на его глазах. На высоком кургане свита во главе с императором наблюдала за ходом сражения.

Это был первый крупный бой, который Игнатьев видел непосредственно. Как человеку, получившему военное образование, ему с самого начала были видны просчеты командования. Плевна, расположенная в низине, была окружена холмами, на которых турки возвели сильные укрепления. Овладеть этими укреплениями, считал Игнатьев, было гораздо труднее, чем самой Плевненской крепостью. С высоты укреплений турки могли бить без промаха наступающих по открытой пологой местности русских солдат, которые даже не могли окопаться, так как саперные лопатки находились в обозе и солдатам не выдавались.

Игнатьев был возмущен также, что главнокомандующему, вместо того чтобы вырыть траншеи и постепенно подвезти к Плевненской крепости батареи, захотелось «поднести Плевно государю 30-го» (в день именин царя), и было решено взять крепость штурмом. Потерю 13 тыс. солдат Игнатьев расценивал как преступление. Он отмечал, что такие крупные потери были связаны с просчетами при подготовке к штурму. Главным, по его мнению, было отсутствие прорытых траншей и укрытий. В письме к жене от 31 августа – 2 сентября Игнатьев указывал: «Беда та, что у нас никак не хотят подходить к сильным укреплениям посредством траншей, постепенно подвигаемых вперед, чтобы сократить пространство для атакующей пехоты, а, полагаясь на неустрашимость русского солдата и следуя старой рутине, пускаются на штурм, очистив свою совесть лишнею подготовкою артиллерийским огнем, не производящим на турок, скрытых в ложементах, желаемого действия»[548]. Атакующих на открытой местности солдат турецкая артиллерия буквально косила. Возвращаясь после штурма в Главную квартиру, Игнатьев не мог сдержать слез при виде тысяч раненых, тянувшихся пешком в перевязочные пункты. Офицеров и тяжело раненных везли на немногих имевшихся подводах.

В результате неудач под Плевной Главной квартире пришлось вмешаться в военные дела и принять ряд важных решений. После 3-й Плевны на военном совете 1 сентября выявились расхождения относительно дальнейшего образа действий: командующий и его штаб были настолько деморализованы, что хотели отвести армию на зимние квартиры и начать весной новую кампанию. Но в этом случае Англия угрожала вступить в войну на стороне турок. По настоянию Милютина было решено приступить к правильной блокаде Плевны. Впоследствии царь благодарил за это Милютина, наградив его при падении крепости Георгиевским орденом 2-й степени.

Сочтя бесполезным свое пребывание в армии, Игнатьев по совету доктора С. П. Боткина, состоявшего при императоре, вернулся в Россию. Однако его отсутствие было недолгим. В середине ноября он опять был вызван в Главную квартиру, куда прибыл 24 ноября. Осада Плевны близилась к концу. 28 ноября 1877 г. турецкие войска, засевшие в Плевне, сдались. С падением Плевны военно-политическая обстановка изменилась в пользу России. Армия начала переход через Балканы в Южную Болгарию. Разработка условий предстоящего мира с Турцией, которой до этого занимался Горчаков, была поручена его политическим противникам – Милютину и Игнатьеву, выступавшим за более жесткие требования.

Проезжая через Бухарест, Игнатьев виделся с Горчаковым, который просидел там все время с начала войны, и посоветовал ему оставаться в городе решать с румынами вопрос о Южной Бессарабии. Видя, что его отстраняют от составления мирного договора, канцлер впал в апатию и «относился ко всему с полнейшим равнодушием»[549].

Сразу по приезде в Главную квартиру Игнатьев имел беседу с Александром II, предлагая ему заключить договор с Румынией, «который поставил бы ее в зависимость от нас и обеспечил бы нам сношения с Болгарией». Идея этого договора возникла у Игнатьева еще летом 1877 г., и он обсуждал ее с румынскими министрами, находившимися тогда в Главной квартире, – премьером Брэтиану, военным министром Сланичану и Гикой. Речь шла о заключении оборонительного союза между Россией, Сербией и Румынией и ряда конвенций – почтовых, торговых, телеграфных и железнодорожных. Игнатьев, ссылаясь на то, что участие Румынии и Сербии в войне может привести к утрате гарантии их существования, предусмотренной Парижским договором 1856 г., считал необходимым крепче привязать их к России. «Для нас дело чести и прозорливости привязать к себе княжества, – писал он жене, – чтобы они не попали в чужие руки и бесповоротно вошли в нашу колею. Иначе разрешение Восточного вопроса будет для нас вредно, и Болгария для нас будет недосягаема материально, ибо между нею и нами камнем вошла Румыния»[550].

Таким образом, Игнатьев уже тогда предусматривал устройство такого порядка на Балканах, который ограждал бы балканские государства от влияния Австро-Венгрии и других европейских стран. По мнению Игнатьева, румыны и сербы отнеслись к его плану положительно. Но в действительности это было не так. Оба княжества отнюдь не собирались тесно связывать свою судьбу с Россией и тяготели к Западу.

Сразу же после падения Плевны Игнатьев по просьбе великого князя Николая Николаевича (старшего) составил «Наброски условий мира», которые были представлены императору и 1 декабря обсуждены на совещании в присутствии царя, Милютина, Обручева, Игнатьева, статс-секретаря А. Ф. Гамбургера и Нелидова. Затем «Наброски» были посланы в Бухарест Горчакову, а 8–10 декабря Игнатьев уже в Киеве написал первоначальный текст проекта договора.

Несколько ранее другой краткий проект договора был разработан по поручению Милютина Нелидовым, который во время войны заведовал дипломатической канцелярией при главнокомандующем. Проекты Нелидова и Игнатьева мало чем отличались друг от друга. Оба они предусматривали независимость Румынии, Сербии и Черногории, создание автономного Болгарского княжества в границах, предусмотренных Константинопольской конференцией, предоставление административной автономии Боснии и Герцеговине, территориальные приращения к Сербии и Черногории. Правда, Игнатьев рассматривал два варианта статуса Болгарии – независимое и автономное княжество, но считал наиболее реальным осуществление принципа политической автономии[551]. Проекты предусматривали двухлетнее пребывание русских войск в освобожденной Болгарии для создания там гражданского управления, а также выплату Турцией России денежной контрибуции.

Свой проект Игнатьев составлял с учетом многочисленных обращений и пожеланий, поданных ему представителями различных кругов болгарского населения.

Проекты Игнатьева и Нелидова шли значительно дальше постановлений Константинопольской конференции и первоначальных планов Горчакова, предусматривавших административную автономию двух болгарских провинций и ничего не говоривших о независимости балканских княжеств. Более того, Игнатьев и Нелидов отчетливо проводили мысль о том, что балканские государства должны обладать не только политической, но и экономической независимостью, что давало бы им возможность противостоять экспансии со стороны Австро-Венгрии и других стран Запада. В состав территории княжеств включались поэтому важные в экономическом и торговом отношении центры, порты, пути сообщения, плодородные земли. Это предоставляло балканским странам необходимые условия для достижения подлинной независимости.

Так, Игнатьев включил в состав Черногории плодородные земли с городами Никшич, Невесинье, Подгорица, порты Котор и Бар. Между Сербией и Черногорией намечалась общая граница по р. Дрин.

В беседе с Александром II Игнатьев затронул вопрос о проливах, считая, что они должны быть закрыты для иностранных флотов и открыты для выхода в Средиземное море русского военного флота. В свой проект мирного договора он включил статью о проливах, которая запрещала в военное время ввод в Черное море судов нечерноморских государств[552]. «Черное море будет объявлено открытым в мирное время и закрыто при возникновении войны между европейскими государствами для всех судов государств, не имеющих владений на берегах Черного моря», – разъяснял впоследствии свою позицию посол[553]. Эта точка зрения разделялась и Милютиным. Однако в окончательный текст проекта договора статья о проливах в формулировке Игнатьева не вошла. Опасаясь протеста европейских стран, Александр II и Горчаков решили передать вопрос о проливах на рассмотрение европейского конгресса, который оставил существовавший режим.

В начале декабря Александр II покинул Болгарию. Вскоре Игнатьев был вызван из Киева в Петербург, и 5 января 1878 г. текст договора обсуждался на совещании у императора и был одобрен. Даже Горчаков нашел все требования умеренными.

Тем временем русские войска продолжали стремительно продвигаться к Константинополю. Турецкие уполномоченные прибыли в Главную квартиру армии, находившуюся в Адрианополе, с предложением о перемирии. Игнатьев считал, что перемирие заключать рано, что надо занять как можно больше турецкой территории, чтобы потом диктовать выгодные условия. Он предлагал занять Галлиполи и Булаирские укрепленные линии, а затем и Константинополь, а потом говорить о перемирии. Но Горчаков ссылался на данное в начале войны обещание Англии не занимать Галлиполи. Александр II поддержал своего министра, а Игнатьеву предписал ехать в Бухарест и урегулировать там вопрос с румынами о присоединении к России Южной Бессарабии, а затем в Адрианополь для проведения мирных переговоров с турками.

Во время свидания с румынскими министрами в Бухаресте Игнатьеву пришлось выдержать жаркие баталии. Румыны протестовали против возвращения Южной Бессарабии, хотя взамен им предложили Добруджу с широкой приморской полосой. Однако Игнатьеву удалось преодолеть их возражения, намекнув, что можно найти более покладистых министров.

В Адрианополь он прибыл только 27 января, когда 19 января было уже заключено перемирие. Опоздание Игнатьева было связано в том числе с тем, что пришлось пешком в тяжелейших условиях перейти балканские перевалы, так как проехать через снежные заносы в коляске было невозможно.

В основу перемирия легли условия, разработанные Нелидовым еще в начале ноября 1877 г. и сообщенные царем германскому и австрийскому императорам. Безвыходное положение турок вынудило их согласиться на условия, по которым Сербии, Черногории и Румынии предоставлялась независимость, создавалась единая автономная Болгария, Южная Бессарабия возвращалась России, в христианских провинциях Османской империи проводились широкие реформы. Турки, однако, не считали условия перемирия окончательными, надеясь с помощью западных держав добиться их пересмотра.

Узнав об условиях перемирия, Вильгельм I и Франц Иосиф выразили свое недовольство. Особенно неистовствовал Андраши. Он ссылался на Рейхштадтское соглашение и Будапештскую конвенцию, по которым исключалось создание на Балканах большого славянского государства (таковым он считал Болгарию), а Босния и Герцеговина отдавались под австрийскую оккупацию. Андраши потребовал созыва конференции держав для обсуждения вопросов, имевших общее европейское значение. Его поддержала и Англия, недовольная присоединением к России Южной Бессарабии, созданием единой Болгарии и большим сроком ее оккупации русскими войсками. Петербург вынужден был согласиться на созыв европейского конгресса, а мирный договор с Турцией считать прелиминарным.

Переговоры о заключении мирного договора начались в Адрианополе 31 января 1878 г. С русской стороны в них участвовали Игнатьев и Нелидов, с турецкой – Савфет-паша и советник Саадулах-бей. Горчаков торопил Игнатьева с заключением договора, опасаясь, что турки, оправившись от шока, вызванного быстрым продвижением русской армии к Константинополю, войдут в контакт с западными державами. Направляя Игнатьеву инструкцию по ведению переговоров, канцлер подчеркивал, что ввиду опасности сближения Англии и Австро-Венгрии и их откровенно враждебной позиции «трудно полностью придерживаться программы, которую вы наметили для предварительного мира»[554]. Поэтому он рекомендовал не настаивать на требованиях, затрагивавших европейские интересы, но в отношении Болгарии занять твердую позицию: она должна быть автономной.

Ускорить переговоры требовал и главнокомандующий, желавший сделать императору подарок и заключить мир не позднее 19 февраля – дня освобождения крестьян, подчеркнув этим двойную освободительную миссию царя. Однако мирные переговоры шли непросто. Уже в одном из первых донесений канцлеру от 3 февраля 1878 г. Игнатьев писал о возникших трудностях: демаркационная линия, намеченная перемирием, оставляла за турками крепости Шумлу и Варну и всю юго-западную часть Болгарии. Появление английского флота в Мраморном море делало турок несговорчивыми, как и согласие России на созыв европейского конгресса. Турецкие уполномоченные были неуступчивы, а в случае давления на них могли прервать переговоры[555].

Подробно ход переговоров изложен Игнатьевым в его воспоминаниях «Сан-Стефано», опубликованных в 1916 г. Из них видно, какими средствами он добивался принятия русских условий. Пользуясь своими давними дружескими отношениями с Савфет-пашой, он взывал к его патриотическим чувствам, заявляя, что договор принесет Турции спокойствие и отдых, что Россия и Турция могут стать добрыми друзьями и т. п. Савфет, больной старик, поддавался уговорам Игнатьева и постепенно принимал условия. Хитрый дипломат, Игнатьев начал с наиболее приемлемых для турок условий, переходя затем к более тяжелым. Каждый пункт, по которому было достигнуто соглашение, он требовал визировать, чтобы связать турок. Он писал Горчакову в одном из своих донесений: «Я считаю, что мы должны постараться связать Порту как можно сильнее, чтобы она не могла отказаться от своих обязательств по отношению к нам на предстоящей европейской конференции, как старается это делать сейчас, стремясь освободиться от условий мира, принятых ею 19 января. Если наши усилия увенчаются успехом, будущая конференция будет поставлена перед свершившимся фактом, с которым будут считаться некоторые враждебно настроенные по отношению к нам кабинеты»[556].

Игнатьев ошибался. Главными игроками на международной арене являлись европейские державы, и никакие двусторонние договоренности России и Турции они не собирались принимать, если это было не в их интересах. Кроме того, круг «европейски значимых проблем» был расширен ими до такой степени, что в него вошло подавляющее количество пунктов прелиминарного договора, чего никак не ожидала русская сторона.

Чтобы предупредить занятие русскими войсками Константинополя, Англия ввела эскадру в Мраморное море.

Русские войска тогда продвинулись к турецкой столице и по согласованию с турками заняли местечко Сан-Стефано. Туда же переехала Главная квартира, и там 13 февраля продолжились мирные переговоры.

Турецкие уполномоченные затягивали переговоры, требуя времени для консультаций чуть ли не по каждому пункту. Тогда Игнатьев, находясь вблизи от турецкой столицы, через своих старых сотрудников и агентов постарался выяснить настроения в правящих кругах Турции, а также состояние ее армии. В военном отношении последняя была уже бессильной, в политическом – в Константинополе царил разброд, часть правящих кругов, настроенная антианглийски, выступала за принятие русских условий мира и даже не возражала против ввода русских войск в столицу[557]. Все это существенно помогло Игнатьеву в переговорах. При сопротивлении турецких делегатов он не раз прерывал переговоры и угрожал возобновлением военных действий, после чего требования принимались. Так, Игнатьеву удалось настоять на принятии статьи о создании Большой Болгарии с включением в нее Македонии (кроме Салоник, которые оставались в составе Османской империи). Первоначально турецкие делегаты требовали именовать Болгарию провинцией, а не княжеством, таким образом был бы полностью изменен характер автономии. Игнатьев решительно отклонил это требование. Савфет-паша не соглашался на изменение границ Черногории и предоставление ей выхода к морю. Чтобы не затягивать переговоры, решено было пограничные вопросы урегулировать позднее с помощью специальной делимитационной комиссии.

Сильное сопротивление встретил Игнатьев при обсуждении вопроса о границах Сербии. Турецкие уполномоченные возражали против территориальных уступок в ее пользу, в особенности против передачи ей Новипазарского санджака и ряда крепостей, ссылаясь на то, что Босния и Герцеговина таким образом будут отрезаны от османских владений. Турки были также категорически против общей сербо-черногорской границы, которая установилась бы с переходом к Сербии Новипазарского санджака (Старой Сербии). Ввиду того что в этом вопросе были замешаны интересы Австро-Венгрии, Игнатьев согласился с проведением через санджак территориальной полосы шириной в 15–20 км и отдачей ее Турции для сообщения с Сараевом. Правда, полоса эта шла вдоль гор и могла быть обстреляна как сербами, так и черногорцами. Турецкие уполномоченные вынуждены были согласиться на это. Но всех предполагаемых приращений к Сербии добиться не удалось, так как турки ссылались на текст Адрианопольского перемирия, где говорилось не об увеличении сербской территории, а только об «исправлении» границ. Последнее обстоятельство вызвало недовольство Сербии и способствовало впоследствии ее сближению с Австро-Венгрией.

Большие споры шли также вокруг вопроса о размерах контрибуции. Она была определена русской стороной в 1400 млн руб. Турки согласились уплатить 300 млн руб., а остальную сумму компенсировать передачей России городов на Кавказе – Батума, Карса, Ардагана и Баязета, а на Балканах – Добруджи (которая менялась на Южную Бессарабию). Игнатьев также отказался от требования передачи России турецких броненосцев, построенных в Англии, ввиду категорического несогласия турок.

Однако трудности переговоров с турками были еще не самым тяжелым делом для Игнатьева. На него свалился груз требований самих освобождаемых балканских народов. Их территориальные претензии взаимоисключали друг друга. Сербы претендовали на часть болгарских земель, черногорцы – на герцеговинские и албанские территории, греки, которые практически не участвовали в войне, требовали освободить Эпир и Фессалию. «Пожалуй, в Адрианополе и затем в Сан-Стефано Игнатьев впервые столкнулся с тем, что позднее превратилось в кошмар европейской дипломатии, – с взаимоисключающими претензиями балканских государств, невозможностью (даже теоретически) наметить удовлетворяющее всех территориальное разграничение»[558].

Последствия заключались в том, что на Берлинском конгрессе, ревизовавшем Сан-Стефанский договор, России не удалось добиться поддержки со стороны новых государственных образований на Балканах. Некоторые предпочли покровительство других держав, предав свою освободительницу. Белград расстался с надеждами на присоединение Боснии и Герцеговины, Бухарест протестовал против возвращения России Южной Бессарабии, Греция считала чрезмерным увеличение территории Болгарии за счет македонских земель. В этом плане кажется странным утверждение автора книги об Игнатьеве болгарской журналистки К. Каневой о том, что реализация Сан-Стефанского договора исключила бы «последующие восстания, войны, смерти и страдания»[559]. Это глубокое заблуждение, свидетельствующее о слабом знании автором ситуации на Балканах.

Сан-Стефанский прелиминарный мирный договор был подписан 19 февраля (3 марта) 1878 г. Под договором стояли подписи Н. П. Игнатьева и А. И. Нелидова – с русской стороны, и Савфет-паши и Саадулах-бея – с турецкой. Построенные в Сан-Стефано для торжественного парада русские войска 6 часов простояли в ожидании подписания. Очевидец этого события В. П. Мещерский, известный журналист и издатель газеты «Гражданин», вспоминал: «В белом доме на краю предместья еще шли переговоры. Но вот раздалась команда “Смирно!”, и показалась коляска, в которой с бумагами в руках сидел сияющий Игнатьев. Он ехал и держал бумагу свою высоко, точно торжественно и словно ее возносил над тысячами героев-солдат, стоявших в строю под своими прострелянными знаменами, точно говорил: вот, ребята, плод вашего героизма и дело вашей крови». Затем было прочитано объявление мира, провозглашена вечная память погибшим. Войска с молитвой преклонили колени. Под звуки полковой музыки армия прошла церемониальным маршем мимо главнокомандующего и его свиты[560]. Русско-турецкая война закончилась. Наступила очередь дипломатии.

Заключая договор, Игнатьев уже знал о протестах Вены и Лондона и о предстоящем европейском конгрессе, где договор должен был быть пересмотрен. Он понимал, правда не до конца, наличие разрыва между своими былыми надеждами и реальностью. Позднее он писал, что ему «было очень тяжело подписать договор, именуемый прелиминарным, в сознании, что оный не соответствует тому идеалу, на осуществление которого он положил столько трудов в течение 14 лет своей жизни»[561]. Он рассчитывал, что Порта, подписав договор, не сможет отказаться от своих обязательств на европейском форуме. В донесении Горчакову от 21 февраля (5 марта) 1878 г. Игнатьев и Нелидов писали, что «если Порта хочет оставаться верной своим обязательствам, ясно, что она “официально связана” по отношению к нам. Если она будет искать другую опору, чтобы освободиться от заключенных ранее обязательств, желания и требования греков, сербов, румын и т. д. всегда предоставят нам способ дать почувствовать оттоманскому правительству, что в его интересах быть с нами, вместо того, чтобы искать поддержки в другом месте»[562]. По сути дела, Игнатьев выдвигал свою старую идею об угрозе Порте со стороны объединенных балканских народов. Но, как уже говорилось, окончательное решение принимала Европа. Балканские же государства, получившие независимость (против чего Европа не возражала), вряд ли объединились бы теперь против Турции. Главные возражения выдвигала Европа, и Порта, даже если бы она хотела, не могла настаивать на утверждении статей Сан-Стефанского договора, против которых Европа выступала. На Берлинском конгрессе, отдавшем в руки Австро-Венгрии Боснию и Герцеговину, представители Турции пытались протестовать против этого, но никто их не слушал. Если Игнатьев не рассчитывал на такое кардинальное изменение сан-стефанских решений в Берлине, то турки на это сильно уповали. Может быть, поэтому они и согласились с невыгодными для них условиями, надеясь, что многие из них будут перечеркнуты на предстоящем европейском конгрессе.

Сан-Стефанский договор существенно изменил карту Балкан. Сербия, Черногория и Румыния получили независимость и значительно расширили свои границы. Болгария, включая Македонию, становилась вассальным княжеством, связанным с Турцией лишь уплатой дани. Турецкие войска выводились с ее территории, и на два года вводилось русское гражданское управление. Князь избирался населением, его власть ограничивалась Народным собранием. В христианских провинциях Османской империи проводились реформы, предусмотренные Константинопольской конференцией (в Боснии и Герцеговине), или вводился Органический регламент (в Эпире, Фессалии и на Крите). России возвращалась Южная Бессарабия, а на Кавказе она получала города Батум, Карс, Ардаган и Баязет.

Договор, по сути дела, разделил европейские и азиатские владения Османской империи, что ослабляло политическую и экономическую власть Порты. Получившим независимость народам он открывал возможность для национального, экономического и культурного прогресса. Однако включение в Болгарию областей со значительным неболгарским населением (сербы, греки, турки) могло привести впоследствии к возникновению напряженности в ее отношениях с Сербией, Грецией и Турцией.

Заключение договора было с восторгом встречено в Болгарии и России. 3 марта болгары до сих пор отмечают как свой национальный праздник освобождения. 10 апреля главнокомандующему русской армией великому князю Николаю Николаевичу болгарская делегация передала адрес на имя Александра II, подписанный более чем 230 тыс. чел. В нем выражалась благодарность болгарского народа России за освобождение Болгарии от пятивекового османского ига. «Совершилось, и отныне тебе, государь, с твоим великим народом болгары обязаны новою жизнею, правом именоваться людьми, открыто и громко славить имя Христово; обязаны упованием стать со временем в ряд с народами цивилизованного мира, развив вполне им Богом дарованные нравственные силы; обязаны надеждой всецело воспользоваться дарами своей природы-матери и ее щедротами – ущедрить человечество. Словом, тебе, государь, болгары обязаны счастьем не только своим, но и своих отдаленнейших потомков», – говорилось в адресе[563].

Много благодарственных адресов и писем поступало от болгарского населения на имя Игнатьева. Но среди них были и просьбы включить в состав Болгарии области, остающиеся под властью Порты (Фракия, Македония, Адрианопольский вилайет), так как до их населения уже дошли вести о предстоящем пересмотре договора и сокращении территории Болгарского княжества[564]. В Государственном архиве Российской Федерации в личном фонде Игнатьева хранится толстое дело № 73, где собрано множество таких прошений, выражавших отчаяние жителей областей, не попадавших в состав Болгарии. Но Игнатьев ничего не мог сделать для них – их судьбу решала Европа.

Договор встретил активные протесты со стороны западных держав. Англия и Австро-Венгрия нашли его «неслыханным»: Европа боялась усиления России на Балканах. Относительно независимости Сербии, Румынии и Черногории державы не протестовали. У Австро-Венгрии были там уже прочные позиции, и она рассчитывала их усилить. Основные возражения касались создания Большой Болгарии, которая в Лондоне рассматривалась как будущий оплот русского влияния в регионе. Англия, кроме того, была недовольна приобретениями России на Кавказе и включением в ее состав Южной Бессарабии, а также новыми границами Сербии и Черногории. Вена, в свою очередь, была возмущена предоставлением автономии Боснии и Герцеговине, что нарушало прежние договоренности с Россией. Она также выступала против Большой Болгарии, опасаясь потерять важные в стратегическом и экономическом отношении позиции в Южной Болгарии, где проходила контролируемая австрийцами железная дорога, а также рынки в Сербии и Черногории.

Обе державы начали военные приготовления с целью оказать давление на Петербург. Учитывая состояние армии, финансовую слабость и подъем революционного движения в стране, правящие круги России не могли пойти на новую войну с европейской коалицией. Это означало бы возможный конец самодержавия. Петербург решил договориться со своими противниками порознь, тем более что Бисмарк, к которому Горчаков обратился за поддержкой, посоветовал найти общий язык с Австро-Венгрией. В Вену для переговоров решено было послать Игнатьева. 11 марта он выехал туда из Петербурга.

Кандидатура Игнатьева была выбрана неудачно. Как писал С. С. Татищев, венские политические круги были настроены против Игнатьева лично, считая его главным проводником «панславистских стремлений» на Балканах и основным инициатором создания Большой Болгарии, а также автономной Боснии и Герцеговины[565]. Игнатьеву было поручено вручить императору Францу Иосифу письмо Александра II и уладить возникшие недоразумения. Он должен был успокоить Вену, заверив ее в том, что Петербург не собирается нарушать Будапештскую конвенцию.

В разговоре с Игнатьевым Франц Иосиф и Андраши обвинили его в том, что при подписании Сан-Стефанского договора были нарушены интересы Габсбургской монархии. При этом речь шла уже не только о Болгарии и Боснии с Герцеговиной, но Андраши требовал пересмотра черногорских границ и создания Албанского княжества. Канцлер Австро-Венгрии высказал также свое возмущение тем, что его не ознакомили предварительно с новыми границами Сербии, Черногории и Болгарии, хотя Игнатьев еще в январе 1878 г. послал ему карту с проектируемыми границами. По настоянию Игнатьева Андраши отыскал эту карту в своих бумагах, сделавши вид, что он о ней забыл[566]. Вена не возражала лишь против права на передачу России Южной Бессарабии и пункта о порядке судоходства по Дунаю. Основные требования Андраши заключались в следующем:

1. Созыв европейского конгресса с целью «предохранения балканских народностей от влияния России».

2. Австрийская оккупация Боснии, Герцеговины и Новипазарского санджака.

3. Уменьшение территориальных приращений к Черногории и лишение ее выхода к морю и общей границы с Сербией.

4. Создание Болгарского княжества на территории до Балканских гор.

5. Создание автономной Македонии со столицей в Салониках.

6. Присоединение к Сербии части болгарской территории с запада.

7. Сокращение срока русского присутствия в Болгарии с двух лет до трех месяцев, а армейского контингента с 50 тыс. до 10 тыс. чел.

Эти требования отражали стремление Австро-Венгрии усилить свое влияние на Балканах и получить выход к Эгейскому морю, построив железную дорогу через Косово до Салоник. Таким образом, Вена получала полный контроль над Македонией, а Сан-Стефанский договор в значительной части оказывался перечеркнутым.

Все попытки Игнатьева оспорить требования Андраши были безрезультатными. Он добился только согласия на увеличение срока пребывания русских войск в Болгарии до 6 месяцев в количестве 20 тыс. В своих записках Игнатьев замечал: «Вся душа моя возмущалась при мысли своими руками разрушить все 15-летние труды мои и моих сотрудников, уничтожить все надежды славян и укрепить господство венского кабинета на Востоке»[567]. Он негодовал на Горчакова, который постоянно пропускал мимо ушей соображения посла по поводу экспансионистской политики Австро-Венгрии на Балканах. Так же поступал и Новиков, во всем поддерживавший Андраши. Игнатьев понимал, что Андраши задался задачей вытеснить Россию с Балкан и присвоить себе все выгоды от кровопролитной войны, в которой не участвовал ни один австро-венгерский солдат.

Во время пребывания в Вене Игнатьев выяснил, что имеется налицо общность интересов Англии и Австро-Венгрии, хотя договоренность между ними не была еще заключена.

Единственным выходом из создавшегося положения Игнатьев считал быструю реализацию Сан-Стефанского договора, вооружение болгарского народа и сосредоточение русской армии на австрийской границе. Он рассчитывал, что Вена все же не решится на войну.

По приезде в Петербург Игнатьев обрел сторонников этой идеи, главным образом среди военных. В Генштабе начали разрабатывать планы войны против Австро-Венгрии.

Как писал в записках Игнатьев, к нему явился американский посланник с предложением организовать крейсерство против английского флота в случае войны. Но Горчаков, понимавший, что новая война для России невозможна, прекратил всю эту деятельность, возникшую на волне эмоционального возмущения русского общества желанием Европы отобрать у России ее победу.

На совещании у императора в конце марта 1878 г. Горчаков и Игнатьев в очередной раз «скрестили мечи», и победу одержал канцлер, с мнением которого согласился Александр II. Военные приготовления были остановлены.

Таким образом, надежды на поддержку Бисмарка в противостоянии Петербурга и Вены не оправдались. Несомненно, что хитрый германский канцлер и не рассчитывал на уступки со стороны австрийцев.

В это время неожиданно последовало предложение о переговорах из Лондона, которое было принято. Предполагая, что Шувалов, которому были поручены переговоры, пойдет на поводу у англичан, Игнатьев предлагал в посредники итальянского министра иностранных дел Л. Корти, хорошо знакомого ему по Константинополю и близкого друга Солсбери, который теперь стал английским министром иностранных дел. Но Горчаков отверг это предложение. Игнатьев не верил в то, что англичане будут учитывать интересы России, и полагал, что их требования окажутся столь же неприемлемыми, как и австрийские. Все же 16 апреля 1878 г. он подал Горчакову записку с предложением возможных уступок со стороны России. Они касались сокращения приобретений на Кавказе, части территории Южной Бессарабии (оставив России только Болград, Килию и Измаил). Игнатьев возвращался к решению Константинопольской конференции о разделе Болгарии на Западную и Восточную, но в границах, установленных Сан-Стефанским договором. В свое время против этого не возражал Солсбери. Предлагалось согласиться на занятие английским флотом пункта в Дарданеллах при условии получения Россией позиций на обоих берегах Босфора. Наконец, Игнатьев рекомендовал уплату турками контрибуции через европейские банки[568].

Все эти уступки были для Англии не столь уж значительными, а некоторые предложения и неприемлемыми (как, например, о русских базах в Босфоре). Горчаков, понимавший это, отказался от предложений Игнатьева как малореальных. Англия, как и Австро-Венгрия, стремилась к ослаблению России на Востоке, и поворот Лондона от конфронтации к согласию не изменил ни характера, ни направленности его внешней политики[569]. Он только свидетельствовал о том, что сама Англия не слишком уж хотела воевать с Россией.

Основное возражение Англии, как уже говорилось, было направлено против создания Большой Болгарии, с чем Игнатьев, ее творец, никак не мог согласиться. Во время переговоров Шувалов и Солсбери договорились о разделе Болгарии на две части – северную и южную. Северная получала политическую автономию, южная – административную. Македония оставалась османской провинцией. Несколько ограничивались приобретения России на Кавказе, но она возвращала Южную Бессарабию. Таким образом, России пришлось согласиться на пересмотр болгарских статей Сан-Стефанского договора. Одновременно Лондон втайне от России дал согласие Вене поддержать ее требование об оккупации Боснии и Герцеговины.

Борьба вокруг Сан-Стефанского договора показала, что Россия не имела достаточных сил для реализации своих задач на Балканах в полном объеме, ей пришлось отступить от намеченной в Сан-Стефанском договоре широкой программы преобразований в этом регионе.

Открытие заседаний Берлинского конгресса намечалось на 1 (13) июня 1878 г. В состав российской делегации первоначально предполагалось включить Игнатьева в качестве второго уполномоченного (первым был Горчаков). Однако против его кандидатуры выступили Дизраэли, Бисмарк и Андраши. Европейские дипломатические «зубры» опасались энергии и настойчивости Игнатьева, который мог осложнить работу конгресса и раскрыть всю подковерную игру европейских держав, стремившихся реализовать свои экспансионистские цели за счет балканских народов. 5 мая на совещании у Александра II кандидатура Игнатьева была окончательно отклонена. Царь и Горчаков, со своей стороны, особенно не возражали против этого, не желая обострять отношения с Европой. Вторым уполномоченным был назначен Шувалов, как дипломат, нашедший общий язык с Солсбери.

Еще в середине апреля Игнатьев составил инструкцию для уполномоченных, в основе которой лежала идея сохранения единой Болгарии. Уже не рассчитывая на приемлемость целиком этого предложения, Игнатьев советовал хотя бы сохранить территорию ее в границах Болгарского экзархата, что практически совпадало с границами, намеченными Сан-Стефанским договором. Этим он хотел преградить путь Австро-Венгрии к Эгейскому морю. Предлагалось также на конгрессе выступить против австрийской оккупации Боснии и Герцеговины и Новипазарского санджака, чтобы ограничить распространение австрийской экспансии на Балканах. Однако инструкция была оставлена без внимания, так как было ясно, что эти предложения не пройдут. Другая инструкция уполномоченным, составленная МИД, предписывала российским делегатам согласиться на раздел Болгарии (либо на северную и южную, либо на восточную и западную), исключая Македонию.

События последних месяцев угнетающе подействовали на Игнатьева. Пересмотр Сан-Стефанского договора, провал переговоров с Андраши, исключение из состава делегации на Берлинский конгресс, игнорирование всех его предложений, за которые, как он считал, еще можно было бороться, привели его к тяжелой болезни. 10 мая он получил отпуск и на следующий день уехал из Петербурга в свое киевское имение, где и оставался все лето.

К решениям Берлинского конгресса Игнатьев отнесся крайне негативно, как и подавляющая часть русского общества. Он считал, что конгресс уничтожил преобладание России на Балканах, и основную вину за это возлагал на российский МИД, слишком понадеявшийся на поддержку союзников, а также на уступчивость российских делегатов.

В августе 1878 г. Игнатьев вернулся в Петербург. По просьбе Александра II он составил записку, сравнивавшую итоги Сан-Стефанского и Берлинского договоров. 20 августа записка была представлена императору. В ней по каждому пункту Сан-Стефанского договора были указаны изменения, сделанные в Берлине, и показаны их выгоды для европейских стран, в особенности для Австро-Венгрии и Англии. Первая существенно упрочила свои позиции на Балканах, вторая – в Малой Азии и в Средиземноморье. Особо подчеркивал Игнатьев ущемление интересов славянских народов, значительная часть которых осталась под властью Порты либо переходила под австрийскую оккупацию. Влияние России на Востоке, подчеркивал Игнатьев, будет поколеблено[570].

Как отмечал позднее Игнатьев в своих записках, император, прочитав его записку, был сильно взволнован и заявил, что не ожидал такого унижения результатов войны. Записка была передана и наследнику[571]. Царь, конечно, получал подробные донесения Горчакова о ходе конгресса и был знаком с его решениями, но возможно, что собранные воедино Игнатьевым негативные данные в мельчайших деталях, с точным указанием размеров потерянных территорий, количества населения в них произвели впечатление на Александра II.

В своих записках Игнатьев, вспоминая события 1878 г., делал вывод о том, что бо́льшая часть европейских государств была враждебна России. «Европа тогда для нас безопасна, когда там нарушено политическое равновесие и согласие», – писал он[572]. Он всегда признавал неэффективность для России ориентации на «европейский концерт», и Берлинский конгресс в его глазах являлся этому ярким подтверждением.

Негативная оценка Игнатьевым, как и значительной частью русского общества, итогов Берлинского конгресса была односторонней. Конгресс показал истинную роль России в Европе. Игнатьев, как и многие другие политические и общественные деятели, питал, как оказалось, преувеличенные надежды на мощь и силу России, несмотря на обозначенные войной тревожные симптомы. Крах этих надежд имел тяжелые внутриполитические последствия для страны, и не только финансово-экономического характера. Практически во всех слоях общества очевидная слабость власти, не сумевшей в течение 20 лет со времени крымского поражения создать сильный военно-экономический потенциал страны, способствовала усилению оппозиционного движения и революционного террора, жертвой которого явился и сам император. Авторитет самодержавия был значительно подорван.

Для балканских же народов в целом Берлинский трактат имел положительные последствия, несмотря на то что ряд важных решений Сан-Стефанского мира был пересмотрен. Главные итоги войны были сохранены: независимость Сербии, Черногории, Румынии, создание автономной Болгарии. Господство Османской империи на Балканах было подорвано. С течением времени освободились и другие ее провинции – Фессалия, Эпир; Северная и Южная Болгарии воссоединились в единое государство. Берлинский договор при всех его отступлениях от русской программы решения Восточного вопроса явился значительным шагом в освобождении Балкан и создавал условия для последующего прогрессивного развития балканских народов. Так что дело жизни Игнатьева не пропало даром, и его огромный вклад в освобождение славян рано или поздно получил признание.

Глава 11

Последние 30 лет

Последние 30 лет жизни Н. П. Игнатьева прошли вне дипломатии. Горчаков постарался устранить его с дипломатической арены. Всеобщее возмущение в России в связи с Берлинским трактатом, в значительной степени лишившим страну итогов победы, вылилось в резкую критику внешней политики России и ее руководителей. Александр II и Горчаков, стремясь отвести от себя обвинения, сделали Игнатьева «козлом отпущения». Ему ставили в вину то, что он якобы превысил свои полномочия, заключая Сан-Стефанский договор. Власти замолчали тот факт, что текст договора был ими самими утвержден. Так или иначе, но Игнатьев был скомпрометирован. В удрученном состоянии провел он зиму 1878/79 гг. в Ницце, поправляясь от болезни. И без того тяжелое настроение усугубила смерть в 1879 г. горячо любимого отца. Незадолго до смерти – в декабре 1877 г. – П. Н. Игнатьеву был пожалован графский титул, который распространялся на его потомков по мужской линии. Так что своим графством Игнатьев был обязан отцу, а не собственным заслугам.

Игнатьев рассчитывал, что его дипломатическая карьера будет продолжена. Он предполагал вернуться в Константинополь, но его место уже было занято А. И. Нелидовым. Ходили слухи о его вероятном назначении послом в Рим. Однако под нажимом Лондона и Вены Итальянское королевство отвело его кандидатуру.

По приезде в Россию Игнатьев поселился в Круподерницах. Летом 1879 г. он был вызван в Петербург. Игнатьев надеялся, что его пошлют с каким-нибудь чрезвычайным поручением в Болгарию или Черногорию, но ему предписали ехать в Нижний Новгород в качестве временного генерал-губернатора на период работы Нижегородской ярмарки. «Царь рассчитывал на мою энергию ввиду ожидаемых беспорядков», – писал Игнатьев в своих воспоминаниях[573]. Он вынужден был согласиться, хотя это назначение его и не обрадовало.

Руководить ярмаркой было довольно хлопотно. На Нижегородскую ярмарку, самую большую в России, собиралось ежегодно до 300 тыс. чел. из различных губерний.

Хотя ярмарка продолжалась только в летние месяцы, забот у Игнатьева было много. Прежде всего он занялся благоустройством территории ярмарки, приказав снести старые грязные лавки и на их месте построить павильоны из стали и стекла на манер павильонов Парижской выставки. Регулярно чистились территория и обводный канал. Приняты были строгие противопожарные меры. Но главным явилось налаживание полицейско-охранной службы. Игнатьев повел борьбу с такими явлениями, как драки, мошенничество, грабежи, что вызвало одобрение купцов.

Большую роль играли дневные объезды им ярмарки, беседы с купцами и рабочими о значении принимаемых им мер. Игнатьев ограничил произвол ярмарочной администрации, повел борьбу со злоупотреблениями полиции и этим заслужил расположение как купцов, так и населения города[574]. Он был избран почетным гражданином Нижнего Новгорода. В одной из гимназий была учреждена стипендия его имени.

Ярмарка летом 1879 г. прошла успешно. Зиму Игнатьев провел в Одессе, а следующим летом был вновь в Нижнем Новгороде. Как человек широких взглядов, он не ограничивался только делами ярмарки. Он выдвинул проект улучшения водного пути по Оке и Волге, предлагая укрепить берега и построить порт, куда бы доставлялись товары для ярмарки, занимался благоустройством города.

Пребывание в Нижнем Новгороде способствовало установлению контактов Игнатьева с общественными кругами и знакомству с проблемами российской глубинки. 12 лет проведя в Константинополе, а до этого в верхних эшелонах власти, он слабо представлял себе положение на местах в России и общественную жизнь. В Нижнем Новгороде он познакомился с широкими кругами местной интеллигенции, земскими деятелями, представителями торгового сословия. Привлекая их к делам ярмарки, Игнатьев оценил возможности общества в деле улучшения положения в стране, что и постарался впоследствии использовать.

Утверждая, что русский народ привержен царю и самодержавию, Игнатьев со всей силой своего темперамента обрушивался на бюрократизм администрации. По примеру славянофилов он считал бюрократию источником всех бед государства. Самоуправству губернской администрации он противопоставлял тружеников земств и городского самоуправления, хотя и отмечал в их среде ряд недостатков. Он призывал шире привлекать земских деятелей к делу народного образования и решению насущных вопросов местной жизни.

После успешного проведения ярмарки Игнатьеву предложили должность казанского генерал-губернатора, но он отказался.

Пребывание в Нижнем Новгороде дало Игнатьеву возможность познакомиться с внутренним положением губернии. Как энергичный и любознательный человек, он интересовался экономическими проблемами края, состоянием земского самоуправления, народного образования. Вернувшись в Петербург, он подал в Министерство внутренних дел несколько записок с предложениями по улучшению постановки этих отраслей. Министр народного просвещения Д. А. Толстой был недоволен советами Игнатьева и обвинил его в либерализме. Но министр внутренних дел М. Т. Лорис-Меликов, заигрывавший с либералами, заинтересовался записками Игнатьева и предложил ему должности министра путей сообщения, а потом министра народного просвещения. В значительной степени это было сделано под давлением наследника великого князя Александра Александровича, который благоволил к Игнатьеву. Однако последний отказался от обеих должностей, сознавая свою некомпетентность в этих областях деятельности.

После прихода к власти Александр III назначил его по рекомендации обер-прокурора Синода К. П. Победоносцева министром государственных имуществ (в марте 1881 г.), а затем – министром внутренних дел (в мае). Ни к первой, ни ко второй должности Игнатьев не был подготовлен. Но он согласился, понимая, что отказ будет означать конец его государственной карьеры. Кроме того, после нескольких лет унижений появилась возможность проявить себя на новом поприще и заставить замолчать своих недоброжелателей.

На посту министра государственных имуществ Игнатьев пробыл всего полтора месяца. Своей задачей он считал улучшение природоохранного дела, развитие коннозаводства, охрану казенных земель. Выбор этих направлений деятельности был правилен и получил одобрение императора, который вскоре решил использовать энергию Игнатьева на новом, более важном для страны поприще.

Игнатьев стал министром внутренних дел в тяжелое для страны время. Революционный террор, конституционное движение, рабочие забастовки и крестьянские волнения потрясали Россию. Правящие круги были в растерянности. Необходимо было установить какое-то согласие в обществе.

Программная записка Игнатьева, поданная царю, предусматривала достижение сотрудничества народа и власти в деле установления порядка и искоренения «крамолы». Славянофильская идея о единении царя и народа захватила Игнатьева. Он верил в то, что народ «не заражен» либеральными идеями и предан самодержавию.

В основу своей деятельности на посту министра внутренних дел Игнатьев ставил три задачи – борьбу с революционным движением, облегчение положения крестьян, борьбу с бюрократизмом и казнокрадством.

Хотя задача облегчения положения крестьян стояла в программе Игнатьева на втором месте, он придавал ей едва ли не первостепенное значение. Бедственное положение крестьянства, задавленного налогами, выкупными платежами, нерешенность земельного вопроса усиливали протестные настроения в крестьянстве. Уход крестьян в города пополнял рабочую массу, беспощадно эксплуатируемую заводовладельцами. Игнатьев понимал, что продолжение такого положения рано или поздно приведет к взрыву народного гнева, который пока проявлялся в отдельных выступлениях. Политика Игнатьева в крестьянском вопросе преследовала цель улучшения экономического положения крестьян и его успокоения. Ряд циркуляров МВД губернаторам, изданных в мае – июне 1881 г., требовал от них принятия мер к прекращению крестьянских волнений, причем не карательными действиями, а внимательным разбором споров вплоть до личного общения. Одновременно были понижены (на 9 млн руб.) выкупные платежи и снижены недоимки (на 14 млн руб.). С целью поддержки крестьян ограничена продажа скота за долги, приняты меры к пресечению обезземеливания крестьянства. В мае 1881 г. последовал циркуляр МВД об обязательном переходе на выкуп временнообязанных крестьян. Была начата подготовка к организации Крестьянского банка, кредитующего покупку земли крестьянами. Это позволило снять напряжение в деревне и ослабить крестьянские волнения[575].

Все эти меры вызвали недовольство помещиков и администрации, обвинявших Игнатьева в либерализме. Особенно негодовал обер-прокурор Синода всесильный К. П. Победоносцев, а также министр финансов М. Н. Островский, которые возражали против привлечения земств к проведению крестьянских реформ и полагали, что все расчеты должны делать высшие инстанции.

Игнатьев предпринимал меры и по улучшению положения рабочих, ибо рабочее движение усиливалось вследствие безудержной эксплуатации рабочих со стороны заводовладельцев. По инициативе Игнатьева было ограничено время детского труда. Министр потребовал улучшить условия труда и быта рабочих, осуществлять своевременную выплату заработной платы, учредить фабричную инспекцию для надзора за соблюдением рабочего законодательства. Все это вызвало шквал протестов заводовладельцев. Игнатьев был обвинен в либерализме.

До сих пор в исторической литературе считают, что министр лавировал между консерватизмом и либерализмом. Между тем никто ясно не сказал, являлись ли либеральные меры Игнатьева следствием его либерализма или они диктовались иными соображениями. На наш взгляд, Игнатьев никогда не был либералом, но ему не чужды были гуманные поступки и идеи. Вспомним, что 12 лет он в Константинополе защищал бедствующее славянское население Балкан от произвола феодалов-землевладельцев и османских властей. Изучая деятельность Игнатьева на посту министра внутренних дел, историки не задумываются о том, каковы были задачи его дипломатической миссии. А ведь некоторые меры, предлагаемые им для улучшения положения народных масс в России, вытекали именно из его предшествующего жизненного опыта. И на Балканах остро стоял земельный вопрос, к тому же там, в отличие от русских крестьян, владеющих хотя бы небольшими земельными наделами, славянское крестьянство далеко не везде имело право на земельную собственность.

Облегчение положения крестьян и рабочих в России и другие подобные меры Игнатьева были продиктованы отнюдь не либерализмом (он всегда оставался консерватором), а стремлением стабилизировать обстановку, предотвратить социальный взрыв, повысить крайне низкий имидж России в глазах Европы и в итоге способствовать укреплению самодержавия.

Идея о привлечении общества на сторону власти лежала в основе проектируемой Игнатьевым реформы местного самоуправления. Для разработки реформы была создана специальная комиссия под председательством члена Государственного совета М. С. Каханова. Предполагалось усилить роль земства в управленческих, экономических и образовательных процессах. Как вспоминал Игнатьев, его знакомство с земскими деятелями в бытность в Нижнем Новгороде, их деловитость и знания убедили его в необходимости привлечения земств к делу. Он предлагал «передать выбранным мною земским людям, известным своею деятельностью и образованием, вопросы о сбавке выкупных платежей, питейную реформу, переселенческий вопрос и даже податной»[576]. Из земских деятелей, по мысли Игнатьева, должны были на местах избираться комитеты для решения этих задач. Повышалась роль земских собраний. Как считают некоторые исследователи, реформа местного самоуправления, задуманная Игнатьевым, могла бы серьезно изменить облик российской провинции и, возможно, препятствовать сползанию империи на путь революционного разрешения противоречий[577]. Однако с уходом Игнатьева с поста министра внутренних дел в мае 1882 г. деятельность кахановской комиссии вылилась в бесполезные словопрения, а в 1886 г. комиссия была закрыта.

Другая задача – борьба с революционерами – активно осуществлялась Игнатьевым. Первым делом он реорганизовал и усилил охранные отделения, а также систему осведомителей. В августе 1881 г. было издано «Положение о мерах по сохранению государственного порядка и общественного спокойствия», согласно которому в той или иной местности мог быть введен чрезвычайный режим. Губернаторы получили право снимать с должности чиновников, закрывать собрания и органы печати, арестовывать и высылать без суда и следствия подозрительных лиц. Таким образом ограничивалась судебная гласность, губернаторы стали игнорировать нормы гражданского судопроизводства, дела подследственных в упрощенном порядке передавались в военные трибуналы. Усилились аресты и обыски. Были арестованы все главные деятели «Народной воли», и в 1883 г. эта организация прекратила свое существование. Были предприняты также репрессивные меры против печати. Страна сползала к реакции.

Национальная политика Игнатьева имела целенаправленный характер. В западных губерниях он проводил мероприятия по обрусению края, сокращению польского и немецкого землевладения, сдерживанию влияния польского дворянства и католичества. Министр прекрасно знал о намерении Германии завладеть Прибалтикой и русской Польшей. И хотя германский канцлер Бисмарк не хотел войны с Россией, в германском военном штабе подобные планы уже разрабатывались. Поэтому наряду с ограничением привилегий немецкого и польского дворянства в Западном крае и Прибалтике принимались меры в поддержку коренного и русского населения. В западные губернии были назначены русские губернаторы, русский язык введен в делопроизводство административных учреждений.

Игнатьевым была предпринята попытка решения еврейского вопроса. Еврейские погромы весной 1881 г. на юго-западе России заставили его вплотную заняться этой проблемой. При МВД был создан Центральный комитет для рассмотрения еврейского вопроса, на местах – губернские еврейские комитеты. Были приняты меры по ограничению прав евреев.

Большой резонанс в обществе вызвали временные правила против евреев (май 1882 г.), согласно которым им запрещалось селиться, иметь недвижимое имущество вне городов и местечек, а также торговать в воскресные дни и христианские праздники. В ответ на просьбу делегации еврейской общественности отменить ограничения Игнатьев заявил, что евреи должны заняться общественно-полезным трудом и бросить виноторговлю и ростовщичество[578]. Националистические и шовинистические нотки вообще присутствовали в натуре Игнатьева, негативно относившегося не только к евреям, но и к полякам. Однако если раньше это проявлялось на бытовом уровне, то теперь – на уровне государственной политики. Одной из причин служило то, что евреев и поляков было много в рядах революционеров, с которыми Игнатьев боролся еще в бытность его в Константинополе, а теперь в России.

Временные правила ударили в основном по еврейской бедноте, не занимавшейся ни виноторговлей, ни ростовщичеством. Часть еврейского населения стала пополнять ряды революционеров и эмигрантов. В то же время правила вкупе с другими репрессивными актами подорвали репутацию Игнатьева в обществе. Крайних консерваторов, таких как К. П. Победоносцев, М. Н. Катков и других он, наоборот, оттолкнул своими либеральными проектами. Политика Игнатьева была, таким образом, двойственной. Он стремился предотвратить революционизацию общества как либеральными мерами, так и усилением репрессий.

Положение Игнатьева не было прочным. Как писал он, его представления в Государственный совет и другие правительственные учреждения всегда встречались с недоверием. «Я был слишком чужд бюрократического мира и разделял со всеми чисто русскими людьми предубеждения к плодотворности чисто канцелярской, чиновничьей работы»[579]. Вокруг него создалась атмосфера недоброжелательства. Лишь славянофилы оставались его верными союзниками.

Весной 1882 г. Игнатьев выдвинул проект созыва Земского собора. Собственно говоря, эта идея разделялась им и раньше. Почерпнута она была у славянофилов, а также частично являлась плодом убеждения и самого Игнатьева о непригодности для России парламентаризма по типу европейских стран. Мнение «земли», народа Игнатьев считал серьезной антиреволюционной силой. В идее Земского собора он видел воплощение соединения монарха и народа. Не раз он высказывал это Александру II и Лорис-Меликову. Став министром, он решил реализовать свой проект.

Толчком к этому послужило письмо И. С. Аксакова Игнатьеву от 10 января 1882 г. В нем маститый славянофил противопоставлял либералам и конституционалистам созыв «Земщины» – выборного от всех сословий Земского собора, на который царь может опереться в своей политике[580]. Как и Аксаков, Игнатьев не видел глубинных причин революционного и конституционного движения в России. Оно, по его мнению, являлось плодом усилий польских, германских и еврейских либералов и радикалов[581]. Слово русского народа, казалось ему, даст отпор всем чужеземным заимствованиям. Выиграла бы Россия и во внешнеполитическом плане, приобретя «новый блеск и новую силу в глазах своих единоверцев и славян, и сразу отбросила бы плачевные результаты Берлинского договора, внушив почтение и боязнь Европе при виде воскресшей нравственной и несокрушимой силы славянской державы»[582]. Это было глубоким заблуждением, следствием многолетней оторванности Игнатьева от российских реалий и слепой верой в преданность народа самодержавию, в отличие от «образованного общества».

Игнатьев предполагал созвать собор в дни коронации Александра III, которая намечалась на май 1882 г. По его мысли, собор должен был выяснить настроение народа, обсудить реформу местного самоуправления и ряд других вопросов. Он не предназначался для серьезной законодательной работы, а должен был демонстрировать единение власти и народа, утвердив таким образом крепость самодержавия. Предварительно царь выразил сочувствие этой идее. Однако коронация была отложена на год, а записка Игнатьева о соборе Александру III тщательно изучена министрами, Победоносцевым и Катковым, хотя Игнатьев просил царя пока ее никому не показывать. Почти все они выступили против созыва собора, найдя эту идею несвоевременной и вредной, а Катков даже революционной. На совещании у императора 27 мая 1882 г. проект был признан опасным, и хотя Игнатьев уже не настаивал на нем, он был вынужден подать в отставку. Александр III, отвергавший в принципе выборное представительное начало, счел, что Игнатьев зашел слишком далеко, и предал своего министра, отрекшись от первоначального согласия с его проектом. На этом закончилась государственная карьера Игнатьева. В 50 лет он оказался вычеркнут из государственной жизни, еще полный сил и энергии. Правда, он оставался членом Государственного совета, куда был назначен еще в декабре 1877 г., но это была скорее почетная, чем деятельная должность. В «утешение» его наградили в 1883 г. орденом Св. Владимира 1-й степени.

Сам Игнатьев глубоко переживал отставку. В воспоминаниях о своей деятельности в МВД он писал, что увольнение от должности министра было для него благодеянием, но ему было очень больно, что его тяжелый труд в течение года, его начинания и планы были прерваны, и все оставлено «на произвол лиц, не сочувствовавших моим мыслям»[583].

Игнатьев не мог сидеть без дела. Он активно занялся общественной деятельностью. В 1882 г. он становится председателем Общества содействия русской промышленности и торговли, почетным членом Русского географического общества, в 1888 г. – председателем Петербургского славянского благотворительного общества, в 1897 г. – почетным членом Николаевской академии Генерального штаба, в 1899 г. – почетным членом Вольного экономического общества.

Правда, общественная деятельность не занимала много времени. Игнатьев продолжал интересоваться внешнеполитическими делами. Он оставался видным членом российского политического истеблишмента и сохранил обширные связи в дипломатических кругах. Его часто посещали разные дипломаты и послы европейских держав. Иногда он приглашался в МИД для консультаций. Так, новый министр иностранных дел Н. К. Гирс советовался с ним относительно кандидатур для включения в правительство Болгарии. В мае 1884 г. Игнатьев участвовал в работе Особого совещания, обсуждавшего вопрос об Амударьинском отделе[584]. Консультировал он МИД и по кульджинскому вопросу, составив специальную записку по этому поводу. Игнатьев не возражал против возврата Китаю Илийского края, занятого временно в 1871 г. русскими войсками по просьбе Пекина, но настаивал на сохранении торговых льгот для русских купцов в Западном Китае[585]. Игнатьев живо интересовался дальневосточной политикой России, которая, как известно, с середины 80-х гг. активизировалась. Экспансионистские планы западных держав и США на Дальнем Востоке беспокоили Петербург. В регионе появился новый потенциальный противник – Япония. В 1885 г. в связи с 25-летием Пекинского договора Игнатьев выступил в заседании Петербургского общества содействия русскому торговому пароходству, где подверг резкой критике правительство за отсутствие конструктивных мер по освоению Дальневосточного края. Он указал на опасность, грозившую краю со стороны Японии, на захлестнувшую Дальний Восток китайскую и корейскую эмиграцию, в то время как русские переселенцы, не получая помощи, были обречены на вымирание. Морские богатства на Дальнем Востоке, говорил Игнатьев, эксплуатировались американцами, а Амурское пароходство влачило жалкое существование. Он сетовал на отсутствие оборонительных сооружений, путей сообщения и указывал на необходимость строительства железной дороги к Владивостоку[586].

В 1900 г. Игнатьев подал записку в правительство с анализом действий России на Дальнем Востоке. Он выступил против участия России в военных действиях по подавлению боксерского восстания в Китае и настаивал на сохранении с ним дружественных отношений, на ограждении Китая от вмешательства в его внутренние дела Европы и США. Хорошие отношения с Китаем, подчеркивал Игнатьев, являются лучшей гарантией охраны нашей сухопутной границы и экономического развития Дальневосточного края. Политику министра иностранных дел Н. Н. Муравьева на Дальнем Востоке Игнатьев считал легкомысленной и авантюристской и полагал, что совместные действия России с европейскими странами в Китае приведут к серьезным внешнеполитическим осложнениям[587]. Игнатьев опасался, что, подчинив себе Китай, европейцы превратят его в плацдарм для нападения на беззащитные русские владения на Дальнем Востоке. Участие же России в захватах в Китае превратит его из мирного соседа в опасного врага. В то же время он считал необходимым установить российское влияние в пограничных с Россией китайских провинциях – Маньчжурии, Монголии, Джунгарии. Таким образом, выступая против военных авантюр в Китае, Игнатьев оставался, как и раньше, приверженцем мирного проникновения в Китай и ограничения в нем западного присутствия.

События в Европе интересовали Игнатьева даже больше, чем в Китае. Будучи всегда противником Австро-Венгрии и Германии, он не одобрял прогерманского курса Н. К. Гирса и возобновления Союза трех императоров. Пользуясь данным ему Александром III при отставке разрешением подавать царю записки, Игнатьев дважды писал ему о внешнеполитических делах. После свидания трех императоров в Скерневицах (1884 г.), где их союз был продлен еще на три года, Игнатьев направил царю обширную записку. Он оценивал этот союз как гибельный для России и убеждал сблизиться с Францией. Россия и Франция, полагал Игнатьев, имеют общего врага – Германию, сближение с Францией упрочит положение России в Европе и в мире. Он напоминал о предательской роли Бисмарка в 1878 г. В своем убеждении Игнатьев был не одинок. Значительная часть консервативных кругов России держалась тех же воззрений. Знаменательно, что спустя некоторое время записку Игнатьева Александр III передал на прочтение Каткову. Тот пришел от нее в восторг и явился к Николаю Павловичу с извинениями по поводу своего поведения в 1882 г., способствующего отставке последнего с поста министра внутренних дел. Катков, как сообщает Игнатьев в своих воспоминаниях, с этого времени решительно изменил свою внешнеполитическую позицию и стал выступать против союза с Германией, а Игнатьева рекламировал как самую подходящую кандидатуру на пост министра иностранных дел. «Вам рано на покой, – говорил он генералу, – Россия нуждается в вас в качестве министра иностранных дел. Гирс не годится, он слабохарактерный, тщеславный и клеврет Бисмарка»[588].

Конечно, Катков изменил свои взгляды не только под влиянием записки Игнатьева. Она в концентрированной форме лишь выразила то, над чем публицист задумывался. Главную роль здесь сыграла политика Германии, направленная на вытеснение России из Болгарии. С легкой руки Каткова Игнатьев стал приобретать в консервативных кругах, настроенных антигермански, роль выразителя патриотических настроений и возможного кандидата в руководители российской внешней политики. Особенно поддерживали эту мысль славянофилы – И. С. Аксаков, А. А. Киреев и другие. Однако Александр III не желал видеть Игнатьева вновь на министерском посту. Хотя он во многом и был согласен с его воззрениями, но опасался чрезмерной активности и увлечений бывшего дипломата. Гирс был осторожен, надежен и полностью управляем.

В марте 1887 г. после событий «военной тревоги», когда с помощью России был предотвращен франко-германский военный конфликт, Игнатьев подал новую записку царю. Там была, по сути дела, представлена внешнеполитическая программа национально-ориентированных консервативных сил России. Ее характеризовали требования учета национальных интересов страны во внешней политике, свободы и самостоятельности действий без «оглядки» на Европу, разрыва невыгодного для России союза трех монархов. Главной задачей было названо решение Восточного вопроса, в том числе установление российского преобладания на Балканах и в проливах. Игнатьев опять повторял мысль о сближении с Францией. Он характеризовал ее как ближайшего союзника России в предстоящей борьбе с Германией. Другим союзником Игнатьев считал балканские народы. Что касается Турции, то теперь Игнатьев видел в ней только враждебную России державу, это исключало, по его мнению, мирное разрешение проблемы проливов.

В заключение высказывался ряд конкретных предложений о политике России в отношении европейских и балканских государств, причем обращалось внимание на спорные вопросы между последними (например, македонский). Коснулся Игнатьев и внутриполитической борьбы в Болгарии и Сербии. По его мнению, возможность парализовать усилия Англии и Австро-Венгрии на Балканах, направленные против России, оставалась, и на это должны были быть обращены действия МИД.

Множество помет Александра III на полях этого документа свидетельствовало о согласии царя с большинством идей и предложений Игнатьева. Однако некоторые из них царь иногда неправомерно квалифицировал как фантастические (например, мысль о зависимости внешней политики России от европейских держав, о враждебности ей Тройственного союза, о двурушнической позиции Бисмарка, об отсутствии в политике российского МИД учета русских национальных интересов). Эти замечания свидетельствуют о том, что царь еще оставался в плену надежд на действенность союза трех монархов. Игнатьев же был более близок к истине. Не мог Александр III смириться с подчиненной ролью России в союзе, поэтому не хотел признавать этого. К критике действий МИД император отнесся также неодобрительно. Ведь он фактически руководил внешней политикой. Что касается Гирса, то в своих замечаниях на записку он практически не согласился ни с одним ее пунктом, а некоторые замечания назвал глупостью и инсинуациями[589]. Резкие высказывания Гирса, во многом несправедливые, объяснялись не только принципиальным несогласием министра с программой Игнатьева, но и личной обидой. Гирс знал, что многие политические и общественные деятели, недовольные его прогерманским курсом и обвинявшие его в пассивности, нерешительности, нежелании отстаивать национальные интересы России, видели в Игнатьеве более приемлемого руководителя внешней политики страны. Что касается Игнатьева, то ряд его предложений и критических замечаний в адрес МИД был, на наш взгляд, вполне справедлив. Однако, призывая к активным международным действиям, Игнатьев опять-таки слабо учитывал экономические факторы, заставлявшие МИД проводить осторожную внешнюю политику. Таким образом, конфликт Игнатьева с МИД нашел продолжение через 10 лет после его ухода с дипломатической службы.

Критика политики Гирса не прошла Игнатьеву даром. Через год весной 1888 г. отмечалось 10-летие Сан-Стефанского договора. К этому времени отношения России с освобожденной ею Болгарией были уже прерваны. Русская пресса публиковала статьи о том, что и русско-турецкая война, и Сан-Стефанский договор ничего не принесли России, кроме людских и финансовых затрат. Имя Игнатьева связывалось напрямую с этими неудачами. Особенно возмутила генерала статья В. П. Мещерского в «Гражданине», которая, как Игнатьев знал, предварительно рассматривалась в Азиатском департаменте МИД. В статье утверждалось, что Игнатьев, обладая широкими полномочиями, заключил Сан-Стефанский договор, самовольно расширив пределы Болгарии, и тем самым подал повод к его пересмотру на Берлинском конгрессе. Поскольку Игнатьев как член Государственного совета не мог опровергнуть эту клевету в печати, он направил Гирсу письмо, где напомнил министру, что текст проекта договора был обсужден на совещании у императора в присутствии самого Гирса и что Игнатьев самовольно практически ничего в нем не изменил. Игнатьев назвал обвинения в свой адрес лживыми и клеветническими и выразил возмущение тем, что МИД санкционировал помещение статьи в печати[590]. Сухой ответ Гирса гласил, что МИД не имеет к статье Мещерского никакого отношения.

Чтобы показать свою истинную роль во внешней политике России, Игнатьев занялся написанием воспоминаний. Он всегда бережно хранил документы, относящиеся к его жизни и деятельности. Многие служебные документы сохранились в его архиве в черновиках и копиях. В своих воспоминаниях об экспедиции в Хиву и Бухару, написанных в форме отчета, а также о пребывании в Китае он даже использовал письма к отцу, что значительно оживляло его мемуары. Однако при жизни дипломата большинство им написанного не увидело света (кроме описания поездок в Бухару и Китай, которые были изданы соответственно в 1895 и 1897 гг.). Что касается воспоминаний о годах восточного кризиса 70-х гг. и заключении Сан-Стефанского договора, то они были опубликованы после его смерти в 1914–1916 гг., когда в начале Первой мировой войны снова возник интерес к личности Игнатьева. Для публикации этих воспоминаний потребовалось разрешение Николая II. Обратившись к нему с этой просьбой, Е. Л. Игнатьева писала: «Желая оставить детям своим и внукам цельные печатанные воспоминания о том, как отец и дед их трудился на пользу и славу нашего дорогого отечества… молю Бога, чтобы пример деда послужил назиданием потомству его и внушил всем последующим поколениям нашей семьи ту нелицеприятную преданность своему царю, ту глубокую, чуткую любовь к Родине и готовность служить ей всеми силами ума своего, которыми полна была душа покойного до последних дней его жизненного пути»[591].

Однако инициатива издания воспоминаний, несомненно, принадлежала тем дипломатам, которые были последователями идей Игнатьева и рассчитывали на более широкую читательскую аудиторию, чем Е. Л. Игнатьева (правда, небольшие тиражи изданий давно сделали их библиографической редкостью). Они видели в Игнатьеве представителя национальной школы русской дипломатии, патриота и борца за национальные интересы страны и призывали вспомнить его заветы. Комментаторы мемуаров, опубликованных в «Историческом вестнике», «Известиях Министерства иностранных дел», а также отдельными изданиями, К. А. Губастов и А. А. Башмаков противопоставляли Игнатьева министру иностранных дел А. П. Извольскому, уступившему в 1908 г. Австро-Венгрии Боснию и Герцеговину. Задаваясь вопросом, в чем была причина устранения Игнатьева с дипломатической арены, они отвечали в духе времени – в «немецком засилье в русской государственной жизни»[592]. Игнатьев стал на какое-то время флагом русского патриотизма, неустрашимым борцом за национальные интересы России. В какой-то мере он действительно таким и был. Но, к сожалению, до признания своих заслуг генерал не дожил.

Помимо написания мемуаров Игнатьев вел обширную переписку с дипломатами, политическими и общественными деятелями. Он был тесно связан с болгарской эмиграцией в России, противниками режима диктатора С. Стамболова. Все, кто имел хоть какое-то отношение к Балканам, считали своим долгом побывать у него.

Избрание Игнатьева в 1888 г. председателем Петербургского славянского благотворительного общества (а кандидатуру его выдвинули 45 членов общества, в том числе П. Васильчиков, И. Глазунов, В. Аристов, А. Киреев, В. Комаров, И. Корнилов, О. Миллер, В. Саблер и другие известные деятели) было с энтузиазмом встречено не только общественностью России, но и на Балканах. Болгарские эмигранты в Одессе прислали ему поздравительный адрес. Лидер сербских радикалов Н. Пашич писал Игнатьеву: «Славянство переживает грустные времена. Ваше появление, несмотря на незначительный круг действия, возродило наши надежды на недалекую развязку славянской путаницы. Дай Бог, чтобы это был первый шаг к посту, позволяющему вам всесторонне действовать по славянским делам»[593].

Конечно, славянский комитет в конце 80–90-х гг., после того как ему было запрещено заниматься политической деятельностью, значительно сузил круг своих задач. Но при Игнатьеве расширилась его благотворительная и издательская деятельность. В этом плане следует опровергнуть утверждение подготовителей документального сборника «Авантюры русского царизма в Болгарии», изданного в 1935 г. в Москве, обвиняющих Игнатьева в организации в конце 80-х гг. терактов и формировании вооруженных отрядов в Болгарии[594]. Сказав об этом, составители не опубликовали ни одного документа в пользу своего заявления, голословно говоря, что Петербург осуществлял подрывные действия против Софии через Петербургский славянский комитет, являвшийся придатком российского МИД[595]. Уже по тому одному, что председателем комитета был Игнатьев, комитет никак не мог являться придатком МИД. Единственное письмо Петербургского славянского комитета – от 29 марта 1895 г., опубликованное в сборнике, касается отказа болгарским эмигрантам в увеличении пособия, так как в связи с амнистией они могли вернуться на родину[596].

Восстановление в 1896 г. российско-болгарских отношений[597] оживило деятельность Комитета по увековечению памяти русских солдат, павших в боях за освобождение Болгарии. Еще в 1883 г. было получено разрешение султана Абдул-Гамида на строительство православного храма у подножия Балкан близ дер. Шипка. Петербургским славянским комитетом было собрано в России около 400 тыс. руб. на покупку земельного участка и постройку храма. Но начатое строительство прекратилось в 1888 г. С возобновлением дипломатических отношений с Болгарией строительство храма решили продолжать. В декабре 1897 г. Игнатьев был избран председателем комитета по сооружению храма. Он развил энергичную деятельность, добившись постройки не только храма, но семинарии при нем и Шипкинского музея. Он также приложил немало усилий, чтобы отклонить требование болгарского духовенства о передаче храма ему. После долгих споров храм и принадлежавшие ему учреждения, а также памятники на Шипке решено было сделать экстерриториальными.

Строительство храма было закончено к осени 1902 г., к 25-летию сражения на Шипке. По этому случаю в Болгарии состоялись большие празднества, в которых приняла участие делегация из России. В ее составе были великий князь Николай Николаевич (младший), военный министр А. Н. Куропаткин, участники войны генералы М. И. Драгомиров, Н. Г. Столетов, а также и Игнатьев. Кроме того, прибыли депутации от полков (офицеры и солдаты) и хор певчих Преображенского полка. Султан был недоволен размахом празднеств. Опасаясь взрыва националистических настроений в Болгарии, он просил Петербург отложить освящение храма до более удобного времени, но Николай II наложил на донесении об этом резолюцию: «Никакого внимания на эти заявления не следует обращать»[598].

В Болгарию Игнатьев приехал с Екатериной Леонидовной. 15 сентября 1902 г. состоялись освящение Шипкинского храма и показательные маневры болгарской армии, имитировавшие оборону Шипки и бой при Шипке-Шейново. После маневров состоялся торжественный парад. Затем Игнатьевы поехали в Софию. Царь решил подстраховаться и не разрешил великому князю Николаю Николаевичу посетить Софию под предлогом недостатка времени. Письмо российского представителя в Болгарии Ю. П. Бахметева от 26 сентября 1902 г.[599] описывает триумфальную встречу Игнатьева в Софии. Мы приводим отрывок из этого письма, чтобы показать отношение к Игнатьеву болгарского населения и ту атмосферу, которая царила в Болгарии в дни празднования 25-летия Шипкинского сражения.

«Граф Игнатьев выехал сегодня после 4-х дневного пребывания в Софии. Прием, оказанный ему по пути от Шипки досюда, был более чем блестящ. Болгары захотели доказать ему, что они не забыли его великих заслуг в деле подготовления к их освобождению, и, кроме того, обе столицы – Пловдив и София, лишенные счастья принять нашего великого князя, сочли долгом выказать свои чувства преданности государю императору и России через посредство маститого сановника, имя которого неразлучно с Сан-Стефанским договором.

Здесь все улицы и дома были украшены русскими и болгарскими флагами. От вокзала до здания вверенного мне дипломатического агентства, где граф и графиня Игнатьевы остановились, народ стоял шпалерами, ученики и ученицы с флагами и цветами, триумфальные арки, вечером иллюминация и факельное шествие, одним словом, полное торжество, и десятки и десятки депутаций от разных городов, цехов, общин с поздравлениями и подношениями целый день являлись к моему гостю.

В честь графа и графини Игнатьевых были даны парадные обеды у меня в присутствии князя[600], во дворце, у министра-председателя и в “Славянской беседе”, где софийцы, поднесшие графу диплом на почетное гражданство, его чествовали.

Речи, конечно, следовали одна за другой без конца, и сотни людей, принадлежащих ко всем политическим партиям, пребывали у Николая Павловича. Все, что он услышал, было так разнообразно и нередко наивно нелепо, что ни он мне, ни я вашему сиятельству не можем передать ничего положительно стоящего внимания, но в общем сильно чувствовалась живая нота благодарности и любви к России и новых надежд на нее, на вторую помощь в македонском деле. И граф Игнатьев с обычным своим красноречием отвечал им всем в разных словах, но в одном и том же тоне, а именно, что Россия всегда будет поддерживать Болгарию, пока она разумно и сильно будет идти по пути мирного внутреннего развития, но что те, которые хотят поднять несвоевременные вопросы, только портят дело и действуют непатриотически и неблагодарно против самой Болгарии, приютившей столько македонцев. Следует ждать терпеливо и не шуметь, ибо из-за одного шума дела уже пошли хуже, а из-за македонцев, которым окончательно пропасть не дадут, не следует рисковать будущностью самой свободной Болгарии»[601].

Итак, творец Сан-Стефанской Болгарии признал несвоевременность решения македонского вопроса в пользу болгар. По сути дела, Игнатьев озвучивал позицию российского МИД, опасавшегося нового взрыва борьбы на Балканах и борьбы не только против Турции, но и претендующих на Македонию стран – Греции и Сербии. Кто знает, искренними ли были слова Игнатьева или в глубине души он оставался верным своим прежним убеждениям? Представляется, что он не кривил душой, ибо и Болгария была не та, которую он стремился построить, и ситуация на Балканах также много сложнее, чем раньше. Освободившиеся страны стали соперничать друг с другом. Во всяком случае, позиция Игнатьева была реалистической. Характерно, что болгарские авторы по-иному передают смысл речей Игнатьева. Так, в своей статье, посвященной пребыванию Игнатьева в Софии, Г. И. Капчев сообщал, что граф публично заявил, что пока он будет жив, то будет трудиться над осуществлением своего идеала – Сан-Стефанской Болгарии[602]. Представляется, что свидетельство Ю. П. Бахметева более достоверно, тем более что оно отнюдь не было предназначено для печати.

Об Игнатьеве вообще ходило много выдумок и недостоверных слухов. Иногда он и сам давал для этого пищу. Распространено было мнение, в особенности после его отставки, что он склонен к интригам, неправдив и т. п. Подобные утверждения можно найти в воспоминаниях Е. М. Феоктистова, Б. Н. Чичерина, В. П. Мещерского и других лиц, недолюбливавших Игнатьева или являвшихся его политическими врагами. Допускаем, что по свойственной некоторым дипломатам привычке он в разговорах со своими собеседниками мог о чем-то умалчивать или, наоборот, что-то преувеличивать. Он нередко увлекался и фантазировал, веря в осуществление своих мечтаний, но обвинения в склонности к патологической лжи следует решительно отвергнуть. Все документальные источники – донесения, письма, мемуары Игнатьева содержат достоверную информацию или по крайней мере такую, какую он получал от своего источника. Биографы Игнатьева также отрицают утверждения мемуаристов[603]. А уж что касается прессы, особенно западной, то она всегда ставила целью дискредитировать российского представителя и была слишком тенденциозна в своих оценках. Несомненно, однако, что Игнатьев, как человек тщеславный и честолюбивый, иногда преувеличивал свою роль в тех или иных событиях, но это не было свойством его натуры, а реакцией на недоброжелательство МИД, не ценившего его усилий, или на невостребованность после отставки, это был способ самоутверждения. Поэтому поездка в Болгарию и триумфальный прием, устроенный там Игнатьеву, были для него огромной моральной поддержкой.

Игнатьева приглашали на празднества и в Черногорию, но он послал вместо себя своего сына Леонида. Российским представителем в Цетинье был К. М. Аргиропуло, работавший секретарем в константинопольском посольстве при Игнатьеве. Он, а также живший в это время в Черногории известный общественный деятель, историк и публицист П. А. Ровинский писали Игнатьеву о глубоком уважении к нему черногорского народа, «начиная от княжеского двора и кончая простым черногорцем, помнящим ту славную эпоху, в которой вы были главным деятелем»[604].

Итак, славяне не забывали Игнатьева. Иное дело было в России. Правящие круги, руководство МИД, по сути дела, игнорировали Игнатьева. О его заслугах умалчивали. Кроме этого, его одолевали и семейные заботы. Дети росли. На их воспитание и на жизнь в Петербурге требовались большие средства. Годовое жалованье Игнатьева как члена Государственного совета составляло 12 тыс. руб. Этого явно не хватало. Он решил пополнить свой бюджет, занявшись предпринимательской деятельностью. Еще будучи послом в Константинополе, он удачно приобрел несколько имений в Киевской губернии, которые были отданы в аренду. Выйдя в отставку, Игнатьев стал скупать разорившиеся имения в других губерниях с той же целью. Но ожидаемых доходов не было: заброшенные имения требовали больших средств для приведения их в порядок, управляющие, которых нанимал Игнатьев, воровали по-крупному, ибо генерал из Петербурга не мог уследить за всем, да и в сельском хозяйстве смыслил мало. Не принесли прибылей и пароходы, ходившие по Волге, которые Игнатьев приобрел, и торговля каспийской черной икрой. Управляющий, которому были доверены эти операции, сбежал с крупной суммой денег[605]. Излишняя доверчивость Игнатьева, его уверенность в том, что он преуспеет в ранее незнакомой ему предпринимательской сфере, сыграли с ним злую шутку. Екатерина Леонидовна пробовала протестовать против этих финансовых авантюр, но Игнатьев не терпел вмешательства в свои дела. Кончилось тем, что он влез в большие долги. Его племянник генерал А. А. Игнатьев писал в своих воспоминаниях: «Когда-то Николай Павлович был гордостью семьи, а закончил он жизнь полунищим, разорившись на своих фантастических финансовых авантюрах. Владея сорока имениями, разбросанными по всему миру земли русской, заложенными и перезаложенными, он в то же время, как рассказывал мне отец, был единственным членом Государственного совета, на жалованье которого наложили арест»[606].

Сыновья Игнатьева сделали неплохую военную карьеру, за исключением Павла, который рано вышел в отставку и преуспел на гражданской службе. В 1904 г. он был избран председателем Киевской земской губернской управы, в 1905 г. назначен киевским гражданским губернатором. Впоследствии он занимал пост директора Департамента земледелия, а в 1915–1916 гг. являлся министром народного просвещения. Павел Николаевич придерживался либеральных взглядов и за краткий период своего министерства много сделал для развития народных школ. Пожалуй, ему одному из всех детей Н. П. Игнатьева передались энергия и настойчивость отца.

Младший сын Игнатьева Владимир (род. в 1879 г.) стал моряком. Любимец отца и матери, он быстро продвигался по службе и в 1905 г. уже был старшим офицером эскадренного миноносца «Александр III». 14 мая 1905 г. русская эскадра вошла в Цусимский пролив. В Цусимском сражении миноносец был обстрелян японцами и затонул. Владимир погиб, когда ему было всего 26 лет. Это был удар, от которого Игнатьев уже не мог оправиться.

У дочерей Екатерины и Марии (обе были красавицами) личная жизнь не сложилась, и это очень угнетало Игнатьева. Екатерина была фрейлиной императрицы Марии Федоровны. Ее красота привлекла внимание великого князя Михаила Михайловича (сына брата Александра II великого князя Михаила Николаевича), человека в достаточной степени увлекающегося и легкомысленного. Завязался бурный роман. Михаил Михайлович сделал предложение Екатерине, но его родители и особенно Александр III категорически выступили против этого мезальянса. Михаила отослали за границу, где он быстро забыл свою возлюбленную и вскоре заключил уже без позволения родителей опять-таки неравный брак – женился на внучке А. С. Пушкина С. Н. Меренберг. Возмущенный император запретил Михаилу Михайловичу возвращаться в Россию, и он прожил жизнь в Англии. В личном фонде Игнатьева хранится черновик его письма Михаилу Михайловичу от 20 ноября 1889 г., в котором генерал объясняет свой отказ посетить великого князя, вероятно, хотевшего возобновить разговор о своих отношениях к Екатерине Николаевне и разъяснить ситуацию: «Появление мое у вас, – писал Игнатьев, – могло бы возбудить сплетни в обидном для семьи моей смысле. После всего происшедшего и высочайшего повеления, сообщенного нам для зависящего исполнения, не представляется ни возможности, ни пользы возвращаться к прошлому. Наша беседа не может повести ни к чему иному, как к горьким воспоминаниям, сердечным излияниям и бесплодным сетованиям, и потому я не считаю себя вправе вызывать своим приходом к вам подобные объяснения»[607].

Жизнь Екатерины Николаевны была сломлена. В свете ее обвиняли в том, что она завлекала великого князя. Родители отправили ее в кругосветное путешествие. Затем она окончила курсы сестер милосердия и работала в госпиталях в «горячих точках»: в Маньчжурии во время боксерского восстания и русско-японской войны, в Болгарии во время Балканских войн, во время Первой мировой войны она также была медсестрой на фронте и в конце 1914 г. умерла от заражения крови.

Другая дочь Игнатьева, Мария, жила с родителями. По сведениям М. Игнатьева, последние годы она жила в Киеве, где и умерла в 1953 г. Сыновья Павел, Леонид, Алексей и Николай после Октябрьской революции эмигрировали из России.

Однако этого всего Игнатьеву не суждено было узнать. После гибели Владимира здоровье его, уже сильно подорванное, резко ухудшилось. Большую часть времени генерал проводил в Круподерницах, где и умер 20 июня 1908 г. Похоронили его в склепе построенной им в имении церкви. На надгробной плите высечена надпись: «Генерал-адъютант Николай Павлович Игнатьев», и после дат жизни еще два слова – «Пекин и Сан-Стефано». Справа и слева от могилы Игнатьева покоятся его жена Екатерина Леонидовна и дочь Екатерина.

Послесловие

В 1996 г. в русском переводе была издана книга английского историка М. Игнатьева «Русский альбом. Семейная хроника». Основываясь на воспоминаниях своего деда – Павла Николаевича Игнатьева, автор рассказал об истории семьи Игнатьевых. Основное внимание в книге было уделено, конечно, Павлу Николаевичу (младшему), но приводились и интересные сведения о нашем герое – Николае Павловиче Игнатьеве, отце Павла Николаевича. Комментатор книги А. Вознесенский в связи с этим заметил: «Намного труднее сказать что-либо определенное о самой личности Николая Павловича, о его убеждениях и характере»[608]. Мы надеемся, что теперь этот пробел восполнен.

Говоря о дипломатической деятельности Игнатьева, мы старались в том числе показать влияние на нее убеждений и личных качеств этого неординарного человека. Игнатьев был прежде всего творческой личностью, что отличало его от многих других дипломатов, в особенности выходцев из «нессельродовской школы». Он умел находить самостоятельные и оригинальные решения и не терялся в сложных обстоятельствах. Особенно это проявлялось тогда, когда он не был скован инструкциями МИД, регламентирующими каждый его шаг – в Средней Азии, Китае, где он и достиг блестящих результатов.

Такие личные качества Игнатьева, как необычайная энергия, настойчивость, откровенность, обаяние, умение быстро сходиться с людьми, располагать их к себе, подчинять их своему влиянию, также играли немаловажную роль в арсенале его дипломатических приемов. Вспомним, как поддался его убеждениям лорд Солсбери на Константинопольской конференции 1876 г., какое место Игнатьев завоевал среди турецкой правящей элиты и дипломатического корпуса в турецкой столице.

Н. П. Игнатьев обладал личной храбростью и стойкостью, в особенности проявившимися во время его поездок в Хиву, Бухару и Пекин, где он не раз оказывался на волосок от гибели. Он являлся прекрасным организатором и сумел на должном уровне провести тяжелую экспедицию в Среднюю Азию и направить работу посольства в Константинополе. О том, что он – прирожденный дипломат, говорили многие. Впервые это заметил министр иностранных дел Франции А. Валевский, познакомившийся с Игнатьевым на Парижской конференции 1856 г. по разграничению территории России и Южной Бессарабии. Убежденный доводами Игнатьева в целесообразности выгодной для России границы, Валевский сказал ему: «Оставьте военный мундир, вы созданы для дипломатии»[609]. Неоднократно это утверждал и Горчаков.

Игнатьев принадлежал к числу дипломатов – патриотов, горячо любящих Россию и болеющих за ее судьбу, за ее интересы. Этим он отличался от многих, ценивших в дипломатической карьере только заметное положение в обществе, чины и ордена. Не последнюю роль сыграло и военное воспитание Игнатьева. В военных учебных заведениях, которые он окончил (Пажеский корпус, Николаевская военная академия), воспитанию патриотических чувств придавалось большое значение. Огромное влияние в этом плане оказывала на Игнатьева семья, главным образом отец, видевший основную цель жизни в служении России и государю.

Не следует забывать о том, что Игнатьев вступил на дипломатическое поприще, когда Россия, потерпевшая поражение в Крымской войне, была раздавлена и унижена. Стремление восстановить ее международный престиж владело умами значительной части русских людей. Игнатьев видел задачу своей дипломатической деятельности в восстановлении и усилении могущества России и ее роли в Европе. Решение Восточного вопроса, имеющее принципиальное значение для внешней политики России, казалось ему главным звеном, за которое можно было вытащить всю цепь, урегулировать все остальные проблемы. Славянские народы он считал основными союзниками России, полагая, что интересы славян и России совпадают, и в силу этого являлся горячим сторонником их освобождения. Особенно много сил посвятил он освобождению Болгарии от османского ига.

Игнатьев выступал за проведение активной балканской политики России. Но он не был «ястребом», призывающим к войне, как это пытались изобразить многие современники, а затем историки. Он понимал гибельность войны для России и считал, что война может быть начата только в определенных условиях при благоприятной ситуации в Европе. Его призывы к активной политике на Балканах преследовали главным образом задачу активизации помощи балканским народам (вооружением, укреплением боеспособности армии и др.) и содействия их объединению. Он утверждал, что и Россия должна готовиться к войне в финансовом, экономическом и военном отношении, ибо непредсказуемая ситуация на Балканах в любой момент могла потребовать применения силы, как, впрочем, и получилось. Игнорирование предложений Игнатьева со стороны правительства и МИД в определенной степени, как нам кажется, привело к тому, что войны избежать не удалось и Россия оказалась к ней совершенно неподготовленной. В итоге результаты войны в значительной степени были сведены на нет.

Слабой стороной позиции Игнатьева являлось неадекватное представление о силах России и европейских государств. Военные возможности страны оказались гораздо слабее, чем он рассчитывал, а сопротивление европейских стран восстановлению и усилению роли России на Балканах – гораздо сильнее. Последнее обусловило также и тот факт, что попытки Игнатьева решить балканские проблемы в интересах христиан с помощью прямых договоренностей с Портой оказались неуспешными. Это можно было сделать в частностях, но не в коренных вопросах.

При всем этом Игнатьев не был «твердолобым» дипломатом. Он оказался достаточно гибким и отступал от своих решений, применяясь к обстоятельствам. Это в особенности проявилось в его переговорах с турецким министром иностранных дел Фуад-пашой в 1867 г., когда посол отказался от требования принципа национальной автономии, понимая бесперспективность его реализации, и предложил проведение частичных реформ в христианских провинциях. Изменил Игнатьев также свою позицию и в отношении принципа невмешательства, провозглашенного Горчаковым в 1867 г.

Однако он предвидел, что этот принцип, выполняя тактическую задачу – предотвращение вмешательства Австро-Венгрии в балканские дела, в итоге приведет к подъему освободительного движения балканских народов, вызванного все усиливавшимся экономическим, политическим и религиозным гнетом османских властей и мусульманских феодалов.

Осторожная политика Горчакова и его ставка на «европейский концерт», против чего так выступал Игнатьев, давала результаты только в условиях более или менее относительного спокойствия на Балканах. Специфика региона требовала от русской политики новых решений в кризисных ситуациях. Как уже говорилось, запоздалое объявление войны, обнаружившаяся в ее ходе военная слабость России сыграли значительную роль в пересмотре Сан-Стефанского договора.

Натура Игнатьева была порой противоречива. Он был бесстрашным и в то же время осторожным человеком, романтиком-мечтателем и реалистом-прагматиком. Многие современники считали его авантюристом. В принципе он не был таковым, хотя некоторые его проекты не были лишены некоторого налета авантюризма. Следует учесть, что то, что нам представляется сейчас бессмысленным, в эпоху Игнатьева выглядело совсем иначе. Пресловутая идея похода к Индии, разделяемая и другими военными деятелями, не была столь нелепа, как кажется сейчас. Да, она не могла быть реализована в 50–60-е гг. XIX в., но в середине 80-х гг. русские войска достигли границ Афганистана. В то же время только слух об этой идее заставил Англию прекратить угрозы в адрес России в связи с польским восстанием 1863 г. Мечты Игнатьева о славянской конфедерации (и многие тогда верили в это) также не могли быть осуществлены в его время, но они не были беспочвенны. Основываясь на идее совместного объединения против общего врага, они в другое время и в другой форме частично были претворены в жизнь. Собственно, мысль об объединении славян с целью борьбы за свое освобождение от османского ига и против угрожающей им германизации и послужила основой панславизма Игнатьева, в котором его обвиняли. Однако этот панславизм отнюдь не преследовал задачи наступления славянского мира на Европу, он носил оборонительный характер. Квалификация Игнатьева как панслависта – проповедника славянской экспансии – не что иное, как клевета его политических противников в Европе и России.

Игнатьев был мыслящим и деятельным дипломатом, в то время как многие другие являлись только посредниками между правительствами своей страны и страны пребывания. Конечно, такой посол, как Игнатьев, был неудобен для Горчакова, он доставлял слишком много хлопот и беспокойства. Но ведь он работал на таком посту, который требовал постоянного внимания и решения сложнейших проблем. Положение Игнатьева в этом плане было несравнимо с положением многих российских послов в европейских странах. Канцлер любил тихих, безынициативных и управляемых сотрудников, не высказывавших никаких идей.

Активность Игнатьева раздражала и Европу. Его боялись, тем более что он выражал настроения части правящих и общественных кругов России. Борец за национальные интересы России не мог устраивать европейских лидеров, стремившихся вытеснить ее с Балкан во имя торжества там своих собственных интересов. В конечном счете именно Европа добилась преждевременного завершения дипломатической карьеры Игнатьева.

Представляется, что в наше время, когда продолжают оставаться злободневными проблемы консолидации славянского мира, когда Балканы опять стали ареной противоборства славян и мусульман, а Запад вновь стремится свести роль России на Балканах к минимуму, история жизни и деятельности талантливого и яркого российского дипломата, отстаивавшего там интересы России, звучит очень современно. Она показывает пример беззаветного служения Родине и веры в великое будущее нашей страны.

Список названий использованных фондов Архива внешней политики Российской империи

1. Ф. 133 – Канцелярия

2. Ф. 137 – Отчеты МИД

3. Ф. 138 – Секретный архив министра

4. Ф. 146 – Славянский стол

5. Ф. 149 – Турецкий стол

6. Ф. 151 – Политархив

7. Ф. 154 – Азиатский департамент

8. Ф. 159 – Департамент личного состава и хозяйственных дел

9. Ф. 161 – Санкт-Петербургский Главный архив

10. Ф. 180 – Посольство в Константинополе

11. Ф. 340 – Коллекция документальных материалов из личных архивов чиновников МИД

Иллюстрации

Николай Павлович Игнатьев.

Император Александр II.

Здание Пажеского корпуса в Петербурге.

Канцлер А. М. Горчаков.

Военный министр Д. А. Милютин.

Предводитель казахского отряда Исет Кутебаров, обеспечивавший проход российской миссии в Хиву.

Участники российской миссии в Хиву и Бухару во время привала.

Группа хивинцев.

Иркутский генерал-губернатор Н. Н. Муравьев-Амурский.

Н. П. Игнатьев во время миссии в Пекине.

Хозяйка российского посольства в Константинополе Е. Л. Игнатьева (урожд. княжна Голицына). 1870-е гг.

Вид Константинополя. 1870-е гг.

Российский посол в Константинополе Н. П. Игнатьев и два его противника:

Д. Андраши, министр иностранных дел Австро-Венгрии;

Б. Дизраэли, премьер-министр Великобритании.

Генерал М. Г. Черняев.

Группа русских добровольцев в Сербии. Второй справа сидит В. А. Гиляровский.

Великий князь Николай Николаевич Старший, главнокомандующий Дунайской армией.

Переправа русских войск через Дунай у Зимницы.

Генерал М. И. Драгомиров.

Генерал М. Д. Скобелев.

Подписание Сан-Стефанского мирного договора (1878). Второй справа – Н. П. Игнатьев.

Франц-Иосиф I, император Австро-Венгрии.

О. Бисмарк, канцлер объединенной Германии.

Берлинский конгресс (1878).

Император Александр III.

Убийство императора Александра II 1 марта 1881 г.

Церковь Рождества Богородицы в имении Н. П. Игнатьева.

Л. Н. Игнатьев, Е. Л. Игнатьева, Н. П. Игнатьев во время поездки в Болгарию. 1902 г.

Николай Павлович Игнатьев в последние годы жизни.

Примечания

1

Meiningen Ò. A. Ignatiev and the Establishement of the Bulgarian Exarkhate (1864–1872) //A Study in Personal Diplomacy. Madison, 1970; Strong I. W. The Ignat’ev Mission to Khiva and Bukhara in 1858 // Canadian Slavonic Papers. Vol. XVII, 2–3. Ottava, 1975 и др.

2

Hünigen G. Nikolai Pavlovic Ignat’ev und die russische Balkanpolitik. 1875–1878. Göttingen; Zürich; Frankfurt, 1968.

3

Граф Н. П. Игнатиев. Спомен, четен на торжественото събранне на Българско книжовно дружество от Марко Д. Балабанов. София, 1909; Йоцов Д. Граф Игнатиев и нашето освобождение. София, 1939; Кирил, патриарх български. Граф Н. П. Игнатиев и българският църковен въпрос. Т. I. София, 1958; Тодев И. Граф Игнатиев и принципът за единство на православието // Тодев И. Триъгьлник на надеждата. Студии и есета по Българско възраждане. 1985 и др.

4

Игнатьев Н. П. «Походные письма 1877 года»: Письма к Е. Л. Игнатьевой с Балканского театра военных действий. М., 1999; Игнатьев Н. П. Земский собор. СПб.; Кишинев, 2000; «Накладно быть на послугах у других держав»: Записка Н. П. Игнатьева Александру III о задачах внешней политики России // Источник: Документы русской истории. 1999. № 4. С. 11–31; Игнатьев О. Сын России, заступник славян: Историческое повествование // Дмитриев С. Письма совести и веры. Игнатьев О. Сын России, заступник славян. М., 1991; Хевролина В. М. Российский дипломат граф Н. П. Игнатьев // Новая и новейшая история. 1992. 1; Ее же. Министерство иностранных дел России в 1856–1878 гг.: К 200-летию МИД // Новая и новейшая история. 2002. № 4 и др.

5

MacKenzie D. Count N. P. Ignat’ev: The Father of Lies? N.Y., 2002.

6

Ibidem. P. 704.

7

Канева К. Рыцарь Балкан граф Н. П. Игнатьев. М., Центрполиграф, 2006.

8

Лукоянов И. В. Игнатьев и его воспоминания // Игнатьев Н. П. Земский собор. СПб., 2000; Горинов М. М. Министр государственных имуществ Н. П. Игнатьев // Вестник Московского университета. Сер. 8. История. 2005, № 6 и др.

9

Ввиду того что в тексте примечаний указаны номера фондов АВПРИ, прилагается список их названий.

10

Российский государственный архив Российской Федерации. Ф. 730. (Н. П. Игнатьев). Оп. 1. Д. 1. Л. 1. Родословная Игнатьевых. (Далее: ГАРФ).

11

Там же. Д. 4447. Л. 1. Биография Н. П. Игнатьева.

12

Левшин Д. М. Пажеский е.и.в. корпус за 100 лет. Т. 1. СПб. 1902. С. 430.

13

Там же. С. 429.

14

Игнатьев М. Русский альбом. Семейная хроника. СПб., 1996. С. 37–38.

15

Игнатьев А. А. Пятьдесят лет в строю. Т. 1. М., 1950. С. 10–11.

16

В формулярном списке Н. П. Игнатьева 1862 г. указаны 953 души (Архив внешней политики Российской империи. Ф. 154 – Азиатский департамент МИД. Оп. 710/1. Д. 111. Л. 1. Далее: АВПРИ).

17

Игнатьев А. А. Указ. соч. С. 9.

18

Глиноецкий Н. П. Исторический очерк Николаевской академии Генерального штаба. СПб., 1882. С. 48.

19

Глиноецкий Н. П. Исторический очерк Николаевской академии Генерального штаба. СПб., 1882. С. 70.

20

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 145. Л. 184.

21

Игнатьев Н. П. Автобиографическая записка // Русская старина. 1890. № 1. С. 283; ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 124. Л. 1. Автограф.

22

АВПРИ. Ф. 154. Оп. 710/1. Д. 111. Л. 5.

23

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 236. Л. 3.

24

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 121.

25

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 238. Л. 5–6.

26

Там же. Л. 12.

27

Игнатьев А. А. Указ. соч. С. 12.

28

Игнатьев О. Сын России, заступник славян // Дмитриев С. Письма совести и веры. Игнатьев О. Сын России, заступник славян. М., 1991. С. 75; Игнатьев М. Указ. соч. С. 193.

29

Хевролина В. М. Российский дипломат граф Н. П. Игнатьев // Новая и новейшая история. 1992. № 1. С. 138.

30

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4484. Л. 65–66. Письмо от 2 (14) июля 1857 г. Висбаден.

31

Там же. Л. 20. Письмо от 12 (24) мая 1857 г. Лондон.

32

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 241. Л. 1–8.

33

Там же. Д. 245. Л. 1–2. Рапорт от 19 марта 1857 г.

34

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 247. Л. 18–33. Рапорт от 26 июля 1857 г.

35

Там же. Д. 241. Л. 29–30. Записка Н. П. Игнатьева; б/д.

36

Халфин И. А. Три русские миссии. Ташкент, 1956. С. 14.

37

АВПРИ. Ф. 161 (СПб. Главный архив). V – A_2. On. 729/1. Д. 11. Л. 38–39. Письмо от 8 декабря 1856 г.

38

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 198. Л. 1–4. Записка Н. П. Игнатьева от 10 октября 1856 г.

39

Там же. Д. 119. Л. 2; Д. 124. Л. 2–3; Русская старина. 1890. № 1. С. 285.

40

АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол старый). Оп. 502а. Д. 4518/1. Л. 4–8; Ф. 161. V – A_2. On. 729/1. Д. 7. Л. 16–18. О проведении границы в Южной Бессарабии см. подробнее: Формирование границ России с Турцией и Ираном. XVIII – начало XX вв. Ч. 2. М., 1979.

41

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4484. Л. 12. Письмо от 3 (15) мая 1857 г.

42

Там же. Д. 62. Л. 10. Это подтверждает тот факт, что история с кражей патрона – выдумка. Министерство не стало бы настаивать на возвращении скомпрометированного агента.

43

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4484. Л. 68. Письмо от 2 (14) июля 1857 г. Висбаден.

44

Там же. Л. 104.

45

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4484. Л. 146–149. Письмо от 19 декабря 1857 г.

46

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4484. Л. 157–158.

47

История внешней политики России. Вторая половина XIX века. М., 1997. С. 88.

48

АВПРИ. Ф. 137 (Отчеты МИД). Оп. 475. Д. 40. Л. 262 об.

49

Там же. Л. 270.

50

Жуковский С. В. Сношения России с Бухарой и Хивой за последнее трехсотлетие. Пг., 1915. С. 113–114.

51

Жуковский С. В. Указ. соч.; Халфин Н. А. Три русские миссии. Ташкент, 1956; Он же. Присоединение Средней Азии к России. М., 1965; Киняпина Н. С., Блиев М. М., Дегоев В. В. Кавказ и Средняя Азия во внешней политике России. М., 1984.

52

Игнатьев Н. П. Миссия в Хиву и Бухару в 1858 году флигель-адъютанта полковника Н. Игнатьева. СПб., 1897; Залесов Н. Г. Записки // Русская старина. 1903. № 4, 7; Он же. Посольство в Хиву и Бухару полковника Игнатьева в 1858 г. // Русский вестник. 1871. № 2–3; Килевейн Е. Отрывок из путешествия в Хиву и некоторые подробности о ханстве во время правления Сеид-Мохаммед-хана. 1856–1860 // Этнографический сборник. СПб., 1862. Вып. 5; Галкин М. Н. Выдержки из дневника следования в 1858 г. из Оренбурга в Хиву киргизской степью и Амударьею // Галкин М. Н. Этнографические и исторические материалы по Средней Азии и Оренбургскому краю. СПб., 1868.

53

Залесов Н. Г. Письмо из степи // Военный сборник. 1858. № 8; Он же. Письмо из Бухары // Там же. 1860. № 4; Он же. Письмо из Хивы // Там же. 1859. № 1.

54

Залесов Н. Г. Посольство в Хиву и Бухару… // Русский вестник. 1871. № 2. С. 450. Письмо бухарского эмира Александру II.

55

Там же.

56

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 303. Л. 1–4.

57

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 287. Л. 12.

58

Там же.

59

Игнатьев Н. П. Миссия в Хиву и Бухару… С. 6.

60

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 285. Л. 1. Рапорт А. И. Бутакова от 1 декабря 1856 г. в Морское министерство.

61

Цит. по: Халфин Н. А. Три русские миссии… С. 43.

62

Игнатьев Н. П. Миссия в Хиву и Бухару… С. 30, 32.

63

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 288. Л. 1–4. Пояснительная записка А. А. Катенина к инструкции МИД Н. П. Игнатьеву.

64

Игнатьев Н. П. Миссия в Хиву и Бухару… С. 19.

65

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4484. Л. 223.

66

Игнатьев Н. П. Миссия в Хиву и Бухару… С. 35. Н. А. Халфин дает другие цифры: членов экспедиции вместе с конвоем было 80 чел., а вместе с обозом 190. См.: Халфин Н. А. Три русские миссии… С. 47.

67

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 2188. Л. 1.

68

Там же. Д. 4484. Л. 224. Письмо без даты. Место – Бивак на р. Бердянке.

69

Залесов Н. Г. Посольство в Хиву и Бухару… // Русский вестник. 1871. № 2. С. 431.

70

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 289. Л. 1. Приказ Н. П. Игнатьева о порядке следования от 3 июня 1858 г.

71

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 289. Л. 6–8. См. также: Игнатьев Н. П. Миссия в Хиву и Бухару… С. 57–60; Залесов Н. Г. Посольство в Хиву и Бухару… // Русский вестник. 1871.№ 2. С. 457–460.

72

Там же. Л. 39; Залесов Н. Г. Посольство в Хиву и Бухару… // Русский вестник. 1871.№ 2. С. 460.

73

Залесов Н. Г. Посольство в Хиву и Бухару… // Русский вестник. 1871. № 2. С. 462–463. Письмо от 20 июня 1858 г

74

Там же. С. 465–467. Письмо от 20 июня 1858 г.

75

Игнатьев Н. П. Миссия в Хиву и Бухару… С. 131.

76

Залесов Н. Г. Посольство в Хиву и Бухару… // Русский вестник. 1871. № 2. С. 445.

77

Килевейн Е. Отрывок из путешествия в Хиву… С. 5–6.

78

Залесов Н. Г. Письмо из Хивы. С. 278–280.

79

Игнатьев Н. П. Миссия в Хиву и Бухару… С. 139.

80

Залесов Н. Г. Посольство в Хиву и Бухару… // Русский вестник. 1871. № 3. С. 67.

81

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 289. Л. 92–93; Залесов Н. Г. Посольство в Хиву и Бухару… // Русский вестник. 1871. № 3. С. 44–45.

82

Залесов Н. Г. Посольство в Хиву и Бухару… // Русский вестник. 1871. № 3. С. 70. Письмо от 20 августа 1858 г.

83

Там же. С. 69.

84

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 289. Л. 77. Письмо от 19 июля 1858 г.

85

Игнатьев Н. П. Миссия в Хиву и Бухару… С. 141. Письмо от 28 июля 1858 г.

86

Игнатьев Н. П. Миссия в Хиву и Бухару… С. 175.

87

Залесов Н. Г. Посольство в Хиву и Бухару… // Русский вестник. 1871. № 3. С. 81. Письмо от 27 августа 1858 г.

88

Там же. С. 75–76.

89

Залесов Н. Г. Посольство в Хиву и Бухару… // Русский вестник. 1871. № 3. С. 50.

90

Там же. С. 51.

91

Игнатьев Н. П. Миссия в Хиву и Бухару… С. 194.

92

Там же. С. 195–196.

93

Залесов Н. Г. Письмо из Бухары. С. 347.

94

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 289. Л. 153. См. также: Халфин Н. А. Три русские миссии… С. 57.

95

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 289. Л. 166–167.

96

Халфин Н. А. Три русские миссии… С. 58–60.

97

Казахи.

98

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 289. Л. 169.

99

Залесов Н. Г. Посольство в Хиву и Бухару… // Русский вестник. 1871. № 3. С. 57.

100

Залесов Н. Г. Посольство в Хиву и Бухару… // Русский вестник. 1871. № 3. С. 57.

101

Игнатьев Н. П. Миссия в Хиву и Бухару… С. 238–239.

102

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 2159. Л. 37. Речь Игнатьева спутникам при отъезде в Петербург.

103

Залесов Н. Г. Посольство в Хиву и Бухару… // Русский вестник. 1871. № 3. С. 56–60.

104

АВПРИ. Ф. 137. Оп. 475. Д. 42. Л. 156 об.

105

АВПРИ. Ф. 137. Оп. 475. Д. 44. С. 281 об.

106

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 318. Л. 9. Некоторые заметки о Хивинском ханстве.

107

Там же. Д. 300. Л. 1.

108

Игнатьев Н. П. Миссия в Хиву и Бухару… С. 274.

109

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 310. Л. 1–4; Игнатьев Н. П. Миссия в Хиву и Бухару… С. 263–271.

110

АВПРИ. Ф. 137. Оп. 475. Д. 42. Л. 163–164.

111

АВПРИ. Ф. 137. Оп. 475. Д. 43. Л. 205.

112

АВПРИ. Ф. 137. Оп. 475. Д. 40. Л. 289. Залив Де-Кастри находится примерно в 120 км южнее впадения Амура в пролив Невельского.

113

Цит. по: Повальников С. П. Война Англии и Франции против Китая (вторая «опиумная» война 1856–1860 гг.) и позиция России // Документы опровергают. М., 1982. С. 269.

114

Переписка императора Александра II с великим князем Константином Николаевичем. Дневник великого князя Константина Николаевича. М., 1994. С. 90–91.

115

АВПРИ. Ф. 161. 1–1. Оп. 781. Д. 169. Л. 6.

116

Там же. Л. 10. Доклад А. М. Горчакова Александру II от 13 января 1859 г.

117

Хохлов А. Н. Англо-франко-китайская война (1856–1860 гг.) и вопрос о помощи России Китаю // Документы опровергают. С. 313–317.

118

АВПРИ. Ф. 161. 1–1. Оп. 781. Д. 169. Л. 35–37.

119

АВПРИ. Ф. 161. 1–1. Оп. 781. Д. 169. Л. 39.

120

Там же. Ф. 137. Оп. 475. Д. 43. Л. 217.

121

Там же. Ф. 161. 1–1. Оп. 781. Д. 169. Л. 53.

122

Буксгевден А. О. Русский Китай. Очерки дипломатических сношений России с Китаем. 1. Пекинский договор 1860 г. Порт-Артур, 1902; Губастое К. А. Миссия генерала Н. П. Игнатьева в Пекин // Памяти графа Н. П. Игнатьева. Речи, произнесенные на торжественном собрании Санкт-Петербургского славянского благотворительного общества 30 ноября 1908 г. СПб., 1908.

123

Нарочницкий А. Л. Колониальная политика капиталистических держав на Дальнем Востоке. 1860–1895. М., 1956; Повальников С. Н. Указ. соч.; Хохлов А. Н. Указ. соч.; Игнатьев О. В. Сын России, заступник славян // Дмитриев С. Письма совести и веры. Игнатьев О. Сын России, заступник славян. М., 1991.

124

Хохлов А. Н. Указ. соч. С. 285.

125

Шарапов С. У графа Н. П. Игнатьева // Русский труд. 1899. 23 мая.

126

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 145. Л. 53. Материалы, относящиеся до пребывания Н. П. Игнатьева в Китае в 1859–1860 гг. Копия с авторской правкой.

127

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 145. Л. 57.

128

Стеклов Ю. М. М. А. Бакунин, его жизнь и деятельность. Т. 1. М., 1926. С. 531.

129

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 145. Л. 118.

130

АВПРИ. Ф. 161. 1–1. Оп. 781. Д. 169. Л. 69–70.

131

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 145. Л. 188–189.

132

АВПРИ. Ф. 161. 1–1. Оп. 781. Д. 169. Л. 79. Доклад А. М. Горчакова Александру II от 30 августа 1859 г.

133

Там же. Ф. 133 (Канцелярия). Оп. 469. Д. 127. Л. 1–3. Письмо от 1 сентября 1859 г. в ответ на донесение Н. П. Игнатьева от 1 июля 1859 г.

134

Там же. Ф. 161. 1–1. Оп. 781. Д. 169. Л. 80–84.

135

История внешней политики России. Вторая половина XIX века. М., 1997. С. 139.

136

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 145. Л. 279.

137

АВПРИ. Оп. 161. 1–1. Оп. 781. Д. 169. Л. 99–101.

138

Там же. Л.103–105. Депеша от 13 октября 1859 г.

139

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 145. Л. 341. Письмо от 20 июля 1859 г.

140

АВПРИ. Ф. 161. 1–1. Оп. 781. Д. 169. Л. 10. А. М. Горчаков Н. Н. Муравьеву от 13 октября 1859 г.

141

АВПРИ. Ф. 161. 1–1. Оп. 781. Д. 169. Л. 10. А. М. Горчаков Н. Н. Муравьеву от 13 октября 1859 г.

142

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 146. Л. 266. Письмо от конца декабря 1859 г.

143

Там же. Д. 145. Л. 201.

144

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 146. Д. 146. Л. 296.

145

Там же. Л. 290.

146

National Archives and Records Service. RG 59. DD. Russia. Vol. 18. № 69. (Национальный архив США в г. Вашингтоне). Выражаю благодарность (бывшему) старшему научному сотруднику Института российской истории РАН В. Н. Пономареву за сообщение автору этого документа.

147

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 147. Л. 169.

148

Там же. Л. 171.

149

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 147. Л. 219–220.

150

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 147. Л. 264.

151

Отчетная записка, поданная в Азиатский департамент в январе 1861 г. генерал-адъютантом Н. П. Игнатьевым о дипломатических отношениях во время пребывания в Китае в 1860 году. СПб., 1895. С. 10.

152

Там же. С. 12.

153

АВПРИ. Ф. 161. 1–1. Оп. 781. Д. 170. Л. 20.

154

Отчетная записка… С. 20.

155

Отчетная записка… С. 81.

156

Отчетная записка… С. 134.

157

Цит. по: Хохлов А. Н. Указ. соч. С. 319.

158

Отчетная записка… С. 190.

159

Отчетная записка… С. 227.

160

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 147. Л. 200–203.

161

Сборник договоров России с другими государствами. М., 1952. С. 25.

162

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4485. Л. 53 а.

163

АВПРИ. Ф. 137. Оп. 475. Д. 44. Л. 287.

164

Цит. по: История внешней политики России. Вторая половина XIX века. С. 144.

165

АВПРИ. Ф. 161. 1–1. Оп. 781. Д. 170. Л. 5.

166

Там же. Д. 171. Л. 130.

167

АВПРИ. Ф. 137. Оп. 475. Д. 49. Л. 239.

168

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 401. Л. 1.

169

Там же. Д. 426. Л. 1–5.

170

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 427. Л. 1.

171

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 563. Л. 6–11. Записка о выполнении Пекинского договора; Глебов С. Как был подписан Айгуньский трактат // Русская старина. 1914. № 3. С. 667–669.

172

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4485. Л. 70.

173

Российский посланник в Вене в 1860–1864 гг.

174

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4485. Л. 95.

175

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4485.

176

АВПРИ. Ф. 133. Оп. 469. 1861 г. Д. 473. Л. 1. Письмо Александра II султану Абдул-Азису см.: Там же. Л. 2 (копия).

177

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4485. Л. 86 об.

178

АВПРИ. Ф. 133. Оп. 469. 1861 г. Д. 38. Л. 1–2. Н. П. Игнатьев А. М. Горчакову от 17 (29) июня 1861 г.

179

Цит. по: История внешней политики России. Вторая половина XIX века. М., 1997. С. 90.

180

Никитенко А. В. Дневник: В 3 т. Т. 2: (1858–1865). М., 1955. С 186.

181

Хитрова Н. И. Дипломатическая деятельность Е. П. Ковалевского в 30-х – 50-х годах XIX века // Портреты российских дипломатов. М., 1991. С. 132.

182

ГАРФ. Ф. 730. On. 1. Д. 507. Л. 14.

183

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 507. Л. 14.

184

Там же. Л. 15.

185

АВПРИ. Ф. 159 (Департамент личного состава и хозяйственных дел). Оп. 731. Д. 98. Л. 3–17. Мартенс Ф. Ф. Записка о преобразовании МИД.

186

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 507. Л. 16.

187

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4486. Л. 38. Письмо от 1 апреля 1862 г.

188

Игнатьев Н. П. Записки // Исторический вестник. 1914. № 1. С. 52.

189

Там же. С. 54.

190

Игнатьев Н. П. Записки // Исторический вестник. 1914. № 1. С. 55.

191

АВПРИ. Ф. 137. Оп. 475. Д. 45. Л. 159–160.

192

Там же. Д. 49. Л. 182 об.

193

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4486. Л. 37.

194

Там же. Л. 41. Письмо от 6 апреля 1862 г.

195

АВПРИ. Ф. 154. Оп. 710/1. Д. 1154. Л. 71–94.

196

Там же. Ф. 161. 1–1. Оп. 781. Д. 40. Л. 72.

197

Там же. Д. 37. Л. 116.

198

АВПРИ. Ф. 137. Оп. 475. Д. 49. Л. 187.

199

Там же. Ф. 149 (Турецкий стол старый). Оп. 502 а. Д. 4464. Л. 135.

200

Там же. Ф. 161. 1–1. Оп. 781. Д. 37. Л. 173–175.

201

АВПРИ. Ф. 146 (Славянский стол). Оп. 495. Д. 5076. Л. 2, 4.

202

Там же. Л. 7.

203

Там же. Л. 5.

204

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 2438. Л. 1. Письмо от 30 июня 1863 г.

205

Там же. Д. 513. Л. 1. Памятная записка Н. К. Гирсу.

206

Милютин Д. А. Воспоминания генерал-фельдмаршала графа Дмитрия Алексеевича Милютина. 1863–1864. М., 2003. С. 514.

207

Хрулев С. А. Записка о походе в Индию // Русский архив. 1882. № 5. С. 42–60.

208

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 274. Л. 1–10; Д. 273. Л. 2–7.

209

Там же. Д. 3422. Л. 23–24.

210

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 2170. Л. 2.

211

Там же. Д. 507. Л. 4–5.

212

АВПРИ. Ф. 137. Оп. 475. Д. 51. Л., 185–188.

213

История внешней политики России. Вторая половина XIX века. С. 97–98.

214

АВПРИ. Ф. 161. 1–1. Оп. 781. Д. 171. Л. 145. Письмо от 18 октября 1861 г.

215

Там же. Д. 497. Л. 36.

216

Там же. Д. 171. Л. 19.

217

Там же. Д. 172. Л. 78. Депеша от 19 декабря 1862 г.

218

АВПРИ. Ф. 161. 1–1. Оп. 781. Л. 28.

219

Там же. Л. 151.

220

АВПРИ. Ф. 161. I–1. Оп. 781. Д. 497. Л. 20, 29.

221

Там же. Д. 171. Л. 173–174.

222

АВПРИ. Ф. 161. I–1. Оп. 781. Д. 497. Л. 13–14.

223

Игнатьев М. Русский альбом. Семейная хроника. СПб., 1996. С. 42.

224

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4486. Л. 6. Письмо от 10 марта 1862 г.

225

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4486. Л. 31. Письмо от 22 марта 1862 г.

226

М. Игнатьев ошибочно указывает, что свадьба состоялась в июне 1861 г.

227

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4486. Л. 56. Письмо от 1 мая 1862 г.

228

Канцлер А. М. Горчаков. 200 лет со дня рождения. М., 1998. с. 209–213.

229

АВПРИ. Ф. 137. Д. 43. Л. 134–137.

230

Цит. по: Серова О. В. Горчаков, Кавур и объединение Италии. М., 1997. С. 42.

231

Болгаро-русские общественно-политические связи. 50–70-е гг. XIX в. Кишинев. 1986 С. 32–33.

232

Русия и българското национално-освободително движение. 1856–1876. Документи и материали (далее – Русия…). Т. 1. Ч. 1. София. 1987. С. 41.

233

Там же. С. 57.

234

Там же. С 80.

235

Русия и българското национално-освободително движение. 1856–1876. Документи и материали (далее – Русия…). Т. 1. Ч. 1. София. 1987. С. 79.

236

Справочная книга для должностных лиц центральных и заграничных установлений Министерства иностранных дел. СПб., 1869. С. 481–482.

237

Леонтьев К. Н. Мои воспоминания о Фракии // Собр. соч. СПБ. 1912. Т. 9. С. 265.

238

Там же. С. 261–262.

239

Кондратьева В. Н. Русские дипломатические документы об аграрных отношениях в Боснии и Герцеговине. М. 1971. С 49–50; АВПРИ. Ф. 180. Оп. 517/2. Д. 2338. Л. 235–238. А. Н. Кудрявцев Н. П. Игнатьеву. Ноябрь 1876.

240

Современник. 1860. Кн. 3. Т. 80. С. 120.

241

Русия…Т. 1. Ч. 1. С. 399–400.

242

Там же. С 483.

243

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 528. Л. 1.

244

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 528. Л. 2–3.

245

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 514. Л. 1–2.

246

Игнатьев Н. П. Записки графа Н. П. Игнатьева. 1864–1874. Пг., 1916; АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 5291.

247

Тимошук В. Записки графа Н. П. Игнатьева // РС. 1914. № 4; Игнатьев Н. П. Записки. 1864–1874 // РС. 1915. № 2, 3; Граф Н. П. Игнатиев. Дипломатические записки (1864–1874). Донесения (1865–1876). Т. 1. Записки (1864–1871). София, 2008.

248

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4486. Л. 131 об. Письмо от 26 октября 1864 г.

249

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 587. Л. 1.

250

АВПРИ. Ф. 161. V – A_2. On. 181/2. Д. 533. Л. 7–9. Н. П. Игнатьев П. Н. Стремоухову от 8 (20) ноября 1866 г.

251

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 109. Л. 1.

252

АВПРИ. Ф. 154. Оп. 710/1. Д. 626. Л. 45–47.

253

АВПРИ. Ф. 159. Оп. 749/1. Д. 20. Л. 197.

254

Там же. Оп. 664/1. Д. 31. Л. 3.

255

Там же. Оп. 749/4. Д. 116. Л. 7–8.

256

Башмаков А. А. Игнатьевская школа дипломатии // Памяти графа Н. П. Игнатьева. СПб., 1908. С. 39–40.

257

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4486. Л. 129.

258

Русская старина. 1888. № 2. С. 367.

259

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4494. Л. 16.

260

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4488. Л. 21–22.

261

Там же. Д. 4487. Л. 177.

262

Леонтьев К. Н. Избранные письма. 1854–1891. СПб., 1993. С. 107. Письмо от 4 ноября 1874 г.

263

Леонтьев К. Н. Избранные письма. 1854–1891. СПб., 1993. С. 110. Письмо от 15 апреля 1875 г.

264

Там же. С. 120. Письмо от 12 августа 1875 г.

265

Леонтьев К. Н. Моя литературная судьба. М., 2002. С. 17. Письмо от 29 сентября 1867 г.

266

Там же. С. 303.

267

Леонтьев К. Н. Моя литературная судьба. М., 2002. С. 49.

268

ГАРФ. Ф. 730. Д. 3301. Л. 6. об. Письмо от 20 мая 1881 г.

269

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4490. Л. 73. Письмо от 6 августа 1868 г.

270

АВПРИ. Ф. 161. V – A_2 Оп. 181/2. Д. 544. Л. 3.

271

Игнатьев Н. П. Записки (экстракт) // Русская старина. 1915, № 4. С. 15.

272

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4486. Л. 152 об. Письмо родителям от 15 декабря 1864 г.

273

АВПРИ. Ф. 161. V – A_2. On. 181/2. Д. 50. Л. 25.

274

Карцов Ю. С. За кулисами дипломатии // Русская старина. 1908. № 1. С. 90–91.

275

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 2255. Л. 1, 4, 6. И. К. Айвазовский Н. П. Игнатьеву от 23 декабря 1874 г., 23 мая и 24 июля 1875 г.; АВПРИ. Ф. 340. Оп. 860 (М. К. Ону). Д. 6. Л. 53–54. Дневник М. К. Ону. Записи от 7 (19) и 8 (20) октября 1874 г.

276

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4491. Л. 41. Письмо от 1 апреля 1869 г.

277

Игнатьев Н. П. Записки (экстракт). С. 19.

278

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4492. Л. 71. Письмо к родителям от 26 мая 1870 г.

279

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4487. Л. 41.

280

Там же. Д. 4493. Л. 20. Письмо к родителям от 16 февраля 1871 г.

281

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4487. Л. 60. Письмо к родителям от 5 апреля 1865 г.

282

Там же. Д. 4493. Л. 12 об. Письмо к родителям от 19 января 1871 г.

283

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 6874. Л. 1.

284

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 3047. Л. 127–129.

285

Там же. Ф. 939. (А. С. Ионин). Оп. 1. Д. 89. Л. 20.

286

Там же. Ф. 730. Оп. 1. Д. 3651. Л. 1. С. Перович Н. П. Игнатьеву от 24 мая 1871 г.

287

Зарубежные славяне и Россия. Документы архива М. Ф. Раевского. 40–80 годы XIX века. М., 1975. С. 171.

288

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4492. Л. 73. Письмо к родителям от 26 мая 1870 г.

289

АВПРИ. Ф. 149. Оп. 502 а. Д. 1548. Л. 3, 8.

290

АВПРИ. Ф. 149. Оп. 502 а. Д. 1549. Л. 1–3.

291

Там же. Д. 1552. Л. 31–32.

292

АВПРИ. Ф. 149. Оп. 502 б. Д. 6803. Л. 46, 59.

293

АВПРИ. Ф. 149. Оп. 502 б. Д. 2394. Л. 55. Н. П. Игнатьев в МИД от 13 (25) июля 1871 г.

294

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4494. Л. 132. Письмо от 15 ноября 1872 г.

295

АВПРИ. Ф. 180. Оп. 517/2. Д. 4154. Л. 193.

296

Там же. Л. 117, 128. Н. П. Игнатьев П. Н. Стремоухову от 29 декабря 1870 г.

297

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4492. Л. 9. Письмо к родителям от 27 января 1870 г.

298

нельзя

299

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4490. Л. 62. Письмо от 2 июня 1868 г.

300

Там же. Л. 85 об.

301

АВПРИ. Ф. 180. Оп. 517/2. Д. 4374. Л. 26.

302

Драное Б. А. Черноморские проливы (международно-правовой режим). М., 1948. С. 119.

303

Россия и Черноморские проливы (XVIII–XX столетия). М., 1999. С. 183.

304

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4492. Л. 129. Письмо к родителям от 17 (29) ноября 1870 г.

305

Там же, Д. 4493. Л. 32 об.

306

В 1872 г. в связи с 200-летием со дня рождения Петра I по заказу Игнатьева была написана и напечатана в Париже брошюра о лжезавещании Петра I.

307

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4492. Л. 15–16. Письмо от 2 февраля 1871 г.

308

Там же. Л. 34 об. Письмо от 23 марта 1871 г.

309

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 2166. Письмо от 24 июля 1880 г. Подробнее о борьбе Н. П. Игнатьева с польской эмиграцией в Константинополе см.: Гросул В. Я- Российские революционеры в Юго-Восточной Европе (1859–1874 гг.). Кишинев, 1973. С. 236–274.

310

Архив на Найден Геров. Т. 2. София, 1932. С. 23–25.

311

АВПРИ. Ф. 151. Оп. 482. Д. 3267. Л. 142–143.

312

Там же. Л. 151–152. Н. П. Игнатьев В. И. Вестману от 22 февраля 1872 г.

313

Об обстоятельствах жизни М. Чайковского в России см.: АВПРИ. Ф. 149. Оп. 502 б. Д. 4235.

314

Никитин С. А. Славянские комитеты в России. 1858–1876 гг. М., 1960. С. 90–145.

315

АВПРИ. Ф. 161. 1–1. Оп. 781. Д. 44. Л. 26–27.

316

АВПРИ. Ф. 161. 1–1. Оп. 781. Д. 49. Л. 101. А. М. Горчаков. Александру II от 16 декабря 1872 г.

317

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4491. Л. 46. Письмо к родителям от 22 апреля 1869 г.

318

Там же. Д. 3934. Л. 3

319

Карцов Ю. С. Указ. соч. С. 90.

320

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4487. Л. 65. Письмо к родителям от 13 (25) апреля 1865 г.

321

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4488. Л. 104. Письмо к родителям от 4 октября 1866 г.

322

Там же. Д. 4489. Письмо к родителям от 15 сентября 1867 г.

323

Игнатьев М. Русский альбом. Семейная хроника. СПб., 1996. С. 45.

324

Губастов К. А. Страницы воспоминаний и наблюдений // ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 109. Л. 1.

325

Цит. по: Игнатьев М. Указ. соч. С. 44.

326

Дмитревский А. А. Граф Н. П. Игнатьев как церковно-политический деятель на православном Востоке. СПб., 1909; Филиппов Т. И. Вселенский патриарх Григорий VI и греко-болгарская распря // Филиппов Т. И. Современные церковные вопросы. СПб., 1882; Теплов В. А. Греко-болгарский церковный вопрос по неизданным источникам. СПб., 1889; Лилуашвили К. С. Национально-освободительная борьба болгарского народа против фанариотского ига и Россия. Тбилиси, 1978; Маркова З. Българската екзархия. 1870–1879. София, 1989 и др.

327

Кирил, патриарх български. Граф Н. П. Игнатиев и българският църковен въпрос. Изследоване и документи. Т. 1. София, 1958; Тодев Ил. Граф Игнатиев и принципът за единство на православието // Тодев И. Триъгълник на надеждата. Студии и есета по Българско възраждане. София, 1995.

328

АВПРИ. Ф. 161. 1–1. Оп. 781. Д. 32. Л. 89–91. Депеша от 16 августа 1856 г.

329

Там же. Д. 37. Л. 7–8.

330

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 529. Л. 1–6.

331

Русия и българското национално-освободително движение 1856–1876. Т. 2. София, 1990. С. 114. Письмо от 13 октября 1864 г.

332

Кирил, патриарх български. Указ. соч. С. 45.

333

Русия… Т. 2. С. 170–171. Н. П. Игнатьев А. М. Горчакову от 6 апреля 1865 г.

334

Кирил, патриарх български. Указ. соч. С. 208–209. Донесение от 9 февраля 1865 г.

335

Архив на Найден Геров. Т. 1: (1857–1870). София, 1931. С. 366. Н. П. Игнатьев Н. Герову от 2 февраля 1865 г.

336

АВПРИ. Ф. 161. V – A_2. On. 181/2. Д. 533. Л. 38. Н. П. Игнатьев А. М. Горчакову от 23 июня 1866 г.

337

Там же. Ф. 180. Оп. 517/2. Д. 3389. Л. 39. В. И. Вестман Н. П. Игнатьеву от 23 августа 1868 г.

338

Русия… Т. 2. С. 296–297. Мнение от 8 июня 1866 г.

339

Кирил, патриарх български. Указ. соч. С. 220. Н. П. Игнатьев П. Н. Стремоухову от 4 октября 1866 г.

340

Там же. С. 223–224.

341

Кирил, патриарх български. Указ. соч. С. 227–230.

342

Там же. С. 247. Донесение от 27 июня 1867 г.

343

Архив на Найден Геров. Т. 1. С. 426–427. Письмо от 23 января 1867 г.

344

Кирил, патриарх български. Указ. соч. С. 261–262. Н. П. Игнатьев в МИД от 11 июля 1868 г.

345

Архив на Найден Геров. Т. 1. С. 467. Письмо от 18 июля 1868 г.

346

Кирил, патриарх български. Указ. соч. С. 125.

347

Кирил, патриарх български. Указ. соч. С. 299–300.

348

Слово неразборчиво.

349

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4492. Л. 29.

350

Теплое В. А. Указ. соч. С. 83.

351

Македония. 1872. 18 июля (№ 17).

352

Архив на Найден Геров. Т. 2: (1871–1876). София, 1932. С. 7–11.

353

АВПРИ. Ф. 180. Оп. 517/2. Д. 3389. Л. 226 об.–228. Н. П. Игнатьев В. И. Вестману от 23 марта 1871 г.; Л. 231 об. Синод В. И. Вестману от 10 июня 1871 г.

354

Кирил, патриарх български. Указ. соч. С. 393–394. Н. П. Игнатьев в МИД от 30 ноября 1871 г.

355

Архив на Найден Геров. Т. 2. С. 41–46.

356

Там же. С. 46–47. Письмо от 26 января 1872 г.

357

Маркова З. Указ. соч. С. 256.

358

Документи за българската история. Т. 5. София, 1948. С. 114. Э. Лудольф австрийским консулам в Адрианополе, Рущуке и Видине от 24 марта 1872 г. (н. с).

359

Там же. С. 229.

360

Кирил, патриарх български. Указ. соч. С. 471.

361

АВПРИ. Ф. 180. Оп. 517/2. Д. 3389. Л. 252–253.

362

Кирил, патриарх български. Указ. соч. С. 196.

363

АВПРИ. Ф. 180. Оп. 517/2. Д. 3242. Л. 99–105. П. Н. Стремоухов Н. П. Игнатьеву от 9 мая 1873 г.

364

Стремление к созданию национальной церкви.

365

Там же. Д. 3389. Л. 299–332.

366

Маркова З. Указ. соч. С. 264.

367

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4494. Л. 8. Письмо от 8 февраля 1872 г.

368

Лисовой Н. И. Русское духовное и политическое присутствие в Святой земле и на Ближнем Востоке в XIX и начале XX в. М., 2006. С. 149.

369

АВПРИ. Ф. 180. Оп. 517/2. Д. 7664. Л. 118–119.

370

Россия в Святой земле: Документы и материалы. Т. 2. М., 2000. С. 188.

371

Там же. С. 197. Донесение от 8 октября 1883 г.

372

АВПРИ. Ф. 180. Оп. 517/2. Д. 3383. Л. 42. Н. П. Игнатьев А. Н. Карцову от 23 июня 1865 г.

373

Там же. Ф. 161. V – A_2. On. 181/2. Д. 543. Л. 195–196.

374

АВПРИ. Ф. 161. 1–1. Оп. 781. Д. 38. Л. 10; Д. 42. Л. 5–10; Д. 44. Л. 92; Д. 46. Л. 29–30.

375

Там же. Ф. 161. V – A_2. On. 181/2. Д. 531. Л. 4–9. М. А. Хитрово Н. П. Игнатьеву от 16 мая 1864 г.

376

Там же. Д. 535. Л. 68–69.

377

Там же. Ф. 180. Оп. 517/2. Д. 3209.

378

АВПРИ. Ф. 161. 1–1. Оп. 781. Д. 49. Л. 32, 33, 78. Доклады А. М. Горчакова Александру II от 6 марта и 15 декабря 1873 г.

379

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4497. Л. 87–87 об.

380

Перминов П. Улыбка сфинкса. М., 1991. С. 226.

381

Канцлер А. М. Горчаков. 200 лет со дня рождения. М., 1998. С. 321.

382

Канцлер А. М. Горчаков. 200 лет со дня рождения. М., 1998. С. 327.

383

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 528. Л. 4. Записка Н. П. Игнатьева о беседе с Александром II и А. М. Горчаковым.

384

Игнатьев Н. П. Записки // Русская старина. 1915. № 2. С. 298.

385

Там же. С. 300.

386

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 3047. Л. 4–9. А. С. Ионин Н. П. Игнатьеву от 28 сентября и 1 октября 1866 г.

387

Игнатьев Н. П. Указ. соч. С. 300.

388

АВПРИ. Ф. 161. V – A_2. On. 181/2. Д. 533. Л. 7–10.

389

Там же. 1–1. Оп. 781. Д. 42. Л. 60. Доклад А. М. Горчакова Александру II от 24 ноября 1866 г.

390

Международные отношения на Балканах. 1856–1878 гг. М., 1986. С. 208. О помощи России семьям критских повстанцев см.: Сенкевич И. Г. Россия и критское восстание 1866–1869 гг. М., 1970.

391

АВПРИ. Ф. 180. Оп. 517/2. Д. 4325. Л. 19–30. Донесение Н. П. Игнатьеву от 1 октября 1866 г.

392

Там же. Ф. 161. V – A_2. On. 181/2. Д. 533. Л. 41–89. А. С. Ионин. «О положении дел на Балканском полуострове по поводу европейских событий». 16 августа 1866 г.

393

АВПРИ. Ф. 161. Оп. 181/2. Д. 533. Л. 13–22.

394

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4488. Л. 99. Письмо от 27 сентября 1866 г.

395

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 3422. Л. 8.

396

АВПРИ. Ф. 133. Оп. 469. 1867 г. Д. 34. Л. 18.

397

АВПРИ. Ф. 133. Оп. 469. 1867 г. Д. 34. Л. 3–23.

398

Там же. Ф. 161. V – A_2. On. 181/2. Д. 534. Л. 19–31. Подлинник; Ф. 180. Оп. 517/2. Д. 3242. Л. 2–12. Черновик с авторской правкой.

399

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4488. Л. 106.

400

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4488. Л. 110.

401

Там же. Л. 131 об.

402

Там же. Д. 4489. Л. 39 об.

403

ГАРФ. Ф. 730. Д. 706. Л. 12. Игнатьев Н. П. «Записка о смысле кризиса, происходящего в настоящее время в Турецкой империи, и о влиянии происходящих в ней реформ на ее государственный строй».

404

Константин Николаевич Леонтьев. Дипломатические донесения, письма, записки, отчеты. 1865–1872. М., 2003. С. 108.

405

Освободительная борьба народов Боснии и Герцеговины и Россия, 1865–1875. Документы. М., 1988. С. 29–30.

406

Русия и българското национално-освободително движение. 1856–1876. Документи и материали. Т. 2. София, 1990. С. 431.

407

АВПРИ. Ф. 180. Оп. 517. / 2. Д. 1421. Л. 48.

408

Буржуазно-либеральное движение, добивавшееся реформ только для турецкого населения Османской империи.

409

В марте 1867 г. Игнатьев был возведен в ранг чрезвычайного и полномочного посла.

410

АВПРИ. Ф. 133. Оп. 469. 1867 г. Д. 31. Л. 148–167, 356–362.

411

Русия… Т. 2. София, 1990. С. 419.

412

Русия… Т. 2. София, 1990. С. 419.

413

Зуева Н. В. Русските дипломати на Балканите за положението на Османската империя и решаването на българския въпрос през 1866–1867 г. // Българското възраждане и Русия. София, 1981. С. 452–462.

414

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 706. Л. 1–16; АВПРИ. Ф. 180. Оп. 517/2. Д. 4323. Л. 84–115.

415

АВПРИ. Ф. 161. 1–1. Оп. 781. Д. 43. Л. 18.

416

АВПРИ. Ф. 133. Оп. 469. 1867 г. Д. 35. Л. 201–202.

417

Там же. Д. 48. Л. 454–455. «Проект МИД для улучшения быта христиан»

418

АВПРИ. Д. 31. Л. 489–492. Н. П. Игнатьев А. М. Горчакову от 25 апреля (7 мая) 1867 г.

419

Там же. Л. 416–419.

420

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 1921; Русия… Т. 2. С. 437.

421

Документи за българската история. Т. 1. Архив на Найден Геров. София. 1931. Т. 1. Ч. 1. С. 393.

422

Там же. С. 395. Н. П. Игнатьев Н. Герову. 7 февраля 1866 г.

423

Документи за българската история. Т. 1. Архив на Найден Геров. София. 1931. Т. 1. Ч. 1. С. 432–433, 435–436. Геров Игнатьеву 1 мая 1866 г., 15 апреля 1867 г.

424

Международные отношения на Балканах. С. 178.

425

АВПРИ. Ф. 133. Оп. 469. 1867 г. Д. 32. Л. 173–174. Н. П. Игнатьев А. М. Горчакову от 11 (13) июля 1867 г.

426

Там же. Ф. 180. Оп. 517/2. Д. 4328. Л. 17.

427

Там же. Л. 18–20. Письмо от 23 февраля 1867 г.

428

АВПРИ. Ф. 180. Оп. 517/2. Д. 4326. Л. 13–14. Письмо от 11 июля 1867 г.

429

АВПРИ. Ф. 133. Оп. 469. 1867 г. Д. 32. Л. 362–371 об. Депеша от 22 августа 1867 г.

430

Освободительная борьба народов Боснии и Герцеговины и Россия. 1865–1875. С. 93. Памятная записка Н. П. Игнатьева Фуад-паше.

431

Игнатьев Н. П. Указ. соч. С. 306.

432

АВПРИ. Ф. 133. Оп. 469. 1867 г. Д. 48. Л. 324.

433

Там же. Д. 35. Л. 355. Депеша от 29 августа 1867 г.

434

Освободительная борьба народов Боснии и Герцеговины и Россия. 1865–1875. С. 94–96.

435

Игнатьев Н. П. Указ. соч. С. 307.

436

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4489. Л. 85. Письмо от 12 сентября 1867 г.

437

АВПРИ. Ф. 133. On. 469. 1867 г. Д. 32. Л. 379 об.–380. Н. П. Игнатьев А. М. Горчакову от 22 августа (3 сентября) 1867 г.

438

Там же. Д. 48. Л. 394–401.

439

Там же. Д. 34. Л. 359. Н. П. Игнатьев А. М. Горчакову от 7 (19) сентября 1867 г.

440

Канцлер А. М. Горчаков. С. 329.

441

АВПРИ. Ф. 133. Оп. 469. 1867 г. Д. 33. Л. 241–243. Донесение от 24 октября (5 ноября) 1867 г.

442

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4489. Л. 105. Письмо от 24 октября 1867 г.

443

АВПРИ. Ф. 133. Оп. 469. 1867 г. Д. 33. Л. 421–424. Депеша от 21 ноября 1867 г.

444

Там же. Ф. 180. Оп. 517/2. Д. 3242. Л. 14–16. Записка П. Н. Стремоухова А. М. Горчакову от 12 декабря 1867 г.

445

АВПРИ. Ф. 161. V-A_2. On. 181/2. Д. 535. Л. 121.

446

Там же. 1–1. Оп. 781. Д. 44. Л. 14.

447

Там же. Ф. 138 (Секретный архив министра). Оп. 467. Д. 10. Л. 25.

448

АВПРИ. Ф. 161. V-A_2. On. 181/2. Д. 535. Л. 24. О записке Н. П. Игнатьева см. также: Нарочницкая Л. И. Россия и отмена нейтрализации Черного моря. 1856–1871 гг. М., 1989. С. 150–152.

449

АВПРИ. Ф. 138. Оп. 467. Д. 10. Л. 75–83. Замечания А. М. Горчакова на записку Н. П. Игнатьева от 8 января 1868 г.

450

Валуев П. А. Дневник П. А. Валуева, министра внутренних дел. В 2 т. Т. 2: 1865–1876. М., 1961. С. 230–231.

451

Валуев П. А. Дневник П. А. Валуева, министра внутренних дел. В 2 т. Т. 2: 1865–1876. М., 1961. С. 236–237.

452

АВПРИ. Ф. 161. V – A_2. On. 181/2! Д. 535. Л. 59. Письмо от 7 мая.

453

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4491. Л. 15.

454

Нарочницкая Л. И. Указ. соч. С. 154. Анализ записки Игнатьева см.: Там же. С. 154–158.

455

Канцлер А. М. Горчаков. С. 338.

456

АВПРИ. Ф. 180. On. 517/2. Д. 4383. Л. 59–93.

457

будет

458

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4492. Л. 155. Письмо родителям от 27 декабря 1872 г.

459

Игнатьев Н. П. Записки // Исторический вестник. 1914. № 1. С. 75.

460

АВПРИ. Ф. 161. 1–1. Оп. 781. Д. 51. Л. 3.

461

Восточный вопрос во внешней политике России. Конец XVIII – начало XX в. М., 1978; Россия и Восточный кризис 70-х годов XIX в. М., 1981; Международные отношения на Балканах. 1856–1878 гг. М, 1986 и др.

462

Освобождение Болгарии от турецкого ига: Документы: В 3 т. М., 1961–1967. Т. 1–3; Россия и национально-освободительная борьба на Балканах. 1875–1878. М., 1978; Pycuja и босанско-херцеговачки устанак 1875–1878. Т. 1. Титоград, 1985; Т. 2. 1986; Т. 3. 1988; и др.

463

Hünigen G. Nikolaj Pavlovic lgnat’ev und die russische Balkanpolitik. 1875–1878. Göttingen; Zurich; Frankfurt, 1968.

464

Ibidem. S. 265.

465

Освобождение Болгарии от турецкого ига. Т. 1. С. 22–24. Донесение от 14 марта 1875 г.

466

АВПРИ. Ф. 133. 1875 г. Д. 112. Л. 487.

467

Там же. Д. 30. Л. 540.

468

ГАРФ. Ф. 939 (А. С. Ионин). On. 1. Д. 89. Л. 61.

469

Игнатьев Н. П. Записки // Исторический вестник. 1914. № 1. С. 74.

470

Там же. № 2. С. 75.

471

АВПРИ. Ф. 133. 1875 г. Д. 27. Л. 327–331.

472

Там же. Л. 499. Н. П. Игнатьев А. Г. Жомини от 28 августа 1875 г.

473

Политическая организация сербской либеральной буржуазии, добивавшаяся объединения всех сербских земель.

474

АВПРИ. Ф. 133. 1875 г. Д. 113. Л. 427–428. Донесение от 21 августа 1875 г.

475

Игнатьев Н. П. Записки // Исторический вестник. 1914. № 2. С. 445.

476

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4497. Л. 149. Письмо от 6 сентября 1875 г.

477

АВПРИ. Ф. 180. Д. 6289. Л. 81–84.

478

Там же. Л. 35–40. Регламент гражданских чиновников Боснийского вилайета.

479

ГАРФ. Ф. 939. Оп. 1. Д. 89. Л. 77–78. Н. П. Игнатьев А. С. Ионину от 19 декабря 1875 г.

480

Там же. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4497. Л. 158. Письмо от 22 сентября 1875 г.

481

Там же. Ф. 939. Д. 3048, Л. 45. Письмо от 13/25 октября 1875 г.

482

АВПРИ. Ф. 133. 1875 г. Д. 29. Л. 80.

483

АВПРИ. Ф. 133. 1875 г. Д. 30. Л. 759–764.

484

Там же. Ф. 180. Оп. 517/2. Д. 2338. Л. 19. Донесение от 23 января 1876 г.

485

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4497. Л. 229. Письмо от 29 декабря 1875 г.

486

Архив на Найден Геров. Т. 2. София, 1932. С. 150–152.

487

Татищев С. С. История обозрения восточной политики Австрии. 1685–1885 гг. // АВПРИ. Ф. 133. Оп. 470. 1904 г. Д. 132. Л. 190, 192.

488

Игнатьев Н. П. Записки // Исторический вестник. 1914. № 3. С. 816

489

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4498. Л. 36. Письмо от 26 февраля 1876 г.

490

Игнатьев Н. П. Записки // Исторический вестник. 1914. № 4. С. 53.

491

ГАРФ. Ф. 939. Оп. 1. Д. 14. Л. 1–3.

492

Гирс был женат на племяннице А. М. Горчакова.

493

Там же. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4497. Л. 213. Письмо от 11 декабря 1875 г.

494

Там же Д. 2677. Л. 153. Н. К. Гирс Н. П. Игнатьеву от 24 февраля.

495

Там же. Д. 4498. Л. 85 об. Письмо от 22 апреля 1876 г.

496

Освобождение Болгарии от турецкого ига. Документы. Т. 1. М., 1961. С. 203. Донесение от 27 апреля 1876 г.

497

Улунян А. А. Апрельское восстание 1876 года в Болгарии и Россия (очерки). М., 1978. С. 89.

498

Освобождение Болгарии от турецкого ига. Т. 1. С. 221. Донесение от 13 мая 1876 г.

499

Там же. С. 239.

500

Там же. С. 240.

501

Освобождение Болгарии от турецкого ига. Т. 1. С. 234.

502

Теплое В. Смутное время и дворцовый переворот в Константинополе. СПб., 1897. С. 16–19.

503

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4498. Л. 88. Письмо к родителям от 29 апреля 1876 г.; Д. 2677. Л. 178. Н. К. Гирс Н. П. Игнатьеву от 6 мая 1876 г.

504

Улунян А. А. Апрельское восстание 1876 г. в Болгарии и Россия (очерки). М., 1978. С. 85.

505

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4498. Л. 99. Письмо к родителям от 17 мая 1876 г.

506

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4498. Л. 113 об. Письмо к родителям от 27 мая 1876 г.

507

Там же. Д. 2677. Л. 192. Н. К. Гирс Н. П. Игнатьеву от 31 мая 1876 г.

508

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 632. Л. 57. Р. А. Фадеев Н. П. Игнатьеву от 25 мая 1876 г.

509

Кузнецов О. В. Р. А. Фадеев – генерал и публицист. Волгоград, 1998. С. 92–94.

510

Игнатьев Н. П. Записки // Исторический вестник. 1914. № 4. С. 57–58.

511

Игнатьев Н. П. Записки // Исторический вестник. 1914. № 4. С. 63–69.

512

Игнатьев Н. П. Записки // Исторический вестник. 1914. № 5. С. 440–443.

513

ГАРФ Ф 730. Оп. 1. Д. 4498. Л. 178. Письмо от 11 октября 1876 г.

514

Игнатьев Н. П. Записки // Исторический вестник. 1914. № 5. С. 449.

515

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4498. Л. 180 об. Письмо к родителям от 14 октября 1876 г.

516

Рагозина Е. А. Из дневника русской в Турции перед войной в 1877–1878 гг. // Русская старина. 1915. № 5. С. 291–292; № 6. С. 91–95.

517

Оба проекта см.: Освобождение Болгарии от турецкого ига. Т. 1. М., 1961. С. 549–552.

518

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 2677. Л. 213.

519

Речь идет о записке, представленной Игнатьевым, о положении в христианских провинциях Османской империи.

520

Освобождение Болгарии от турецкого ига. Т. 1. С. 546.

521

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4498. Л. 182 об.

522

Там же. Д. 2677. Л. 229. Письмо от 2 января 1877 г.

523

Татищев С. С. Указ. соч. Л. 202 об.

524

Игнатьев Н. П. Записки // Исторический вестник. 1914. № 5. С. 454.

525

Виноградов В. Н. Дизраэли, Гладстон и Шувалов в канун русско-турецкой войны 1877–1878 гг. // Новая и новейшая история. 1978. № 3. С. 111–116.

526

Игнатьев Н. П. Путешествие графа Игнатьева из Константинополя в Петербург после Константинопольской конференции // Русская старина. 1915. № 1. С. 36.

527

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 1126. Л. 1–3. Записка Н. П. Игнатьева.

528

Сенкевич И. Г. Албания в период Восточного кризиса (1875–1881 гг.). М., 1965. С. 80.

529

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 562. Л. 25–43.

530

Игнатьев Н. П. Поездка графа Н. П. Игнатьева по европейским столицам перед войной 1877–1878 гг. // Русская старина. 1914. № 3. С. 506.

531

Игнатьев Н. П. Поездка графа Н. П. Игнатьева по европейским столицам перед войной 1877–1878 гг. // Русская старина. 1914. № 7. С. 7.

532

Особое прибавление к описанию русско-турецкой войны 1877–1878 гг. на Балканском полуострове. Вып. 4. СПб., 1901. С. 96–97.

533

Игнатьев Н. П. Поездка… // Русская старина. 1914. № 9. С. 407.

534

Игнатьев Н. П. Записки // Исторический вестник. 1914. № 7. С. 64.

535

Шенк В. К. 100-летие Военного министерства. Императорская Главная квартира. История государевой свиты. СПб. 1914. С. 328.

536

Шенк В. К. Указ соч. С. 377.

537

Освобождение Болгарии от турецкого ига. Т. 2. М. 1964. С. 107.

538

Соллогуб В. Дневник высочайшего пребывания императора Александра II за Дунаем в 1877 г. СПб. 1877. С 148.

539

См.: Игнатьев Н. П. Походные письма 1877 г.: Письма к Е. Л. Игнатьевой с Балканского театра военных действий. М., 1999.

540

Игнатьев Н. П. Записки. С. 66.

541

Игнатьев Н. П. Походные письма… С. 98.

542

Там же. С. 131. Письмо от 15 июля 1877 г.

543

Игнатьев Н. П. Походные письма… С. 130.

544

Игнатьев Н. П. Походные письма… С. 68–69. Письмо от 20 июня 1877 г.

545

Там же. С. 117. Письмо от 9 июля 1877 г.

546

Игнатьев Н. П. Походные письма… С. 205.

547

Игнатьев Н. П. Походные письма… С. 243–245.

548

Игнатьев Н. П. Походные письма… С. 254.

549

Игнатьев Н. П. Записки. С. 75.

550

Игнатьев Н. П. Походные письма… С. 185. Письмо от 7 августа 1877 г.

551

Чернов С. Л. Россия на завершающем этапе восточного кризиса 1875–1878 гг. М., 1984. С. 29.

552

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 1249. Л. 6.

553

Игнатьев Н. П. Сан-Стефано. Пг., 1916. С. 26.

554

Освобождение Болгарии от турецкого ига. Т. 2. С. 441.

555

Там же. С. 487–489.

556

Освобождение Болгарии от турецкого ига. Т. 2. С. 493. Донесение от 4 (16) февраля 1878 г.

557

Там же. С. 523. Н. П. Игнатьев и А. И. Нелидов А. М. Горчакову от 14 (26) февраля 1878 г.

558

Виноградов В. Н. Балканская эпопея князя А. М. Горчакова. М., 2005. С. 239.

559

Канева Калина. Рыцарь Балкан граф Н. П. Игнатьев. М., 2006. С. 147.

560

Мещерский В. П. Мои воспоминания. Ч. 1: (1856–1865 гг.). СПб., 1897. С. 379–380.

561

Игнатьев Н. П. Сан-Стефано. С. 242.

562

Освобождение Болгарии от турецкого ига. Т. 2. С. 557.

563

Освобождение Болгарии от турецкого ига. Т. 2. С. 565.

564

Там же. Док. 458, 459, 471, 472 и др.

565

Татищев С. С. Историческое обозрение восточной политики Австрии. 1685–1885 // АВПРИ. Ф. 133. Оп. 470. 1904 г. Д. 132. Л. 221.

566

Игнатьев Н. П. После Сан-Стефано. Пг., 1916. С. 6–7.

567

Там же. С. 41.

568

Игнатьев Н. П. После Сан-Стефано. Пг., 1916. С. 75–78.

569

Чернов С. Л. Указ. соч. С. 86.

570

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 1308. Л. 1–16. «Заметки на договор Берлинский по соотношению к постановлениям Сан-Стефанского договора».

571

Игнатьев Н. П. После Сан-Стефано. С. 105–106.

572

Там же. С. 109.

573

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 160. Л. 3–4. Игнатьев Н. П. Воспоминания (Нижний Новгород).

574

Там же. Л. 9.

575

Горинов М. М. Государственная и общественная деятельность графа Н. П. Игнатьева (1879–1908 гг.). Автореферат на соискание ученой степени кандидата исторических наук. М., 2007. С. 18.

576

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 161. Л. 1. Игнатьев Н. П. Воспоминания о деятельности в Министерстве внутренних дел.

577

Лукоянов И. В. Н. П. Игнатьев и его воспоминания // Игнатьев Н. П. Земский собор. Санкт-Петербург; Кишинев, 2000. С. 40.

578

Боханов А. Император Александр III. M., 1998. С. 442–443.

579

Игнатьев Н. П. Земский собор. С. 85.

580

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 2258. Л. 15–18.

581

Игнатьев Н. П. Земский собор. С. 103.

582

Там же. С. 106.

583

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 161. Л. 78. Подробнее о проекте созыва Земского собора см.: Зайончковский П. А. Кризис самодержавия на рубеже 1870–1880-х годов. М., 1964. С. 460 и др.

584

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 433. Л. 1.

585

Там же. Д. 433. Л. 1.

586

Глебов С. Как был подписан Айгуньский трактат // Русская старина. 1914. № 3. С. 667–669.

587

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 563. Л. 6–10. Игнатьев Н. П. Записка о выполнении Пекинского договора (без даты и указания адресата).

588

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 161. Л. 14–15.

589

«Накладно быть на послугах у других держав». Записка Н. П. Игнатьева Александру III о задачах внешней политики России / Публикация В. М. Хевролиной // Источник: Документы русской истории. 1999. № 4. С. 11–31.

590

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 2130. Л. 5–8. Письмо от 19 мая 1888 г.

591

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 4349. Л. 1–2.

592

Игнатьев Н. П. После Сан-Стефано. Пг., 1916. С. 303.

593

ГАРФ. Ф 730. Оп. 1. Д. 3634. Л. 3. Письмо от 12 мая 1888 г.

594

Авантюры русского царизма в Болгарии: Сборник документов / Сост. П. Павлович. М., 1935. С. XXIII, 88, 118, 158.

595

Там же. С. XXIV.

596

Там же. С. 167.

597

Тогда же Игнатьев был награжден орденом Св. Андрея Первозванного.

598

АВПРИ. Ф. 146 (Славянский стол). Оп. 495. Д. 3848. Л. 15.

599

Адресат – министр иностранных дел В. Н. Ламздорф.

600

Болгарский князь Фердинанд Кобург.

601

АВПРИ. Ф. 146. Д. 3847. Л. 160–161.

602

Капчвв Г. И. Болгарская памятка гр. Н. П. Игнатьеву // Памяти графа Н. П. Игнатьева. СПб., 1908. С. 47–48.

603

Лукоянов И. В. Указ. соч. С. 63. Д. Маккензи также полагает, что прозвище «отец лжи», данное Игнатьеву его противниками, «является незаслуженной клеветой на этого в высшей степени добросовестного и преданного дипломата» (MacKenzie D. Count N. P. Jgnat’ev: The Father of Lies? N.Y., 2002. P. 693).

604

ГАРФ. Ф. 730. On. 1. Д. 3763. Л. 5. П. А. Ровинский Н. П. Игнатьеву от 25 октября 1902 г.

605

Игнатьев М. Русский альбом. Семейная хроника. СПб., 1996. С. 51.

606

Игнатьев А. А. Пятьдесят лет в строю. М., 1948. С. 11.

607

ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Д. 2171. Л. 1.

608

Игнатьев М. Русский альбом. Семейная хроника. СПб., 1996. С. 192.

609

Данев Ст. За 100-годишнината от рождението на гр. Игнатиев // Славянски глас. София, 1932. № 1–2. С. 6.

Content

Виктория Хевролина
Николай Павлович Игнатьев. Российский дипломат

Предисловие

Глава 1 Начало карьеры

Глава 2 Миссия в Хиву и Бухару

Глава 3 Н. П. Игнатьев в Китае. Заключение Пекинского договора

Глава 4 В Азиатском департаменте Министерства иностранных дел

Глава 5 Российская дипломатия на Балканах в первые годы после Крымской войны

Глава 6 В Константинополе

Глава 7 Н. П. Игнатьев и проблемы православной церкви в Османской империи

Глава 8 Н. П. Игнатьев и национально-освободительная борьба на Балканах во второй половине 60-х гг. XIX в.

Глава 9 Начало восточного кризиса

Глава 10 Освобождение Болгарии и Сан-Стефанский договор

Глава 11 Последние 30 лет

Послесловие

Список названий использованных фондов Архива внешней политики Российской империи

Иллюстрации

Примечания