Нестандарт. Забытые эксперименты в советской культуре, 1934—1964 годы

Сборник статей

В оформлении обложки использован рисунок по мотивам чертежей вестибюля станции метро Красные ворота по проекту Н.А. Ладовского.

© Вайнгурт Ю., Никелл У., составители, 2021

© Авторы, 2021

© Васильков Ю., дизайн обложки, 2021

© OOO «Новое литературное обозрение», 2021

⁂

Данный сборник составлен по материалам академической конференции «Обретенное во времени: забытые эксперименты 1940–1960‐х» («Found In Time: Forgotten Experiments, 1940s–1960s»), которая прошла в Чикагском университете в октябре 2017 года. Первым делом мы хотели бы поблагодарить соорганизатора нашей конференции Мириам Трипальди, чьи неустанные усилия помогли нам разработать концепцию и самой конференции, и последовавшей за ней книги. Мы также выражаем признательность тем участникам, которые по тем или иным причинам не смогли разместить в сборнике свои статьи, однако повлияли на ход наших мыслей, озвучив на конференции свои идеи: спасибо Лидии Адер, Алисе Баллард, Роберту Берду, Марии Цизмич, Анне Кацнельсон, Коллин Маккуиллен, Владимиру Орлову, Ольге Пантелеевой и, наконец, Марине Фроловой-Уокер, выступившей с основным докладом.

Конференция проходила совместно с фестивалем, посвященным музыке Галины Уствольской. Его организаторами выступили композитор Номи Эпштейн и флейтистка Шанна Гутьеррез. Мы глубоко благодарны за поступившее от них предложение о сотрудничестве; их творческий замысел вылился в итоге в сборник, который вы держите в руках. Мы признательны всем музыкантам, которые исполняли на фестивале произведения Уствольской, столь важные и показательные для нашего проекта.

Конечно, эта конференция не могла бы состояться без щедрой поддержки. Мы благодарим Эстер Питерс, Уильяма Мишеля, Питера Джиллетта, Гуманитарный институт Фрэнка, Центр восточноевропейских, русских и евразийских исследований при Чикагском университете, Центр искусств Ривы и Дэвида Логан, Совет аспирантов Чикагского университета, отделения музыковедения и славистики Чикагского университета, Марину Могильнер и рабочую группу UIC SEE NEXT, а также Фонд Михаила Прохорова.

Отдельно хотелось бы упомянуть тех, кто помог нашему сборнику увидеть свет. Прежде всего, мы благодарны ученым, чьи исследования и составляют нашу книгу, – за их глубокое понимание предмета, творческий подход и безграничное терпение. Сборник был подготовлен в ходе стажировки в Институте гуманитарных исследований Университета Иллинойса в Чикаго (UIC Institute for the Humanities). Мы выражаем признательность дирекции Института за поддержку. Особая благодарность Антону Свинаренко: он не только написал для сборника собственное эссе, но и перевел добрую половину опубликованных здесь текстов на грамотный академический русский, – и Ольге Селезневой, выступившей в роли корректора на этапе подготовки к печати. Огромное спасибо Ирине Прохоровой, которая поверила в наш проект и дала ему пристанище в издательстве «Новое литературное обозрение». И наконец, мы выражаем благодарность всем сотрудникам «Нового литературного обозрения», которые приложили столько усилий для того, чтобы наш сборник вышел в свет.

Введение

«Ненормальные»

Юлия Вайнгурт

В «Египетской марке» Осип Мандельштам использует музыкальную метафору для демонстрации первостепенной важности всякого рода маргиналий: «Уничтожайте рукопись, но сохраняйте то, что вы начертали сбоку, от скуки, от неуменья и как бы во сне. Эти второстепенные и мимовольные создания вашей фантазии не пропадут в мире, но тотчас рассядутся за теневые пюпитры, как третьи скрипки мариинской оперы, и в благодарность своему творцу тут же заварят увертюру к Леноре или к Эгмонту Бетховена»[1]. Однако, развивая эту метафору, «Египетская марка» не только воспевает странности и неточности творческого процесса, но и отстаивает значимость аутсайдеров для формирования культурной традиции. Наш сборник, посвященный как раз таким «чужакам», призван проверить полномочность этой идеи.

Проект изначально был задуман, когда Номи Эпштейн, чикагский композитор и исполнитель посткейджианской экспериментальной музыки, предложила организовать совместными усилиями трехдневный фестиваль, посвященный авангардному классическому композитору Галине Уствольской. Номи с флейтисткой Шанной Гутьеррез хотели собрать вместе чикагских музыкантов, чтобы те исполнили сложные, суровые композиции Уствольской, и уже успели на тот момент рекрутировать немало полных энтузиазма участников. Мне тогда стало неловко, что чикагские исполнители новой классической музыки – пускай это и небольшая и закрытая группа людей – знают и любят Уствольскую, тогда как я, специалист по русской культуре, услышала о ней впервые. Нескольких видео на YouTube, которые прислала мне Номи, оказалось достаточно, чтобы я мгновенно согласилась участвовать в проекте. Это случайное столкновение с Уствольской, которая, как выяснилось, продолжала сочинять экспериментальные, формально переусложненные вещи на протяжении 1940–1950‐х годов, навело меня на мысль, что мои коллеги-литературоведы до сих пор не располагают полной картиной художественных методов, практиковавшихся в тот период. На занятиях по русской литературе ХХ века мы зачастую проходим эти десятилетия по касательной, едва разделавшись с утвердившимся в 1930‐х соцреализмом и торопясь поскорее добраться до ярких, многозвучных 1960‐х. Возможно, подумалось мне, в нашем идеологически обусловленном образе культурной пустыни, раскинувшейся посредине столетия, многое упущено из виду. Сколько еще таких аутсайдеров остаются в тени, известные лишь немногим избранным? В какой мере «разархивация» этих художников может изменить карту советского модернизма, а заодно и наше понимание эволюции советской культуры в целом? И в какой мере произведения этих художников могут помочь в переоценке той самой культурной парадигмы, от которой они отклонялись то ли умышленно, то ли по воле случая?

Именно для того, чтобы обсудить эти вопросы, трехдневный музыкальный фестиваль, посвященный Уствольской (октябрь 2017), был дополнен междисциплинарным симпозиумом о художниках, работавших на периферии доминантной культуры. Симпозиум, который мы организовали с Уильямом Никеллом и Мириам Трипальди (оба – из Чикагского университета), был озаглавлен «Found in Time: Forgotten Experiments in Russian Arts of the 1940s–1960s», а в сборнике, который вы держите в руках, продолжается обсуждение затронутых на нем тем.

Дискурс-анализ и археологический метод

Традиционный сюжет описывает развитие отношений между художником и советской властью примерно так: после недолгого постреволюционного флирта художественный и политический авангарды решительно разошлись во мнениях касательно смысла самого понятия «революционный». Дабы консолидировать контроль над культурой, в начале 1930‐х власти взялись за искоренение всяческого инакомыслия и разнообразия в художественной сфере, введя единую для всех и обязательную к исполнению доктрину соцреализма. На Первом съезде (1934) свежеобразованного Союза писателей (1932) понятие «соцреализм» было обрисовано лишь в общих чертах: как трехчастный диктат партийности, народности и идейности, укомплектованный парадоксальным призывом изображать действительность в ее революционном развитии. Политическая и культурная оттепель 1950‐х породила робкие попытки ввести в творческую деятельность ранее запрещенные элементы. Оттепель продолжалась относительно недолго, но с ее окончанием новоявленные «отклонения» не исчезли, а переместились в подполье, где начала уже стремительно развиваться сложная система культурного производства и распространения неподцензурного искусства. При этом соцреализм по-прежнему оставался официально санкционированным художественным методом во всех видах искусства фактически до самого распада Советского Союза.

Учреждение соцреалистической доктрины время от времени подкреплялось агрессивными антиформалистскими кампаниями, под «формализмом» подразумевавшими любую авангардную или модернистскую эстетику. По большому счету, переход от авангарда к соцреализму можно охарактеризовать как смещение художественной доминанты с формы на содержание.

Нарратив разрыва в культурных эпистемах не раз подвергался сомнению в академических исследованиях недавнего времени. Что особенно важно, преемственность между авангардом и соцреализмом, пришедшим ему на смену, была обнаружена на уровне содержания. Соцреализм, согласно этому сравнительно новому научному ви́дению, унаследовал от авангарда стремление переосмыслить цели искусства: жизнестроительство, вытеснившее созерцание, изменение статуса искусства по отношению к жизненным практикам, а также модернистскую концепцию тотального произведения искусства[2]. Однако представление о радикальном разрыве с авангардными формами оставалось, в сущности, незыблемым.

Настоящий сборник представляет собой попытку взглянуть на эти процессы под иным углом[3]. Как наглядно демонстрируют авангардные сочинения Уствольской, выводы об отсутствии смелых формальных экспериментов в данном временном промежутке были несколько скоропалительными. Наша книга предлагает усложнить, скорректировать или, возможно, даже переписать главенствующий нарратив с помощью своего рода археологических изысканий. Вместо того чтобы сосредотачиваться на господствующих тенденциях, авторы обращают свой взгляд на моменты несовпадений и несообразностей, которые, мы надеемся, при более пристальном изучении сложатся в некие закономерности. Мы рассчитывали в ходе осуществления всего нашего проекта выработать более тонкое понимание этой обманчиво монолитной эпохи, которая часто страдает от сверхдетерминированных и телеологических упрощений.

Мы не рассчитываем, что обнаруженные нами эксперименты – изолированные, тайные, подспудные или просто каким-то образом проникшие в сами соцреалистические произведения – помогут заполнить какие-либо лакуны или восстановить утраченную целостность некой картины: мы далеки от идей реставрации. Напротив, наша цель состоит в том, чтобы размыть контуры непререкаемого, герметичного культурного целого и заново вплести эстетические категории фрагментации и утраты непосредственно в ткань соцреализма.

Что касается самих творцов, то мы не намерены переквалифицировать их в «главные» или даже «значительные» фигуры: в наших планах не значится «реабилитация» их произведений как «важных» либо «высококачественных». Мы рассматриваем их скорее для того, чтобы задаться вопросами культурной памяти, формирования канона и сложных принципов работы, присущих культурным эпистемам – как в целом, так и в конкретном случае соцреализма. Особенно нас интересуют пластичность социалистического реализма как эстетического метода, неопределенность его границ и его восприимчивость к инородным эстетическим примесям. Более того, составители сборника хотели устоять перед соблазном сконструировать очередной комплексный нарратив, который исчерпывающе объяснил бы, почему рассмотренные здесь художники были преданы забвению. В «Археологии знания» Мишель Фуко утверждает, что «мы должны признать роль случайности в порождении событий»[4]. Вместо того чтобы нивелировать непредвиденные обстоятельства, непоследовательности и внутренние противоречия описываемого периода, данный сборник выводит их на первый план, дабы артикулировать более многогранное понимание периода.

Установка временных рамок

Наш сборник рассматривает обособленные эстетические эксперименты, имевшие место в эпоху подъема соцреализма как художественного метода и его первенства как культурного института. Следовательно, мы охватываем примерно тридцатилетний временной промежуток, который отличает отсутствие альтернативного культурного пространства, способного принять подобные эстетические «отклонения». Если в соцреализме мы видим общее правило, то эти художественные практики следует расценивать как исключения. Точкой отсчета при составлении сборника послужил 1934 год – год Первого съезда Союза писателей и публикации «Столиц» Дер Нистера (этот текст разобран в статье Михаила Крутикова); а закрыть период мы решили 1964-м – годом суда над Иосифом Бродским за иждивенство и долгожданного одобрения «Заставы Ильича» Марлена Хуциева бюрократами «Госкино» (об операторе картины, Маргарите Пилихиной, рассказывает Лилия Кагановская). Первая дата едва ли нуждается в обосновании. Вторую же мы выбрали не только ради круглого числа (30 лет), но также исходя из допущения, что в 1964-м оттепель окончательно исчерпала себя, уступив место новому, в полном смысле альтернативному культурному пространству, в котором успешно функционировали институты производства, распространения и восприятия искусства. В какой-то момент на этом временном отрезке неофициальное искусство утратило потребность в изоляции. И хотя автономная сфера неподцензурного искусства берет начало еще в конце 1950‐х, ознаменовавшихся поэтическими сходками и вечерами, а первый журнал самиздата «Синтаксис» возник еще в 1959 году, толчком к созданию полноценной неофициальной инфраструктуры – динамичной, мощной и сложной, продолжавшей свою деятельность параллельно культурному истеблишменту – послужило именно возобновление политического давления в 1960‐х: скандал в Манеже в 1962-м, публичные суды над Бродским в 1964-м и над Синявским и Даниэлем в 1966-м. Авангардистские формальные эксперименты получили в это время широкое распространение, а потому находятся за пределами внимания нашего сборника, посвященного все-таки маргинальным, пограничным явлениям.

Нормы и ценности: соцреализм и антиформалистские кампании

Для того чтобы с большей точностью выявить и аттестовать исключения, давайте для начала вычленим суть правил. Анализируя нормативную эстетику соцреализма, Евгений Добренко заключает, что любая эстетическая теория или концептуальная разработка являются нормативными по определению, а стало быть, любая культура – это в каком-то смысле совокупность норм[5]. В условиях тоталитарного режима, в котором каждый аспект политической и культурной жизни обязан преследовать определенную цель, нужда в определении нормы и отклонений становится особенно острой. Всякая аномалия считается опасной. Ганс Гюнтер пишет на этот счет: «Из насильственного характера тоталитарной гармонии проистекает ее воинственное стремление отмежеваться от всего чужеродного. Устанавливается жесткая дихотомия ценного и вредного в культуре»[6]. И хотя теоретически наличие подобной дихотомии и экстренная необходимость в отделении ценного от вредоносного кажутся бесспорными в официальной риторике того времени, на практике закрепление однозначных норм оказалось чрезвычайно сложным и трудоемким предприятием.

Из всех директив Первого съезда, постановившего, что искусство должно быть идейным, партийным, народным и изображать объективную действительность в ее революционном развитии, последние два указания наиболее непосредственно относятся к формальным аспектам. «Народность» означала понятность массам, что противоречило «затрудненной форме», которую формалисты считали основой любого произведения искусства (см. эпохальную статью Виктора Шкловского «Искусство как прием», 1914), а модернисты и авангардисты активно использовали в своем творчестве. Призыв же к изображению объективной действительности означал неукоснительный мандат репрезентативности, хотя настойчиво повторяемое уточнение «в революционном развитии» как бы намекало, что художникам следует довольствоваться правдоподобием и не увлекаться собственно мимезисом – воспроизведением реальности.

Два других диктата – партийность и идейность – косвенно затрагивали вопрос формы, декларируя превосходство содержания и идя наперекор приоритету формы, который установила для себя авангардная эстетика. В новом методе форма находилась в подчинении у нового содержания, порожденного жизнью в первом социалистическом государстве. Таким образом, авангардный принцип новизны оказался перенесенным с формы на содержание. Содержание, разумеется, было новой материальной реальностью, а искусство – формой, которую то обязано было определять. Но содержание также подразумевало новые темы, вдохновленные невиданными доселе реалиями, а под «формой» подразумевались художественные приемы, призванные гармонично сочетаться с этой тематикой.

Добренко и Кларк считают, что литература не случайно подверглась дотошному пересмотру самой первой: партийная верхушка «стремилась легитимизировать и кодифицировать свой режим» посредством текста[7]. Вербальные формы искусства были инструментами для построения социализма. Уже по языку, которым написано принятое 23 апреля 1932 года постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «О перестройке литературно‐художественных организаций», очевидно, что цель двух основных централизующих инициатив – образования Союза писателей и формулировки доктрины соцреализма – состоит не столько в том, чтобы ввести цензуру, сколько в том, чтобы помочь литературе перейти с ремесленного на промышленный уровень, где писать можно было бы с повышенной эффективностью, на индустриальных мощностях, массово. Как гласит первый же абзац резолюции, «ЦК констатирует, что за последние годы на основе значительных успехов социалистического строительства достигнут большой как количественный, так и качественный рост литературы и искусства»[8]. Вербальные виды искусства были необходимы для изложения партийных идеалов, и организация их высокоэффективного производства являлась неотъемлемым элементом функционирования партии как таковой, а потому выдвигалась на первый план.

В декабре 1935 года советское руководство распространило свою централизующую инициативу на невербальные формы искусства, учредив Комитет по делам искусств. Не случайно, вероятно, и то, что вскоре после этого, 28 января 1936 года, в «Правде» появилась анонимная статья «Сумбур вместо музыки», громящая оперу Дмитрия Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда»: эта «музыка, умышленно сделанная шиворот навыворот», по мнению автора, была прибежищем «мелкобуржуазно[го] “новаторств[а]”»[9]. Затем, 6 февраля того же года, «Правда» публикует «Балетную фальшь», где в пух и прах разнесен балет Шостаковича «Светлый ручей». Ученые считают два этих текста первыми проявлениями антиформалистской кампании, проводимой властями в 1936–1938 годах. Травля эта ключевым образом отличалась от нападок на формализм, предпринимаемых в 1920‐х. Последние устраивались РАПП и РАПМ, тогда как инициативы 1936–1938 годов исходили напрямую от партийных руководителей. Статье «Сумбур вместо музыки» посвящено немало научных изысканий, но я хотела бы еще раз обратиться к этому тексту, чтобы четче сформулировать, что мы подразумеваем под «формальными экспериментами».

«Сумбур» устанавливает жесткую дихотомию между предписанным соцреализмом и пагубным дуэтом «формализма и натурализма» – двух риторических атрибутов буржуазной эстетики, которые следовало изгнать из советского искусства. Натурализм Шостаковича решительно противопоставляется соцреализму: «В то время как наша критика – в том числе и музыкальная – клянется именем социалистического реализма, сцена преподносит нам в творении Шостаковича грубейший натурализм»[10]. Выражая презрение к вульгарному натуралистическому содержанию, статья все-таки приберегает самые обличительные инвективы для формальных решений этой оперы:

Это музыка, которая построена по тому же принципу отрицания оперы, по какому левацкое искусство вообще отрицает в театре простоту, реализм, понятность образа, естественное звучание слова. Это – перенесение в оперу, в музыку наиболее отрицательных черт «мейерхольдовщины» в умноженном виде. Это левацкий сумбур вместо естественной, человеческой музыки. Способность хорошей музыки захватывать массы приносится в жертву мелкобуржуазным формалистическим потугам, претензиям создать оригинальность приемами дешевого оригинальничания. Это игра в заумные вещи, которая может кончиться очень плохо[11].

Отрывок демонстрирует, что выпад этот направлен не только лично на Шостаковича, но и на полный набор авангардных эстетических приемов. Атакуя оперу – самое синтетическое искусство, в котором взаимодействуют все его виды, – статья на самом деле осуждает авангардный проект в общем. Но чтобы не оставалось уже никаких разночтений, в статье использован ряд «ключевых слов», безошибочно ассоциирующихся с авангардными практиками: «мейерхольдовщина», «формалистические потуги», «оригинальничание», «заумные вещи». Все это отсылает читателя к авангарду 1920‐х: театральная биомеханика, формализм («потуги» напоминают о формалистском понимании критики как труда), футуристическая заумь и упор на оригинальность – все это терминология, привязанная к деятельности «Левого фронта искусств». «Левацкий сумбур», соседствующий с прилагательным «мелкобуржуазный», тут особенно убийствен с политической точки зрения, поскольку сам Ленин в «Детской болезни левизны» окрестил левые настроения в партии «мелкобуржуазной революционностью», а в конце 1920‐х – начале 1930‐х сочетанием слов «мелкобуржуазный» и «левацкий» клеймили такие враждебные и злокозненные явления, как троцкизм и уравниловка[12].

Эта неубедительно завуалированная атака на левый авангард, содержащаяся в «Сумбуре…», долгое время озадачивала ученых, поскольку опубликована она была всего через шесть недель после того, как 5 декабря 1935 года на литературной странице «Правды» появилась оценка Маяковского, сделанная лично Сталиным: «M. был и остается лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи, безразличие к его памяти и его произведениям – преступление»[13]. «Правда», однако, допустила ошибку, изменив слово «талантливейший» на «талантливый» и создав тем самым заметный зазор между одобрительным, но отнюдь не восторженным эпитетом и превосходной степенью предшествующего ему прилагательного «лучший». Цитата была перепечатана с этой показательной ошибкой в «Литературной газете» от 12 декабря 1935 года.

Похвалы Сталина было достаточно, чтобы канонизировать Маяковского. И хотя «Правда» 17 декабря того же года опубликовала исправленную цитату, неловкое соседство слов «лучший» и «талантливый» спровоцировало немало интерпретаций. Леонид Максименков считает, что рабочая версия звучала следующим образом: Маяковский был лучшим не в силу своего таланта, далекого от превосходных степеней, а по иным причинам – предположительно благодаря своему отходу от левых практик[14]. Подобная версия объясняет также, почему заявление Сталина было опубликовано в столь неподобающий момент, и подстраивает его под задачи грядущей антиформалистской кампании. Максименков утверждает, что цитату Сталина следует рассматривать в отрыве от ее контекста. В его смелом прочтении спорная опечатка сочтена недостаточной, чтобы минимизировать возможный вред от сталинской канонизации Маяковского, и в результате начинаются гонения на формалистов. Вся кампания была попыткой нейтрализовать потенциальную угрозу: а вдруг взрывоопасную цитату поймут как зеленый свет художникам-левакам? Теория Максименкова гласит, что Платон Керженцев, тогдашний председатель Комитета по делам искусств при Совнаркоме СССР, написал «Сумбур…», чтобы предотвратить нежелательные прочтения цитаты Сталина[15].

Интермедиальность и форма

Текст «Сумбура…» наводит на размышления в нескольких направлениях одновременно: к примеру, о взаимодействии различных видов искусств и о свойствах, определяющих их склонность к нарушению приемлемых формальных норм. Скажем, насколько проще было «протащить контрабандой» чужеродные элементы в соцреалистическую музыку, чем в литературу или живопись? В случае с антиформалистской кампанией конца 1930‐х показательно и то, что из невербальных видов искусств она первой затронула именно классическую музыку. Абстрактный язык музыки хуже всего поддается функциональности. Поставить его в услужение соцреализму, идеологической пользе, доступности, приверженности партийной линии – задача не из легких. Формальная дисгармония и нехватка ясности должны быть особенно «тлетворными» в языке музыки, который сам по себе достаточно сложен и абстрактен. Многие академические исследования, посвященные цензуре, демонстрируют, что цензурировалось прежде всего содержание, а не форма. Но что тогда делать с музыкой, которая всегда тяготела к чистому формотворчеству?

Как пишет Марина Фролова-Уокер в статье «“Музыка – самое темное дело”: Бессловесные советские произведения и их фантомные программки», формальные инновации могли продолжаться при условии, что выбор определенных звуков как идеологически верных был убедительно обоснован в сопроводительных программках[16]. Практика эта преобладала вплоть до конца 1940‐х, когда была запущена вторая антиформалистская кампания и «осадная психология» ожесточилась в послевоенном климате: Жданов со товарищи положили конец подобной крамоле. И хотя в литературной сфере бытовала схожая практика написания пояснительных предисловий, которые несли в себе идеологическую составляющую, перекодировка музыкального языка, содержавшаяся в программках, все же осуществлялась на другом уровне сокрытия и экивоков. Ближайшим аналогом в литературе, пожалуй, стал эзопов язык, кодировавший два разных послания для двух разных аудиторий. В эссе Ричарда Тарускина, посвященном композитору Николаю Каретникову, говорится о том, как позже, в конце 1950‐х – 1960‐х, определенная доля музыкального авангардизма допускалась уже на государственном уровне, но только на экспорт. Стало быть, произведения, которые никогда не могли бы исполняться публично в Советском Союзе, отправлялись за рубеж как передовые достижения советской классической музыки. Эту любопытную практику многое роднит с тамиздатом, вот только инициативу тут проявляло само государство, а не диссиденты. Было бы интересно в дальнейшем проследить, как «искусство на экспорт» практиковалось в сфере живописи и кино, и проверить, насколько оно было возможно в литературе, чей экспорт осложняет необходимость перевода: в конце концов, словесные игры зачастую не поддаются перелицовке на иностранный язык.

Более того, взаимоотношения между формой и содержанием, центром и периферией в различных видах искусства заставляют нас задуматься, как интермедиальное взаимодействие могло помочь в консолидации нормы, а также в отклонениях от оной. Скажем, в нескольких статьях нашего сборника упоминается, что переход «чужеродного» содержания от визуальных и вербальных искусств (тематичность, предметность и драматургичность) в музыку был механизмом, с помощью которого прививалась соцреалистическая эстетика. Особенно интересно, что отклонения от нормы тоже культивировались в интермедиальных обменах. Например, Михаил Крутиков пишет в статье о Дер Нистере, что на создание стилистически своеобразных очерков этого автора, писавшего на идише, вдохновил язык кинодокументалистики. Борис Гаспаров рассказывает о том, как интерес композитора Евгения Попова к мейерхольдовскому театру и эйзенштейновскому монтажу нашел отражение в его музыкальном языке. Кэрил Эмерсон обсуждает отношения между текстом и театром в работах Кржижановского конца 1940‐х.

Хаос, встроенный в порядок

Парадоксальная временная близость сталинской похвалы в адрес Маяковского и целенаправленной атаки, предпринятой властью в отношении его бывших единомышленников, склоняет к мысли, что формальные эксперименты продолжались невзирая на все гонения, именно благодаря явной непоследовательности культурной политики, все время спорившей с самой собой и сомневавшейся, что же считать за норму как таковую. Какой бы гипотезы мы ни придерживались, объясняя временное совпадение антиформалистской кампании со сталинским одобрением Маяковского, сложившаяся ситуация сама по себе свидетельствует о том, как нелегко было сформулировать суть, казалось бы, такого внятного, простого и доходчивого художественного метода, как соцреализм.

Многие исследователи предлагают свои собственные объяснения этой путаницы. Евгений Добренко, например, отмечает проблему с определением модернистской формы. К общему знаменателю хулители модернистского вырождения так и не пришли: от чего же страдала модернистская литература – от формальной гипертрофии, декадентской избыточности (слишком много формы) или, напротив, от формального распада (слишком много изломов, фрагментации)?[17] В таком случае у имевшей место путаницы, видимо, есть теоретическая подоплека, поскольку модернистская форма слишком трудноуловима, чтобы ее можно было целенаправленно атаковать. Возможно, именно поэтому цензура прежде всего ограничивала содержание. Этим же возможно объяснить, почему кампаниям не удалось полностью истребить формализм даже на пике агрессии.

Второе объяснение может заключаться в переменчивости политического климата и идеологических установок. Нападки на модернистскую эстетику стихали и снова возобновлялись, достигая зенита несколько раз: в 1932, 1936–1938 и – пожалуй, наиболее радикально – в 1948–1952 годах; а затем уже после оттепели, в конце 1950‐х – начале 1960‐х. Исследователи не пришли к единому мнению касательно того, наблюдалось ли хоть когда-то действительное ослабление цензуры (Бабиченко, например, утверждает, что на протяжении войны цензура оставалась столь же жесткой, вопреки устоявшемуся историографическому убеждению, что война отвлекала правительство от регламентации культурной сферы)[18]. Как бы то ни было, периоды относительного безразличия властей к формальным вопросам открывали новое пространство для маневров, пусть и ограниченное, в рамках соцреализма и за его пределами. В своей книге о кампаниях по искоренению формализма в советской музыке Мери Херрала пишет, что контроль над музыкой вводился более постепенно, чем над литературой, и даже Союз композиторов был создан только в 1948 году. Херрала также утверждает, что в довершение к медленному административному проникновению в область музыки все попытки организовать и контролировать ее натыкались на отсутствие четких и конкретных инструкций. В музыке, в отличие от литературы, сконструировать соцреалистический канон – выявить образцы для подражания – оказалось практически невозможно. Вместо того чтобы предписывать, какие именно должны сочиняться оперы, практиковался прямо противоположный подход: критике подвергались «отрицательные примеры», а упор всегда делался на то, как, по мнению властей, не надо сочинять[19]. Работы запрещались постфактум, а не регламентировались априори. Никто так и не смог с точностью сказать, каким образом достичь художественных целей соцреализма. Вместо этого дискуссии на тему музыки служили публичными форумами для критики, в том числе с приставкой «само-» (обнаружение ереси, публичная порка нарушителей и предоставление возможности для самобичевания).

Если Херрала рассматривает колебания культурной политики и возникшую вследствие этого сумятицу в претворении соцреалистического метода в жизнь как пример институциональной несостоятельности, то Леонид Геллер, напротив, интерпретирует постоянную дестабилизацию как непременное условие успешного функционирования системы[20]. Он приводит доводы в пользу того, что колебания эти были не внезапными, резкими и непредумышленными, но зачастую скрупулезно спланированными заранее. Скажем, первые ростки кампании против «лакировки действительности», пришедшейся на время оттепели, пробились еще в 1948 году[21]. Он также поясняет, что отсутствие анализа эстетических категорий, а также позитивных инструкций было не структурной неполадкой, но структурным принципом, который придавал жесткой системе необходимый в долгосрочной перспективе минимум пластичности: «Благодаря такой неопределенности жестокая система приобретает гибкость, необходимую для ее выживания при резких поворотах генеральной линии. Дискурс соцреализма сначала ставил в центре проблему драматических конфликтов, которые нужно показывать во всей их глубине, потом сравнительно безболезненно отказался от них и перешел к доктрине о соревновании лучшего с хорошим (т. е. “лакировке действительности” и “бесконфликтности”), а затем так же безболезненно открыл в советской действительности отрицательные и даже уродливые факты, в связи с чем допустил (до начала “оттепели”, впрочем, скорее в теории, чем на практике) включение в набор своих приемов преувеличения, деформации, гротеска»[22].

Принадлежность vs. включение

Если, принимая аргументы Геллера на веру, мы допускаем, что соцреализм постоянно расширял свой художественный арсенал, даже когда это требовало включения «деформации и гротеска» (бесспорных элементов модернистской эстетики), то было бы уместно сместить и сам угол, под которым мы привыкли рассматривать взаимодействие между культурой 1 (открытый, ориентированный на движение, авангардный творческий процесс) и культурой 2 (замкнутая, статичная соцреалистическая система). Эта бинарная оппозиция, сформулированная Владимиром Паперным, чрезвычайно полезна для диагностики преобладающих черт данных культурных процессов и парадигм в целом. Более того, оппозиция эта позволяет ученым разделять периоды русской истории на те, где преобладает культура 1, и те, где главенствует культура 2. Тем не менее сам автор во вступлении к своей книге оговаривается: «Прежде всего необходимо отметить, что ни культуры 1, ни культуры 2 не существует в действительности, они изобретены автором. …Культура 2 (как и культура 1) – это искусственная конструкция, поэтому я заранее отвергаю все возражения типа: “В 1930-е годы происходило еще и другое”. В 1930–1940-е годы действительно происходило много такого, чего нет в понятии культуры 2. Более того, я уверен, что 1920-е и 1930-е годы отнюдь не были в действительности так противоположны друг другу, как это может показаться, если отождествить культуру 1 с 1920-ми годами и культуру 2 – с 1930–1950-ми годами»[23].

Разграничивая свою аккуратную модель культурной цикличности и беспорядочное смешение двух культур в исторической реальности, Паперный де-факто приводит пример дизъюнкции между принадлежностью и включением, или презентацией и репрезентацией, из множественной онтологии Алена Бадью[24]. По Бадью, структура бытия представляет собой неконсистентную множественность, которая обретает объединяющие принципы только в репрезентации, поскольку репрезентированное бытие – это всегда результат некоего организующего принципа, определенной операции, в ходе которой оно «полагается-единым»[25]. По Бадью, однако, репрезентация, в попытке организовать и объединить элементы неконсистентной множественности в консистентную, всегда включает в себя в итоге элементы, которые множественности не принадлежат – по сути, излишки. Теория множеств не позволяет Бадью размышлять отдельными единицами – только множественностями, которые сформированы иными множественностями, или множествами, которые сформированы иными подмножествами. Некоторые элементы подмножеств, включенные во множества путем репрезентации, группировки и классификации, на самом деле не принадлежат им. Включение не равняется принадлежности. Структурная неэквивалентность между принадлежностью и включением позволяет выделить три возможных типа отношений между множествами и содержащимися в них элементами.

Нормальные элементы – это те, которые и принадлежат, и включены (представлены и репрезентированы). Избыточные – те, которые включены в репрезентацию множества, но не принадлежат ему: представлены, но не репрезентированы. И, наконец, сингулярные – те, которые принадлежат, но не репрезентированы (принадлежат, но не включены)[26]. Как тогда говорить об элементах, лежащих за рамками видимости, репрезентации? В каких отношениях с множеством они состоят? Элементы, которые включены, но не принадлежат, – как раз те, которые открывают консистентную множественность.

Культура 2, смоделированная идеологами и культурологами, – это консистентная множественность. Увидеть в соцреализме неконсистентную множественность означает задуматься, в какой степени даже самые сингулярные, исключенные элементы на самом деле «принадлежат» системе, то есть в чем-то определены ею, а она – ими; означает выразить готовность к размышлениям о том, в какой степени любое отклонение воздействует в итоге на всю систему.

Абсолютная не-принадлежность едва ли возможна при тоталитаризме, если вспомнить одну из основных его характеристик, которую дал Майкл Халберстам и которая связана с размытием границ между личным и общественным путем политизации абсолютно всех сфер жизни[27]. Насколько же возможно разработать своеобычный авторский стиль или метод в условиях полной изоляции? И соответственно, в какой степени эти не-репрезентированные аутсайдеры являются побочными продуктами той системы, которая их из себя исключила? В своей книге о монтаже как ключевом художественном механизме неподцензурной культуры Илья Кукулин цитирует размышления Лидии Гинзбург 1943–1944 годов, посвященные разновеликим авторским отклонениям от диктатов нормы: «Смелость наших писателей это – в разных степенях – всегда одно и то же: подразумеваемое несовпадение с неким заданным стопроцентным образом… Получается непрестанная оглядка на предельный образ и кокетство его нарушением. Игнорировать этот образ как не действительный никому не приходит в голову, ибо игнорирование его грозит уже настоящей внутренней свободой, которая равносильна невозможности печататься». Кукулину эта цитата нужна, чтобы описать разницу между «нарушениями» в рамках соцреализма и той особенной практикой, которая, по его мнению, лежит в основе неподцензурной литературы – объекта его исследований. Практика эта, обозначенная тут как «игнорирование образа», является упражнением в чистой свободе[28].

В вышеприведенной цитате Гинзбург утверждает, что игнорирование как явление возможно лишь в теории. Она парадоксальным образом отрицает саму возможность помыслить эту практику в процессе именно что помышления таковой. Следовательно, читатель делает два предположения: что сама Гинзбург является исключением из правила и что, если иные исключения подобного рода существуют, она о них не знает и знать не может, потому как их невозможно донести до публики. Но принципиально тут то, что игнорирование не равно незнанию или безразличию. Игнорирование предполагает определенный пренебрежительный подход, который к тому же должен был предварен, следуя мысли Гинзбург, определенным намерением (игнорирование обязано сперва «прийти в голову»). Преднамеренность этого игнорирования в таком случае предусматривает пускай негативное, но взаимодействие с системой – а значит, и некое влияние системы. Преднамеренность эта также объединяет игнорирование с другой практикой, упомянутой в цитате: «нарушением образа». Разница между ними становится скорее количественной, нежели качественной. Обе практики попадают в диапазон взаимоотношений с доминирующей культурой. Мы хотели бы выдвинуть следующий двойной тезис: оценить степень отклонения гораздо сложнее, чем кажется; явления эти (и те, которые подрывают изнутри, и те, что сознательно стоят обок) взаимодействуют с системой как экс-, так и имплицитно. Верно и следующее утверждение: системе гораздо проще надавить на тех, которые не находятся вне ее в полной мере, – на тех, которые, по выражению Гинзбург, виновны в «кокетстве нарушения», а не демонстративном презрении.

Наш сборник пытается ответить на вопрос: что изменится в общей картине, если включить в нее аномальные элементы – избыточные ли, сингулярные? Основная идея состояла в том, чтобы проанализировать взаимодействие между нормальными и «ненормальными» элементами как неотъемлемой частью успешного функционирования системы. Мы приняли как должное то, что формалистские эксперименты – маркеры иной системы – не были полностью уничтожены, но в отдельных случаях вовсе не учитывались, а в других – вписывались в работу системы, которой толком не принадлежали.

Каждый из наших художников представляет собой множественность средств художественной выразительности, а значит, образует, возвращаясь к теории Бадью, некое подмножество. Одни были исключены из репрезентации в главной множественности, но все равно принадлежали ей – хотя бы по факту своего существования в рамках доминантного пространства. Другие, напротив, были включены в официальный истеблишмент, но некоторые их составные элементы истеблишменту не принадлежали. В этом сборнике речь пойдет о гордых аутсайдерах, бравирующих своим нонконформизмом и уникальностью (Уствольская, Каретников, Зальцман); о маргиналах, пытающихся всеми силами добиться релевантности (Дер Нистер, Кржижановский); и о тех «инсайдерах», которые потрясали основы культурного истеблишмента изнутри (Попов, Андриевский, Пилихина). Описывая весь спектр подобных взаимодействий, мы хотим забыть категорическую бинарную оппозицию соцреализма и его «других» и поразмышлять вместо того о внедрении чужеродных элементов в соцреалистическую гармонию, осуществляемом не столько посредством саботажа, девиаций и вызывающего неповиновения, сколько путем структурных вариаций, центробежной силы и творческой случайности.

Структура сборника

Сборник организован в хронологическом порядке, поскольку стремительные перемены в культурной политике, условиях творческой деятельности и восприятии искусства породили определенные сходства, которые нам хотелось бы подчеркнуть. Статья Михаила Крутикова о «Столицах» Дер Нистера, написанных на идише и изданных в 1934 году, послужила идеальным зачином нашего сборника: в очерках этих автор пытается разобраться с новыми догмами социального заказа и овладеть новыми литературными формами, которых тот требует. Наиболее пристальное внимание в статье уделено наличию фантастических элементов, которые вступают в противоречие с чистой фактографией. Крутиков считает, что противоречие это – намеренное: смешивая вымысел и факты, Дер Нистер описывает архитектуру Харькова, Ленинграда и Москвы не только как воплощение диалектического антагонизма между прошлым и будущим (исторической реальностью и политическими устремлениями), но и как воплощение их итогового синтеза. Архитектура становится и образцом, и оправданием включения старого в триумфально новое, пока проза Дер Нистера сама синтезирует новую советскую риторику, символистские фантазии и библейские образы[29]. Тридцатые все еще были периодом постепенных преобразований одной культурной парадигмы в другую.

В статье Мэттью Кендалла, посвященной кинорежиссеру Александру Андриевскому, рассмотрены попытки последнего соединить две эстетические парадигмы, сплавить воедино соцреалистическую идейность и, казалось бы, несовместимый с ней откровенный иллюзионизм – наследие авангарда, всегда норовившего «обнажить прием». Кендалл исследует попытки Андриевского создать иммерсивный опыт для зрителей: сначала, в 1930‐х, с помощью необычного использования звука («звуковая мистификация»); затем, в 1940‐х, с помощью едва зародившегося стереокино. Будучи «своим» в советской киноиндустрии, Андриевский, тем не менее, проявлял стабильный интерес к стереоскопии, по сути своей требовавшей отклонений от косных параметров соцреализма: во‐первых, потому, что приоритет в ней отдавался визуальным эффектам (то есть форме), а не идеологическим соображениям (содержанию); во‐вторых, потому, что 3D-кино требовало от зрителя вовлеченности иного рода – погружения, при котором акцент на визуальных стимулах зрелища отвлекал от идеологической допустимости увиденного.

Борис Гаспаров в своей статье методически отслеживает превращение авангардного композитора в соцреалистического и усматривает в конечном результате авангардные «остаточные явления». Гаспаров утверждает, что Гавриилу Попову удалось соединить чуткость к политическим требованиям своего времени и творческий рост. Статья демонстрирует, как в своем постепенном упрощении, продиктованном предписаниями соцреализма, Попов продолжал искать инновационные решения этой задачи и смог найти неочевидные возможности для воплощения своей личной эстетической программы и для привнесения формальных экспериментов в соцреалистическую эстетику.

Кэрил Эмерсон развивает эту же тему – примирение личных эстетических пристрастий и социального заказа – в своем эссе о военных произведениях Сигизмунда Кржижановского. Эмерсон утверждает, что в случае с Кржижановским Вторая мировая война сплотила экстравагантного писателя-затворника и Советское государство под эгидой общего дела. Кржижановский начинает творить в более идеологическом – точнее, даже патриотическом – ключе именно в военное время, и произведения эти получают в целом несвойственную ему героическую, возвышенную интонацию. Эмерсон пытается, насколько это возможно, выявить многочисленные сложные мотивы Кржижановского – как эстетические, так и идеологические – при создании текстов, которые, с одной стороны, подражают некоторым главам из соцреалистического «учебника», а с другой – транслируют авторские эстетические и этические установки (взять, допустим, «драматургизм», который фиксирует моменты преобразовательной изобретательности и творческого мастерства).

На пересечении границы между своим Я и другими – спровоцированном либо усугубленном войной – сосредоточены статьи Полины Барсковой (о поэте и филологе Сергее Рудакове) и Антона Свинаренко (о писателе и художнике Павле Зальцмане). В обеих рассматривается некая, по выражению Свинаренко, «несовместимость человека с самим собой». Блокада Ленинграда побуждает Рудакова к осуществлению дотошного формального анализа собственного творчества, тем самым позволяя увидеть в себе – другого. Барскова утверждает, что это своеобразная инверсия его стандартного, предвоенного «рабочего режима», в которой он присваивает (или встраивает в свои) работы других писателей, считая себя соавтором их жизни и творчества. Барскова именно в таком ключе интерпретирует отношения Рудакова, к примеру, с Осипом Мандельштамом. Во время блокады навязчивая, по сути паразитическая, поглощенность чужим творчеством переносится Рудаковым на самого себя, производя на свет новое гибридное сочетание поэзии и автокомментария. Такое, фактически непредумышленное, обнаружение новаторской формы особенно важно для нашего изучения случайных элементов (или элементов случайности) в культурной традиции.

Свинаренко использует выражение «несовместимость человека с самим собой» для обозначения конечной точки, куда Зальцмана приводит траектория безраздельного отрицания, начавшаяся с поправок к культурным – а точнее, модернистским – общим местам и завершившаяся полным самоустранением. Из всех синтаксических сдвигов и семантических метаморфоз, которые генерирует текст Зальцмана, наиболее массированной атаке подвергается наше восприятие времени. Свинаренко приходит к выводу, что для Зальцмана запросы исторического времени, возложенные на человека, настолько невыносимы и требуют настолько концентрированного внимания, что автор пытается избежать их с помощью тотальной отмены темпоральности – суицидального самоуничтожения. Явный скепсис, с которым Зальцман относится к модернистским клише, и освоение абсолютной негативности характерны для постмодернистского мироощущения, в котором писатель значительно опережает свое время. Но постмодернизм наиболее остро проявляется в его радикальных пересмотрах темпоральных законов и деконструкции хронологического, исторического времени, что в особенности роднит Зальцмана с авторами «Новейшего Плутарха», которым посвящена статья Марка Липовецкого «Рождение русского постмодернизма во Владимирском централе».

«Новейший Плутарх. Иллюстрированный биографический словарь воображаемых знаменитых деятелей всех стран и времен» – это книга альтернативной истории, сочиненная в соавторстве несколькими заключенными Владимирской тюрьмы, включая искусствоведа Льва Ракова, поэта Даниила Андреева и биолога Василия Парина. Это коллективное произведение, написанное в 1950–1953 годах, Липовецкий расценивает как некий «прототип русского постмодернизма» и утверждает, что оно предвосхищает постмодернизм в своей деконструкции исторического нарратива и в критическом зондировании самых значительных дискурсивных практик русской интеллигенции. Ничуть не стесняясь своей недостоверности, эта энциклопедия напоминает нам о сконструированности всякого знания как такового. И хотя условия, в которых была написана книга, склоняют нас к политическому прочтению, Липовецкий противится упрощенной интерпретации «Плутарха…» как акта неповиновения. Вместо этого он предлагает увидеть в тюремной предыстории создания книги тот катализатор, который побудил авторов пересмотреть свои воззрения – научные ли, художественные, религиозные, – ранее безоговорочно принимаемые на веру, но доказавшие свою неспособность предотвратить террор.

Анализируя музыку непреклонно нелюдимой Галины Уствольской и вступая в дискуссию с имеющимися интерпретациями, Саймон Моррисон обращает внимание еще на одну форму творчества в изоляции. По мнению Моррисона, вопреки тому что Уствольская специально старалась создавать музыку, с трудом поддающуюся пониманию, ее все равно продолжают усердно «понимать» и записывать в жертвы неблагоприятных обстоятельств: культурных, политических, гендерных. Во избежание этого Моррисон предлагает прислушаться к желанию самой Уствольской оставаться «в отдалении» и предотвращать эмпатию. В результате, нащупывая подводные камни в любых попытках сделать из музыки Уствольской удобоваримый продукт, Моррисон позволяет ее произведениям оставаться принципиально «неприрученными», сохраняет заложенную в них дистанцию.

Заново открыть художника женского пола означает – практически неизбежно – затронуть вопрос культурного восприятия и формирования канона. Две статьи нашего сборника, посвященные женщинам – композитору и оператору, – по-разному подходят к взаимосвязи между аутсайдерством и формальными изысками. Лилия Кагановская в своем эссе о кинооператоре Маргарите Пилихиной не задается вопросом, как формальная инаковость приводит к маргинализации автора; скорее ее интересует обратное: как маргинализация, вызванная некими внеэстетическими факторами, может подтолкнуть к созданию неожиданных художественных форм. Джон Гиллори, автор книги «Культурный капитал: Проблема формирования литературного канона», поясняет: женщины-писатели не представлены в каноне не потому, что они были в какой-то момент оттуда изъяты, а потому, что априори «не имели доступа к культурным производственным средствам»[30]. В Советской России ХХ века ситуация была еще сложнее. Допуск к областям, маркированным как «мужские», был не то чтобы закрыт, но определенно затруднен постоянным неодобрением и издевками. Профессии композитора и кинооператора обе считались неподходящими для женщин. И Моррисон, и Кагановская пишут, что произведения женщин, которым посвящены их научные работы, воспринимались исключительно через гендерную призму и оценивались в согласии с соответствующими ожиданиями. Уствольская, говорит Моррисон, обманывала эти ожидания, что побуждало критиков диагностировать у нее своего рода «гендерную патологию», тогда как Пилихина, по утверждению Кагановской, поступала ровно наоборот – присваивала себе эти ожидания, дабы коренным образом преображать форму.

Хотя мы и не намеревались размещать двух женщин-творцов в эдаком «женском гетто», в конечном итоге они оказались рядом, потому что статьи Кагановской и Моррисона образуют идеальный ансамбль. Если мощная, аскетичная музыка Уствольской опровергала гендерные стереотипы, то Пилихина, напротив, сознательно внедряла в свой операторский стиль мягкость, тонкость, интимность и нежность – свойства, обычно приписываемые женственности. В оттепельные времена эти же свойства ассоциировались с культурными переменами. Описывая вклад Пилихиной в хуциевскую «Заставу Ильича», Кагановская показывает, что для конечного эффекта новизны, производимого легендарной картиной, штрихи Пилихиной – тонкое, лирическое использование светотени, мечтательный, неспешный ритм – были основополагающими. Кагановская утверждает: формальные находки, которые вовлекали зрителей в чувственную реальность фильма, насыщали его лирической интимностью и словно бы ласкающей тактильностью, были прямым результатом явственно «женского» видения оператора.

В последнем эссе сборника Ричард Тарускин продолжает тему инаковости как инструмента выработки личных убеждений – и эстетических, и этических. Предлагая нашему вниманию свои воспоминания о композиторе Николае Каретникове, Тарускин описывает его гордую позицию чужака. Принимая точку зрения друга композитора, известного прежде всего своей неизвестностью, Тарускин переворачивает с ног на голову общепринятое понимание аутсайдерства в советском искусстве. Сам композитор, всеми силами тщившийся вырваться из своего контекста, возможно даже огорчился бы, осознав, насколько его бескомпромиссное бегство от соцреализма – от презренной нормы – кажется обусловленным последним в этой интерпретации. Даже в упрямой приверженности Каретникова двенадцатитоновой системе, или серийной додекафонии, в конце 1950‐х – начале 1960‐х Тарускин видит крайность, порожденную фактом его проживания в Советском Союзе, иными словами – бунт против рецептуры соцреализма. Американскому исследователю подобная преданность показалась бы надуманной, старомодной и жеманной, если бы ее не облагораживал советский контекст, в котором она принимала черты откровенного мятежа против тирании. Наконец, Тарускин провокативно предлагает задуматься о склонности Каретникова к «тематичности» и предполагает, что в склонности этой можно увидеть плоды успешного советского обучения принципам идейности и недопустимости чистой музыки, музыки как таковой.

Каретниковское гротескное смешение идейности – отличной, конечно, от соцреалистической догмы, но все-таки ею обусловленной – и формалистского упоения затрудненной формой обеспечивает нашему повествованию уместный, веский финал. Повествование это, если вкратце, являет собой совокупность попыток прочесть советский модернизм с позиций взаимодействия между культурой 1 и культурой 2, «своими» и «чужими», нормами и исключениями. В своем заключении Уильям Никелл размышляет о таких понятиях, как стандарт и норма, и предлагает свежий подход к рассмотрению новаций в рамках соцреализма. Сборник научных статей по определению не может претендовать на исчерпывающую полноту: остается еще немало археологических проектов, ждущих своих исследователей. Мы лишь надеемся, что наш сборник поможет обозначить новый вектор в академических исканиях, предлагая изучить отдельно взятый культурный период через его странности, упущения, погрешности и вариации, а не правила и закономерности.

Перевод Антона Свинаренко

Рудименты авангарда

«История будет нас судить по нашим зданиям»: Архитектура как факт и символ в очерках Дер Нистера «Столицы»

Михаил Крутиков

1929 год, известный как «год великого перелома», радикально переменил литературную карьеру Дер Нистера, самого загадочного писателя советской еврейской литературы. Пинхас Каганович (1884–1950) выбрал этот псевдоним в 1907 году и сохранил его до своего ареста – за год до смерти в лагере. На иврите «nistar» означает «скрытый» или «сокровенный». Этот термин использовался в хасидской культуре для обозначения начального этапа на духовном пути цадика, который предшествовал его «раскрытию» перед общиной последователей‐хасидов. В другом, более приземленном смысле это слово служило в царское время эвфемизмом для молодого человека, укрывающегося от военной службы. По-видимому, юный Пиня Каганович имел в виду оба значения при выборе псевдонима. Он сочинял сложные и загадочные, полные мистических намеков и литературных аллюзий истории, переезжая из города в город во избежание призыва и перебиваясь частными уроками иврита. Он родился в Бердичеве в семье с глубокими хасидскими традициями, формального образования не получил, но был широко начитан в русской и европейской литературе. В первые годы после революции, в Киеве, Дер Нистер активно участвовал в создании новой светской культуры на идише, сочинял и переводил детские книжки, работал учителем в еврейском детском доме в Малаховке под Москвой.

В 1921 году, последовав примеру своих киевских друзей и коллег – Давида Бергельсона и Льва Квитко, – Дер Нистер эмигрировал в Берлин, ставший на короткое время мировым центром еврейской культуры. В 1924 году там вышел двухтомный сборник символистских историй «Гедахт» («Выдуманное») Дер Нистера, закрепивший его репутацию самого эзотерического еврейского писателя. Постепенно его симпатии все более склонялись в сторону СССР: он перешел на работу в советское торговое представительство в Гамбурге и в 1926 году, вслед за Львом Квитко, вернулся в Киев. Вскоре Дер Нистер переехал в новую столицу Украины – Харьков, где Квитко стал одним из редакторов ведущего советского журнала на идише «Ди ройте велт» («Красный мир»). Несмотря на прозрачный мистический символизм и мрачный колорит, рассказы Дер Нистера печатались в советской прессе и даже вышли в виде двух сборников в 1928 и 1929 годах. Его последний символистский рассказ «Под забором» оказался своеобразным предвидением критической проработки, которая последовала за этой публикацией. Дер Нистер – не единственный еврейский писатель, ставший жертвой агрессивной идеологической кампании со стороны пролетарских критиков в 1929 году. Можно даже сказать, что обвинения против него были не такими жесткими, как против Квитко или Переца Маркиша, однако всем стало очевидно, что в советской литературе места его символистской прозе больше нет.

Два года Дер Нистер зарабатывал переводами и редактированием, осваивая новый литературный стиль. И в 1931 году вернулся в печать радикально другим писателем – автором очерков, основанных на впечатлениях от советской действительности. Сборник этих очерков под названием «Столицы» был издан в 1934 году, когда Дер Нистер начал работу над историческим романом «Семья Машбер». Первый том этой семейной саги вышел в Москве в 1939 году и получил восторженные отзывы как в СССР, так и за границей. Расширенное издание романа в одной книге вышло в 1941-м, а наиболее полным на сегодня остается двухтомное нью-йоркское издание (1943–1948). Первые два года войны Дер Нистер провел в эвакуации в Ташкенте, а к осени 1943-го переехал в Москву вместе с Государственным еврейским театром, где его жена работала актрисой. Во время и после войны он написал серию рассказов об уничтожении евреев нацистами на территории Польши; частично они были опубликованы в газете «Эйникайт» («Единство») и в сборнике «Корбонес» («Жертвы»). По материалам поездки 1947 года в Биробиджан Дер Нистер издал два оптимистичных очерка, представив Еврейскую автономную область очагом национального возрождения еврейского народа. Эта поездка, предпринятая по собственной инициативе писателя, отчасти и послужила поводом для его ареста в 1949 году по сфабрикованному «делу» Еврейского антифашистского комитета. Год спустя Дер Нистер умер в лагерной больнице после неудачной операции.

Харьков, сотворение из небытия

Сборник «Столицы» знаменует радикальную смену стиля и переход Дер Нистера от символизма к реализму. С начала 1930‐х годов все его произведения имеют конкретное место действия, что радикально отличает их от предыдущего, символистского периода. При этом, как мы увидим, фактографический реализм в них причудливо сочетается с элементами фантастики, унаследованными от символизма, что приводило читателя в замешательство. Как намекает рассказчик – находящийся, как и в ранних произведениях Дер Нистера, в сложных отношениях с автором, – источник этого замешательства, возможно, находится в его собственном сознании, неспособном вместить размах социалистического строительства. Грандиозные преобразования на глазах превращают Харьков из заштатного провинциального города в новую столицу Советской Украины, «и в моей голове смешиваются в беспорядке различные картины разных эпох, напрашиваются аналогии и сравнения между прошлым и настоящим, мне приходят на ум времена Екатерины Второй и тут же, к примеру, Тракторстрой, я хочу сравнить, но никакого сравнения нет»[31]. В представлении рассказчика, дореволюционное прошлое Харькова ничем не примечательно, поскольку царское правительство было не в состоянии придать городу какое-либо значение. И лишь советская власть после победы в Гражданской войне смогла поднять город из «грязи» и превратить его в столицу.

Парафразируя мистическую концепцию сотворения мира, Дер Нистер так описывает это сотворенное коммунистической партией чудо: «Из ничего стало сущее» («Vi fun a nisht vert a yesh»)[32]. Строительство города идет круглые сутки при ярком электрическом освещении – вопреки естественному чередованию дня и ночи. Растущий мегаполис магнитом притягивает жителей окрестностей: «Сюда перекочевали из провинции целые местечки, и провинции построили здесь целые колонии»[33]. Архитектурным центром этого футуристического города становится грандиозный комплекс зданий Госпрома, расположенный на окружности площади Дзержинского, самой большой в Харькове. Построенный к одиннадцатой годовщине Октябрьской революции в 1928 году для правительства УССР, Госпром стал самым высоким зданием в СССР и одним из самых высоких в Европе. Рассказчик особенно рад отсутствию элементов историзма в архитектурном стиле: «Это здания без прошлого и без традиции»[34]. Возводимое на другой стороне площади здание ЦК Компартии Украины представляется ему гигантским музыкальным инструментом, содержащим в своих стенах «редкостные мелодии». Впечатляющий вид новой главной площади Харькова наводит рассказчика на воспоминания о недавних партийных чистках. Они представляются ему праздничным общественным ритуалом публичной исповеди членов партии со сцены перед массой слушателей. В целом чистка, несмотря на присутствие в ней элементов критики, являет собой чествование героизма заслуженных коммунистов. Примечательный случай происходит при появлении на сцене мужчины со шрамом на лбу – его приветствуют восторженными криками «Жид!». Оказывается, во время Гражданской войны его захватили петлюровцы. Когда всем евреям-красноармейцам было приказано отойти в сторону, этот человек, не будучи евреем, присоединился к товарищам. В наказание враги вырезали на его лбу слово «жид», и с тех пор оно стало его почетным прозвищем.

Госпром. Харьков, 1930-e гг. Вид с фронтальной стороны с площади Дзержинского 1 мая, в День международной солидарности трудящихся. Перед зданием Госпрома установлен земной шар с портретами Ленина и Сталина. Слева на здании лозунг: ХАЙ / ЖИВЕ / 1 / ТРАВНЯ (укр.: «Да здравствует 1 Мая»). Почтовая карточка. 1930-е

Рассказчик сравнивает громадные строительные площадки социалистической индустрии с новыми алтарями или храмами, где создается будущее. При этом религиозные образы подчеркивают контраст между прошлым и настоящим. Во времена Екатерины строительство осуществлялось рабами для господ, подобно языческому служению деревянным и каменным идолам в Египте. В отличие от идолопоклонства прошлого коммунистическое строительство являет собой ритуал «самопочитания больших масс, выросших до уровня собственных требований и потребностей»[35]. Новая форма служения, сочетающая в себе самопочитание и самопожертвование, породила и новые творения с новыми именами, такими как ЦК или Тракторстрой. Намекая на каббалистическую веру в магическую силу сочетаний букв, рассказчик добавляет, что эти новые советские аббревиатуры вселяют неуверенность во врагов советской власти и придают силы ее друзьям.

Оказавшись в ночь на 7 ноября 1931 года на площади Дзержинского, рассказчик разговорился с одиноким милиционером, охраняющим здание Госпрома. Однажды ночью, рассказывает он, он увидел, как весь огромный комплекс Госпрома с прошедшими чистку большевиками, стоящими на крышах и перекрытиях, поднялся в воздух и полетел, подобно дирижаблю, над мирно спящими полями, лесами и селами Украины в направлении Киева. Он приземлился на площади перед собором Св. Софии, который в качестве приветствия передал гостям свои купола. Пассажиры, прибывшие на крышах Госпрома, в том числе и «жид», достали соломинки и начали выдувать из куполов мыльные пузыри. Внутри каждого купола-пузыря оказался церковный служитель: диакон, архидиакон, митрополит, архимандрит[36]. Один из прибывших политкаторжан начал кашлять, и пузыри стали лопаться один за другим. В утешение Киеву, потерявшему золотые купола, гости предложили обратить взгляд в будущее и забыть о прошлом, для чего они три раза забросили невод в Днепр. В первый раз вытащили железное оружие и каменную бабу, напоминающие о древности Киева. Во второй раз невод принес объекты недавнего дореволюционного прошлого, в том числе снесенные памятники Николаю I, Александру II и Столыпину. На третий раз в невод попадала «многообещающая золотая рыбка будущего» («a tsukunft-fishele, a fil-tsuzogndiks»). Киев поблагодарил гостей за то, что они не забывают старых родственников, и все сооружение Госпрома отправилось в обратный путь, чтобы успеть в Харьков к началу нового рабочего дня. Рассказчик замечает, что его удивительное видение не должно показаться таким уж необычным в наше время, когда любому деревенскому мальчишке хорошо знакомы радио и самолеты. Неудивительно, что и «такая машина, целая улица зданий с каменными стенами, с корпусами в двенадцать и четырнадцать этажей, с коридорами, соединяющими корпуса подобно вагонам длинного поезда, тоже уже может летать по воздуху»[37]. Рассказ завершается буднично: «И вот мы прибыли, товарищ милиционер, и ты снова на своем посту, а я все еще немного… не совсем протрезвел!»[38]

В этом эпизоде причудливо сплелись образы и мотивы самого разнородного происхождения. Символическая встреча двух репрезентативных зданий, воплощающих прошлое и будущее Украины, может быть пародийной отсылкой на христианские паломничества к святым местам Киева. Как отмечает Тарас Кознарский, каждое лето Киев привлекал до сотни тысяч паломников, «желающих увидеть его святыни и реликвии, получить благословение и отпущение грехов, а также сувениры на память». Приближаясь к городу, люди видели его «как бы парящим в воздухе или в небе», и такое восприятие Киева, «многократно повторенное и усиленное, стало ключевым элементом восприятия города и самой воспроизводимой текстуальной моделью, порождающей будущие встречи, открытия и ожидания»[39]. Если следовать этой интерпретации, то лопающиеся мыльные пузыри с находящимися внутри священнослужителями должны аллегорически представлять победу советской власти над религией и торжество будущего над прошлым. Творческая фантазия Дер Нистера добавляет сюда фольклорный мотив из «Сказки о рыбаке и рыбке»; стоит также вспомнить и фантастические супрематистские архитектурные проекты летающих зданий и городов Георгия Крутикова, представленные им в 1928 году в качестве дипломного проекта во ВХУТЕИН. Объяснением этому эпизоду служит нетрезвое состояние рассказчика, в чем-то предвосхищающее «Москву – Петушки». Но если у Ерофеева отношение к советской действительности однозначно саркастическое, то позиция Дер Нистера остается двусмысленной, особенно с учетом его предшествующего творчества.

Фигура нетрезвого рассказчика появляется еще в символистских рассказах Дер Нистера, прежде всего в «Шикер» («Пьяница») – его единственном рассказе раннего периода, переведенном в СССР и опубликованном в украинском журнале «Литературная ярмарка» в 1929 году[40]. Как отмечает Д. Бехтель, алкоголь исполняет в этом рассказе двойную функцию: как «инструмент деградации и средство возвышения»[41]. В «Харькове» нетрезвое состояние рассказчика позволяет ему представить торжество социалистического будущего в наглядной, хотя и фантастической форме. Но при этом открытым остается вопрос: не маскирует ли оптимистическое виде́ние пьяного рассказчика мрачную меланхолию, характерную для последних символистских сочинений Дер Нистера? Изображение Харькова контрастирует с образами города в поздней символистской прозе. В рассказах конца 1920‐х годов, отмечает Бехтель, «современная реальность странным образом сосуществует в городском пространстве с волшебными миром сказки», и герой часто оказывается перед лицом масс, населяющих современный город[42]. Город представляется чудовищным апокалиптическим пространством под властью толпы, где царят бесконтрольная инфляция и «размножение всего»[43]. По контрасту с этим образом, созданным воображением Дер Нистера под впечатлением Берлина, в новом советском мегаполисе массы вовлечены в организованный процесс строительства будущего.

В редакционном предисловии к книжному изданию «Столиц» отмечается, что «Харьков» написан в 1934-м, до того как в том же году столица Украины была перенесена в Киев. Потеря Харьковом столичного статуса имела ощутимые последствия для Дер Нистера. В письме брату Максу, успешному парижскому торговцу произведениями современного искусства, Дер Нистер сообщал, что символизм больше не пользуется спросом, и жаловался на потерю возможностей заработка из-за переезда еврейских издательств и организаций в Киев. При этом ему удалось улучшить свои жилищные условия, переехав в освободившуюся квартиру в писательском кооперативе «Слово». А денежная поддержка брата позволила сосредоточиться на работе над романом «Семья Машбер» и меньше отвлекаться на поденные заработки. Мрачный тон писем брату, полных жалоб на бедность и бытовые проблемы, контрастирует с оптимистическими фантазиями «Харькова». Но еще более проблематичным в свете реальных обстоятельств Дер Нистера выглядит изображение «чисток» как своего рода радостного карнавального уличного действа. Мотив суда, неизбежно приводящего к полному уничтожению подсудимого, является центральным в последнем символистском рассказе Дер Нистера «Под забором». Главный герой этого рассказа, ученый-отшельник, предавший своего учителя и ставший цирковым акробатом, помимо воли становится виновником гибели собственной дочери, и в конечном итоге его приговаривают к смерти через сожжение за предательство – но лишь после того, как он сам приговаривает к смерти учителя и оставшихся верными ему учеников. Некоторые исследователи склонны интерпретировать этот рассказ аллегорически, как неизбежную победу власти – советской или буржуазной – над творческой свободой. При этом, как правило, незамеченным остается тот факт, что вся эта серия кошмаров является плодом воображения пьяного рассказчика, о чем он и сообщает читателю в самом конце.

Как справедливо отмечает Бехтель, поздние символистские рассказы Дер Нистера не поддаются однозначному аллегорическому истолкованию; более того, в самом тексте «Под забором» содержится предостережение против поиска «смысла» этой истории. Тема судебного процесса, требующего публичного признания вины, раскаяния и самоосуждения, так или иначе присутствует во многих произведениях Дер Нистера с конца 1920‐х и до конца 1930‐х годов, включая даже его детские стихи. Однако однозначно и определенно ответить на вопрос о «смысле» этих ярких, иногда жестоких, иногда радостных описаний невозможно. Если следовать интерпретации современных западных исследователей, видевших в них скрытую критику сталинского режима, то остается непонятным, на какую аудиторию рассчитывал автор и каким образом эта критика осталась не замеченной внимательными и достаточно образованными советскими цензорами и редакторами. Если же предположить, что Дер Нистер искренне верил в очищающую силу советской репрессивной системы, то проблематичной становится подчеркнутая позиция «ненадежного» рассказчика, заставляющая сомневаться в его объективности.

Ленинград: призрак империи

На связь архитектуры с судом истории Дер Нистер указывает уже в первом предложении книги: «История будет судить нас по нашим зданиям: как был построен наш порядок, какие положены под него моральные основания и в какие политические, социально-экономические и культурно-бытовые формы он был облечен»[44]. Если Харьков Дер Нистер изображает как город будущего, то Ленинград, по контрасту, – как город прошлого. Петербургская архитектура, воплотившая сущность Российской империи, дает Дер Нистеру богатый материал для своего рода инсценированного суда над российским прошлым. Его первое впечатление по прибытии на Московский вокзал – памятник Александру III работы Паоло Трубецкого на площади Восстания: «Типичный помощник пристава из прежнего времени, или жандарм, в широких, по-полицейски развесистых шароварах, коротких сапогах, с тупо-бритым затылком, в круглой барашковой шапке-кубанке с приплюснутым козырьком; бледная физиономия мопса, который смотрит и не видит, и широкий, комичный извозчичий зад, который можно было бы поменять местами с лицом». Дер Нистер завершает свое описание категорическим суждением: «Лучшей карикатуры на самодержавие не смог бы сочинить даже самый злейший враг»[45].

Александру III противопоставлен Петр I. Памятники этим царям как бы открывают и замыкают основной петербургский период российской истории, противопоставляя его энергичное начало вялому завершению. Такая интерпретация имела хождение в начале ХХ века, как отмечает В. Пискунов, анализируя пространство в романе Андрея Белого «Петербург»[46]. Этот роман, как я постараюсь показать, служит своего рода подтекстом для очерка Дер Нистера. Хотя прямых свидетельств знакомства Дер Нистера с «Петербургом» Белого мне не удалось обнаружить, оно представляется вероятным в силу общей эрудиции Дер Нистера и его интереса к символизму. Андрей Белый упомянут в заметке редакции журнала «Ди ройте велт», пытающейся оправдать публикацию Дер Нистера, как пример символиста, чьи произведения публикуются в СССР. В скульптурном образе Петра, отмечает Дер Нистер, «художник – сознательно или бессознательно для самого себя – помимо отражения личных качеств всадника, дал выражение молодому историческому классу, его дикой экспрессии, его стремлению к мировой и европейской торговле, к новым завоеваниям на суше и на море»[47]. В интерпретации исторической роли Петра Дер Нистер следует марксистской концепции М. Н. Покровского, принятой в советской историографии до середины 1930‐х годов. В 1933 году учебник Покровского «Русская история в самом сжатом очерке» вышел в переводе на идиш, хотя Дер Нистер мог быть знаком с его работами и на русском. Согласно Покровскому, который сводил роль личности в истории к борьбе классовых интересов, петровские реформы были движимы энергией молодого и энергичного российского капитала, стремившегося получить доступ к европейским рынкам. Результатом борьбы за рынки стала победа над Швецией и превращение Петербурга в столицу: «В Северной войне окончательно складывается и весь механизм государства, основанного Романовым. …Оно было создано сочетанием двух сил, воплощением которых были, с одной стороны, крепостное имение, с другой – купеческий капитал»[48]. Таким образом, историческая роль Петра была прогрессивной для эпохи развития торгового капитализма, а в царствование Александра III наступила эпоха разложения и упадка.

Прошлое безраздельно царит в центральных районах Ленинграда, населенных призраками представителей конфликтующих классов царской эпохи. Даже местные жители ночью стараются обходить окрестности Зимнего дворца из опасения наткнуться на призрак с того света (Дер Нистер употребляет выражение oylem-hatoyhu, означающее на иврите мир хаоса, своего рода чистилище, где, согласно каббалистической традиции, души умерших должны пребывать, пока не покаются за свои грехи и не заслужат место на небесах). В центре города призраки политических узников из Петропавловской крепости сталкиваются с призраками аристократов, спешащими в бальные залы на Дворцовой набережной. Некоторые из них скрываются среди архитектурных деталей: «Они живут странствуя, можно увидеть, как они переходят с крыши на крышу, с парадного к парадному, и как они смотрят вниз с карнизов, фризов, масок и ваз на лестницах и балконах»[49]. Большинство призраков прежде были обычными людьми, но встречаются среди них и известные исторические личности.

Призраки и тени прошлого имеют давнюю историю в петербургской литературе от Пушкина до Андрея Белого, и Дер Нистер открыто декларирует свою связь с этой традицией, вступая в диалог с призраками Гоголя и Достоевского на улицах Ленинграда. К «Ленинграду» вполне приложимо наблюдение Л. Долгополова о «Петербурге» Белого: как и Белый, Дер Нистер «просто стирает границы между реальным и нереальным, между прошлым и настоящим, между действительностью и воображением. …Для него не существует ни смерти, ни рождения в общепринятом смысле этих понятий»[50]. Населенный призраками «Ленинград» Дер Нистера как бы продолжает «Петербург» Белого:

Петербург, Петербург! Осаждаясь туманом, и меня ты преследовал праздною мозговою игрой: ты – мучитель жестокосердый; ты – непокойный призрак; ты, бывало, года на меня нападал; бегал я на твоих ужасных проспектах и с разбега взлетал на чугунный тот мост, начинавшийся с края земного, чтоб вести в бескрайнюю даль; за Невой, в потусветной, зеленой там дали – повосстали призраки островов и домов, обольщая тщетной надеждою, что тот край есть действительность и что он – не воющая бескрайность, которая выгоняет на петербургскую улицу бледный дым облаков[51].

Петербургские улицы обладают несомненнейшим свойством: превращают в тени прохожих; тени же петербургские улицы превращают в людей[52].

Рассказчик Дер Нистера растерян: исторические имена и места сменяют друг друга с «кинематографической» скоростью. Обозревая белой июньской ночью панораму города с набережной Невы, он видит, как «город возникает и исчезает с легкой воздушностью сна»[53]. А оглядывая Адмиралтейство, он старается удержать в памяти «целое здание и каждую деталь»[54]. Здания на Дворцовой площади напоминают ему о мрачном царизме, но одновременно дают «облегчение от всей тяжести прошлого и надежное обещание навсегда счастливого будущего»[55]. Переходя через Неву на Васильевский остров, он видит другую картину: в красном здании Первого кадетского корпуса на углу Кадетской линии 4 июня 1917 года Ленин провозглашает: «Есть такая партия!» Исходящую от островов призрачную опасность для установленного порядка чутко уловил и Белый: «От островов тащатся непокойные тени; так рой видений повторяется, отраженный проспектами, прогоняясь в проспектах, отраженных друг в друге, как зеркало в зеркале, где и самое мгновение времени расширяется в необъятности эонов: и бредя от подъезда к подъезду, переживаешь века»[56].

Антагонистическое противоречие между прошлым рабством и грядущей свободой присутствует в каждом объекте ленинградской архитектуры. Ее стилистическое разнообразие отражает постепенный упадок империи через движение от оригинального барокко и классицизма зданий XVIII – начала XIX века к эпигонскому псевдовизантийскому, псевдоготическому и псевдорусскому стилю конца XIX – начала XX века[57]. На Невском проспекте рассказчик встречает старого знакомого, архитектора по образованию, сменившего профессию на театрального режиссера. Сочетание двух специальностей делает его идеальным гидом: он может не только показывать историю города через архитектуру, но и артистически представлять его прежних жителей. Изображая Акакия Акакиевича, он вызывает дух Гоголя, который возникает на Невском, шепча под нос цитату из «Невского проспекта»: «Боже, что за жизнь наша! вечный раздор мечты с существенностью!» Важность последнего понятия подчеркнута тем, что оно передано еврейским шрифтом по-русски. Имперский Петербург, объясняет рассказчик, существенен для нас исключительно как продукт воображения русской литературы. В этом отношении Дер Нистер наследует у русских символистов их метод апроприации классического «петербургского текста»: «“Петербургский текст” XIX в. становится носителем единого художественного языка, играющего в символистских произведениях важную роль интерпретирующего кода»[58]. Как и архитектура, литература служит своего рода символическим мостом, соединяющим прошлое и будущее. Назначение этих двух искусств не только в том, чтобы сохранять прошлое для будущих поколений, но и в том, чтобы предвосхищать элементы будущего. Эти элементы зачастую остаются не замеченными современниками и проявляются только в будущем.

Такого рода предвосхищение будущего ярче всего выражено в первых русских революционерах, опередивших свое время и потому обреченных на провал. Эти персонажи иногда встречаются автору среди прочих призраков, как, например, тень неизвестного террориста, поскользнувшегося на льду и разорванного бомбой прежде, чем он успел доставить ее к цели. Главное же место среди этой группы призраков занимает Дмитрий Каракозов, первый русский революционер, попытавшийся убить царя. Его тень является рассказчику в гостиничном номере, где Каракозов ночевал перед своим неудачным покушением. Стоит отметить, что тема революционного террора является центральной и в «Петербурге», хотя в романе Белого она представлена гораздо более негативно, чем в очерке Дер Нистера. В компании Каракозова рассказчик отправляется по историческим местам Ленинграда в поисках знаков, указывающих на грядущую революцию. В Таврическом дворце он воображает себя среди депутатов во время заседания Государственной думы. Он просит служителя, бывшего рабочего, потерявшего обе руки от несчастного случая на производстве, показать ему место Пуришкевича:

Стоя вот так перед креслом Пуришкевича, один в зале, я вдруг встретил перед собой моего спутника и соседа по гостинице. Он посмотрел на меня с некоторым удивлением. Он конечно, увидел меня в странном положении: один глаз у меня плакал, другой смеялся. Плакал – от позора и унижения того времени, а смеялся – от радости за сегодня, за то, как далеко мы ушли от того позора…[59]

«Опьяненный» красотой Ленинграда рассказчик приходит вместе с призраком Каракозова к Смольному, где к ним присоединяется призрак Достоевского. Втроем они присаживаются на скамейку, Каракозов по правую, а Достоевский по левую руку от рассказчика, который, таким образом, оказывается между двумя спорящими фигурами. Такое расположение соответствует еврейскому мистическому представлению о двух побуждениях, постоянно склоняющих человека к добру (справа) или ко злу (слева). «Тот, что справа» осуждает «того, что слева» за нежелание услышать, как будущее стучится во «все закрытые двери и ставни»[60], и обвиняет его в добровольном служении царскому режиму. Реакционный национализм Достоевского помешал ему увидеть «механику» противоречий и конфликтов имперской политики подавления меньшинств и классовой эксплуатации. «Тот, что справа» подводит итог своей критике Достоевского: «Вместо того, чтобы видеть свой собственный зарождающийся и формирующийся новый идеал в будущем, он слепо отползал на четвереньках назад, сохраняя верность замшелому и гнилому самопорабощению и уничтожению»[61]. Затем все трое отправляются в Эрмитаж, где наблюдают посетителей из разных концов Советского Союза, в том числе экскурсию из Узбекистана. Подлинное искусство не нуждается в опеке реакционного режима, объясняет рассказчик, оно переживет свое время и сохранит свою ценность в будущем, даже если изначально было создано для удовольствия эксплуататорских классов. В этом утверждении слышны отклики дебатов среди советских теоретиков марксистской эстетики первой половины 1930‐х годов о ценности и значении искусства прошлого для социалистического общества. Так называемые «вопрекисты» во главе с Г. Лукачем и его учеником М. Лифшицем утверждали, что подлинный гений, как, например, Бальзак или Толстой, может создать критическую картину своего общества даже вопреки собственному мировоззрению, объективно обусловленному классовой принадлежностью. Их оппоненты «благодаристы», и среди них И. Нусинов – один из ведущих еврейских литературоведов и поклонник таланта Дер Нистера, полагали, что правдивое воспроизведение реальности возможно только на основе и в рамках классового сознания автора[62].

На примере Достоевского Дер Нистер пытается представить эту проблему с несколько иной стороны. Насколько ценным для будущего может быть произведение художника, пусть даже и великого, который сознательно поставил свой талант на службу реакционному режиму? Рассказчик вспоминает, что его впечатление от первого прочтения романа «Бесы» в начале ХХ века оказалось противоположно намерению автора. Вместо того чтобы очернить революционное движение, роман вызвал сочувствие и симпатию к нему у молодых читателей. Они увидели в «Бесах» только то, что соответствовало их ожиданиям неминуемой радикальной трансформации общества, и проигнорировали то, что не совпадало с их ощущениями. Накануне революции 1905 года карикатурное изображение первых русских революционеров воспринималось как сатира на царский режим, выставляющая на посмешище его слабости[63]. Однако позднее, перечитав «Бесов», рассказчик воспринял роман иначе. Он вызвал у него «бламаж» за великого писателя, который позорно провалил выполнение «социального заказа» от своего «духовного патрона, Российской империи», поручившей ему создать адекватный художественный портрет революционеров как серьезной угрозы режиму. Вместо этого Достоевский произвел гротескную пародию на революцию, представив революционеров «психопатами, дегенератами, больными идиотами и просто преступниками», с которыми легко мог бы справиться любой компетентный чиновник. Неспособность местных властей обуздать этих революционеров показывала не силу революции, а слабость царского режима[64]. Для большей наглядности Дер Нистер воображает диалог между Достоевским и К. П. Победоносцевым, обер-прокурором Синода и архитектором реакционной политики Александра III. Победоносцев обвиняет писателя в скрытых симпатиях к революционерам; более того, он полагает, что в «другой ситуации» Достоевский мог бы стать активным сторонником революции[65]. Здесь можно усмотреть еще одно соприкосновение с «Петербургом» Белого: Победоносцев послужил одним из прототипов сенатора Аблеухова.

Воображаемый диалог Достоевского и Победоносцева может навести читателя на мысль, что подлинный художник не в состоянии полностью подчинить свой талант социальному заказу, даже если готов служить власти. Таким образом, недостатки и слабости художественного произведения служат сигналом диссонанса между талантом и властью. Проблема Достоевского как художника не в том, что он искренне пытался выполнить социальный заказ, а в том, что он не был в состоянии сделать это в полную силу своего таланта. Грубая карикатура на революционеров в «Бесах» могла породить сомнения в верности писателя царскому режиму у такого придирчивого заказчика, как Победоносцев. Однако для советского читателя именно художественные недостатки делают этот роман ценным документом эпохи, наглядно демонстрируя неспособность подлинного таланта выполнять идеологический заказ реакционного режима, заключает Дер Нистер. В отличие от Лукача и Нусинова Дер Нистер не был теоретиком, и его рассуждения не всегда последовательны, а иногда и противоречивы. Можно предположить, что после жесткой критики 1929 года Дер Нистер пытался пересмотреть свои отношения с советским режимом и его идеологией и для этого обращался к опыту прошлого. Его особенно интересовали те произведения, которые, подобно его собственным символистским рассказам, считались реакционными и устарелыми. Даже разделяя мнение пролетарских критиков о неадекватности своих произведений новому времени (в письме брату он называл символизм «залежалым товаром»[66]), он все-таки мог размышлять об их исторической ценности как о свидетельстве своего времени.

Как и литература, архитектура сочетает идеологию и творчество, представляя собой материальное воплощение определенного исторического момента. Здание Смольного, изначально предназначенное для Института благородных девиц, пережило свое время и стало символом будущего в новом качестве – как штаб революции. Вид Смольного наводит рассказчика на мысли о назначении искусства:

Подлинное искусство на многие поколения остается образцом для восхищения независимо от тех намерений и целей, которые его создатель ставил перед собой в свое время, если только он их ставил творчески исчерпывающе, то есть преданно служил своему произведению, отдавая ему всю свою творческую энергию. Тогда его произведение переживет свое время и свою цель, сохранит свое значение и будет давать эстетическое наслаждение в будущем, даже для целей противоположных тем, что ставил перед собой художник[67].

На пятнадцатом году советской власти Смольный, в котором разместился Ленинградский обком ВКП(б), по-прежнему сохраняет свое значение:

Вы стоите перед этим зданием в 1932 году и не видите в нем никакого противоречия с нашим временем и с теми интересами, которым оно теперь служит. Наоборот, вы думаете: именно это и имел в виду художник, к этому, собственно, он и стремился – чтобы его произведение как-нибудь пережило свой прошлый век и перешло к сути, к настоящему и главному своему назначению[68].

Таким образом, успешное художественное творение существует как бы в двух различных исторических эпохах: во время своего создания и в будущем, для которого оно предназначено и в котором оно выполняет свою историческую функцию. Однако не всякому зданию уготована такая судьба. В отличие от Смольного Таврический дворец полностью исчерпал свое историческое назначение до революции и остался музейным реликтом. Он «клонится к земле от старости, к тихому исчезновению и музейно-кладбищенскому покою», в то время как Смольный «со своими высокими ступенями лестниц, всем своим фасадом и флигелями – рвется вверх, в воздух, в высоту, к бодрой и пробуждающей к жизни деятельности»[69]. Доминирующая горизонталь Таврического дворца противопоставлена обращенной вверх вертикальности Смольного. Эстетическое предпочтение вертикали по отношению к горизонтали напоминает идею украинского художника Александра Богомазова, высказанную им в программном докладе «Основные задачи развития искусства живописи на Украине» на съезде деятелей украинского искусства 9 июня 1918 года: «На севере динамика линий преимущественно горизонтальна, а на Украине – всестороння и пресекается вертикалями. …Все это сильно действует на зрителя»[70]. Вполне вероятно, что в Киеве Дер Нистер был знаком с эстетическими идеями украинского модернизма, во многом близкими эстетическим устремлениям еврейской Культур-лиги, в деятельности которой Дер Нистер активно участвовал. Применив эту оппозицию к интерпретации архитектуры, он связал горизонталь с мрачным царским прошлым, а вертикаль – со светлым коммунистическим будущим.

Архитектурная оппозиция отражает функциональное различие этих зданий, использованных двумя антагонистическими классами в качестве своих «исторических трибун», – Государственной думы и штаба большевиков. Разумеется, поясняет Дер Нистер, выбор большевиков определялся не архитектурными особенностями Смольного, но в конечном итоге оказалось, что, «независимо от мотивов, события произошли все-таки здесь, и именно здесь они должны были произойти»[71]. Это наблюдение приводит Дер Нистера к важному для него выводу о прямой связи реальности с символом: «Факт становится символом»[72]. Это утверждение является своего рода эстетическим развитием концепции Покровского, согласно которой курс истории полностью определяется динамикой общественно-экономических сил и борьбой классовых интересов, объективных процессов, не оставляющих места субъективному вмешательству личности. Задача художника, как Дер Нистер ее видит, состоит в нахождении адекватных форм для символической репрезентации объективных исторических «фактов» своего времени. В наиболее совершенных произведениях эти символические репрезентации исторического момента могут преодолевать его ограниченность во времени и предвосхищать будущее – так, что их символическое значение полностью раскрывается лишь позже, в более прогрессивную эпоху. Уловив в зародыше главные прогрессивные элементы своей эпохи, художник в состоянии создать долговечное произведение, которое будет оценено во всей полноте только будущими поколениями. Возможно, что такого рода размышления позволяли Дер Нистеру примириться с неадекватностью его собственного творчества в переживаемой им переломной эпохе.

Размышления Дер Нистера об историческом смысле и назначении архитектуры Ленинграда смыкаются в некоторых своих аспектах с идеями незавершенного проекта Вальтера Беньямина «Париж, столица девятнадцатого столетия» (1927–1939). В этой работе Беньямин использует понятие «диалектического образа»,

…в котором бывшее соединяется с нынешним в мгновенной вспышке, образуя констелляцию. Другими словами: образ – это диалектика в неподвижности. Ибо если отношение настоящего к прошлому является чисто временным, то отношение бывшего к нынешнему диалектично: его природа не временная, но образная. Только диалектические образы являются подлинно историческими, т. е. не архаическими, образами[73].

В другом фрагменте Беньямин говорит о «диалектическом проникновении и актуализации (Vergegenwärtigung) прошлых взаимосвязей» как о критерии правдивости настоящего[74]. Разумеется, Дер Нистер не мог быть знаком с не опубликованными в то время записями Беньямина, однако определенное представление о направлении его мысли он мог получить через своего берлинского друга Мейера Винера, лично знакомого с Беньямином. Как и Дер Нистер, Беньямин упоминает призраков, встречавшихся ему во время прогулок по городу. Описывая парижские пассажи, он отмечал призрачность своего прохождения сквозь двери и стены[75]. В свою очередь, рассказчик Дер Нистера представляется своего рода советским фланером, фигурой, которая завораживала воображение некоторых немецких мыслителей и писателей того времени и занимала важное место в проекте Беньямина. Последний упоминал «фазу аутентичного опьянения» от ощущения взаимопроникновения прошлого и настоящего в городском ландшафте[76]. Здесь уместно напомнить о состоянии «опьянения» у Дер Нистера в описаниях непосредственного переживания рассказчиком встречи прошлого с настоящим в Харькове и Ленинграде. «Ленинград» заканчивается расставанием с призраком Достоевского: он молча медленно входит в здание, отмеченное мемориальной доской с его именем, поднимается по лестнице, включает свет в своей комнате и задергивает шторы, как бы опуская занавес над имперской эпохой российской истории.

Москва: диалектика революционной утопии

Если попытаться интерпретировать очерки Дер Нистера как части диалектической триады, то Харьков соответствует тезису-утверждению коммунистического будущего; Ленинград воплощает прошлое как антитезис, а Москва являет собой синтез, утопию мировой революции, преодолевающую ограниченность исторического времени. Во вступлении к очерку «Москва» рассказчик вспоминает о своем первом посещении новой советской столицы в 1920 году, перед отъездом в Берлин. Тогда город был «полумертв, нечто вроде Помпей»[77], пребывая в переходном состоянии между прошлым и будущим. Ярче всего этот контраст проявлялся в Кремле, где молодое советское правительство находилось во враждебном окружении монахов и священников многочисленных монастырей, церквей и часовен. В то время советская власть еще не могла взять под свой контроль образование, культуру и торговлю; положение с едой было настолько плохим, что даже мыши вылезли из своих нор, чтобы питаться обувью и одеждой людей, а цены на кошек выросли неимоверно[78]. Второй приезд Дер Нистера в Москву пришелся на время грандиозной реконструкции 1931–1935 годов. Как и в Ленинграде, его первым впечатлением стал памятник, на этот раз Пушкину. Великий поэт меланхолично оглядывал новые оживленные улицы, заполненные людьми и транспортом. С города сняли историческую «плесень», чтобы «расчистить ценные пласты различных эпох»[79]. Некоторые церковные строения, как, например, Иверская часовня при входе на Красную площадь, были снесены, чтобы дать место пешеходам и автомобилям; другие, как собор Василия Блаженного, превращены в музеи.

Беньямин, посетивший Москву в 1926–1927 годах, застал многие из этих зданий на своих местах:

Еще о церквах: по большей части они стоят неухоженными, такими же пустыми и холодными, как собор Василия Блаженного, когда я побывал внутри него. Но жар, отсвет которого алтари еще кое-где отбрасывают на снег, вполне сохранился в деревянных городках рыночных ларьков. В их заваленных снегом узких проходах тихо, слышно только, как тихо переговариваются на идише еврейские торговцы одеждой, чей прилавок находится рядом с развалом торговки бумажными изделиями, восседающей за серебряным занавесом, закрыв лицо мишурой и ватными Дедами Морозами, словно восточная женщина – чадрой[80].

В описании Беньямина прошлое и настоящее еще мирно сосуществуют в Москве конца нэпа. Около пустого и холодного собора Василия Блаженного «слышен тихий жаргон еврейских торговцев одеждой» [ «man hört nur den leisen Jargon der Kleiderjuden»]. Примечательно, что Беньямин неоднократно обращает внимание на присутствие идиша в Москве, в то время как Дер Нистер в своем очерке для харьковского еврейского журнала полностью игнорирует эту сторону московской жизни[81]. Беньямин видит будущее только на агитационных плакатах: «То и дело натыкаешься на трамваи, расписанные изображениями предприятий, митингов, красных полков, коммунистических агитаторов. Это подарки, сделанные коллективом какого-нибудь предприятия московскому совету. На трамваях движутся единственные политические плакаты, которые можно увидеть сейчас в Москве»[82]. На уровне улиц новый социалистический город пока не заметен: «Только с самолета можно увидеть индустриальную элиту города, кино– и автопромышленность». Так же как и в «Харькове» Дер Нистера, полнота будущего открывается только с высоты полета, на земле оно находится в начальной стадии становления.

Москва Дер Нистера гораздо ближе к будущему идеалу коммунистической утопии, чем у Беньямина. Здесь можно встретить всевозможные «типы людей и костюмов в этнографическом разнообразии»[83]. Рассказчик посещает многочисленные образовательные учреждения и музеи, рабочие клубы и фабрики и, подкрепив свои описания убедительной статистикой достижений в социальной и промышленной сферах, отправляется на ночную прогулку по Москве. В переулке между Тверской и улицей Герцена он встречает Генриха Гейне. В отличие от Германии, где памятник Гейне регулярно оскверняется нацистами, в Москве немецкий поэт может свободно гулять по улицам и его с почетом примут в ВОКСе (Всесоюзном обществе культурной связи с заграницей), если он захочет туда явиться. Рассказчик уверяет Гейне, что советский народ в состоянии перебросить мост через разрыв во времени и перенести с «той стороны» нужных ему представителей прошлого. Не в пример Достоевскому, оставшемуся навеки в музейном пространстве Ленинграда, прогрессивному поэту Гейне может быть предоставлено место жительства в Москве, как и всякому, кто «смотрел из своего времени в наше, предчувствовал необходимость нашего появления. Тот, кто – пусть бессознательно, но желал нас – тот и для нас будет желанным»[84]. Подкрепляя свою оценку, Дер Нистер ссылается на статью Н. И. Бухарина «Гейне и коммунизм»[85]. Адресованное поэту приглашение поселиться в Москве соответствует тенденции в советской культурной политике того времени – присвоить немецкую классическую литературу как часть антифашистской «борьбы за тексты, за право носить звание хранителя подлинной культуры»[86]. Начало этой политике положила Вторая международная конференция революционных писателей в Харькове в 1930 году; в ее рамках было учреждено московское издательство на немецком языке.

Различные исторические пласты располагаются в городском пространстве Москвы согласно новому советскому порядку, дополняя друг друга «без всякого противоречия или диссонанса» и образуя «подлинную и восхитительную гармонию старого и нового»[87]. Самое полное выражение эта гармония находит на Красной площади, где обширные торговые помещения напротив Кремля, материальный реликт российского торгового капитализма, оказались архитектурно подчинены новому Мавзолею Ленина, воплотившему «надежду и надежность» будущего[88]. Если для Дер Нистера главным стражем будущего порядка является Мавзолей, то Беньямин видел «архитектурную охрану» Москвы в многочисленных церквах, заметных из любой точки города. Особенно сильное впечатление произвел на него собор Василия Блаженного – своей надежностью: «Если же вступать на Красную площадь с запада, купола собора постепенно поднимаются на небе, словно скопление огненных светил. Это здание все время словно отодвинуто вглубь, и застать его врасплох можно разве что с самолета, от которого его строители не подумали обезопаситься»[89]. Образ самолета, вторгающегося в историческое пространство центральной площади, охраняемое церковным зданием, напоминает нам о киевском визите Госпрома к Св. Софии. Ко времени посещения Москвы Дер Нистером собор Василия Блаженного был превращен в Музей атеизма, где советские граждане могли воочию увидеть ужасы средневековых религиозных практик. Облегчение при выходе из музея на Красную площадь приносил им вид Мавзолея. Мавзолей, ставший новым архитектурным центром площади, привлекает посетителей со всего мира. Китайский ребенок спрашивает у своих родителей, живой ли «дедушка Ленин», – очевидно, по-русски, поскольку слово «живой» набрано кириллицей. Ответ приходит как эхо, повторяющее то же слово, также по-русски, но набранное еврейским шрифтом[90].

Заключительная часть очерка представляет собой пророческое видение Кремлевской стены. В калейдоскопической последовательности стена вспоминает эпизоды жестоких мучений, свидетелем которых она была за долгие годы своей истории, когда Красная площадь служила местом казней. Теперь стена с надеждой смотрит на Мавзолей, откуда Ленин созывает представителей народов всего мира:

Красная площадь будет полна. Многочисленные толпы соберутся смотреть на представителей. Весь город будет стоять, лежать на балконах, крышах, залезать на верхушки церквей, все столбы и карнизы будут облеплены молодежью как мухами. Все захотят увидеть тех, кто выстоял в последней борьбе, кто сломил последние остатки преступлений, кто стер последние границы между странами, создав из всех стран одну и из всех народов – один рабочий народ[91].

Празднование завершится последним в истории пением Интернационала, после чего «станет тихо, и весь народ будет плакать от радости, и плача и торжествуя придет своим пением на помощь музыке»[92]. Это грандиозное действо на главной площади города можно интерпретировать как своего рода завершение и кульминацию процесса преобразования общества, начатого публичными чистками на главной площади Харькова. Оба представления вызывают ассоциации с идеями Н. Н. Евреинова о «театрализации жизни», которые он развивал в первые послереволюционные годы и которые воплотил в грандиозной театральной реконструкции взятия Зимнего дворца в ознаменование третьей годовщины Октябрьской революции в 1920 году. Дер Нистер мог познакомиться с идеями Евреинова в Киеве, где 18 октября 1918 года тот прочел лекцию «Театр и эшафот», вызвавшую «бурную реакцию»[93]. Эволюция Красной площади от места публичных казней к сцене синкретического действа, знаменующего последнее и полное торжество коммунизма, укладывается в концепцию Евреинова. В своей лекции он утверждал:

Куда бы мы ни обратились в поисках начала театра, – к истории, фольклору, психологии ребенка или этнографии, – везде мы наталкиваемся на явные или скрытые признаки эшафота, где палач и жертва (человек или животное) первые на заре искусства драмы определяют своим действом притягательность этого нового для толпы института – института, еще только в будущем имеющего стать театром[94].

Чтобы убедить скептиков, полагающих, что фантазии нет места в реалистическом очерке, Дер Нистер ссылается на работу Ленина «Что делать», в которой Ленин, в свою очередь, цитирует статью Писарева «Промахи незрелой мысли»[95]: «Разлад между мечтой и действительностью не приносит никакого вреда, если только мечтающая личность серьезно верит в свою мечту, внимательно вглядываясь в жизнь, сравнивает свои наблюдения с своими воздушными замками и вообще добросовестно работает над осуществлением своей фантазии»[96]. Подтвердив свой полет фантазии ссылкой на Ленина, рассказчик как бы присоединяется к видению стены, прозревая через него «великое и светлое, и уже близкое будущее-мечту»[97]. В этом кульминационном завершении серии очерков через коммунистическую риторику отчетливо проступает библейская образность, напоминая знакомому с ней читателю о видении пророком Захарией будущего собрания всех народов в Иерусалиме.

Заключение

В отличие от рассказов символистского периода очерки о столицах дают читателю детальную реалистическую картину физического пространства. При этом город представляет собой многослойное материальное воплощение исторического времени, навеки запечатлевшее в своих формах классовые конфликты различных эпох. Архитектура не только сохраняет прошлое, но и содержит семена будущего. Динамика отношений между прошлым и будущим различна в различных городах: в Харькове прошлое полностью подчинено будущему, в Ленинграде оно доминирует в городском пространстве, превратив его в населенный призраками музей, а в Москве прошлое и будущее сливаются в своего рода «диалектическом образе», если воспользоваться терминологией Беньямина. Особое место в пространстве всех трех городов занимают центральные площади, поскольку именно там в полной мере разворачивается диалектическое противоречие между прошлым и будущим; в этой связи уместно вспомнить наблюдение Ролана Барта об опыте переживания центра города как пространства разрыва и взаимодействия различных сил[98]. У Дер Нистера архитектурное пространство служит не только ареной разрешения противоречий между прошлым и будущим, часто принимающего форму судебного процесса, но и исполняет иногда функцию свидетеля, выступающего на стороне как обвинения, так и защиты. Социалистическое строительство возводит новые здания, и в этом процессе создается новый человек: «Я вижу, как в процессе строительства строители перестраивают сами себя». Дер Нистер нередко черпает образный и языковый материал для своего нового советского стиля из знакомых ему еврейских источников, в данном случае перефразируя сионистский лозунг «строить и самим быть построенными [землей Израиля]». Для Дер Нистера архитектура воплощает как историю всего общества в ее непрерывном развитии, так и творческие фантазии его самых передовых членов, опережающих свое время. Эта тема, обозначенная в «Столицах», получит развитие в романе «Семья Машбер».

Стереоскопический реализм: Инженеры иллюзий Александра Андриевского

Мэттью Кендалл

Советский кинорежиссер Александр Андриевский (1899–1983) написал свои первые мемуары в 1980 году, а речь в них шла о гораздо более ранних событиях. Всю жизнь восхищавшийся футуристической поэзией кинематографист опубликовал небольшую заметку о своей жизни в журнале «Дружба народов», где он объяснил, как повлияли несколько бесед с Велимиром Хлебниковым на его творчество. В 1921 году Андриевский узнал, что поэта держат в психиатрической лечебнице в Харькове, где будущий режиссер и несколько его друзей осели после Гражданской войны, чтобы заняться театральной деятельностью[99]. Андриевский уговорил главврача больницы отпустить Хлебникова на поруки, после чего две творческие натуры сблизились на почве общего интереса к научному изучению восприятия (Андриевский одно время даже учился на физика). Однажды, выслушав жалобу Андриевского на неудачный эксперимент с рассмотрением инфузории под микроскопом, Хлебников предложил внести коррективы в его понимание переменчивой природы восприятия как такового:

А вы уверены, что в полной темноте… инфузории двигались бы точно так же?.. Чем меньше рассматриваемая нами крошка, тем больше воздействует на нее освещение. Если же требуется ее измерить, свет повлияет особенно сильно. Даже при измерении относительно больших предметов, когда нет надобности в чрезмерно ярком освещении, наши действия все-таки снижают достоверность получаемых результатов. Представьте себе, что вы взяли в руки металлическую линейку с миллиметровыми делениями. Вы уже передали тепло вашего тела этой линейке и тем самым, хотя и в небольшой степени, изменили расстояния между ее делениями. Если же сам измеряемый объект ничтожно мал, возникает нужда ярко его осветить, а это не только изменит его размеры, но и сообщит дополнительную энергию[100].

Любой зритель с ходу распознает в фильмах Андриевского сквозную тему, которая словно бы выросла из туманного высказывания Хлебникова: хотя первые впечатления могут быть подтверждены опытным путем, полагаться на них все-таки не следует. Эта же максима может помочь нам глубже понять уникальное творчество кинематографиста. Хотя самый продуктивный его период пришелся на бурные в политическом плане 1930–1940-е годы, из-за недоверия Андриевского к чувственному восприятию его творчество регулярно сталкивалось с принципами соцреализма – эстетической доктриной, которая требовала от советских художников парадоксальным образом изображать и действительность, и будущее одновременно[101]. Вымышленные инженеры фигурируют практически во всех фильмах Андриевского, но, в отличие от сталинского видения художников-соцреалистов, они не конструируют человеческие души, а создают звуковые и оптические иллюзии.

Следуя примеру своих же персонажей, Андриевский в конечном итоге сам смастерил колоссальную иллюзию. В настоящем эссе, посвященном первой половине творческого пути режиссера (1931–1949), я хочу проследить, как ранние эксперименты со звуковоспроизведением вдохновили его на создание беспрецедентной визуальной технологии – советского стереокино. В 1980‐х годах Андриевский считал причастность к первому советскому 3D главным достижением своей жизни. Иными словами, значительная часть его карьеры была посвящена борьбе с повествовательной и визуальной монотонностью соцреализма посредством нового кино, которое могло бы своей визуальной глубиной (в буквальном смысле) и формальными изысками вывести советское искусство на новый уровень[102]. Популярность 3D-фильмов Андриевского лишний раз подтверждает, насколько наши шаблонные представления об эстетической строгости официального советского искусства затмевают гораздо более сложные – и не прекращающиеся по сей день – споры между технологическими новациями и идеологическим содержанием в сталинском кинематографе[103].

Насколько мне известно, пока никто не пытался объяснить, как в регламентированной соцреализмом киносреде мог возникнуть 3D-иллюзион. Не попадались мне также критические статьи, в которых говорилось бы о внутренних противоречиях между двумя этими визуальными системами[104]. Многие ученые отмечают, что диалектическое взаимодействие между зрелищем и сюжетом – центральная концепция 3D-кино, которое переплетает зрелищность с повествовательностью, – встречало в основном непонимание у многочисленных советских цензоров[105]. Вдобавок к печально известным нападкам на формализм, начавшимся в 1936 году, сценарные «кризисы», провозглашаемые киноиндустрией, демонстрируют, что цензура в целом была настроена против кино, построенного на визуальных эффектах. Главенство текста удостоверяло превосходство идеологического содержимого над зрительными образами, которые в противном случае могли это содержимое перевесить.

И тем не менее мы знаем, что визуальные эффекты были широко представлены в советском кино 1930–1940‐х. В последние годы многие исследователи доказали, что кинопромышленность питала удивительную слабость к «бессюжетным» соцреалистическим фильмам, которые все-таки принято ассоциировать с несгибаемыми нарративными схемами[106]. Чем же тогда работы Андриевского отличаются от работ его коллег? Мой тезис гласит, что преклонение режиссера перед звуковыми и оптическими иллюзиями позволяло зрителям сталинской эпохи вступать с экранными образами в более сложные отношения, чем обычно считают киноведы.

Интересно, что в ответ на советскую кампанию по устранению «бессюжетности» Андриевский предложил устранить сюжетность как таковую, превознося взамен внесюжетным визуальные эффекты[107]. «Экспериментатор» в мире официального советского кино, Андриевский практически полностью избежал нарратива и обустроил нишу для визуальных и звуковых игр посреди индустрии, которая преимущественно ему в этом потакала. С одной стороны, его работы служили своего рода рекламой советских достижений в области спецэффектов и представляли собой попытку поставить форму перед содержанием – и это в культуре, которая якобы ценила содержание превыше всего! С другой стороны, фильмы Андриевского нарушают всевозможные правила, которые мы привыкли приписывать соцреализму. В результате эти произведения позволяют нам увидеть ту сторону советского кинематографа, которая, ничуть не стесняясь своей игривой эстетики, обеспечивала не только поучительный, но также иммерсивный и экстатический опыт.

«Звуковая мистификация»: иммерсивный звук

Через десять лет после знакомства с Хлебниковым Андриевский ушел из театра и начал свою кинокарьеру в качестве сценариста. Наибольшую славу ему принес сценарий к фильму Алексея Дмитриева «Механический предатель» (1931). За несколько лет до ареста Льва Термена, которому было велено разработать первый в СССР «жучок», в картине уже показана система тотального прослушивания. Изобрести ее помогает персонаж, в равной степени вдохновленный Терменом, Иваном Павловым и булгаковским профессором Преображенским, – профессор Растяпин (Федор Курихин), непрерывно строчащий формулы графоман. Игорь Ильинский, впервые появившийся в звуковом кино, играет коменданта Прута, который подворовывает сахар и керосин. И хотя его тайные запасы уже и так вызывают подозрения властей, судьба Прута оказывается окончательно предрешена, когда он случайно уносит портфель Растяпина после лекции и обнаруживает внутри прототип «фоновокса» – аппарата наподобие диктофона со встроенным проигрывателем[108]. Обсуждая с подельником планы дальнейших хищений, Прут поигрывает машинкой и невольно записывает все сказанное на пленку. Затем фоновокс воспроизводит признание Прута на встрече с жильцами и представителями власти. Благодаря ранним технологиям наложения звука (Андриевский в дальнейшем возглавит советскую студию дубляжа) в фильме видно, как Прут открывает рот, но наружу вырываются его подлинные мысли: внутренний монолог катастрофическим образом оказывается слышен окружающим.

Критики приняли картину по-разному: одни окрестили «Механического предателя» «долгожданной комедией»; другие заявили, что смешного в этой истории мало и для советского экрана политической ценности она не представляет[109]. Один обозреватель утверждал, что в 1931 году «… московскому рабочему эта картина… совершенно не нужна. Цель картины устарела, так как вопрос сейчас совершенно неактуален [sic]. …В провинции картина еще может пригодиться, где еще жив такой обыватель». Другой критик впервые выдвинул обвинения, которые затем преследовали Андриевского всю жизнь: дескать, его зрители превосходят в зрелости его произведения[110]. Хотя критики этого и не знали, фильм являлся опытным подтверждением недавно сформулированных Андриевским теорий касательно пересечений между искусством и технологиями. Параллельно со сценарием к «Предателю» Андриевский писал одно из первых руководств для молодых режиссеров, переходящих к звуковому кино. В этом труде, озаглавленном «Построение тонфильма» (1931), он ратовал за галлюцинаторное видение в советском кино, окрещенное «звуковой мистификацией». Практически как Прут, который не может поверить, что произносит собственные мысли вслух, зрители под воздействием данной «мистификации» не должны были понимать, что или кто издает определенные звуки и откуда они исходят. Для Андриевского звуковое отчуждение, спровоцированное аудиотехнологией, должно было составлять саму суть эстетического переживания звука советским зрителем. Тем не менее к концу 1930‐х сюжет «Предателя» перевернулся с ног на голову в результате форменной атаки на мистификации как таковые: щедрые посулы звукового кино свелись к малопонятным дебатам о качестве звуковоспроизведения; остро встал вопрос о том, как адекватно воспроизводить звуковую реальность и при этом не отступать от принципов соцреализма[111]. В 1941 году Григорий Александров так описал сложившуюся в СССР ситуацию: «Мельчайшее искажение звука вызывало резкую критику; если звук походил на естественный, он вызывал всеобщее восхищение»[112]. В результате содержание прутовских записей неожиданно уступило в важности их техническому качеству, которое и подверглось критике.

Несмотря на изменившееся отношение к звуку в кино, Андриевский снова попытался выдвинуть его на первый план в своем следующем фильме «Гибель сенсации»[113]. По сюжету бывший рабочий, а ныне инженер превращается в махрового капиталиста Джима Риппла (Сергей Вечеслов), когда создает себе армию роботов-рабочих. Роботы умеют и говорить, и слушать: посредством радио Риппл дает механическому взводу свой собственный голос (в каждого робота вмонтированы колонки, исполняющие функции речевого аппарата), а движениями их он управляет с помощью игры на саксофоне. «Гибель сенсации» (отчасти экранизация «R.U.R.» Карла Чапека, отчасти – адаптация детского романа Владимира Владко «Роботы идут», 1929), переполненная визуальными и звуковыми чудачествами (сам Андриевский охарактеризовал свое произведение как «фантастический фильм»), стала неким курьезом в рамках сталинского кинематографа[114]. Ближе к финалу у фабрики, которую Риппл присваивает себе и на которой трудятся роботы, собирается толпа протестующих. Риппла поддерживают прислужники капитализма, которые приводят туда роту солдат. Инженер повелевает одному из своих огромных созданий разогнать толпу, отдавая приказы через коротковолновый радиоприемник. Усевшись перед экраном, на который события транслируются в режиме реального времени, Риппл говорит собравшимся – устами робота, – чтобы те не волновались, поскольку робот – это всего лишь продолжение его тела. Погрузив толпу в своего рода массовый гипноз, Риппл убеждает людей подойти к роботу, но внезапно теряет контроль над машиной, которая нападает на фабричного рабочего. Толпа бунтует, и расстрельная бригада идет в наступление. В ужасе наблюдая за расправой, Риппл осознает, что обманул и себя самого, и толпу не чем иным, как звуком собственного голоса.

До выхода на экраны «Гибель…» вызвала долгие, ожесточенные споры среди цензоров и критиков – ожесточенные настолько, что Андриевский публично отрекся от проекта и признал его заведомо провальным, сославшись на затянувшийся съемочный период и неудачно выбранных студией актеров[115]. Однако критики заостряли внимание на изъянах иного рода. Рабочие, в итоге одержавшие верх над взбунтовавшимися роботами, были удивительно похожи на своих антиподов. Режиссер Александр Мачерет, по сути, повторил те же упреки, которые Андриевский мог помнить еще по «Механическому предателю»: публика-де переросла очевидные идеологические клише картины[116]. Как следует из стенограммы обсуждения, последовавшего за более успешным показом, сценарист Андриевского Г. Гребнер вспоминал, как режиссер волновался, когда ему позвонили среди ночи с угрозами радикально перемонтировать ленту[117]. Так и не придя в себя после многочисленных конфликтов с советскими цензорами, Андриевский больше ни разу не сосредотачивался в своих фильмах на звуке как на тематической доминанте или как на заметном формальном изыске.

Карьера Андриевского началась в то время, когда технологическое совершенство в области звукозаписи было непременным требованием. Но автор «Механического предателя» и «Гибели сенсации» плыл против течения, намекая, что передовые аудиотехнологии могут также подрывать реалистичность зрительского опыта, подчас с нешуточными последствиями. В обоих фильмах персонажи должны решать, стоит ли доверять абсолютно реальным, узнаваемым звукам, которые они слышат, и обычно их решения неверны. Самая же дерзкая провокация Андриевского состояла в том, что он приравнял, можно сказать, героическое для соцреализма инженерное дело к мастерству фокусника. Один из критиков писал о Растяпине: «Совершенно непонятно [sic], с какой целью выведен изобретатель-психопат и идиот. Это не только ничего не дает изобретательству, которое мы сейчас всячески развиваем, а, наоборот, как бы является оскорблением изобретательству»[118]. К 1940 году Андриевский и сам начал работать в этом двойном амплуа полуфокусника-полуинженера.

Советский Робинзон Крузо: изображение превыше всего

После «Гибели сенсации» Андриевский заручился поддержкой настоящего советского инженера, Семена Иванова, чтобы заняться разработкой 3D-кинематографа всерьез. Иванов проводил первые эксперименты с различными методами проекции еще в 1936 году. Остановился он на такой конфигурации: проволочный растровый экран ставился перед более узким киноэкраном, на который два проектора одновременно посылали картинки для левого и правого глаз[119]. Растровый экран препятствовал их слиянию, и зрители могли испытать эффект трехмерного изображения – но только если выбирали правильный угол зрения. Иванов, а вслед за ним и Андриевский приписывали себе очень специфическое достижение: 3D-очки, с которыми современное стереокино ассоциируется в Европе и США, были им совершенно не нужны. В работах именитого ученого Уильяма Пола, посвященных американской стереоскопии, говорится, что очки создавали значительные неудобства и зрителям, и работникам кинотеатров: нередки были случаи передачи глазных инфекций через многоразовые пары; людей, которые раздавали и чистили очки, остро не хватало, что приводило к постоянному переутомлению сотрудников[120]. Во избежание подобных проблем Иванов и Андриевский разработали систему, в которой опыт 3D-иллюзии был по умолчанию коллективным – частью советской реальности, не зависящей от специальных оптических устройств[121]. От чего эти иллюзии по-прежнему зависели, так это от индивидуального поля зрения каждого зрителя: несмотря на все усилия создателей, многие поначалу жаловались, что не могут вполне насладиться 3D. Впрочем, это не мешало публике в целом позитивно отзываться о новых стереоскопических технологиях[122].

На протяжении истории кино трехмерное изображение неоднократно переживало всплески популярности, зачастую рекламируя свой инновационный потенциал как новый вид визуального удовольствия. Историки технологии отмечают, что стереоскопии никогда не удавалось вытеснить существующие визуальные режимы ни в фотографии, ни в кино; более того, эту неспособность занять главенствующую позицию принято считать неотъемлемой частью явления как такового[123]. Хотя изобретение Андриевского и не совершило революцию в советском кинематографе, абсолютного провала он все же не испытал. Газета «Кино» следила за развитием стереоизображения с 1931 года, и, как сообщалось, в 1941-м первый 3D-фильм Андриевского «Концерт: Земля молодости» посмотрели полмиллиона человек (его успели показать только в Москве за считаные месяцы до немецко-фашистского вторжения)[124]. Премьеру разрекламировали в «Правде», «Комсомольской правде» и «Известиях», и восторженные слухи циркулировали среди кинематографистов, критиков и простых зрителей. Режиссер Григорий Александров относился к новшеству с подозрением и даже обнародовал на удивление дальновидное предупреждение относительно модной оптической иллюзии: «Как это ни парадоксально, но то, что сейчас показывается на стереоэкране, в известной мере производит впечатление старого кино… Выскажу еретическую мысль: как только кинематография обогащается новой техникой, она “впадает в детство”»[125]. Скептицизм его, конечно, укоренен в русской литературе. Стереоскопия, которая пользовалась бешеным успехом среди русских и европейских коллекционеров фотографии в XIX веке, приобрела демонические черты в таких литературных произведениях конца XIX – начала ХХ века, как «После смерти» («Клара Милич») Ивана Тургенева и «Стереоскоп» Александра Иванова[126]. Однако упрек Александрова имеет и теоретическую подоплеку, отсылая нас к эйзенштейновскому «аттракциону», который для американского киноведа Тома Ганнинга означает прежде всего склонность раннего киноавангарда к ненарративным, «трюковым» фильмам[127]. Как и Ганнинг, Александров прозорливо отмечает, что 3D-фильмы Андриевского представляют собой попытки ангажировать зрителя принципиально иначе, в обход сюжета, развлекая, принося удовольствие и удивляя чистым зрелищем, а не нарративом.

Очевидно, что основная цель «Концерта» – как раз создать чисто визуальное зрелище. Шесть эпизодов переносят нас в такие относительно экзотические локации, как птичник, зоопарк и пляж, причем визуальный тур сопровождается музыкой и декламацией стихов Маяковского. В фильме практически ничего не происходит, и то же самое можно сказать почти что обо всех стереоскопических картинах Андриевского начиная с 1940‐х годов: бессюжетные в своем основании, они нивелируют какой-либо идеологический фон и советскую иконографию, пока на переднем плане выскакивают параллактические зрительные образы (включение поэзии Маяковского – единственный компромисс, выдающий советское происхождение «Концерта»). Форма интересует Андриевского несоизмеримо больше, чем содержание, и интерес этот передается зрителям. В своей рецензии, сфокусированной исключительно на стереоскопическом эффекте, критик М. Самойлов пишет: «Именно в зале, потому что, в отличие от белой или серой плоскости обычного экрана, слова надписей возникают не на полотне, не на экране, а перед ним висят над зрителями в воздухе зала, переливаясь и играя своими светящимися объемными буквами. За буквами, как бы отделенные от них, плещутся морские волны, пенясь и завывая, и кажется, водяная пыль вот-вот долетит до каждого сидящего в зале»[128]. Этот дискурс почти полного погружения перекликается с описанием пассивного кинозрителя, которое Вальтер Беньямин дает в своем эссе «Произведение искусства» – за вычетом шока, которому тот подвергается; зритель же Андриевского окружен изображением, поглощен им, но отдает себе полный отчет в происходящем.

Свои эксперименты с погружением Андриевский начал задолго до «Концерта», и между его ранними звуковыми экзерсисами и последующими упражнениями в 3D прослеживается явная связь[129]. Проводя параллель между звуковыми и визуальными трюками, Томас Эльзессер выдвигает гипотезу, что обращение к трехмерному изображению, предпринятое Голливудом в новом тысячелетии, во многом обязано совершенствованию звуковых технологий, пришедшемуся на 1990-е годы. Подразумевается, что более ранние исторические моменты, связанные с расцветом стереоскопии, также связаны с «погружением», на которое рассчитывала система «объемного звучания» (surround sound). Историческая модель Эльзессера отчасти объясняет и советский прецедент: слово «стереоскопический», впервые упомянутое в газете «Кино», изначально описывало многоканальный стереофонический звук. Когда звуковоспроизводящие устройства добрались до советского кинематографа, речь шла о дискредитации театрального опыта путем полного «погружения» в звук – почти как в рецензии Самойлова[130]. В первой рекламе «шоринофона», разработанного Александром Шориным и установившего профессиональные стандарты звуковоспроизведения, роль помещения, в котором, собственно, и воспроизводится звук, была сведена к минимуму. Слушатели «шоринофона» должны были по идее вообще забыть, что находятся в кинотеатре, а не на улице: «Впечатление иной раз такое, будто находишься не в театре, а на улице, заводе, вокзале, чувствуете даже воздух, глубина»[131].

После вторжения немецких войск в 1941 году большинство кинооператоров отправились на фронт, и кинопроизводство сосредоточилось преимущественно на хронике и военных полотнах. Сырьевой базы на 3D уже не хватало, но Иванов и Андриевский продолжали работать: под конец войны Иванов сконструировал новую проекционную систему с более широким экраном, и Андриевский триумфально вернулся в профессию в 1947 году с полнометражной 3D-версией «Робинзона Крузо» – на тот момент самым длинным стереоскопическим фильмом в СССР. Историческая модель Ганнинга предполагает, что зрителям рано или поздно надоедают аттракционы наподобие 3D и нарративные фильмы снова занимают свое законное место. Однако зрители «Крузо…» двигались в обратном направлении: не обращая внимания на сюжетные перипетии, и критики, и рядовые киноманы единодушно описывали лишь качество стереоскопического эффекта. Один рецензент даже предположил, что положение Крузо на необитаемом острове может служить метафорой для зрителя стереофильма: зарождающееся 3D-кино в заметке уподобляется точке зрения Крузо – следопыта, затерявшегося в дикой природе, которую необходимо покорить[132]. Сергей Эйзенштейн, которого давно занимала стереоскопия, использует метафору Крузо в своем эссе «О стереокино»:

Сомневаться в том, что за стереокино – завтрашний день, это так же наивно, как сомневаться в том, будет ли завтрашний день вообще!

Однако что дает нам в этом такую уверенность? Ведь то, что мы пока видим на экране, это – не более чем одинокие робинзонады!

И почти символично, что лучшее из того, что мы пока видели, – это именно экранное жизнеописание… Робинзона Крузо.

Но то, что мы увидели здесь в первую очередь, – пока что не более чем тот плот Робинзона внутри самой картины, который старается проскользнуть между лианами зарослей (один из наиболее убедительных стереокадров в фильме Андриевского) – [подобными «зарослями»] в судьбах стереокино являются сонмы еще не преодоленных трудностей.

Но близок день, когда в порты стереокино устремятся уже не только плоты отдельных робинзонад исканий, но на место их придут тройные галеры, фрегаты и галионы, мощные крейсера, броненосцы и дредноуты уже достигнутого[133].

Как и многие другие зрители, Эйзенштейн считает, что «Крузо» недостает внятной сюжетности, однако усматривает в зарождающемся советском стереокино метафорический потенциал[134]. Возникновение нового визуального фронтира в советском кинематографе было ознаменовано мучительно долгой сценой в конце фильма, в которой Крузо сидел на вершине холма и смотрел в телескоп.

Парадоксальная ассоциация между зрителем стереокино и Робинзоном Крузо – отделившимся представителем капиталистического общества – подразумевает, что к 1947 году идеологическая составляющая 3D-фильма уже не подвергалась критике, а то и вовсе игнорировалась. Но если бы зрители внимательно следили за каким-никаким, но все-таки сюжетом «Робинзона…», они обнаружили бы в структуре фильма немало политически неоднозначных моментов. Крузо был не просто капиталистом, отброшенным обратно в естественную среду: в самой первой главе «Капитала» Карл Маркс язвительно отмечает, что дисциплинированное, упорядоченное выживание Крузо, в ходе которого тот тщательно отмеряет потраченные на каждый объект человеко-часы, не может не быть свойственно участнику системы, пренебрегающей ценностью ради обмена, даже когда тот оказывается от этой системы отчужден. В свете марксистского прочтения пребывание Робинзона Крузо на острове – это, по сути, ранний капитализм, который ждет, когда коммодификация возымеет действие[135]. Ильф и Петров вторят этой критике в своем фельетоне «Как создавался Робинзон», в пух и прах разнося идеологические ограничения, неизбежные при экранизации классического сюжета в СССР (рассказ был напечатан в «Правде» еще в 1932 году)[136].

Со временем репутация Робинзона Крузо в СССР только крепла. Юрий Слезкин, к примеру, пишет, что преобразования сталинского литературного канона во многом обусловлены влиянием Дефо: герои, следуя примеру Крузо, начинают вести строгий учет товарам и ремеслам; все чаще подчеркивается их способность вести самодостаточную жизнь[137]. Однако это насильственное превращение Крузо в протосоциалиста не было лишено внутренних противоречий. Идеологически отсталым назвал сценарий Андриевского опять-таки Александров, безуспешно пытавшийся приостановить производство картины[138]. В чем-то он был прав: версии Андриевского действительно не хватает нюансов, которые могли бы сделать из персонажа узнаваемого социалиста. Самая пространная беседа в фильме – это затянувшийся (и так и не разрешившийся) спор между Робинзоном и Пятницей о существовании волшебства. Пятница упорно называет техническое мастерство Робинзона магией, но, вместо того чтобы разъяснить, сколько труда на самом деле требует эта «магия», Крузо лишь весело покачивает головой, отказываясь развенчивать суеверные представления собеседника о добыче огня и стрельбе из ружья. В «Человеке с киноаппаратом» Дзига Вертов умышленно разоблачает «магию» кинематографа, вводя в картину фигуру фокусника, чьи «фокусы» – лишь побочный продукт монтажа. Андриевский же разрешает спор между Робинзоном и Пятницей уклончивым «и да, и нет»: инженер, возможно, знает, как устроена иллюзия, однако, в отличие от вертовского фокусника, секретов своих зрителям никогда не выдаст.

Обложка журнала «Искусство кино», № 2 (февраль) 1941

Соцреалистический цирк

С 3D-техникой, окончательно закрепившейся в «Концерте», Андриевский уже не расставался. В одном из последних стереоскопических фильмов этого десятилетия под названием «Счастливый рейс» (1949) главный герой приходит на выступление фокусника, никак не мотивированное сюжетом, и остается там на 10 минут из 71 оставшейся. Примерно на середине сцены в зал летит мяч, снятый с точки зрения оператора и почти буквально повторяющий 3D-гэг из «Концерта», особенно приглянувшийся критику Самойлову[139]. Верность трехмерному изображению режиссер хранил до конца своих дней: «Парад аттракционов», снятый в 1970‐х, представляет собой цирковое шоу, запечатленное в 3D.

По сравнению с политически вульгарными агитками, которые преобладали тогда в прокате, двойственное отношение Андриевского к советским идеологическим мандатам ставит его творчество в промежуточную позицию. Когда его фильмы все-таки делают уступки классическому нарративу, их идеологическая составляющая остается весьма приблизительной: Прута в конце концов наказывают (не слишком сурово); Джим Риппл, судя по всему, извлекает из случившегося важный урок; дружба с Пятницей помогает Робинзону осознать ценность любого человека независимо от расы и вероисповедания. Цирк Андриевского слегка отличается от современной ему концепции карнавала, выдвинутой Михаилом Бахтиным, – карнавала, в котором властные и классовые структуры выворачиваются наизнанку ради политического и эстетического перерождения. Цирк Андриевского скорее прославляет возможность идеологической двусмысленности посредством иллюзии и главенствующих в ней параллаксов – как визуальных, так и слуховых – в пространстве, которое обычно требовало абсолютной однозначности. Это, так сказать, чувственное варьете для соцреалистического экрана. Эйзенштейн и Андриевский во многом согласились бы друг с другом: во внушительном списке предшественников в стереоскопии Эйзенштейн перечисляет через запятую греческий театр, исторические инсценировки Октябрьской революции и, прежде всего, цирковые представления.

Разумеется, цирковое искусство всегда занимало центральное место в русской и советской жизни, но если знаменитый мюзикл Александрова «Цирк» (1936) хвастал сверхчеловеческими способностями сталинских атлетов, то фильмы Андриевского упивались неожиданно завораживающей властью киноволшебства. Нечто подобное в это же время вызревало и в литературе: в протосоцреалистическом романе Валентина Катаева «Время, вперед!» (1932) строительство Магнитогорска зарифмовано с приездом в город шапито, эдакого нелепого близнеца социалистической стройки. Индустриальный проект сталинизма в романе находит себе близнеца в виде раскинувшегося неподалеку шоу-варьете. Разобраться в цирковом хаосе (а в этом заключается одна из основных тем Катаева, причинявшая автору немало беспокойства) – вот та задача, которую ставил Андриевский перед своими зрителями и слушателями.

Не стоит, однако, принимать попытки Андриевского разукрасить соцреализм цирковыми красками за сознательное творческое диссидентство. Никогда не чуждый славе, в 1940‐х годах он возглавил «Союзинторгкино» и стал тем самым неотъемлемой частью советской бюрократической машины. На вопрос, почему Андриевский оставался на периферии советской киноиндустрии, можно ответить двояко: отчасти виной тому технологическая и эстетическая емкость его работ, отчасти – неровность их качества. В своей истории советского кино Джей Лейда фактически называет Андриевского «никем»: «Иванова интересовало исключительно техническое совершенство нового инструмента, тогда как художественные проблемы первой программы (имеется в виду «Концерт». – М. К.) и последовавших за ней стереоскопических комедий и драм были препоручены режиссеру Александру Андриевскому, не отличавшемуся ничем, кроме энергичности. До настоящего момента к этой диковинке не прикасался ни один режиссер первого эшелона»[140]. И тем не менее Андриевского отличает от современников не только энтузиазм: по природе своей фильмы Андриевского всегда подразумевали, что иллюзия трехмерности, как и учил автора Хлебников, неизменно зависит от угла зрения, источника освещения, самого глаза и воздействия наблюдателя на наблюдаемое. Его фильмы образуют закоулок в истории советского кино, в котором видение и истина схлестывались в ближнем бою, а советская идеология, силясь поймать созданную Андриевским экранную иллюзию, была готова даже на смену ракурса.

Перевод Антона Свинаренко

Путь к «неслыханной простоте»: Симфоническое творчество Гавриила Попова и судьба авангарда 1920‐х годов

Борис Гаспаров

Гавриил Николаевич Попов (1904–1972) принадлежит к числу тех деятелей искусства, чье возвращение в культурную историю ХХ столетия началось лишь в самом его конце. Подобно многим воскрешенным из советского небытия, он ассоциируется в культурной памяти с золотым веком советского авангарда – 1920-ми и началом 1930‐х годов. Высокая оценка творчества Попова обычно связывается с его Септетом (он же – Камерная симфония, 1927), несомненно принадлежащим к лучшим образцам неоклассицизма 1920‐х, и Первой симфонией (1928–1935), произведением, обозначившим (наряду с Третьей Прокофьева) поворот к жанру монументально-драматической «большой симфонии» в традиции Чайковского – Брукнера – Малера (эта важная смена эстетической парадигмы обычно ассоциируется с симфониями Шостаковича, начиная с Четвертой, в которой явственно просматривается влияние Первой Попова).

После первого исполнения в 1935 году Первая симфония Попова была подвергнута уничтожающей «критике» в статье «С чужого голоса» В. И. Иохельсона (бывшего активиста РАПМ, оставшегося на руководящих постах и после роспуска этой организации) и больше при жизни автора не исполнялась[141]. Год спустя Четвертая симфония Шостаковича была снята с репетиций по следам аналогичной «критики» его оперы (впервые симфонию исполнили лишь в 1961 году, по партитуре, восстановленной по оркестровым партиям). Есть, однако, существенное различие в том, как сложилась творческая судьба двух композиторов в последующие десятилетия. Если в творческой жизни Шостаковича между периодами свирепых, поистине уничтожающих моральных репрессий (в середине 1930‐х и затем в конце 1940‐х) пролегали годы широкого официального и общественного признания, то участью Попова между аналогичными взрывами агрессии в его адрес была в лучшем случае маргинализация, если не полный остракизм; даже те его произведения, которым удавалось снискать официальное одобрение, получали минимальную институциональную поддержку и погружались в забвение вскоре после одного или нескольких исполнений.

Этим определилось отношение к Попову как к моральной жертве сталинских репрессий, чей талант (подобно третьему представителю блестящей плеяды 1920‐х годов, А. Мосолову, – но в отличие от Шостаковича) был сломлен обрушившимися на него ударами. В подобном сочувствии проглядывает косвенное признание недостаточной творческой силы личности, задушенной обстоятельствами. Именно эту имплицитную оценку имел в виду Алекс Росс, говоря о различии между «стихийным талантом» и «гением», очевидно подразумевая различие творческой судьбы Попова и Шостаковича[142]. Отношение к Попову симптоматично для ностальгического взгляда на советские двадцатые годы, которому вся последующая история представляется в сослагательном наклонении – как неосуществление того, что «могло бы быть». В сущности, этот взгляд подтверждает установку на маргинализацию, тяготевшую над композитором при жизни.

Нужно признать, что при поверхностном взгляде на творческий путь Попова, без внимательного вслушивания и осмысления того, что было им создано в области симфонической музыки после 1935 года, такое суждение кажется не лишенным оснований. Начиная со Второй симфонии «Родина» (1943), отмеченной Сталинской премией второй степени, в симфонических партитурах Попова доминирует «певучая и страстная диатоника» (как назвал ее сам Попов, отвергая сравнение своей симфонии с партитурами Шостаковича, с их радикально осложненной версией тональной гармонии)[143]. Правда, и в этом произведении обращает на себя внимание блестящая техника голосоведения, заставляющая вспомнить о полифоническом строгом стиле; правда и то, что эпизоды сияющей диатоники встречаются также в ранних партитурах Попова (достаточно вспомнить «вагнеровский», по словам самого композитора, эпизод побочной партии первой части Первой симфонии). Но в эпоху, когда музыка Горецкого или Пярта еще не осознавалась в качестве легитимного нового направления, такие черты однозначно оценивались как капитуляция перед советским идеологическим нажимом. Этот взгляд послевоенного авангардного истеблишмента (в свое время распространявшийся и на Шостаковича за его приверженность к тональной гармонии, и на Пастернака, чей роман снискал откровенно презрительную оценку Набокова) подвергся значительной исторической коррекции в новую культурную и эстетическую эпоху – в конце прошлого века. Но поставангардное творчество Попова просто не привлекло к себе внимания, достаточного для того, чтобы поставить вопрос о включении его в более широкую историческую перспективу. Росс, продолжая (из лучших побуждений) западную традицию объяснять особенности музыки советского времени политическими обстоятельствами, с сожалением пишет о «полувеликом» (semi-great) композиторе: «A great talent cut down by the furies of his time». С другой стороны, когда И. В. Ромащук, автор диссертации (2002) и пока что единственной монографии (2000) о Попове[144], стремясь привлечь внимание к его позднему творчеству, говорит о соединении в нем «русского фольклорного материала с полифонией, свойственной европейским мастерам прошлого»[145], это справедливое, но слишком общее замечание рискует быть воспринятым в качестве подтверждения сложившегося стереотипа «народности» и «песенности» как официально насаждавшихся категорий советского музыкального языка.

Дело осложняется тем, что на симфонические партитуры Попова повлияла музыка, созданная им к кинофильмам. Подобно многим другим выдающимся советским композиторам, для которых контракты с киностудией служили стабильным источником существования, – таким как Шостакович, Вайнберг, Шнитке, – Попов был продуктивным и успешным автором музыки к фильмам и театральным постановкам. Среди десятков его работ в этом жанре – опыты сотрудничества с Мейерхольдом, Эйзенштейном, братьями Васильевыми, Шуб, Роомом, Эрмлером. Но хотя Шостакович или Прокофьев, как и Попов, были не чужды практике создания симфонической сюиты из музыки к некоторым своим кинофильмам, этот музыкальный материал не переходил непосредственно в их симфоническую и оперную музыку. В случае с Поповым дело обстояло по-иному. Симфония «Родина» возникла из музыки к кинофильму «Она защищает Родину»; материал кинопартитур широко использовался Поповым и в последующих симфониях (за исключением последней, Шестой). Как справедливо замечает Ромащук, само по себе использование музыки, ранее написанной в другом жанре, – явление широко распространенное; но насыщенность симфоний Попова музыкальным материалом, написанным «по случаю» происходящего на экране, придает его музыке 1940–1950‐х годов изобразительность на грани иллюстративности, а иногда (особенно в Пятой симфонии) и переходящую за эту грань. Эта образная конкретность не может не наводить на мысль о принудительно насаждаемой популистской «предметности» как части советской официальной эстетики.

Свою задачу я вижу в том, чтобы взглянуть на музыку Попова, от ранних сочинений до военной и послевоенной поры, как на явление, имеющее свою собственную ценность и собственный смысл, не нуждающееся ни в нашем сожалении, ни в попытках чисто прагматического объяснения. Это не значит, что я собираюсь игнорировать обстоятельства, в которых протекали творчество Попова и его эволюция. Но сами эти обстоятельства в применении к творческой личности получают смысл в той мере, в какой они встраиваются в мир этой личности. Скажу сразу: при всей чудовищности и общего морального климата, и личных условий, в которых композитор очутился силою обстоятельств, в его развитии – несмотря на ясно видимые отличия его поздних работ от ранних сочинений, принесших ему славу, – можно проследить и внутреннюю логику, и присутствие творческой мысли. Движение Попова к диатонической «простоте» и звуковой живописности не было простой редукцией, сдачей ранее достигнутого; в нем сохранялись черты музыкального мышления Попова, заявившие о себе с самого начала, хотя и в ином качестве и ином контексте. В этом отношении эволюция Попова живо напоминает эволюцию Пастернака от поэтических сборников конца 1910‐х годов ко «второму рождению» 1930‐х и, наконец, к тому, что в стихах 1950‐х годов было обозначено им как стиль «неслыханной простоты». Подобно Пастернаку, простота позднего Попова была не редукцией и отступлением, а поиском нового берега. Причем импульс к этому поиску в обоих случаях был заложен в ранних сочинениях, казалось бы, предельно удаленных от какой-либо «простоты».

Обратимся теперь, имея в виду это общее соображение, к Первой симфонии. Оглушительный удар, которым она начинается, напоминает выстрел стартового пистолета, дающего начало стремительному движению. Следующую за ним главную партию составляют три компонента: маниакальное остинато в токкатном ритме на низком D; сложное, технически отточенное фугато у струнных; и отрывочные восклицания, диссонантную резкость которых подчеркивают мелизмы и глиссандо, у духовых в верхнем регистре. Сочетание остинато в басу и пронзительных диссонансов в верхнем голосе живо напоминают Токкату Прокофьева. Но есть у главной темы и другой, менее явный музыкальный прототип. На него указывает запись в дневнике о прослушанной в концерте Третьей симфонии Бетховена: «Энергия струнной группы у Бетховена для меня – счастье и воля к творчеству, к созданию симфонии»[146]. Главная партия Первой симфонии отсылала к зачину бетховенской «Eroica», в авангардном преломлении (через посредство Прокофьева): начальный «выстрел», после которого тема появляется на фоне остинато. (Много лет спустя Попов назовет свою Третью симфонию для струнного оркестра «Героической», вызвав взрыв негодования по поводу предположительного несоответствия заявленного жанра «возможностям» струнных инструментов; это не помешает ему назвать Пятую симфонию «Пасторальной».)

Начало Первой симфонии заявляет о себе как своего рода «токката и фуга», с той, однако, оговоркой, что эти ее компоненты выступают не в последовательности, а симультанно. Каждый из компонентов развертывается сам по себе, как будто игнорируя диссонантные столкновения с другими компонентами. Остинато постепенно нарастает crescendo, движение фугато спрессовывается в стреттах, в то время как отрывочные восклицания духовых постепенно кристаллизуются в агрессивный марш, – пока эти коллизии не взрываются в тотальном звуковом хаосе.

Приверженность Попова к линеарному принципу, при котором логика «горизонтального» движения каждого голоса первична по отношению к получающимся «вертикальным» гармоническим сочетаниям, была немедленно отмечена современниками как характерная черта его стиля. Сам композитор говорил о том влиянии, которое имела на него в этом отношении музыка Хиндемита. Асафьев в заметке по поводу Септета отмечал у Попова «острое чувство линии, осязательное ощущение формы – все на слуху, на живом материале, умение управлять интенсивным движением музыки и подчинять его художественно организованному нарастанию развития… постоянное движение вперед»[147]. (В 1969 году, готовясь к исполнению Шестой симфонии, Попов выразил пожелание, чтобы автор аннотации процитировал это высказывание Асафьева: оно «очень точно выражает сущность моих творческих, композиторских черт»[148].)

Линеарный принцип, как и предполагаемая им изощренная техника контрапунктирования, лежал в основании додекафонии Шёнберга – еще одного композитора, которого Попов в конце 1920‐х годов называет (наряду с Прокофьевым, Стравинским, Кшенеком и, конечно, Хиндемитом) в числе своих кумиров. Однако линеаризм Попова строился на тональной основе. В этом он следовал своему наставнику в Ленинградской консерватории, В. В. Щербачеву, близкие отношения с которым сохранялись до смерти учителя в 1952 году[149]. Щербачев исповедовал линеарное музыкальное мышление, которое средствами современного языка воплощало бы музыкальную логику фламандской полифонии и протяжной русской народной песни[150]. Под последней молчаливо подразумевалась национальная традиция церковного пения, пережившая бурный расцвет в эпоху Серебряного века. (К этому эвфемистическому обозначению национального религиозного музыкального стиля как «народного» мы вернемся ниже.)

В Петроградской/Ленинградской консерватории школа Щербачева выделилась из магистрального направления, заданного Римским-Корсаковым и возглавленного после его смерти М. О. Штейнбергом, в центре внимания которого находился поиск гармонической выразительности, нашедшей воплощение, в частности, в изобретательном ладостроительстве. Принятый в Консерваторию в 1922 году по классу гармонии Штейнберга, Попов был отчислен после двух лет учебы – по заключению «комиссии по проверке состава студентов» как студент «академически средней ценности, без перспективы»[151]. Восстановленный через несколько месяцев благодаря заступничеству Яворского и Щербачева, он вернулся уже в класс к последнему.

Шостакович, как до него Стравинский, прошел полный курс в лоне школы Римского-Корсакова – Штейнберга (ему, впрочем, на ранней стадии тоже грозило отчисление за непосещение занятий, но помогло заступничество Глазунова). Оба впоследствии отзывались об охранительном духе, которым были окружены годы их учения, с большой резкостью. Правда, дипломная работа Шостаковича – его Первая симфония (1925), имевшая мгновенный успех, – при всей оригинальности и свежести вполне вписывалась в институционально доминирующее направление. И в дальнейшем творчестве Шостаковича гигантски усложненная гармоническая вертикаль и тесно с ней связанная классическая «баховская» полифония останутся центральными категориями его музыкального языка. С этим свойством музыкальной фактуры связана и характерная для Шостаковича архитектоническая логика музыкальной формы.

Между тем во второй половине 1920‐х и начале 1930‐х годов вокруг Щербачева сложилась группа молодых композиторов, исполнителей и теоретиков. Помимо Попова, к ней принадлежали композиторы Арапов, Рязанов, Дешевов, музыковеды Тюлин (будущий автор теории гармонии, основанной на тяготениях), М. Друскин, В. Волошинов, пианист М. Юдина[152]. Направление Щербачева активно поддерживал в эти годы Асафьев; в программной статье «Русская симфоническая музыка за десять лет» он указал на «мелос и линеарность» как основу творческого мышления «новых» ленинградских композиторов, группирующихся вокруг Щербачева, выделив среди них Попова и Рязанова[153]. Согласно этому принципу, как он был сформулирован Асафьевым, «музыка рассматривается как динамический процесс, вызываемый напряжениями и разрешениями звуковой энергии». Такая интерпретация была, конечно, близка идеям самого Асафьева о динамическом характере музыкальной формы «как процесса» и об интонации как основной единице музыкального языка.

Примечательным образом Асафьев не упомянул в числе достижений «новых» композиторов Первую симфонию Шостаковича. В картине ленинградской «новой музыки», какой она виделась автору, Шостакович оказывался на периферии, в качестве «попутчика»[154]. Асафьев видел в раннем творчестве Шостаковича продолжение школы Римского-Корсакова, с ее установкой на усложнение гармонического языка при сохранении самого принципа мышления гармоническими вертикалями; на этом фоне линеаризм школы Щербачева представал более радикальной инновацией. (Согласно другой исторической схеме, Шостакович примыкал к ленинградской группе «линеарного модернизма» – в противопоставлении московскому «позднеромантическому модернизму» Мосолова[155].)

Однако и в рамках общего «линеарного» направления музыка Попова выделялась высокой степенью автономности каждого из голосов, граничащей с их кажущимся взаимным безразличием. Характерен отзыв самого Щербачева (Ромащук приводит его со слов Б. Арапова): «Щербачев говорил, что полифоническое, мелодическое движение получается у Попова прекрасно, а у него – Щербачева – нет»[156]. Приходится, однако, не согласиться с утверждением Ромащук о том, что «вертикаль у Попова – это прежде всего соподчинение мелодических образований в разных голосах». Дело как раз в отсутствии – или, вернее, искусной маскировке – интегрирующего «соподчинения». Музыка раннего Попова оставляет такое впечатление, как будто различные конкурирующие линии развертываются каждая сама по себе, без какого-либо организующего и объединяющего начала. Отдельные голоса ведут себя как индивидуальные персонажи в толпе на картине Питера Брейгеля: они существуют в общем музыкальном пространстве, но действуют при этом по отдельности, каждый в соответствии со своим характером и своими намерениями. Если представить себе полотно Брейгеля ожившим в кинематографе, его кинетический образ мог бы служить визуальной аналогией движения голосов у Попова.

Конечно, это кажущееся отсутствие направляющей воли само по себе является приемом. Проецируемый им творческий субъект позиционирует себя не как «ком-позитор» (Kom-ponist, Tonsetzer), активно сополагающий звучащие голоса, а как пассивный рецептор, своего рода медиум, вслушивающийся в спонтанное развертывание голосов, которое он стремится уловить в своей партитуре[157]. Характерно то, как сам Попов описывал характер своего творческого процесса: «Вчера с любовью работал над Симфонией. Медленно, но подвигаю вторую часть. Запели засурдиненные трубы, запиццикатили Celli, вставил espressiv,ную реплику гобой»[158].

Всем памятны оглушительные диссонантные взрывы в кульминационных моментах симфоний Шостаковича, в частности в Четвертой. Но у Шостаковича за этими кризисными моментами обычно следует цезура, которая отмечает появление нового сегмента композиции, контрастирующего с предыдущим. Для Шостаковича типичен контраст между катастрофическим обвалом и следующим за ним интроспективным музыкальным монологом, проникнутым настроением напряженного размышления или скорби.

Первая симфония Попова, при всем внешнем сходстве регистров ее звучания с Четвертой, Пятой или Восьмой Шостаковича, выстраивает свой музыкальный материал по-другому. Принцип взаимной индифферентности голосов имеет своим результатом почти никогда не прерываемую и поддерживаемую практически на протяжении целой части текучесть музыки. Сам композитор, говоря о своей работе над первой частью, заметил, что в ней почти отсутствовал «фактор какой-то извне данной устойчивой опоры для развития мелодических идей». Это отсутствие внешней силы, направляющей развертывание музыкальной формы, по словам Попова, «гарантировало процесс непрестанного “стремления”, сплошную “неустойчивость”, неравновесие»[159]. Кризисные моменты симфонического повествования, когда движение различных линий натыкается на катастрофическую коллизию, не ведут к радикальной смене нарративного регистра, но разрешаются как бы сами собой, в непрекращающемся спонтанном рассеивании и новых схождениях. Столкнувшись в катастрофическом катаклизме, голоса растекаются по далеким регистрам, словно бильярдные шары после удара, откуда, из этой их новой констелляции, постепенно набирает силу новый энергетический импульс. Музыкальные темы Попова обладают высокой экспрессивностью, но при этом избегают определенного завершения; достигнув кульминации, они продолжают свое присутствие, постепенно превращаясь во все менее внятное эхо на периферии звукового пространства[160]. Техника полифонического голосоведения punctum contra punctum заменяется у Попова принципом сходным с тем, который обозначен в заглавии второй автобиографии Пастернака: «Люди и положения». Согласно этому принципу, как он реализован в автобиографии (и еще более полно – в романе Пастернака), «люди» никогда не остаются на месте, они постоянно развиваются, и в силу этого так же непрерывно и спонтанно меняются «положения», в которых они себя находят.

В творчестве Пастернака позиция «пассивного субъекта», растворяющего свое личностное восприятие в экзистенциальном течении жизни, получило особенно сильное, и притом философски осмысленное, выражение. В подчеркнутом противоположении с модернистским (а в предшествовании – романтическим) самосознанием художника как героической индивидуальности, творческая воля которого подчиняет себе художественный материал, Пастернак заявлял:

Современные течения вообразили, что искусство как фонтан, тогда как оно – губка. Они решили, что искусство должно бить, тогда как оно должно всасывать и насыщаться. Они сочли, что оно должно быть разложено на средства изобразительности, тогда как оно складывается из органов восприятия[161].

Архетипическими полярными прототипами этого противопоставления служили для Пастернака Скрябин как олицетворение эстетического ницшеанства начала века и Толстой (позднее также Пруст), а в сфере собственно поэзии – Маяковский и он сам. Однако философская суть проблемы, осознание которой и послужило для Пастернака первоначальным импульсом к поэтическому творчеству, была шире, чем вопрос о том или другом типе творческой личности. Ее корни лежали в кризисе позитивизма, выдвинувшем на передний план проблему познающего/творящего субъекта. Именно бунт против когнитивной самоуверенности неокантианства, стоявшего на острие нового движения – о котором он писал из Марбурга: «Ах, они не существуют. Они не спрягаются в страдательном. Они не падают в творчестве»[162], – побудил Пастернака искать альтернативный путь взаимодействия субъективного сознания с миром на пути экзистенциального саморастворения в стремительном движении поэтических образов.

Вполне очевидно, что идея «сильного» субъекта, пересоздающего мир усилием своей творческой воли, прочно занимала авансцену культурного пространства на протяжении всей первой половины (или, скорее, двух третей) ХХ столетия. Не только голос этого направления звучал громче других, не только сами испытания, выпавшие на его долю, лишь повышали его моральный и эстетический авторитет; его сила определялась в первую очередь единством и положительной отчетливостью лежавших в его основе принципов и ясной направленностью устремлений. С другой стороны, альтернативная творческая позиция по самой своей сути была обречена оставаться «слабой». Ее отрицательный или, вернее, пассивный («страдательный») характер не позволял ей кристаллизоваться в целенаправленное движение. Более того, позиция экзистенциального «существования», побуждавшая к тому, чтобы улавливать движение действительности, вместо того чтобы стремиться ее пересоздать, легко наводила на мысль о конформизме или, в лучшем случае, о творческой и/или моральной слабости личности, внутренний мир которой слишком легко поддается давлению внешних обстоятельств. Дело, конечно, осложнялось и тем, что перед лицом «экзистенциальной» действительности сталинизма или нацизма творческий субъект описанного здесь типа оказывался в поистине трагическом положении. В этой ситуации было трудно провести черту, за которой экзистенциальный осмос оборачивался тем, что в биологии именуется «осмотическим шоком», – разрушением органической ткани вследствие погружения в агрессивно воздействующую среду.

Несмотря на меньшую заметность в культурном ландшафте первой половины века, стратегия духовного «осмоса» и творческие личности, ее исповедовавшие, были неотъемлемой составной частью феномена, суммарно именуемого «модернизмом»; без экспликации, в которой этот элемент нуждается именно в силу своей конституциональной имплицитности, картина модернистского сознания и его эволюции представляется не только неполной, но и сильно упрощенной. И музыка Попова, и его творческая судьба имеют к этой проблеме непосредственное отношение.

Парадоксальным свойством «созерцающего «творческого субъекта является потребность в опоре, которая придала бы художественную оформленность процессу созерцания. «Логика формы! Она целиком зависит от жизни!» – восклицает Попов в дневнике[163]. Но в отличие от «Сестры моей жизни» Пастернака это наивное восклицание не подкрепляется философским пониманием «постнеокантианской» погони за вечно ускользающей действительностью. В другом месте дневника композитор признается в мучительной трудности поисков «формы», которая была бы способна схватить «нечто» подслушанное в спонтанно растекающихся голосах:

Бывают такие мучительные состояния, когда хочешь выразить нечто и не находишь определенной музыкальной формы. (Здесь я употребляю термин «форма» не в обычном формальном смысле этого слова, выражающем внешне музыкальное соотношение частей пьесы, а подразумеваю под формой все воплощение в музыку моих идей-эмоций.)[164]

Важна оговорка Попова о том, что под формой он понимает не целенаправленно создаваемую конструкцию, а некий внутренний импульс, дающий спонтанному движению осмысленность. Ситуация, когда композитор сочиняет музыку, следуя своей творческой воле, а не путем экзистенциального вслушивания, представляется Попову легкой, но неценной альтернативой: «Вообще очень трудно сочинять настоящую, насыщенную эмоцией и яркостью музыку. Легко писать импровизированно. Льется себе вода, переливаются куски мелодий, гармоний, а костяка, органичности формы нет»[165].

Для Попова характерна длительность процесса сочинения. Первая симфония была задумана в 1928 году, закончена вчерне к 1932-му, но полностью готова к исполнению оказалась лишь еще три года спустя. То, как Попов годами «показывал» за фортепиано эскизные куски сочинения друзьям и коллегам[166], живо напоминает работу Мусоргского над «Хованщиной» и другими произведениями. Чайковский резко осуждал эту творческую прокрастинацию, видя в ней проявление «дилетантского нарциссизма», проистекающего из технического неумения и нежелания учиться.

Позиция Чайковского нашла любопытное продолжение в выступлении Шостаковича на заседании Оргкомитета Союза композиторов в апреле 1944 года, в котором он упрекнул Попова и Ю. Шапорина в творческой медлительности. Сочинение Шапориным его оперы «Декабристы» растянулось более чем на четверть века. Попов, правда, как раз недавно добился относительного успеха своей Второй симфонией (чем и объяснялось его участие в Оргкомитете), но замысел оперы «Александр Невский» развивался крайне медленно и так и остался нереализованным. Шостакович, быть может, сознательно следуя Чайковскому, считал это «дилетантизмом», суть которого заключалась, по его мнению, в «бесконечных сомнениях», тем более непростительных, что профессиональная квалификация обоих композиторов не подлежит сомнению: «Как может композитор с такой прекрасной композиторской техникой… так долго вообще работать над своими произведениями и выпускать их гораздо меньше, нежели это в его силах, отпущенных ему природой?» Терзаемый «язвой дилетантизма» композитор, написав что-либо, «начинает испытывать острые мучения и сомнения. Он думает: а может быть, так будет лучше? …И композитор, будучи в плену у таких прекрасных звуков, не может разобраться и увязает в них навсегда»[167]. Шостакович, которого с Поповым связывали многолетние приязненные, если не дружеские, отношения, несомненно, высказался из лучших побуждений, желая (как в свое время Стасов и Римский-Корсаков по отношению к Мусоргскому) «подтолкнуть» процесс сочинения, застревающий, как ему казалось, без всякой серьезной причины. На это же намекала и «трогательная», по словам Попова, дарственная надпись, сделанная Шостаковичем в апреле 1941 года на партитуре фортепианного Квинтета: «Дорогому ГНП с пожеланием расцвета его огромного таланта»[168]. Любопытно, что слова о композиторе, пребывающем «в плену таких прекрасных звуков», в сущности, точно, хотя и бессознательно, выразили внутренний смысл ситуации.

Попов, в свою очередь, относился к Шостаковичу и его музыке с искренней симпатией, видя в ней, однако, антипод собственному творческому характеру. На протяжении многих лет, по мере того как одно за другим появлялись произведения Шостаковича, ставшие ныне классическими, в его отзывах о них настойчиво звучал один мотив: восхищение перед блеском отделки, мастерством, творческой «бойкостью», в котором проглядывает чувство творческой отчужденности:

25.08.29: Вчера был у Мити Шостаковича. Он на меня хорошо подействовал своей бодростью и бойкостью в своем творчестве. Заразил меня творческой энергией[169].

29.08.30: С нежностью и любовью думаю о Шостаковиче, вспоминая его поразительное мастерство и оркестровый талант[170].

21.01.31: [впечатления от «Носа»]: По владению оркестром Шостакович в этом произведении гениален[171].

19.04.53: [Седьмая симфония]: Оркестровано – здорово: блестящая по колористической перспективе и технологии партитура[172].

25.12.53: [Десятая симфония]: Произведение в целом – очень талантливое, то есть ярко, со вкусом и технически блестяще выражает намерения автора[173].

Подчеркнутые похвалы в адрес композиторской техники Шостаковича и внешней отделки его произведений заставляют почувствовать эллипсис в отношении их внутреннего содержания. Единственным исключением стала безусловно положительная оценка Четвертой симфонии, которую Попов услышал в фортепианном исполнении: «Замечательная музыка. Очень глубокая»[174]. (Это единственный случай, когда эпитет «глубокая» появляется в его отзывах о музыке Шостаковича. Влияние Первой симфонии Попова на это произведение Шостаковича, открывшее собой эпоху «больших симфоний» в его творчестве, очевидно и несомненно.)

Попов, в качестве выразителя «другого» модернизма, выступает как антипод Шостаковича, отчасти аналогично тому, как в 1920‐х годах соотносились творческие личности Прокофьева и Стравинского. Основное направление симфоний Шостаковича сталинского времени (за исключением, возможно, неоклассической Девятой) можно назвать ораторским, или апеллятивным. Их подразумеваемый субъект стремится высказаться, донести до слушателей некое моральное и эмоциональное сообщение. Течение симфонической формы направляется апеллятивными музыкальными жестами ламентации, гневного протеста, яростного сарказма. (Как отмечал Попов, доминирующие эмоции первой части Десятой симфонии – «жалобы, вздохи, стенания, желчная ярость»[175].) С другой стороны, доминирующую модальность музыкального повествования у Попова можно назвать репрезентативной. Она не сообщает о своем отношении к действительности, но репрезентирует ее. Это не музыкальный «монолог», проникнутый личностью произносящего, но череда движущихся музыкальных «положений». Подобно поэзии раннего Пастернака музыка раннего Попова совмещает в себе ощущение лихорадочной погони за ускользающими частицами музыкальной действительности с ее радостным принятием.

Еще в пору работы над Септетом Попов сделал важное наблюдение, относящееся к природе его мучительных поисков спонтанной «формы»: «Постепенно все более гвоздит голову мысль о еще не найденной мной театрально-музыкальной (симфонической) форме»[176]. Незадолго до того он познакомился с оперой Кшенека «Jonny spielt auf» («Джонни наигрывает»), больше всего оценив ее «веселость». К этому же ряду впечатлений относится увлечение театром Мейерхольда и монтажным (но при этом сохраняющим нарративную конкретность) кинематографом Эйзенштейна. В театральном и кинематографическом действии, с его калейдоскопической сменяемостью сценических положений, Попов увидел прототип симфонической формы, способный дать ей импульс развития.

Важность для Попова театра и кинематографа как прототипического импульса в поисках того, что он называл «формой», заставляет отнестись с должным вниманием к огромному объему его работы в этом жанре. Как кинокомпозитор Попов прославился музыкой к фильму «Чапаев». Однако принципиальную важность имела для него работа с Эйзенштейном над фильмом «Бежин луг» (1935–1936). Переписка между композитором и режиссером (Попов в это время находился в Киеве и на съемках присутствовать не мог) отражает двустороннюю интерактивную связь воплощающихся музыкальных и зрительных образов. Обычно Попов создавал целостную симфоническую пьесу к еще не снятому эпизоду, следуя словесным указаниям Эйзенштейна. Так, в феврале 1936 года Попов записывает в дневнике: «Мне предстоит теперь трудный номер – Lyrische Intermezzo – Сады в цвету. Весна»[177]. Созданная таким образом музыка в процессе съемки подвергалась редактированию, встраиваясь в кинематографический нарратив; но на характер последнего, в свою очередь, оказывал влияние образный, заданный музыкой импульс[178].

Судьба этого проекта известна: неоконченный фильм был запрещен и уничтожен; фрагменты съемок удалось восстановить, но музыка Попова пропала безвозвратно. Эта катастрофа наложилась на печальную участь Первой симфонии (усугубленную кампанией против формализма, поднятой в связи с «Леди Макбет»). Летом 1937 года Шуб с горечью пишет Попову, что для своего нового фильма она намерена использовать классическую музыку: «Времена тяжелые. Ваше имя у нас под запретом»[179]. Задумав новый фильм, который должен был его реабилитировать, Эйзенштейн пригласил в соавторы Прокофьева, хотя, по-видимому, некоторое время сохранял намерение обратиться к Попову[180]. Позднее, уже в годы работы над «Иваном Грозным», когда казалось, что состояние здоровья Прокофьева не позволит ему работать над второй серией, было решено пригласить Попова, о чем Прокофьев сам ему сообщил[181]. (В конце концов Прокофьев все же написал эту музыку, но фильм был запрещен.) Этот эпизод интересен как свидетельство того, что стилевое сродство Попова и Прокофьева осознавали и сами композиторы, и Эйзенштейн.

Попов много размышлял о месте и роли кино и киномузыки в своем творчестве. Он ценил работу в кино, так как она «способствует развитию драматургического начала»; звучащая с экрана музыка «через сотрудничество со зрительно-драматургическими компонентами втягивает зрителя в постижение самых поразительных, сложных, специфических музыкальных образов мышления художника»[182]. Но в этой внешней поддержке внутреннего музыкального импульса заключена и опасность: «При наличии “литературного конспекта” (как это бывает в театре, кино, программной симфонии) вопросы музыкальной конструкции… легко предвосхищаются… Другое дело – симфония»: она обязывает слушателя «войти в процесс течения» музыкальной формы[183]. Обращаясь к кино как к источнику интерактивной «энергии», Попов настаивает на автономности своего музыкального мышления: «Киноискусство не мешает мне помнить и ощущать в себе прежде всего и больше всего музыканта»; оно не является «предпосылкой в моем музыкальном кредо»[184]. Более того, эпизодический характер киномузыки способен разрушить деликатное ощущение единства движения музыкальной формы. «Роом мыслит разорванными клочьями эпизодов», – жалуется Попов в ходе работы над фильмом «Строгий юноша»[185]. (Быть может, на его оценку повлиял тот факт, что съемки этого фильма в Киеве совпали с работой над «Бежиным лугом»). В минуту раздражения Попов утверждает даже, что в результате работы в кино «развивается разбросанность, бессистемность и лень… так как подтачивается главное: сложное, насыщенное и самостоятельное музыкальное мышление»[186].

Несмотря на то что Попов осознавал, в какой ловушке может оказаться композитор, привыкший сочинять музыку «на случай» киноэпизодов, ему не всегда удавалось ее избежать. Музыкальная звукопись, слишком похожая на иллюстративную киномузыку, присутствует в ряде его поздних сочинений, в особенности в «Пасторальной» Пятой симфонии (1957), способной вызывать у слушателя почти навязчивые зрительные образы; временами она звучит как сопровождение некоего имплицитного киноповествования. Нельзя не вспомнить слова Росса о композиторе, принужденном производить «программные соцреалистические пьесы». Любопытным образом именно в годы так называемой оттепели Шостакович создает программные Одиннадцатую и Двенадцатую симфонии, наполненные прямолинейной звукописью, обычно ему вовсе не свойственной. Стремление к несколько наивному натурализму, характерное для искусства первых послесталинских лет (оно отчетливо проявилось и в литературе, и в кинематографе второй половины 1950‐х), можно понять как реакцию на ужасающую атмосферу последних сталинских лет, когда композиторы были принуждены производить стилизованные одические песнопения, эпически абстрагированные от всякого живого человеческого содержания.

Относительная слабость творческого характера, проявленная Поповым в этот не самый ужасный, но едва ли не самый тусклый в духовном смысле отрезок советской истории, была не просто чисто человеческой чертой; она органически вытекала из самого существа его творческой личности, о чем говорилось выше. Природа творчества Попова как таковая делала его открытым и восприимчивым к внешним вызовам.

В этом смысле оказывается возможным говорить о более серьезной роли, которую кино или, шире, принцип драматической интерактивности сыграл в творческой эволюции Попова. Эта роль была связана с развитием эпического начала в его музыкальном стиле. Привычка писать музыку к протяженным, имеющим ясное нарративное содержание эпизодам, не упрощая линеарное движение голосов, приводило к «растягиванию» их развертывания. Вступающий голос получал больше пространства для индивидуальной экспозиции, прежде чем появлялся, накладываясь на него, конкурирующий с ним голос. В первой части Второй симфонии эпическая начальная тема многократно проводится в простом хоральном изложении, прежде чем с ней начинают сталкиваться резко диссонирующие голоса. Если Первую симфонию можно сопоставить с монтажными кинолентами раннего Эйзенштейна, то музыка Попова 1940–1950‐х годов скорее вызывает аналогию с кинематографом итальянского неореализма.

В позднем творчестве Попова заметно стремление к эпическому «увеличению» линеарно-полифонической фактуры, получившее поддержку в кинематографическом повествовании, и это заставляет вновь обратиться к аналогии с Пастернаком – с тем, что сам поэт назвал «вторым рождением» (независимо от Пастернака это же выражение употребил и Прокофьев, говоря об изменениях своего стиля после 1920‐х годов). Начиная со сборника стихов 1932 года под этим программным названием, и в особенности в стихах послевоенных лет («Когда разгуляется», 1953–1957), при той же сложности образных скачков поэтической мысли замедляется темп этих скачков, то есть то, как различные образы и выражающие их словесные обороты наслаиваются один на другой в фактуре стихотворения. Как и Попов, Пастернак ищет опору в этом развитии, обращаясь к эпической повествовательной форме. В случае Пастернака это проявилось в настойчивом тяготении к повествовательному жанру, начиная с двух поэм о первой русской революции и первых попыток исторического романа-эпопеи, завершением которых стал «Доктор Живаго».

Еще одна характерная и заслуживающая нашего внимания черта позднего стиля Попова состояла в широком использовании национально окрашенных тем протяженного песенного характера. В атмосфере «официальной народности» 1940‐х годов эта черта легко могла восприниматься как дань оппортунизму «фольклорного» стиля. Однако, как справедливо замечает Ромащук, идею соединения линеарной контрапунктной техники и русской народной песенности еще в 1920‐х годах исповедовал Щербачев[187]. У раннего Попова песенный элемент, несомненно, присутствовал, но был малозаметен в силу фрагментарной интенсивности движения голосов; теперь, вместе с эпическим замедлением линеарного движения, эта черта выступила на передний план.

Необходимо отдавать себе отчет в истинном характере феномена, который и Щербачев, и критики, симпатизировавшие его школе (Асафьев), и современные исследователи творчества Попова называют «народной песенностью». В этом понятии получило выражение явление, табуированное в двадцатых годах, – национально окрашенная традиция церковного и духовного народного пения. Эта традиция, расцветшая в XVII веке, при Екатерине ІІ была оттеснена европеизированной хоральной гармонией. Произведения Бортнянского и других композиторов, получивших музыкальное образование в Италии, стали обязательными для церковной службы. Подвергшаяся гонениям национально окрашенная церковная музыка, в которой главенствовало движение голосов, а функциональные проследования аккордов отходили на второй план, сохранялась на периферии, в основном по деревенским церквам, где ее имел возможность слышать Мусоргский[188]. К концу XIX и в особенности к началу ХХ века, не без воздействия музыки Мусоргского, эта национальная традиция мощно вырвалась на поверхность в творчестве таких композиторов духовной музыки, как Кастальский и Чесноков, – учеников Танеева, сумевших соединить национальную традицию голосоведения с современным контрапунктным мышлением. Церковную музыку эти композиторы перестали сочинять вскоре после революции, однако продолжали играть важную роль в музыкальной жизни в качестве профессоров хорового дирижирования (Кастальский был заведующим кафедрой и деканом Московской консерватории). Из среды бывших регентов и певцов церковного хора вышли и многие другие влиятельные деятели советской музыки, такие как Н. Голованов – главный дирижер Большого театра, А. Свешников – директор Московской консерватории, А. В. Александров, автор гимна Советского Союза.

В 1910 г. Асафьев писал о Кастальском:

В своих обработках культовых мелодий Кастальский, сперва инстинктивно, а потом глубоко осознав сущность народного песенного и культового «роспевного» искусства, стремился к тому, чтобы полифоническая ткань образовывалась из мелодического (горизонтального) поступательного и дыханием обусловленного движения[189].

После революции этот симбиоз народной песни и церковного пения требовал уже некоторого оправдания, которое Асафьев не замедлил представить: по его словам, несмотря на церковный аскетизм, отвергавшийся народом, церковь «принимала… восхищающее мысль искусство распева, основное качество русской песенной культуры»[190].

Таков подтекст «народной песенности» как приметы стиля Попова 1940–1950‐х годов. Несомненно, к нему подталкивали внешние обстоятельства: и общий патриотический подъем в годы войны, и официально насаждаемая «русская идея», пришедшая на смену официальному интернационализму, наконец, имплицитное смягчение табу в отношении религии – если не ее духовного содержания, то хотя бы некоторых внешних форм. Тем не менее это направление в развитии стиля Попова никак нельзя назвать оппортунистическим. Оно продолжало те основания, которые были заложены в музыкальном мышлении школы Щербачева (и в ее теоретической экспликации Асафьевым) 1920–1930‐х годов, наиболее ярким проявлением которых явились именно ранние сочинения Попова.

В конце жизни Попову удалось создать произведение, в котором свойственная его позднему стилю эпическая протяженность в сочетании с выдающимся контрапунктным мастерством, освободившись от связи с программной звукописью, проявились как чистая энергия музыкального повествования. Шестая «Праздничная» симфония (1969), несомненно, является очень значительным и глубоко оригинальным произведением.

Ее начало заставляет вновь вспомнить слова Пастернака о «неслыханной простоте», к которой художник приходит в конце творческого пути. Соло валторны, провозглашающей «праздничную» тему в лидийском ладе (в ней заметно довольно сильное сходство с начальной темой Седьмой симфонии Шостаковича, на что Попову указывал В. М. Богданов-Березовский[191]), длится около минуты, пока ей не начинает вторить контрапунктное соположение; этот тематический диалог продолжается еще около 50 секунд. Лишь затем к нему присоединяются другие голоса, после чего музыка стремительно набирает разноречную интенсивность. Главная тема раздробляется на фрагменты, хаотически рассеянные во множестве переплетающихся и сталкивающихся голосов. Эпизодические «положения» сменяются в стремительной последовательности, пока из полного хаоса не рождается новая тема, дающая начало новому развитию. Трехчастная симфоническая форма развертывается слитно, без цезуры между частями. Если представить себе «Parade» Сати – Кокто – Пикассо – Дягилева в таком исполнении, при котором различные эпизоды балета звучали бы одновременно или в тесных контрапунктных наложениях, это могло бы составить некоторую аналогию к Праздничной симфонии Попова.

Росс нашел Шестую симфонию «смущающе странной»: «Вы не можете быть уверены, – замечает критик, – что же вы услышали: малодушную попытку советской помпезности, великолепно ироничную сатиру на нее же или бессвязную пьяную болтовню». Следует неизбежная параллель с Мусоргским. Но если попытаться послушать эту музыку, не вспоминая ни о водке, ни о политике, можно констатировать, что музыкальное развитие Шестой симфонии возвращает нас к принципу текучей линеарности ранних сочинений Попова, но делает это в модусе эпической длительности. Вихрь голосов Первой симфонии превратился в вихрь эпизодов, сочетания и наложения которых происходят так, будто они остаются индифферентными по отношению друг к другу – подобно тому как это происходило во взаимоотношениях между отдельными голосами в ранних партитурах.

Стремление к эпической объективации и простоте составляло важную тенденцию русской и западной культуры времени Великой депрессии, террора и Второй мировой войны. Это была простота особого рода – «неслыханная простота», появляющаяся, если вспомнить слова Прокофьева, после того, как была пройдена сложность. Художникам этого ряда, к которому принадлежал Попов, приходилось противостоять и магистральному направлению авангарда с его übermenschliches, allzu übermenschliches, и всепожирающей машине репрессивного популизма. Это была борьба, которая ни для кого не прошла бесследно. Музыка Попова является выдающимся по силе и глубине свидетельством трагических парадоксов ХХ века.

Вызовы времени

Голос Кржижановского из осажденной Москвы, 1941–1945: частичная видимость во время тотальной войны

Кэрил Эмерсон

Сигизмунд Кржижановский (1887–1950) оказался «потерян» в своем времени и, к счастью, частично обретен в нашем. Лишь девять из более чем ста рассказов и новелл были напечатаны при жизни, и ни одна из его пьес не вышла в свет. Случались публичные чтения, он получил некоторое признание как шекспировед, но своего читателя у Кржижановского так и не появилось. В этой статье я обращаюсь к наименее известным текстам последнего десятилетия творческой жизни писателя (1939–1947).

Собрание сочинений Кржижановского включает лишь один набор его военных произведений: 19 очерков, описывающих московскую жизнь в 1941–1942 годах[192]. К тому времени Кржижановский уже давно говорил о себе как о «перечеркнутом человеке». Но война неожиданно принесла облегчение. После нападения немцев летом 1941-го настроение и перспективы Кржижановского улучшились. По воспоминаниям друзей и жены, он стал более оптимистичным, менее унылым и циничным. В 1930‐х годах он время от времени участвовал в «шекспировском кабинете» М. М. Морозова при ВТО, но с начала войны начал посещать его еженедельно, регулярно делая доклады. Во время бомбардировки Москвы осенью 1941 года Кржижановский отказался покинуть город, утверждая, что писатель должен оставаться в той среде, о которой пишет, «вместе со своей темой»[193].

О чем же писал Кржижановский и каковы были его темы? На протяжении многих лет этими темами были: город Москва; психологическое преимущество одиночества; «разлуковедение» (искусство расставания); голод; нищета; творческий потенциал человеческого мозга; реальность сновидений. Кржижановский разыгрывает их в особом, отчаянном биполярном пространстве: с одной стороны, невыносимое сгущение («все тесно»), с другой стороны – неизмеримая бездна («все просторно»). Два пространства разделяет крохотная щель или шов, в котором и живет герой Кржижановского: голодный, постоянно странствующий по городским улицам и переулкам, похожий на галлюцинаторного «0,6 человека» на горизонте или на тень, живущую в «Минус-Москве». Тогда, под огнем в 1941 году, возможно неожиданно даже для самого себя, Кржижановский оказался нужен. В течение военных лет Союз писателей отправил его в три командировки: в составе делегации писателей на Западный фронт, в более длительную поездку по Западной Сибири в 1943-м читать лекции о Шекспире и, наконец, ближе к окончанию войны в короткое путешествие на Северный Кавказ. Похоже, эти поездки приводили Кржижановского в восхищение.

Составление полной картины этой неуловимой жизни (в той мере, в какой ее можно воссоздать) должно дождаться публикации биографии Кржижановского Вадимом Перельмутером, имевшим беспрецедентный доступ к архивам писателя. Пока же большую часть мы вынуждены додумывать. Тем не менее несомненно то, что как автор Кржижановский был так же непредсказуем, непоследователен, открыт к неожиданным возможностям. Однако при всей своей творческой многогранности он был удивительно негибким и несговорчивым, временами невежливым даже с доброжелательно настроенными редакторами и коллегами, которые просили его изменить им написанное[194]. В 1920‐х он отправлял гневные письма цензорам Главлита, а в 1930‐х угрожал засудить издателя за нарушение контракта, когда его вступительные статьи были исключены из нового собрания комедий Шекспира[195]. Похоже, в 1940‐х он становится более чутким к требованиям своего внутреннего цензора, пытается соответствовать чуждым ему по духу нормам в надежде сделать вклад в небезразличное ему внешнее дело. Во время войны творчество нередко было шаблонным. Такие рамки должны были раздражать Кржижановского как художника, но они, по свидетельству близких ему людей, восстанавливали его силы как человека. Таким образом, для нас, читателей знакомых со всеми сочинениями Кржижановского, тексты военного времени действуют как управляемый эксперимент: характерный творческий процесс рассматривается в искусственных условиях на примере упрощенного шаблона. Какая часть его собственного видения проявляется в финальной творческой стадии? На мой взгляд, большая, чем мы можем представить, даже если это видение порой выражено неясно.

Как и все настоящие творцы, фантаст Кржижановский умел использовать любой доступный ему материал. Вторая мировая война предоставила ему новую категорию «страдающего материала», который отличался от того, с чем он сталкивался в хаотичном Киеве времен Гражданской войны или позже, в период унижений голодом и безработицей в Москве. Удивительным образом эта новая, еще более ужасная война даровала ему идентичность, вместо того чтобы по-прежнему (как Кржижановский привык говорить о себе) «перечеркивать» ее. Его первый сборник рассказов был принят к публикации незадолго до начала немецкого вторжения. В 1941 году в «Литературной газете» появилась заметка о читке Кржижановским своих новелл на заседании Клуба рассказчиков в Центральном доме литераторов в Москве; по-видимому, это предшествовало выходу долгожданной книги. Но в наступивших военных условиях задержка публикации вполне объяснима.

Военные произведения Кржижановского можно поделить на три группы: художественную-документальную прозу (очерки) о Москве во время бомбардировок, патриотические статьи, навеянные русским фольклором, и произведения для сцены. Очерки впервые появились в третьем томе «Собрания сочинений» (2003) под названием «Москва в первый год войны»[196]. Настоящее эссе ограничивается рассмотрением двух других смежных групп «военных» текстов из фонда Кржижановского в РГАЛИ: его патриотических статей (объединенных темой «вооруженного» фольклора) и трех полномасштабных работ для театра. До сих пор эти тексты не были опубликованы ни на русском, ни на каком-либо другом языке.

Фольклор и война: Смекалка, Сметка, Сноровка – и Иванушка-солдат

Кржижановский написал девять патриотических статей на военные темы; в семи из них он в 1947 году оптимистично пронумеровал страницы в общей машинописи и поставил заглавие – «О войне»[197]. Как и для своих московских очерков, для этого сборника он тоже не смог найти издателя: к тому времени Победа уже праздновалась более грандиозно. В этом сборнике вновь соединились политически причесанные клише из фольклора и любительской этнографии, наивный шовинизм «Войны и мира» – и характерные мотивы своеобразного творчества Кржижановского. Тонкий мастер слова и любитель неологизмов, в этих очерках автор, изображая Вторую мировую войну, не сумел сделать то, что Маяковский и Хлебников сделали для Первой, а именно воспроизвести непосредственный шок и какофонию войны, «раскалывая» смысл и расставляя фонемы подобно минам. В очерках излюбленные темы Кржижановского конкретны и больше принадлежат сфере обыденного, нежели высотам поэтического эксперимента. Среди них особенности русского крестьянского характера, виды сражающегося ума и штык, которому из всех видов оружия, позаимствованных у хорошо вооруженного Запада, русские отдавали предпочтение. Вполне предсказуемо, что этот обрусевший клинок не только режет, но и говорит: посвященное ему эссе названо «Русский штык и его язык». Следующие три темы произрастают из предыдущего «гражданского» творчества Кржижановского: отношение между фантазийно-фольклорным мотивом и храбростью (разумеется, речь идет не о храбрости сказочного богатыря или эпического рыцаря, а о храбрости бездомного странствующего Ивана-солдата, выживающего в битвах и встречающегося со смертью); солдатство как особый вид профессионального актерства; преимущества остроты – в делах, мыслях и словах.

Сначала рассмотрим образцового сказочного героя «Иванушку-солдата». Хотя война была катастрофической реальностью, фантастический мир русского фольклора оказался одним из самых лучших путеводителей по ней. Кржижановский посвящает этой теме два эссе: «В мире сказок и в мире битв», включенное в четвертую главу рукописного сборника «О войне», и «Русский солдат в мире сказок», напечатанное отдельной машинописью и датированное 17 апреля 1943 года[198]. Логика этих эссе такова. Война усиливает и увеличивает все как во внешнем, так и во внутреннем мире. Поскольку требования современной войны с первого шага сверхчеловечны, преувеличение или гипербола как литературный прием, как выражение мировоззрения неизбежно теряет здесь свою силу[199]. Ни сказка, ни война не были бы мыслимы, если бы невозможные события войны не стали возможными[200]. И далее: там, где смерть повсеместна, бессмысленно рассматривать выживание как разумную задачу. Правильнее видеть здесь загадку. Загадка, как древний фольклорный прием для отрицания невозможности, рассчитывает не на справедливость, не на наше право на жизнь, не на статистические шансы на успех, а на силу и ловкость мышления одного человека.

Вот что Кржижановский замечает о солдате в сказках: его история всегда начинается с конца[201]. Он возвращается домой с фронта. Он или в отпуске, или срок его двадцатипятилетней службы подошел к концу. По дороге солдат встречает людей, животных и иных существ, которые становятся все более странными: сначала это обычные путешественники, потом попрошайки и старухи, потом волки, говорящие змеи, зачарованные принцессы, волшебники, Дьявол, а иногда даже Бог. Для Кржижановского смысл этого путешествия домой состоит в том, что солдата ничто не может удивить или напугать (в отличие от версии того же сюжета в «Истории солдата» Стравинского). На своем веку солдат успел повидать все. Он весел, ловок, в согласии со своей судьбой. В некоторых версиях солдату приходится расстаться со своей жизнью: «Ты, мол, убивал, дай и тебя убить»[202], – и его это устраивает. Он отправляется в рай, это его тоже устраивает, но, когда он пытается построить там кабак, святой Петр выгоняет его. Солдат не возражает и против ада: адское пламя не намного ужаснее тех битв, в которых он побывал. Но когда он пытается построить в аду церковь, его выгоняет Сатана. Иван-солдат должен вернуться к жизни, забрав с собой барабан из кожи Дьявола. Он возвращается в армию, продолжая выполнять свою работу. Он оказывается приговорен не к двадцати пяти годам службы (как в России XIX века), не пожизненно (как в России XVIII века), а навечно.

Тот же самый фольклорный солдат, который возвращается домой и в равной степени смирился и с жизнью, и со смертью, мимоходом появляется и в военных пьесах Кржижановского[203]. За этими сказочно-народными деталями в его драматических произведениях, спетых или рассказанных в качестве историй, скрывается еще один мотив. Тема «солдата и фольклора» превращается на сцене в тему «солдата и актера», в особенности шекспировского актера, о котором Кржижановский так много писал в 1930‐х. Кржижановский рассматривает актера Елизаветинской эпохи как своеобразного наемника: без статуса, без денег, без прочной идентичности, без обозначенной могилы – просто бесконечная возможность и разновидность ролей, сдавания себя внаем театру для воссоздания новых реальностей[204]. Актер является таким же бездомным, бесстрашным, бесконечно творческим и бессмертным, как и Иван-солдат.

Эти параллели между актерством, солдатством и свободой человеческих возможностей сохраняются у Кржижановского на нескольких уровнях. На протяжении всей своей жизни в Москве он подрабатывал лектором по эстетике в экспериментальной театральной мастерской Камерного театра[205]. А в своей колонке для недолговечной еженедельной театральной газеты «7 дней МКТ» утверждал идею главенства актера посредством военных метафор: «Минувшую войну вели не люди против людей (это мнимость), а машина против человека: победила машина. […] С войной кончено: …[а] машина продолжает борьбу против человека на крохотных сценических площадках» («Человек против машины», 1924)[206]. В произведениях 1920–1930‐х годов Кржижановский продолжает борьбу с механическим прогрессом, воюя с эстетикой биомеханики Мейерхольда. В творчестве Кржижановского такие категории мирной жизни, как писательское ремесло, актерство и выживание, имеют свои военные параллели: сражение, служба в армии, смерть. В одной из своих газетных колонок автор изображает героическое и позитивное; в другой, смоделированной на основе первой, – героическое и отрицающее. Если перо автора смогло подчинить солдатский штык своему контролю, то и сама смерть может быть отдалена, отстранена, обманута[207]. Фольклорная энергия движет этим сюжетом. Два десятилетия спустя, во время войны, в которой использование орудий убийства многократно превосходит воображение сражавшихся в 1914–1919‐х годах, Кржижановский опять будет превозносить индивидуальность и личность над технологией, изобретательного человека (даже уязвимого и обнаженного) – над механизированной сверхмарионеткой или танком.

Вступительная статья в машинописи «О войне» открывается с утверждения трех характерных русских достоинств, «трех сестер»: Смекалки, Сметки и Сноровки[208]. Из следующей статьи, «Почему смекалку называют русской?», мы узнаём, что этими достоинствами могут обладать только те люди, которые принимают бедность как должное. Кржижановский хорошо понимал нищету, уважал ее уроки и экспериментировал с ней в своем творчестве. «Три сестры» могут читаться как экономические качества, но на самом деле это качества внутреннего и психологического мира. Они представляют собой «богатство от скудости»[209], знакомое жителям обширных северных сельскохозяйственных территорий. Процветающей Западной Европе подобная мудрость была недоступна[210]. Как оказалось, Смекалка, Сметка и Сноровка – качества любого хорошего солдата – присущи также хорошему актеру[211]. Разве актерство – не маскировка и камуфляж, не дисциплина и тренировка тела, не совершенная синхронность действия и отсутствие страха за свое актерское «Я»? Роль бессмертна, и значение имеет только та роль, которую ты играешь. Пусть роли являются более или менее устойчивыми идентичностями, но они требуют постоянной импровизации, особенно при работе в коллективе (в актерской труппе). И эта черта тоже помогает хорошему солдату. Тем не менее между актером на сцене и солдатом на фронте существуют значительные различия.

У солдата во время войны не бывает репетиций. Он всегда наготове. Ему не нужны зрители, он не ожидает аплодисментов[212]. Как раз наоборот, хороший солдат предпочитает, чтобы его не услышали, не заметили. В терминологии Таирова, солдаты и есть настоящие «синтетические актеры» (противоположность пассивным марионеткам), владеющие множеством навыков и управляемые внутренним чутьем. Единственная реальная для них жизнь проходит на сцене, и это требует одновременно и отстраненности от роли, и преданности ей. Солдат воспитывает в себе навыки, идеально подходящие для театра, но без всякой театральности.

У «трех сестер» есть любимое оружие и любимый сюжет. Из всех средств обороны Кржижановский особенно воспевает нож и любое другое режущее оружие, например штык. В посвященном этому оружию беспощадной статье, датированной 11 февраля 1942 года (беспощадным месяцем), Кржижановский пишет: слияние ружья с ножом улучшило старые пики и копья, особенно в сочетании с четырехгранным лезвием[213]. Штыком действуют быстро, лицом к лицу, рассчитывая на человеческую энергию и рефлексы. Хотя штык изобрели французы, он «нашел здесь свою вторую родину»[214]. Штык привлекает народы, всë еще связанные с почвой: в нем слышится некое эхо сельскохозяйственного орудия, предназначенного колоть, копать, протыкать землю, врезаться в нее. Орудовать им – физический труд, что для русских всегда ассоциируется с хорошим урожаем. Подобно усиленному и заточенному кулаку, штык естественным образом вырос из рукопашного боя. К тому же лезвие точнее огнестрельного оружия и более универсально: «Где пуля не достанет, там штык выковырнет»[215]. Русское слово «штык», с его резким звучанием, породило целый ряд афоризмов, поговорок, присловий. Как пишет Кржижановский, великий Суворов «открыл душу штыка»[216] и укротил ее, превратив ее естественную стихийность в ленинскую сознательность.

Как мы видим в военном либретто Кржижановского «Суворов», в 1799 году генералиссимус учил австрийцев использовать это бесконечно чуткое и умное оружие против Наполеона. Во втором акте оперы Суворов прохаживается по венскому бальному залу, не замечая сверкающего убранства или пренебрегая им и «бросая – в такт музыке – афоризмы»: «Точи свой штык, как бритву, а ум точи, как штык». Для Кржижановского мозг всегда был подобен лезвию, способному разрешать одним удачным ударом самые запутанные трудности. Поскольку в театре два сознания – актер и роль – должны ужиться в одном теле, именно театр ставит задачи, требующие максимальной отточенности ума.

Мирные комедии и театры войны

Довоенные театральные работы Кржижановского, за исключением гениальной (но неосуществленной) сценической адаптации пушкинского «Евгения Онегина» (1937), составляли преимущественно комедии, изобиловавшие сценами погони и экзотическими детективными сюжетами в духе «красного Пинкертона». К концу 1923 года Камерный театр поставил его фарсовую инсценировку антианархистского романа Гилберта Честертона «Человек, который был Четвергом» (1908). Музыкальная комедия с частушками «Поп и поручик» (1934) обсуждалась в Союзе писателей как возможный образец советской оперетты (но была отвергнута как слишком сложная по языку). Кржижановский участвовал также в создании фильмов: работал над кукольной анимацией для фильма «Новый Гулливер» Александра Птушко (1935), а до этого сотрудничал с Яковом Протазановым в создании грубого антиклерикального фарса «Праздник святого Иоргена» (1929). Такие партийные диверсии против буржуазного Капитала и окарикатуренного Бога (до демонизации Гитлера дело еще не дошло) показывают, насколько виртуозно Кржижановский мог работать в рамках дозволенного.

Собственные же пьесы, двойственные и двухголосные, он показывал только близким друзьям. Первая из них, фарс эпохи нэпа «Писаная торба» (1929) на гоголевскую тему торговли человеческим капиталом (в данном случае русскими дураками), является такой же пародийной и политически двусмысленной, как и поставленная в то же время в Камерном театре пьеса Михаила Булгакова «Багровый остров». Вторая пьеса Кржижановского, трагифарс «Тот третий» (1937), сочиненная в пику поклонению Пушкину во время празднования его юбилея, пародирует культ пушкинского образа Клеопатры и шекспировскую трагедию «Антоний и Клеопатра», а также высмеивает римское имперское чванство от Августа Цезаря до Муссолини. Местами в этих комедиях во всей своей силе проявляется черный юмор их автора. Тем не менее они не мрачные, не готические по складу; они не настроены на смерть и не заканчиваются ею, что часто происходит в прозе Кржижановского. Скорее, в них проявляется смиренное чувство, что жизнь так или иначе будет продолжаться во всей ее явной несправедливости и нерушимости, и в этом урок Иванушки-солдата.

В духе двух этих пьес, легковесно пародируя свой собственный кратковременный опыт службы во время войны 1914–1918 годов[217], в 1941-м Кржижановский написал одноактную комедию с куплетами «По комбинации причин»[218]. В этой обыденной, никогда не публиковавшейся и не исполнявшейся фронтовой комедии мы находим целый парад важных для автора тем, помещенных в контекст самого покорного, партийного комедийного сюжета. Главный персонаж – полуслепой антигерой субтильного телосложения, мало подходящий для роли солдата (в жизни или на сцене). Голод, обещание еды, обилие настоящей еды, ослабленное зрение (включая очки), невозможность найти работу по плечу, следующее за этим общественное унижение – все эти квазиавтобиографические мотивы также пронизывают его сочинения в прозе. Целостность героя зависит от его желания «быть собой» (в данном случае поваром, а не солдатом), что, в свою очередь, оказывается необходимым обществу и полезным в военных действиях. Однако в более возвышенных музыкально-драматических жанрах, предпочтительных в самые мрачные часы борьбы, Кржижановскому придется представить эти темы и образы более героическими.

В 1936 году, с основанием Комитета по делам искусств, создание советской оперы было провозглашено важнейшей культурной задачей. Одним из методов работы Комитета стало «коллективное сочинение». Чтобы ресурсы, выделенные на такой дорогостоящий вид искусства, не тратились впустую, театральные деятели были обязаны обсуждать достоинства текста и музыки начиная с самой ранней стадии работы: эскиза клавира в случае композитора и первого черновика в случае либреттиста. Несколько комитетов могли «сотрудничать» в работе над одним произведением при отсутствии установленной иерархии[219]. Поэтому неудивительно, что, хотя в коллективную работу поступило немало проектов (плата за успешные оперы была высокой), лишь несколько либретто дошло до премьеры[220]. Неудивительно и то, что Кржижановский активно и публично сопротивлялся этому коллективному творческому методу[221]. И тем не менее участвовал в прецензурировании предложенных работ в Секции драмы[222]. Несмотря на это, да еще в таких суровых обстоятельствах, Кржижановский пытается сочинять самостоятельно.

Военная трилогия

Во время войны Кржижановский написал три масштабные драматические работы, нечто вроде военной трилогии: два либретто и пьесу. Каждая работа посвящена значимому моменту в истории российских вооруженных сил.

Первым в исторической последовательности является либретто «Фрегат “Победа”» (1941), об основании Петром I русского флота во время Великой северной войны против шведов (1700–1721)[223]. Следующее за ним хронологически либретто «Суворов» (тоже 1941) – об Итальянской кампании славного генералиссимуса против Наполеона в 1799 году[224]. Действие последней работы, четырехактной исторической драмы «Корабельная слободка», также известной как «Малахов курган» (датирована 1940–1950-ми), разворачивается в Севастополе во время Крымской войны (1854–1855)[225]. Оба либретто обращаются к общепринятым героям и темам искусства конца 1930‐х. Оба предоставляют хорам разнообразные возможности пропеть «Слава!» и «Да здравствует!» в честь русских командиров-победителей. Лишь «Корабельная слободка» на первый взгляд может показаться слегка проблематичной, так как Крымская война для России закончилась унизительным поражением. Однако в этой последней пьесе появляются новые герои и более утонченные знаки национальной принадлежности.

Задолго до начала работы над пьесами военного времени Кржижановский размышлял над отношением между поэтикой драмы и политикой формирования нации. В 1935 году он написал эссе «Поэтика шекспировских хроник», где затронул проблему обязанности драматурга эпохи Ренессанса наставлять английских подданных в вопросах патриотизма и подчинения[226]. По мнению Кржижановского, исторические хроники были не чем иным, как кровавыми петушиными боями, не делающими чести ни лондонской публике, ни Британской империи. Но Шекспир, даже если и был знаком с историческими фактами, разумеется, никогда не чувствовал себя обязанным изображать реальную жизнь королей и народов. Перед пишущим историческую хронику драматургом и историком стоят разные задачи. Для автора пьес важны не столько полнота или фактическая точность, сколько отчетливое ощущение «драматургизма» – неологизм, который Кржижановский связывал со своей любимой идеей книжной закладки. Цель драматургизма – привлекать внимание к тем страницам истории, которые наполнены подходящими для сцены моментами и потому способны создавать специфическую сценическую реальность, театральную действительность. Не следует смешивать это с фантазированием. Для Кржижановского сценическая реальность, основанная на реально происходивших событиях, имела такую же силу и была так же реальна, как и все то, что историк может восстановить по случайно сохранившимся следам прошлого. Как только методы для изучения исторических ситуаций будут разработаны с точки зрения их постановочности, «будет написана “история, видимая при свете рампы”»[227].

Вполне логично предположить, что и свою собственную военную трилогию Кржижановский организовывал вокруг «драматургизмов», то есть тех моментов исторической действительности, которые обладают особой драматической насыщенностью и могут сложиться в действительность театральную. Такие моменты могут быть идейными, зрительными, пространственными, поэтическими, музыкальными, и они свободно перемещаются во времени. Герои вспоминают о будущем, о событиях, которые еще не произошли, и мечтают о прошлом, о тех событиях, о которых они не могут знать. Историческими вехами военной трилогии являются 1706 (с кодой в 1714-м), 1799 и 1854–1855 годы. Но постоянно присутствующей и тем не менее неназванной четвертой датой остается 1812 год: Москва и отступление Наполеона; вокруг этого героического подвига все вращается. Безрассудное, самоубийственное вторжение французов служило неизменным ориентиром для советских писателей. И это значит, что Лев Толстой был их постоянным спутником. Подобно образу Пушкина в 1937 году, образ Толстого после его столетия в 1928-м был очищен и упрощен. Но в трилогии рядом с этим партийным образом, который никогда не нарушается и не подрывается, действует и подлинный Толстой Кржижановского.

Три из четырех сражений связаны между собой на сцене (пусть и отдаленно) через героев-очевидцев. Например, во второй сцене «Корабельной слободки» Дед, ветеран Бородино, живущий в осажденном Севастополе, рассказывает молодому матросу, как его старший брат служил под началом Суворова во время перехода через Альпы («У нас ни пуль, ни снарядов – одни штыки»), и потом вспоминает «некоего Лермоненко, или Лермона», русского гренадера 1812 года, который сочинял очень хорошие антифранцузские стихи (его внук читал отрывки из стихотворения Лермонтова «Бородино», написанного в 1837 году)[228]. Такие «драматургизмы» чествовали не только само сражение, но и поэта. Столетие со дня смерти Лермонтова отмечалось осенью 1941-го, через четыре года после столетия со дня смерти Пушкина. Оба погибли из-за дуэли, защищая свою честь, но у Лермонтова было преимущество – он умер во время службы на Кавказском фронте. Юбилеи поэтов способствовали утверждению лирики и романса как полноправных участников героических советских опер, наряду с маршем, солдатской пляской и массовой песней[229].

Два текста, обозначенные Кржижановским как оперные, не являются либретто в полном смысле слова. По форме они больше напоминают голливудский мюзикл или его близкую родственницу, советскую кинокомедию 1930‐х, только в патриотически-возвышенном варианте: сценарий наполнен песнями, сценами с разговорными диалогами и ритмичной речью, которые постоянно дополняются хорами, ансамблями, ариями, ариозо, танцами и частушками. Поскольку музыка всегда составляла важную часть каждой постановки Камерного театра, Кржижановский хорошо умел подгонять разговорный текст к музыкальной партитуре. На протяжении долгого времени он снабжал свои собственные пьесы сценическими ремарками для композитора, включая в них детальные указания на ритмическое оформление. В военной трилогии оркестру предлагалось клокотать, отзываться эхом, колотить, свистеть как пуля и взрываться как бомба[230]. Эти подражательные жесты в соединении с лирическим и сентиментальным дарованием Кржижановского без особого труда могли быть поставлены на службу соцреализму. Однако и здесь путь автора оказался не менее тернистым. Его понимание национального героизма и героизации было преимущественно фольклорным: пословичным, гиперболичным, открытым моментам магического. Когда Кржижановский фольклоризирует героизм, тот приобретает обыденные черты: терпение, практичность, быстроту реакции, хитрость, чувство юмора и остроумную ясную голову (сродни Фальстафу) даже во время безудержного пьянства. Это достоинства давно им любимой шекспировской комедии. Но сочинить серьезную, вдохновенную массовую песню или же высокопарный прославляющий хор писатель был не в состоянии.

Лишь один театральный текст Кржижановского, его четырехтактный «Суворов», достиг сцены. В 1941 году работающий в Московской консерватории композитор Сергей Василенко (1872–1956) написал на этот текст музыку. Василенко жил неподалеку, на Арбате, 4, и был другом Кржижановского. Еще в 1934 году Кржижановский писал Анне Бовшек в Одессу, что провел полтора дня на даче у семьи Василенко, помогая композитору омузыкалить для радио свою комедию с куплетами «Поп и поручик»[231]. Василенко был прилежным служителем советского оперного проекта, особенно в работе с республиками Центральной Азии[232]. Был он и лауреатом Сталинской премии. Согласно Вадиму Перельмутеру, именно Василенко создал музыку для всех трех пьес, сочиненных Кржижановским во время войны[233]. Это утверждение ожидает архивного подтверждения, но само по себе оно потрясает. Найти соответствие между героем, ситуацией и музыкой в этих трех текстах для сцены было сложной задачей.

Опера Василенко – Кржижановского «Суворов» оставила свой след в истории советской музыки. В сборнике, посвященном 200-летию сочинений о Суворове и вышедшем в 2015 году, она была оценена как приятное исключение из героического шаблона и отмечена за человечный, многосторонний портрет легендарного полководца[234]. А вот в появившейся через два дня после московской премьеры (февраль 1942) рецензии образ Суворова был раскритикован как чересчур нейтральный и бледный; при этом рецензент похвалил певшего его бас-баритона Н. Д. Панчехина за «сохранение достоинства» его героя даже во время тех «самых рискованных моментов, когда либреттист слишком уж “обыгрывает” суворовские чудачества»[235]. Здесь та же ловушка, что поджидает Сергея Прокофьева и Миру Мендельсон в их попытках создать приемлемый образ фельдмаршала Кутузова в опере «Война и мир». Вождь не должен быть нейтральным и бледным, но он также не должен чрезмерно отклоняться от героической нормы, то есть быть простоватым, простонародным. Достигнуть такого баланса было совсем не просто.

Плакат, выпущенный к премьере оперы «Суворов». 1942. Московский академический Музыкальный театр имени К. С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко

Премьера «Суворова» состоялась в конце 1942 года в Музыкальном театре имени К. С. Станиславского и В. И. Немировича-Данченко, которому Большой театр передал постановку перед эвакуацией в Куйбышев. Василенко, тоже находившийся в эвакуации, на московской премьере не присутствовал[236]. По свидетельству Анны Бовшек, постановка прошла перед увлеченной публикой в заполненном (хотя и неотапливаемом) зале[237]. Чудесным образом немецкая бомбардировка приостановилась на время исполнения и возобновилась, лишь когда публика забирала свои пальто. Бовшек вспоминает, как падал снег и они вдвоем молча шли домой. «Мы впервые чувствовали себя неотъемлемой частью своего народа. …Оттого на душе и торжественно, и светло»[238].

Документальных сведений о реакции Кржижановского на постановку не сохранилось. Нет упоминаний об этом и в письмах. Он мог бы отнестись к этому событию цинично, или с благодарностью – увидев свое имя на афише, или с удовольствием – оттого, что наконец получил плату за свою работу, или, на этом этапе своей жизни, с полным безразличием. Но существует свидетельство, что он не был смущен успехом «Суворова». Рукописный клочок бумаги из архива В. В. Федорова в РГАЛИ, датированный 12 сентября 1947 года, является выдержкой из статьи, которую Кржижановский набросал к премьере «Суворова» пятью годами ранее[239]. Статья предназначалась для стенгазеты Театра Станиславского и начиналась так: «О войне писать трудно. Еще труднее: писать войну. Ручка и перо являются тяжелыми: как ружье и штык». Почему, обращается автор с риторическим вопросом к своим читателям, он решил написать о Суворове оперу, а не пьесу или рассказ? Потому, что само имя пело: пели составляющие его слоги, согласные легко переходили на новые позиции, создавая странные фантастические образы: Суворочка. Суворость. Сувориться. Суровый.

Опера «Суворов» обыгрывает карнавальный сюжет смерти и возрождения, торжества, унижения и нового торжества. Ее «драматургизмы» – моменты преображения, всегда прямого и доступного. Действие первого акта разворачивается в 1799 году, в родной деревне Суворова Кончанское, куда полководец, после побед над Османской империей и Польшей, был изгнан полупомешанным царем Павлом I. Опера открывается не увертюрой, а любимым Кржижановским задумчивым фольклорным мотивом – сном-причитанием, в котором настроение или желание воплощаются в образе человека. Пелагея, ключница Суворова, поет сказку о существе по имени Сон Иванович, который просит освободить его на некоторое время от его обязанностей. У других есть право на отдых, а у него нет. Лишь только он пытается прилечь, люди поднимают крик: «Как нам быть без Сна – все в разлом, в разлад: Пробудись ты, Сон, сударь Сонушка, / Ты милее нам, нежели солнышко»[240]. К нему привязывается какой-то пьяница, а матери с кричащими младенцами в люльках не перестают его о чем-то молить[241]. Прохор, денщик Суворова, прерывает Пелагею и переводит тему в военный регистр. Денщик поет о Суворове, измученном Австрийским походом и потому уставшем и засыпающем. Проходящие мимо солдаты, боясь его разбудить, идут на цыпочках. Затем сам Суворов, прерывая эту песню о себе, появляется в халате и шлепанцах. Ключевым моментом действия является появление императорского курьера, вызывающего семидесятилетнего командира руководить коалиционными силами против войск Наполеона в Италии. Суворов колеблется, но в конце концов соглашается. Он все еще возмущен наложенным на него царем позорным наказанием, однако его любовь к Родине больше, чем личное тщеславие.

Действие второго акта происходит в декадентской Вене с ее раздираемым ссорами австрийским двором, который завидует возвратившемуся русскому командиру. Блестящую маркизу, певицу и опытную кокетку, воспитанную в России и сочувствующую русскому народу, засылают шпионить за неким офицером и по возможности начать с ним любовные отношения (этот офицер, Петр Ершов, помолвлен с крестницей Суворова). Робкий и неопытный Ершов, влюбчивый, но благородный, искренне тянется к красавице маркизе. Та поначалу вызывает симпатию: с детства знает русский, ее отец, убитый в сражении при Орлеане, солдатом размещался в России, которую она называет «страной бесхитростных сердец»[242]. Сдержанный, опрятный, худой Суворов появляется среди сверкающей знати как призрак из иного мира. За окном проходит отряд русских солдат, поющих воодушевляющий марш. Суворов радостно выглядывает на улицу и затем поворачивается к Тугуту, главе австрийского Hofskriegsrat, со словами: «Прошу продлить веселый пляс / Без нас»[243].

Сцена из оперы «Суворов». 1942. Московский академический Музыкальный театр имени К.С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко

Третий акт разворачивается в Северной Италии. Здесь на первый план выходят «фольклорные» элементы – в момент возникновения любви между солдатом Митей и итальянской торговкой вином и табаком Катариной, объектом любви куда менее опасным, чем маркиза. В либретто Кржижановского Катарина поет по-итальянски; следует застенчивый урок языка с игрой слов (в московской премьере песню исполняли по-русски, и это звуковое измерение было потеряно)[244], а за ним – вещий сон. В лирическом ядре третьего акта звучит «Ночная дума Суворова», тревожная бессонница пожилого воина, наполовину колыбельная, наполовину – жалоба и пророчество[245]. Он втайне сообщает своему ученику и соратнику Милорадовичу о Наполеоне: «…не хочет встретиться со мной на поле битвы он. Я вижу мысль его: на Русь он нападает»[246]. Суворов настаивает на немедленном выступлении против французов, несмотря на болтовню в Вене: «У войска голова хвоста не ждет»[247].

Но генералы Наполеона были столь же умелыми стратегами. Недалеко от швейцарского Сен-Готарда французы неожиданно атакуют. Генерал Багратион, обеспокоенный количеством жертв среди плохо вооруженных и плохо подготовленных русских солдат, осторожно предлагает отступление. Суворов, напротив, настаивает на том, чтобы войска шли в бой с песней. Он обращается к солдатам: «Примкнуть покрепче штык: / Вот мой ответ, вот мой язык»[248]. Как это нередко случалось, у русских солдат заканчиваются порох и пули и всегда готовое говорящее лезвие становится благословением. Напевая, они бросают камни на сконфуженных французов. Вновь «три сестры» – Смекалка, Сметка, Сноровка – оснащают русских солдат, даже когда дело доходит до кулаков. В итоге русские понесли только одну символическую потерю – храброго старого солдата.

Четвертый акт представляет мозаику парадов и свадеб в Кракове, который Суворов завоевал для Российской империи десятилетиями ранее. (Интересно, что в партитуре 1942 года ни Краков, ни Польша не упоминаются вовсе; в те годы Польша была не той страной, которую можно было упоминать на сцене[249].) «Нашего Суворушку» приветствует хор солдат. Всего год отделяет полководца от смерти, но его ученики Багратион и Милорадович (которых он ласково называет Багратиошей и Милорадостью) продолжат сражаться с Наполеоном под предводительством Кутузова. Враг обязательно нападет на Москву, повторяет Суворов. Коль придется, мы отступим через Альпы. «Там, где оленю не пройти, там русский солдат пройдет!»[250]

Какая часть этого безукоризненно правильного либретто принадлежит человеку, чьим именем оно подписано? Несомненно, имели место компромиссы. Партитура не была перепечатана полностью (лишь одна ария, одно ариозо и солдатская пляска вошли в избранный репертуар). Как минимум одна, возможно, две новые арии были включены в последующие постановки[251]. Биограф Василенко Георгий Поляновский в своей весьма «партийной» книге о композиторе (1964) упоминает имя Кржижановского лишь один раз, причем больше как помеху, которую нужно устранить, нежели как соавтора: «Композитор активно вмешивался в работу либреттиста С. Д. Кржижановского, вместе с ним вносил необходимые изменения в отдельные эпизоды»[252]. Возможно, длительная дружба между либреттистом и композитором делала подобные «вмешательства» приемлемыми. Однако, как показывает история второго либретто, подобного рода сотрудничество между Кржижановским и его другом Василенко (как при работе над “Суворовым”) больше не повторялось.

«Суворов» оказался настолько успешным, что летом 1942 года секция драмы Союза писателей рассмотрела либретто Кржижановского о Петре Великом «Фрегат “Победа”». Композитор Маркиан Фролов (1892–1944) был готов написать музыку, но просил внести в либретто изменения (что вполне обычно для потенциального соавтора, вне зависимости от требований партийных комитетов), и это весьма обидело Кржижановского. Он написал композитору оскорбительное письмо, указав, что он как художник обладает не только точностью, но и свободой фантазии и поэтому «несогласен разъять свой “фрегат” на части, ввести новый “стержень” и начать стройку сызнова»[253]. Неудивительно, что соавторство не сдвинулось с места. И это печально, ведь опера из Петровской эпохи получалась интересной и элегантной, гораздо более сложной и богатой по символике, чем «Суворов». В отличие от Суворова с его беспощадным рвением и почти карикатурной харизмой (а также от другого модного военного героя и создателя нации, Ивана Грозного, противоположного Суворову в своей театральной иррациональности) царь Петр Алексеевич изображен у Кржижановского рабочим и прагматиком: твердым, мудрым, сторонящимся гнева и погруженным в овладение мастерством. К тому же это либретто страстного москвича является одним из его немногих петербургских текстов.

Действие «Фрегата “Победа”» начинается с параллельного показа двух северных лагерей, занесенных снегом. (К 1706 году война со Швецией уже продолжалась шесть лет.) Повара суетятся вокруг огромного кипящего котла. Первая сцена происходит в лагере молодого Карла XII, который голодным возвращается с охоты на волка. Он рассержен упрямством Петра и хочет вступить еще в одну битву, однако его возлюбленная Матильда призывает к благоразумию: «Но Петр… Видала я его в Париже. Огромен он, как и его страна…» «Да, – отвечает Карл, – в Московском их Кремле царь-пушка есть, а рядом с нею и царь-колокол. Огромны оба: но пушка не стреляет, а колокол разбитый не звонит»[254]. Этот обмен репликами обозначает основной конфликт либретто, который предстоит разрешить Петру: как медленно, постепенно вовлечь те незыблемые природные богатства, которыми изобилует эта огромная страна, – воду, дерево, металл, землю – в борьбу Нового со Старым.

Композитор С. Н. Василенко с участниками премьеры спектакля «Суворов». В роли Суворова – Николай Панчехин. 1942. Московский академический Музыкальный театр имени К. С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко

В следующей сцене Петр строит модель корабля на берегу Белого моря. Здесь опять присутствует тема голода, но в более здоровом и благотворном контексте, чем у Карловского костра. Ожидая, когда закипит суп, Петр угощает всех табаком, знакомится со Смуровым, механиком местного плавильного завода, и поет следующее ариозо: «Карл, для тебя война – игра… А для меня война есть труд». У короля Швеции «рубины на перстах», «А у тебя, Петр, с давних пор, / Лишь верный плотницкий топор, / Да эти вот мозоли на руках»[255]. Окрестив модель своего фрегата «Победа», Петр поет ему колыбельную. Как, недоумевает Петр, возможно построить полноразмерный флот и надлежащим образом вооружить его на этом далеком северном побережье, которое может в любое время подвергнуться нападению могущественного морского противника? Но у него и его рабочих рождается идея: использовать русский топор в бескрайних русских лесах; построить флот в глубине страны, втайне от шведов, и потом дотащить готовые корабли на санях по снегу до побережья. «Смекнула русская смекалка», – восклицает Петр[256].

Наконец заявляет о себе самое драгоценное из русских «природных богатств». Его двойной образ определяет остальную часть оперы: металл русских колоколов, пассивно взывавший к Небесам в надежде на заступничество, в сравнении с металлом пушек, который активно и непокорно сигналит врагам России. Во втором акте механик Смуров делится с Петром мыслью, которая все еще «меж яви и меж сна». Петр (в соответствии со стилем и интонацией автора-либреттиста) нетерпеливо приказывает: «Давай – не сон, а мысль сюда»[257]. Мысль становится делом. Металл дорогой, рудники слишком далеко; самая чистая руда в России – в звонницах. Растопив церковные колокола Пскова, можно будет оснастить новые корабли пушками.

Эта идея придает очертания и обязательной в опере любовной истории, в которой пара традиционно сталкивается с препятствиями на пути к счастью. Дочь псковского звонаря Аннушка влюблена в пушечника Петра Смурова. Мы знакомимся со стариком Нилом, звонарем, в то время как он «беседует с колоколами», что создает идеально гармоничную перекличку между колыбельной Петра и его игрушечным фрегатом «Победа» в первом акте[258]. Оба типа металла, с их различными взглядами на мир, очеловечены: колокола через многолетнюю русскую традицию (у церковных колоколов есть шеи, языки, голоса; колокольные веревки сравниваются с девичьей косой), а пушки – через установку на «крещеный» корабль Петра. Нил упрашивает свои колокола молить Бога о спасении и хлебе для Русской земли.

Этот ритуал прерывается хором пьяниц (любимый ансамблевый прием Кржижановского) и приходом Смурова от царя Петра. Глава пьяниц Серьга предупреждает своего друга Смурова, что старик никогда не отдаст свою дочь: «Я, мол, звонарь, а ты пушкарь; мы перед Богом челобитчики, вы – вы ареды, кровопролитчики»[259]. Этот сценарий претворяется в жизнь; когда Смуров просит руки Аннушки, старик отвечает: «Когда вон эти божии колокола / Да в пушки дьяволовы обратятся, / Тогда лишь дам согласье обвенчаться / Цареву пушкарю я с дочерью моей»[260]. Поскольку Петр только что отдал именно этот немыслимый приказ, Нил должен отдать свою дочь. Хор псковичей поет колокольням: «Ныне вам имя – мортиры; / Благовест ваш – канонада»[261]. Но ожидаемое нами сопротивление подобному святотатству в либретто сглажено. Как в древнегреческой драме, хор комментирует, предсказывает, скорбит, но не вмешивается в судьбу героев.

Действие переключается на трудолюбивого Петра, погруженного в работу. Третий акт открывается сплетением хоров строительных артелей – лесорубов, землекопов, перевозчиков, – в то время как первый фрегат тащат из леса. Жена плотника Марфа готовит для голодных рабочих суп из собранных в лесу диких овощей (Кржижановский любит описание еды): в сольном номере она перечисляет достоинства каждого попадающего в кастрюлю ингредиента[262]. Внезапно появляется курьер: «Бросать всем ложки! Становися в лямки!»[263] Шведы пошли в атаку.

Действие четвертого акта происходит семь лет спустя[264]. Оркестру поручено исполнить «Симфоническую картину Битвы при Гангуте»[265], состоявшейся 7 августа 1714 года и ставшей переломным моментом в Великой северной войне. В этой битве плохо вооруженная и неповоротливая шведская флотилия потерпела первое поражение от легких, мобильных деревянных фрегатов новорожденного русского флота. После сражения море успокаивается и сверкает звездами. Лирическая атмосфера, посредством музыки окутывающая победу и достигающая своей кульминации в полном согласии с природой, сохраняется до конца либретто. Одна из его задач – завершение темы соревнующихся металлов, Божьих колоколов против пушек Петра. Двор царя расположился в Гангуте, вместе с его долей взятых в плен угрюмых шведов. Смурнов давно женат на Аннушке. В честь Петра поднимаются кубки и произносятся тосты. Тут Аннушка внезапно видит в окно своего пожилого отца, псковского звонаря Нила, который направляется к дворцу. Ради его безопасности она с мужем и друзьями хочет спрятать отца, но Петр просит его войти. Псков хочет провозгласить победу, сообщает Нил царю. «Отдай, что взял: колокола. / Умел звон в громы перелить, / Умей гром в звоны обратить»[266].

Петр грустно и мудро смотрит на Нила. «Хитер, нет слов, ваш мал-град Псков. Да враг он все же хитрей. И злей. Колокола, что в пушках ныне служат, еще не кончили урока, не отслужили срока»[267]. Петр больше огорчен, чем зол. Он пытается убедить старика: ты дошел до меня малыми тропками-стежками. Но я твой царь, и я должен идти по большой дороге. Когда я не могу заснуть по ночам, я думаю: «О, Русь, сколь ты просторна и тесна, как ты богата и бедна. …Когда-нибудь, когда мы станем побогаче, моря друг к другу в гости потекут… Не иначе. А нынче посуху корабль тащи…»[268] Помрачневший Нил уходит. Хор затягивает солдатскую песню, кубки еще раз поднимают в честь побед Петра. Дело сделано: пушки заменили колокола. И так должно оставаться неопределенное время, потому что даже победа под Полтавой не положила конец противостоянию России и Швеции. Еще семь лет потребуется, чтобы российская военная сила стала несокрушимой на Европейском Севере. Зритель в зале или читатель либретто уже готов к распеву «Слава!» в исполнении патриотического хора. Затем Кржижановский вводит потрясающую вариацию без слов на эту тему. Должно ли Новое полностью избавиться от Старого и отвергнуть его?

Две строчки ремарки, как раз перед закрытием занавеса, наводят на мысль, что Церковная Русь все же не должна быть полностью отвергнута. Можно превозносить Петра как решительного, дальновидного царя-объединителя и одновременно праздновать частичную реабилитацию церкви после 1941 года. Русский адмирал Апраксин поет (с поддержкой хора): «Пью за топор в руке Петра я, / За ум преострый как пила, – / В веках прославит Русь святая / Петрово имя и дела». Россия остается Святой. И после этого припева следует ремарка: «Чаши в руках гостей встречаются со звоном, похожим на звуковую модель колокольного». ЗАНАВЕС.

Из светского, мирского тоста возникает звучный колокольный звон. Как Петр открывает пьесу видимой моделью фрегата «Победа», который он окрестил, так его гости закрывают пьесу «звуковой моделью» колоколов, призванных служить стране на том же корабле. Как в своей священной, так и светской роли, металл необходим для защиты России. Достижением Петра в этом либретто стало то, что преобразование духовности России в воинственность не потребовала уничтожения одного ради другого. В этот завершающий момент, при поддержке оркестра, эффект удара кубка о кубок на суетном царском дворе может разрастись до грандиозного гремящего колокольного отзвука, вдохновляющего придворных Петра и зрителей оперного зала.

В мире русской оперы такое «колокольное» решение напоминает о «Сказании о невидимом граде Китеже» Римского-Корсакова (1907) и, возможно, о планах Мусоргского для финальной сцены самосожжения в его опере из времен Петра «Хованщина». В обеих этих операх также присутствовал символизм природных элементов – Воды и Огня, охраняющих настоящую Россию во время смуты или распада[269]. Разумеется, либретто, написанное в 1942 году, должно было представить эту сцену в светском аспекте. Раскаты колокола в финале «Фрегата “Победа”» не должны были звучать долго. Важно лишь то, что Петра славят не как Антихриста, а как связующее звено между Старым и Новым, как посредника между временами, мирами, природными элементами. Если такое прославление совпадало с целями советского правительства в 1942 году, тем лучше; патриотическое искусство могло честно делать свою работу. Мы не знаем, что хотел изменить в либретто композитор Маркиан Фролов. Но если среди них была последняя ремарка с символическим звучанием колоколов, можно посочувствовать Кржижановскому. Пьеса построена именно вокруг таких ключевых точек и драмагургизмов, и он не мог позволить разбирать и заново перестраивать свой фрегат.

Таким образом, вклад Кржижановского в развитие петербургского мифа во «Фрегате “Победа”» отличается от урбанизированного, бюрократизированного ядра канонического нарратива города. Он тесно связан с интересом автора к русскому фольклору и к фольклорной этике человеческого выживания. Опера изображает образцового царя-западника взаимодействующим со стихиями старой России, а не противостоящим им. До этого либретто Кржижановский был поэтом городской, московской части русской культуры. В канонизированном мифе о воспламеняющейся Москве-матери Огонь разрушающе действует на Дерево. В подобном же мифе о Петербурге-отце Вода разрушает Камень. А в этом либретто, возможно вдохновленном объединяющими идеалами соцреализма, Петр отвергает дуалистичный «катастрофический» тип мышления. Он показывает, что дерево не только подвержено горению – оно также дарует спасение. Вода не только затапливает и топит – она поддерживает и крестит. Чтобы действовать наверняка, с деревом лучше работать зимой, когда вода «укрощена» холодом. В России зимы, как известно, долгие, и Кржижановский воспевал это время года в своих пьесах, особенно в блестящей инсценировке «Евгения Онегина»[270]. Благодаря снегу или льду у дерева появляются уникальные качества: даже будучи разрезанным и вбитым клиньями в тяжелые домоподобные структуры, оно все равно может скользить, и его можно выкатить к морю, где оно будет плавать. Но чтобы этот деревянный флот мог участвовать в сражениях, нужен еще один элемент, добытый из глубины земли, – железо. Металл одинаково хорошо передает свое послание в молитве и битве, и мудрый вождь знает, как и когда лучше всего распределить этот ресурс в национальных интересах.

Единственная историческая драма Кржижановского, «Корабельная слободка», пьеса в четырех актах и шести сценах, сильно отличается от двух военных либретто. В ней преобладают герои другого типа – более литературные. Хотя жанр исторической пьесы, предназначенной для постановки во время тотальной войны, предполагает длительные патриотические разговоры, в данном случае героями выступают реальные литературные и военные деятели, которые на самом деле могли обсуждать эти темы. Один такой персонаж – двадцатишестилетний Лев Толстой, поручик Двенадцатой артиллерийской бригады; другой – князь Сергей Семенович Урусов, также офицер обороны Севастополя, российский мастер XIX века по игре в шахматы (тема шахмат – одна из важнейших в метафизике Кржижановского). Их дружба является историческим фактом. Молодой граф Толстой, служа на Крымском фронте в 1854 году, в Севастополе познакомился с князем Урусовым. После войны они часто навещали друг друга, и на протяжении десяти лет сочинения «Войны и мира» Толстой обращался к Урусову как источнику той своеобразной математичности, которая характеризует в романе его философию истории[271].

Самый мощный патриотический символ в «Корабельной слободке» (мощнее даже, чем Толстой или русское мастерство в игре в шахматы) появляется в конце пьесы, потому что она одновременно и является, и не является «исторической» – в равной степени это пьеса о настоящем и будущем. Фоном или, скорее, даже передним планом этой пьесы о Крымской войне послужила оборона Севастополя 1941–1942 годов, ужасно затянувшаяся операция, во время которой люфтваффе затопило предназначенные для эвакуации корабли, а немецкая 11-я армия уничтожила большую часть города. Отчасти из-за немецкого оттягивания сил для битвы за Москву на севере, отчасти из-за проливных дождей в решающие моменты Севастополь продержался полтора года и капитулировал лишь в начале июля 1942-го. К этому времени город был разрушен. В июне ковровая бомбардировка и артиллерийские атаки немцев превратили защитную операцию в войну на изнурение, русских теснили от бункера к бункеру. Город был в огне. В заключительной сцене «Корабельной слободки» степень разрушений и пожаров Севастополя намного превосходит все, что могли бы сделать бойцы и их оружие в Крымской войне 1854–1855 годов. Зрители находятся внутри более поздней войны. Пьеса Кржижановского датирована 1942 годом. Постепенно мы осознаем, что из темноты этого локального крымского поражения на трилогию в целом проливается луч надежды.

В чем эта надежда? Начиная со второго акта Кржижановский датирует сцены своей пьесы в соответствии с тремя «Севастопольскими рассказами» Толстого: декабрь, май, август. В 4-й и 5-й сценах лейтенант Толстой пишет депеши с фронта, а также тихо, настойчиво готовится к будущим произведениям и темам: беседует с ветераном войны 1812 года, размышляет над природой Правды, отмечает, что французы почему-то фальшивы («У них всегда и во всем есть что-то от театральной позы, эффектированности»)[272]. Урусов, страстный славянофил и в пьесе, и в исторической действительности, соглашается с Толстым. Но создается впечатление, что задача Урусова здесь – не столько вернуть нас к толстовским патриотическим размышлениям по поводу 1812 года или даже к событиям Крымской войны, сколько приблизить к происходящему в 1942-м. В этом ужасном году будущее остается открытым, неизвестным и неразрешенным и потому требует «драматургизма», возникающего не из памяти или ностальгии, а из видения и веры. Будучи стратегом пространства, теоретиком-любителем войны и профессионалом шахматного боя, Урусов не подавлен даже в момент сожжения Севастополя. Знакомый с историческими пьесами его народа, он знает, что Россия, вероятнее всего, эту отдельную игру проиграет. И побуждает нас смотреть не вниз, на разрушенный город, а вверх – за горизонт. Когда такая большая страна теряет небольшую часть своей территории, она, чтобы возвратить точку опору, должна лишь расширить границы восприятия. Урусов верит, что подкрепление прибудет: «…за этими холмами – глядите: вот он – наш великий резерв, Россия!»[273] За секунду до падения занавеса на горящий город, когда зрители все еще не знают о местоположении врага, слышен звук возвещающего атаку русских войск горна.

«Корабельная слободка» заканчивается тем, что каждый оставшийся в живых снова отдает дань городу, благородному в своем поражении. Обязательные пение, танцы и частушки рабочих бригад сочетаются здесь с мощным современным подтекстом: две наложенные друг на друга осады Севастополя, 1854 и 1942 годов. Первая Крымская война закончилась поражением. Вторая – продолжается. Поэтому прогнозы о судьбе страны звучат неуверенными полутонами и словно загадки рассеяны по всей пьесе. Один из пророческих голосов принадлежит старому Деду; он хорошо объясняет ситуацию, когда лейтенант Толстой просит его рассказать о Москве 1812 года. Для такого народа, как русские, предполагает Дед, битва за Крым – странная, неестественная война. «Вот Суворов учил: позабудь, что и слово есть такое: СТОЙ! …А уж Кутузов, тот говорил: хочешь кинуть стрелу вперед – тяни тетиву назад. Вот оно что. А уж Нахимов – тот, у старой науки научившись, так прямо и режет: ни наступления, ни отступления, заякорься…»[274]

Пьеса действительно воспринимается как «заякоренная». Ее основные герои – жители обычной (и действительно существующей) слободки на окраине Севастополя: рыбачка, одиннадцатилетний мальчик, его мудрый, но больной дедушка, мудрая пожилая торговка, несколько пьяных матросов, адмиралы и пара бесполезных «паркетных» офицеров из Генерального штаба в Петербурге, с эполетами и в белых перчатках, которые разыгрывают жалкую партию в шахматы. Простые люди ведут мелодичную просторечную беседу. Наиболее устойчивые части разговора составляют реплики реальных участников Севастопольского театра войны, графа Льва Толстого и князя Сергея Урусова. Их разговор в сценах 4 и 5, напоминающий о Суворове и предвосхищающий «Войну и мир», отсылает нас и к русской литературной, и к русской военной традиции. Но здесь же на первый план выходит сложная проблема «писания войны», а не просто «писания о войне» (как замечает Кржижановский о своем «Суворове» в 1947 году); другими словами – проблема помещения писателя в гущу конфликта в самом его разгаре, как случилось с лейтенантом Толстым в 1854–1855 и с Кржижановским в 1941–1945 годах.

В первой сцене рыбачка Марина хочет покинуть Севастополь ради реки Свирь в Карелии, далеко на севере, чтобы воссоединиться со своим возлюбленным. Но она неграмотна и не может отправить ему письмо; одиннадцатилетний Андрейка учит ее писать. У Андрейки есть дедушка, ветеран Бородинской битвы 1812 года, чей образ воплощает темы памяти, ностальгии и смирения. Судьба Марины представляет первую тему пьесы: она входит в этот нуждающийся дом и уже не покидает его. Конечно, Марина подвергается соблазну вырваться, но более мудрые голоса в пьесе замедляют ход событий и создают препятствия ее планам, тем самым давая ей время, чтобы передумать. Старая торговка Федосья Никоновна советует не быть такой беспокойной и романтичной. Настоящий мир не там, а здесь. «А ты сперва свои-то пялы раскрой, да погляди округ себя: где ты, с кем ты. Может быть, про нас, про севастопольцев, придет время – ученые господа толстые книжки напишут…»[275] Но позже Федосья Никоновна колеблется. Тема отклоняется в область обыкновенных человеческих желаний. «А может, и впрямь лучше тебе уехать, доченька? За добра ума? Наше бабье дело – рожать, а не, как его сказать, ну… Не наоборот. Езжай к своему лодейному, ежели дочку вам бог даст – Федосьей окрестите…»[276]

Тема Андрейки тесно связана с фантазией Марии о побеге. Этот находчивый мальчик занимает себя восстановлением разрушенного укрепления на Малаховом кургане. Во второй части пьесы он тайно собирает пустые гильзы, чтобы продать их военным и дать «тетке Маринке» деньги на переезд. К тому моменту, когда он собрал достаточно, все было кончено: над ними горел Севастополь. Нет выхода ни по морю, ни по суше. Марина теперь умеет и читать, и писать. При свете пожара она сочиняет письмо своему возлюбленному. Но у нее никак не получается: «Вот – были слова, а букв не было, сейчас – есть буквы, а слова, где они?»[277] Когда Андрейка приносит ей деньги на путешествие, она осознает, что и она, и мальчик оба повзрослели. Остаться в охваченном огнем городе для Кржижановского было нравственным долгом.

Третья тема – это старый Дед, который живет одновременно в двух войнах, в двух исторических эпохах. Его роль – напоминать нам, на сцене и вне ее, что «война из войны растет»[278]. Дед становится живущей памятью русских полей сражений и основным информантом Толстого. Есть и другие, более «стихийные» темы, например зима. Зима для этого южного военного фронта, конечно, имела не то значение, что благотворный мороз для царя Петра во время Великой северной войны или губительный мороз – для ленинградцев в 1942 году. Но к началу второго акта, озаглавленного «Малахов курган в декабре», температура падает достаточно низко, так что некий офицер зачитывает несколько стихотворений во славу русского холода:

Мороза трещат барабаны.

Земля вся закована в лед.

Декабрь – генерал белоусый

Полки за полками ведет.

Декабрь белоусый за русских…

Стремительно проходят батальоны, неся врагам смерть на своих штыках: «Штыки те у них не простые: / Из льдяных граненых сосуль. – / И кровь леденеет и стынет / От иглами ранящих пуль»[279]. «Тема штыка» мерно марширует через всю пьесу, двигаясь от сезона к сезону, подхватывая образ из патриотических эссе Кржижановского и превращая его в Песню рабочих[280].

В «Корабельной слободке», как и в других своих пьесах, Кржижановский демонстрирует талант точной театральной ремарки. Время последних сцен, написанных по третьему толстовскому Севастопольскому рассказу, – август 1855 года. Этот акт открывается видом домов на заднем плане – разоренных, изрытых пулями и снарядами. Одно из деревьев на авансцене, «сломанное ядром, все-таки пробует еще цвести»[281]. Присутствие толстовской темы мы чувствуем еще до того, как молодой лейтенант-артиллерист начинает прогуливаться по сцене с пером в руке. Тема природных циклов, наивно сопротивляющихся человеческой глупости, начинается у Толстого с цветущего, покрытого телами поля битвы в «Севастополе в мае» и через известный первый параграф романа «Воскресение» доходит до репейника-татарина в последнем романе писателя «Хаджи Мурат». Важность этой темы побуждает нас осмыслить образ Толстого как единое целое, от раннего периода до поздних лет, oбраз единого сознания со всеми присущему ему противоречиями. Мужчина, которого мы видим на сцене, может быть, молод годами и по внешнему облику, но мудр в мыслях и делах. Здесь мы коснемся лишь одного аспекта многосторонней толстовской темы. Это – страх и то, как приобретается храбрость для его преодоления.

Тема страха и мужества перед смертью в «Корабельной слободке» связана с князем Урусовым. Она возвращает нас из времен Крымской и Второй мировой войн в сугубо индивидуальный творческий мир Кржижановского, для которого шахматы являются ключевой метафорой[282]. Это одна из нескольких интеллектуальных особенностей, связывающих его «экспериментальный реализм» с модернизмом Владимира Набокова. (Другая такая особенность – страсть к науке, которая не сводит чудеса мира к материализму или позитивизму, но способна вместить логику сновидений и онтологическую реальность незнакомых миров.) Урусов в жизни и в пьесе Кржижановского привлекателен для Толстого своей верой в законы чисел, своей аристократичной эксцентричностью, своим применением законов шахмат к логистике железнодорожного снабжения военных кампаний, своим мужеством под огнем. К тому же Толстой ценил принципиальную «вненаходимость» Урусова, его безразличие к мнению других, его отказ присоединяться к какому-либо официальному или общественному кругу и готовность публиковать свои работы самостоятельно. Эти черты связывают Толстого и Урусова, инакомыслящих XIX века, между собой, а также с Кржижановским.

Среди легенд, окружающих князя Урусова, была легенда о полном его бесстрашии в бою. В 1855 году он был награжден орденом Св. Георгия 4-й степени за храбрость, проявленную в бою в разрушенном Четвертом бастионе. Ничто не могло нарушить его сосредоточенность ума. Борис Эйхенбаум в своей биографии Толстого упоминает знаменитый эпизод в Севастополе во время Крымской войны, где Урусов, отвернувшись от шахматной доски, играл с тремя офицерами одновременно и спокойно продолжал двигать фигуры, хотя артиллерийские снаряды разрывались неподалеку[283]. Почти полвека спустя (1899) Толстой ласково вспоминал странное предложение Урусова графу Дмитрию Остен-Сакену, начальнику русских сил в Севастополе: сохранить жизни солдат с обеих сторон, проведя шахматный турнир между ним, Урусовым, и английскими игроками – чтобы определить судьбу оспариваемого рва[284]. В конце 5-й сцены «Корабельной слободки» лейтенант Толстой спрашивает Урусова: «Скажите, правду ли говорят, что вы как-то явились к начальнику штаба, к Остен-Сакену, и предложили разыграть ложемент перед Малаховым Курганом в шахматы?»[285] Урусов подтверждает подлинность истории; как он полагает, его предложение было отвергнуто из-за того, что ни один английский игрок не захотел с ним связываться. Однако интерес Урусова к молодому графу Толстому лежит в другой плоскости. Ему интересно, почему Толстой решил стать писателем, – ведь для понимания мира существует более точная система знаков, а именно математические вычисления. Если бы ему предстояло выбирать между возможностью говорить на русском или «на языке цифр», он выбрал бы вторую: «Из слов математики не сделаешь. Цифры честнее слов»[286]. Этот разговор о преимуществах чисел над словами рождается из вопроса о бесстрашии.

«Скажите, приходилось ли вам испытать чувство страха?» – спрашивает Толстой своего друга[287]. Сначала Урусов не понимает вопроса и уходит от темы, каламбуря и рассказывая о трусости петербургских офицеров, которые носят белые перчатки и интересуются только truces, то есть передышками[288]. Толстой настаивает: «Говорят, что вы очень храбры и всегда просите послать вас в самую опасную точку». «Но я ведь специалист, – объясняет Урусов. – Ведь я изучаю баллистику, исчисляю кривые траекторий, веду статистику попаданий и прочую такую музыку. Естественно, что мне крайне необходимо быть как можно ближе к этим самим траекториям и попаданиям»[289]. Толстой пытается перебить, но Урусов продолжает развивать свой аргумент в пользу превосходства экспериментирующего разума над мелкими чувствами: «Мне абсолютно безразлично: вычерчена ли кривая полета мелом по грифельной доске или это вот / жест / бомбой по небу – в обоих случаях, мне важны только угол взлета, степень сопротивления среды, кульминация, ну и последующие элементы, кои я и вписываю в формулу для исчисления моего икса»[290]. Толстой вновь повторяет Урусову свой вопрос о храбрости на поле битвы, лицом к лицу со смертью. «Ага, – радостно восклицает Урусов. – Теперь я вас понимаю. Был и страх. Был. Страх о том, что вдруг я ошибся в вычислениях»[291]. В основе упрямства Урусова, который настаивает на преодолении капризов материального мира силой разума, лежит тот же метафизический принцип, которым руководствуется и Кржижановский.

Понятно, что дело здесь не в безумстве урусовских расчетов. Толстой слегка посмеивается над ним в заключительных сценах. Ожидается, что это вызовет улыбку и у аудитории. Кржижановского в Урусове очаровывает сочетание личной храбрости, сосредоточенности, независимости ума и рациональности. Эту глубоко толстовскую тему – «храбрость есть знание о том, чего следует и не следует бояться» – Толстой впервые ставит в своем рассказе «Набег» (1852)[292]. Храбрость под огнем и необходимость побеждать страх знанием высших истин или ощущением Целого – это заботило Толстого от Севастополя до «Хаджи Мурата». Разум должен стать независимым от внешних стимулов, от сильной любви и сильного страха. Сознание не может просто выживать; оно должно подвергать себя постоянному эксперименту, усилием мысли ставить и достигать поставленных целей. Кржижановский схожим образом объясняет поведение играющего роль актера и солдата, который интуитивно, без подсказок режиссера и аплодисментов публики преодолевает опасности. Если обратиться к лучшим образцам прозы Кржижановского, то там на каждой странице можно найти примеры такого же одинокого аполлонического поиска, без которого, в глазах автора, невозможно получить право на жизнь или на самоуважение[293]. В свою очередь, все три военных театральных текста используют дионисийские ужасы войны – ее безрассудную вакханалию – для мобилизации и подпитки победного ликования. Но даже в этих ужасающих условиях одиноко сидящий на парковой скамье мыслитель, способный защититься от потрясений и путаниц мира силой своего разума, всегда остается для Кржижановского в определенном смысле героем.

⁂

Таковы мои доводы в защиту необходимости познакомиться с военным архивом Кржижановского. Это требует некоторой храбрости, поскольку исследователю придется пережить немало неловких моментов. Без сомнения, мы читаем тексты, сочиненные под давлением и, возможно, при постороннем вмешательстве, когда автор постоянно думает о том, что он может и чего не может себе позволить. Но в то же время несмотря ни на что образ Кржижановского, пусть и едва узнаваемый, все-таки сохранился. Сейчас напечатаны шесть томов его произведений (почти все они были неприемлемы для печати или для сцены при его жизни), восполнившие много пробелов в его образе.

Неопубликованные архивные материалы, которые я исследую в данной статье, относятся к периоду тяжелого военного времени и написаны в духе патриотизма и национальной сплоченности; они не вошли в Собрание сочинений, но добавляют неожиданную ноту примирения в творческую биографию Кржижановского. Писателю нелегко было пойти на компромисс. У него не было оснований полагать, что его творчество переживет его или его эпоху. Но он любил свою страну и свой язык и не хотел, чтобы его вклад в русскую культуру пропал бесследно.

Авторизованный перевод с английского Д. Жерноклеева (2018)

Ключник и его ключи: Блокадная поэзия Сергея Рудакова[294]

Полина Барскова

«Постепенно выкачиваю из него дело»: Рудаков в Воронеже

Сергей Рудаков, поэт-неудачник и филолог-нарцисс, при жизни славы не добился, хотя жадно об этой славе мечтал. Он приходился дальним родственником писателю Константину Вагинову (сестра Рудакова была замужем за братом Вагинова) и был его восторженным учеником и наследником по прямой. При этом очень важно отметить: он был вагиновским персонажем.

Рудаков, кажется, весь вышел из «Козлиной песни» – возможно, первоочередного текста о превращении Санкт-Петербурга в главный бывший город, о нецентральности, спрятанности, ранимости Петро-Ленинграда в ХХ веке. В этом романе (как и во всей тетралогии вагиновских романов) полным-полно человечков со странными амбициями и наваждениями – они коллекционеры. Человечки-коллекционеры пытаются собрать заново, воедино распавшуюся материю павшей столицы исчезнувшей империи.

Из этого сора появляется и наш герой, Рудаков, тот, кто следует за, следует потом и по пятам, всегда как бы слегка запаздывая.

У Рудакова в романе Вагинова, кстати, есть персонаж-рифма, некто Миша Котиков, напрямую срисованный блестяще-злобным перышком с петербургского персонажа-собирателя Павла Лукницкого, который, в частности, собирал Гумилева по расстроенным вдовам (история фикций, профессиональных навыков, дневников и приключений самого Лукницкого еще ждет своего часа и своего исследователя). Не только Лукницкий, но и Рудаков подходят под описание этого собирателя теней.

Рудаков следовал и следил за Тыняновым, за Вагиновым, за Кюхельбекером, за Сумароковым, за Цветаевой: он был обуреваем страстью следовать за поэтом и, приблизившись, делать из этого поэта, из его поэтического (но иногда и человеческого, даже, возможно, физиологического) материала то, что казалось ему своим: то, что ему хотелось присваивать и улучшать. В случае Гумилева (часть архива которого досталась именно ему) он присваивал мертвого, законченного поэта; в случае Мандельштама – надломленного, незаконченного поэта, которого удалось, подперев, вывести из немоты; в случае Ремезова – поэта, находящегося в процессе умирания.

Именно воронежская история является, безусловно, самой разительной из всех историй о преследованиях поэтов Рудаковым.

Его отношения с ними, с «псишами» (от слова «псих» и от слова «Психея», по настроению), с «Оськой» и «Надькой», в Воронежской ссылке в 1934–1935 годах представляют одну из самых захватывающих, трогательных и отвратительных мини-драм отечественного модернизма. Самопредательские письма Рудакова жене (По)Лине я бы издала под одной обложкой с «Бледным огнем» Набокова – в качестве комментария к комментарию к истории о том, как читатель мешается умом на мысли, что он не читатель, а писатель, автор. Именно из этих писем стало известно, какого накала достигла рудаковская страсть к обладанию поэтом и воздействию на него.

Итак, Рудаков сидит в Воронеже, в ссылке с Мандельштамами во взаимовдохновении и взаимоистязании, при этом поэта и его почитателя соединяет глубоко паразитическая связь. Мандельштаму, судя по всему, льстит внимание темпераментного знайки, кроме того, его творческому механизму в тот момент остро необходим активный, даже соучаствующий читатель, слушатель, водитель, толкатель и толкователь. Тот, кто варит ему кофе и даже суп (совместно с Ахматовой – без Рудакова мы никогда не узнали об этой ее способности), унимает тревогу, переводит через дорогу, стряхивает градусник, говорит, что тот не умирает, провожает на трамвай, считает (и справедливо) «лучшим, может быть, в мире поэтом». На эти несколько месяцев Рудаков стал одной из самых активных муз русской литературы.

В то же время и сам Рудаков из этой связи черпает все: придумывает себе роль не только няньки, воспитателя, утешителя, собеседника, но и соавтора. Он совершенно всерьез полагает себя ответственным за явление поздней поэзии Мандельштама – одного из самых удивительных сокровищ русской и мировой поэзии.

Не только в не дошедшем до нас «ключе» к поэзии со/ссыльного, но и в письмах жене (игравших гибридную роль дневника и литературной лаборатории) Рудаков оплетает собой текст Мандельштама, пытаясь стать его оправой: по дикому, оргиастическому танцу местоимений мы можем заметить, как в сознании Рудакова размывается различие между ним и «подопечным поэтом»: «Мы вчера надиктовали (мне) около 150 строк», «Из полузабытых обломков стало нами строиться новое стихотворение… Оська смущен и старается делать вид, что я “только помогал”», «Он подкис и говорит: а мы правительству заявление подадим, что отдельно не можем»[295].

Перед нами чудовищный механизм иллюзорной, фантомной апроприации: Рудаков начинает понимать себя «семьей» поэта («Надин держит себя ультрачудно (поняв и приняв мою роль в Осипе)»), и, самое главное, он сам, как ему кажется, впадает с Мандельштамом в отношения общности, гибридности, близнечности. Рудакову кажется, что он сам становится своим Другим, предметом своего главного желания – Настоящим Поэтом.

Именно это фантазматическое «наплывание» его робкого творческого «Я» (бесформенного? безобразного? ригидного?) на творческое «Я» Мандельштама вызвало ужас у его вдовы и у Ахматовой, когда им довелось, десятки лет спустя (агонисты этой драмы давно уже погибли), прочитать эти чужие письма. Тут обе они в гневе и брезгливости отреклись от безумного и завравшегося «Я» красавчика Рудакова. Можно понять этот страх посмертного обвинения в плагиате их бедного, погубленного спутника, которого и при жизни-то обвиняли во всем, кроме дурной погоды: последние годы жизни Мандельштама – это годы беспросветного позора и гонений.

Тем ценнее трезвость Эммы Гернштейн, попытавшейся в своем «расследовании» установить и заявить главный смысл той воронежской встречи: Рудакову удалось пере/запустить механизм, пишущую машину Мандельштама[296]. Может быть, столь велика была потребность поэта в Другом – и таким отчаянным слушателем, читателем, изучателем оказался для него Рудаков, – что за это мы могли бы быть ему, Рудакову, благодарны?

В чем же состоял его метод создания легендарного «ключа»? Перед нами яростное психологическое упражнение в творческой автомнемонике: Рудаков заставляет Мандельштама вспомнить все, всего себя, включая черновые, отвергнутые версии старых стихов («полузабытых обломков»), а также извлекает, вытягивает из обоих супругов всевозможный фактический, биографический комментарий: когда, как, кому написано (что, в частности, приводит к оживлению ревностей, которые они вынуждены выгуливать по пыльным и кривым воронежским улочкам).

Рудаков, нервный и требовательный Вергилий, ведет Данте-Мандельштама по аду всего его предыдущего творчества, и из этого кружения восстает новое мандельштамовское письмо.

Жена поэта вручает неутомимому изучателю архив с целью глубочайшего, насколько только возможно, погружения в материал: «Мне с моей тягой к пейзажу безумное удовольствие доставила Надин: Оськины рукописи. Это и лес, и парки, и луга, и даже безводные пустыни. До 300 листков, от мазаных черновиков до беловых редакций, оформленные изумительно (в простоте, конечно)…»; «Неимоверно расширен круг стихов 1907–1920 гг.»; «Итак, работать я взялся. Способ таков. Читая книгу, я аннотирую эпизоды и куски текста»; «Для Осипа это внутреннее движение. Пусть утопия, но работа и нужная по существу, как анализ»; «По Мандельштаму веду работу двоякую – биографические ретроспективные записи и планы и соображения об анализе конкретного стиха».

Именно в «Воронежских тетрадях» Рудакова (на самом деле письмах, ибо более того до нас, считай, ничего не дошло) возникает эта форма письма. Позже он и к себе, из себя блокадного делает ключ, изобретает метод – оплетание стиха комментарием, где грань между стихом и комментарием размыта, а приоритетность (что главное, что вторичное) несущественна: так, в письмах Рудакова становится непонятно, где слово Мандельштама, а где слово Рудакова. Непокорный, несмиренный читатель наполняет себя своим капризным, трудным, словесно всемогущим другом.

Далее их пути расходятся, каждый отправляется к скорой гибели своим путем, но принцип, метод, однажды найденный Рудаковым, остается и применяется им в дальнейшей работе над собой.

Маршрут изнурительных хождений

Однако здесь мы собирались вести речь не о Мандельштаме и не столько о воронежском Рудакове, сколько о Рудакове блокадном: не о тридцатых, но о сороковых.

Каким поэтом он становится? Вот наш вопрос. На вкус непоправимо объективного Мандельштама: скверным (он безжалостно рифмует в эпиграмме «стих Рудакова» с «окова» ми.)

Но моя задача сейчас – показать, что в итоге из Рудакова посредством его исследовательского метода мы получили уникальную блокадную поэтическую призму. Применив к своей блокадной поэзии метод ключа, придуманный им в ссылке по отношению к Другому, он изобрел новый способ письма: собственно поэтическое творчество, переплетающееся с автокомментарием.

Его письмо – один сплошной ключ. Качество стихов настолько нестабильно, иногда сомнительно, что, кажется, стихи – лишь средство для вечно-певучих комментариев. Он готовил свой труд, дошедший до нас как «Город Калинин» (вернее, то, что дошло, так как архив Рудакова роковым и не до конца понятным образом пострадал, главным образом из-за ужаса и жадности той самой бедной Лины, которая частично уничтожила, а частично распродала драгоценные документы): удивительный, странный текст-странствие, вдохновленный как бы Радищевым, который исследователи за неимением лучшего термина называют эссе, хотя и неясно, почему это именно эссе. Скорее, перед нами нечто вполне особенное, sui generis; подробный при/страстный комментарий к собственным стихам, анализ собственных стихов: бытовой, биографический, литературный, тот самый ключ, отпирающий тайные смыслы.

Происходит раздвоение литературной личности, которое задним числом можно сравнить и связать с экспериментами в «Записках блокадного человека» Лидии Гинзбург и блокадных записках Ольги Фрейденберг, например. Фрейденберг смотрит на политейю осажденного города как историк и политический философ, Гинзбург смотрит на поведение и речь блокадника как психолог и дискурсивный аналитик. В случае Рудакова филолог и историк литературы смотрит на блокадника и блокадного поэта – на себя, происходит автонаблюдение, автоанализ (себя не похвалишь – никто не похвалит, себя не изучишь – никто не изучит – как бы утверждает он этим свою одинокую гордыню).

В «Город Калинин» входит и блокадная часть: несколько стихотворений о блокаде, этом опыте, этом городе, оплетенные автокомментарием. Это единственный из известных нам пока случаев столь пристального внимания к собственной блокадной поэтической работе. Гору и Зальцману было не до того, стихи вырывались из них мучительно, отнимали малые жизненные силы, а в дневниках Инбер, Берггольц, Вишневского, Лукницкого речь идет прежде всего (хотя, конечно, не исключительно) о литературе как институте (награды, выступления, публикации), о путях блокадной советской карьеры и славы.

Какова была ситуация письма Рудакова в осажденном городе?

Он оказался в блокадном городе на излечении после тяжелого (согласно жене – «смертельного») ранения, в госпитале; то есть он был в ситуации отличной от экстремального голода остальных обитателей города, его, как военного, подкармливали. Он мог наблюдать из этой ситуации различия: «О блокаде сначала писал по рассказам медперсонала. В город ходил в увольнительные, к своим родственникам и к своему другу». Все эти люди в это время находились в процессе умирания и за время этих визитов и бесед умерли от голода.

Его начальная точка зрения – отчасти точка зрения из/вне, из хрупкой, но весьма защитной капсулы. С этой точки зрения написаны некоторые важнейшие тексты о военном Ленинграде: например, дневник Бианки или проза Тихонова, отделенного защитной пленкой привилегии. По городу Рудаков двигался, в частности, и с поэтическими целями, посещая комнатку, связанную с памятью Вагинова, комнатку, где умирали оставшиеся Вагиновы («где бывал Гениальный Костя»).

«Из» становится не только предлогом материала (из чего делается), но и предлогом места, направления: он пишет из комнатки Вагинова, из комнатки памяти, из комнатки поэзии. С Вагиновым – об этом тут уже заходила речь – Рудакова связывают очень особые отношения: он им гордится как своим (важно и родство семейное, и родство символическое), он насилует им в Воронеже Мандельштама, которому другие равновеликие поэты, естественно, нужны очень аптечно и лишь издалека.

Вагинов, что важно, певец петербургской бывшести, которая очень важна для Рудакова в его рассуждениях.

И вот он ходит часами по мертвому городу, чтобы из «места Вагинова» извлекать уже свои собственные слова, свои наблюдения, в основном вновь совершенно, и странно, и изобретательно несамостоятельные:

Замерзший город станет маршрутом изнурительных хождений из Василеостровского дома отдыха К.Б.Ф. [Краснобалтийского Флота] 29 к нам на Колокольную 30, в феврале месяце; он станет декорацией и темой стихов, связанных с Мишей Ремезовым; ему эти стихи успел прочесть.

Февраль в [19]42-м году был очень холодный. Тогда же казалось, что не будет конца холодам и снежным заносам.

Когда я увидел город, я не нашел ничего неожиданного, т. к. уже в значительной степени был ко всему подготовлен январем месяцем: смертью Вагиновых, потом стужей в палатах морского госпиталя, покалеченного дальнобойным снарядом и так и жившего две недели без света, воды и тепла, – а более всего односложными, одинакового без сговора рассказами и посетителей, и медперсонала.

Город без транспорта кажется больше, концы – длиннее, да и сил было меньше.

И все же те два дня в неделю, в которые давали в Доме отдыха нам увольнительные, я непременно использовал.

Блокадный фланер Рудаков стал выходить в город в конце января – феврале, то есть в наихудший момент блокадного бедствия. Город воспринимался им исключительно как место смерти. Во время своих хождений в «место Вагинова» и в «место Ремезова» Рудаков вел наблюдения за блокадным городом и за своей реакцией на него.

«Зима, требующая искусства»

Все стихи Рудакова трудны, вязки, плоски, неуклюжи, тяжки на вкус / на восприятие, но это нам, а не ему. Согласно его собственным наблюдениям, блокада была периодом чуть ли не понуждающим к письму, порой вдохновения:

Стихи осуществлялись с завидной легкостью. Было чувство, что они бесконечны, но только не надо торопиться их назвать, произнести, написать.

Все казалось одной мыслью, единой сущностью, с которой можно много (пропорционально отведенным каждому дням) говорить, уточняя, перебирая подробности.

Я не знаю, как пишутся большие вещи, но хорошо ощущаю законы эпического повествования. Эпос цитатен. Т. е. он столь повторен, что всякая черта отнесена к уже бывшему, показанному. Это и помогло вспомнить любимое из Блока, вспомнить его «Возмездие».

Отмечая, что «эпос цитатен», Рудаков вновь проговаривается: для создания большой формы (посвященной истории?) ему кажется достаточным присвоить и освоить определенное количество чужих стихов, чужих слов, перелицевать их, как бы вампирически присасываясь к прежним способам говорить на темы, теперь важные для него в блокаде, – например, о возмездии и петербургской черни, обнаружившей себя в новейшей исторической катастрофе.

Все это зимой, эпической зимой [19]41–[19]42 года, зимой, требующей искусства, – стало снова лишь выразительными средствами новой темы, вытекающей из той, ими уже воплощенной. Внешне – перелицовка, фактически – развитие старой темы…

И опять точность, позволяющая при желании (которого, конечно, не было) множить стихи без предела. Стоило указать рукой на предмет, на явление – и они становились стихами. Было легче и спокойнее не обращаться к этой магической способности.

Рудаков заявляет блокаду временем поэтического вдохновения, поэтической легкости, поэтической точности. Это очень важное для настоящих заметок наблюдение, как и почти все у Рудакова (ибо такова была его природа, возведенная в формальный метод), не оригинально: так уже описал осадную зиму другой мыслитель, вероятно последний из великих, кого Рудаков увидел перед гибелью, – Шкловский. (Вообще, перечитывая сегодня заметки Шкловского о ситуации интеллигентского голода 1919–1920 годов, не можешь не задумываться о некоторых его пифических свойствах: «И голодая, человек живет так: все суетится, думает, что вкусней, вареная ботва или липовый лист, даже волнуется от этих вопросов, и так, тихонечко погруженный в оттенки, умирает».)

Этот сюжет – блокадное развитие формалистской мысли – знаком нам преимущественно по трудам Лидии Гинзбург. Однако вот в речах блокадного Рудакова, который считал себя учеником Тынянова и спорил со Шкловским о «Медном Всаднике», мы читаем о «зиме, требующей искусства», когда «затрудненность» истории приводит к деавтоматизации ощущения, а значит – к легкости письма. Кроме ситуации обостренного эстетического внимания к осадной катастрофе (с разницей в двадцать лет, от петроградской осады Юденича до Ленинградской блокады Гитлера), Рудаков делит со Шкловским ощущение профессиональной двойственности, своего рода неверности: «Когда падаешь камнем, то не нужно думать, когда думаешь, то не нужно падать. Я смешал два ремесла» – так сказал о себе в «Сентиментальном путешествии» монстр афоризма, вроде бы смущаясь ситуацией совмещения писательского и аналитического инстинктов[297].

Задача остранения постоянной боли приводила Рудакова к постоянному творчеству, однако опять-таки в первую очередь центонному, творчеству повторения (мы видим: блокада не изобрела новых форм в поэтах, но проявила в них то, что уже было внутри заранее, иногда спрятанное, лишь интенсифицируя, уточняя).

Сам почти не могущий извлекать из себя стихотворную материю, стихотворную энергию, Рудаков извлекает ее из других, из тех, кто приходится ему по нраву, по времени, перелицовывая на блокадный лад, например, Блока, и в самом деле важного блокадного поэта: когда в блокаде играли в шарады, то рассекали, согласно дневникам, свою беду на слова «ад» и «Блок» (несколько жеманный, задумчивый поэт входил к чертям).

Среди тех, кто писал (в) блокаду, было много читателей Блока: в романе Анатолия Дарова «Блокада» (1943–1946) его поэзия становится основной поэтической осью и тема блокады (а не революции!) как возмездия Петербургу является там основной. Рудаков также берет блоковскую материю и перекраивает ее на свой лад: теперь это стихи о судьбе петербургской черни уже в 1941 году. Перед нами на самом деле разительные строки:

Чернь петербургская бросала

Без погребения родных…

Никто так емко не высказался от лица этой категории карточек, этой категории жителей города в 1941 году: от лица бывших. Рудаков по праву представлял в блокадном городе эту категорию граждан: и его отец, и старший брат были расстреляны большевиками. У Рудакова отношения с властью – бегущего, прячущегося, увиливающего, но не увильнувшего (чем-то все это напоминает чудовищную сказку о Колобке: лисица все же пришла за ним). Рудаков пишет от имени блокадных «маленьких» и «лишних» людей, то есть иждивенцев, отставших от своего века, тех, кому советской блокадой было велено сгинуть (в чем и заключается социально-санитарный смысл блокады):

Название, обычно не нужное и потому отсутствующее у меня, здесь объясняет то, что называется «культурными» связями.

ИЗ «ВОЗМЕЗДИЯ»

В те отдаленные года,

О коих будущие внуки

По бледным версиям науки

И не узнают никогда,

В те незапамятные дни

Стояли страшные морозы.

Времянок тщетные огни

Супы из клея и глюкозы

Подогревали для живых.

Гробов для мертвых не хватало.

Чернь петербургская бросала

Без погребения родных.

Рудаков наблюдает город как гость, как чужой, как этнограф и отчасти эстет: пока все его ближайшее окружение вымирает, он описывает этот завораживающий мир смерти. В первую очередь Рудаков, выйдя в город, замечает, что это именно и только город смерти, и при этом в этом городе изменилась похоронная обрядность:

На улицах такая стынь.

Куда ни глянь – провозят санки.

На них печальные останки,

Зашиты в белизну простынь.

Скользит замерзших мумий ряд.

Все повторимо в этом мире:

Песков египетских обряд

Воскреснул в Северной Пальмире.

Для него, «бывшего человека», это бывший город из бывшей истории: все повторимо в этом мире; отсюда мумии и сфинксы как символ продолжающегося бесконечного потока истории, как (при)знак эпоса.

Город выскальзывает из модерной цивилизации и оказывается макаберно связан с цивилизацией и культурой гораздо более древней: город перемещается в прошлое. Поэтические операции, производимые историей, исторической катастрофой над протеканием времени, остро занимают Рудакова:

…В пустующей квартире,

Где стульями топили,

Где копотью увешен потолок,

Где так недавно жили, —

Покуда им не вышел срок,

Заведены, часы ходили.

Еще с державинских времен,

Нет, – раньше: смертную мороку

Когда заслышал Сумароков,

Часов заупокойный звон

Звучал как символ похорон.

В пустыне Ленинграда

Часы еще идут кой-где.

Дуге пружин, колес ходьбе

При этом доверять не надо.

Бездействует слепой Харон,

И нет нормальных похорон.

Повымерли, бедны и сиры,

В пустом спокойствии нелепы,

Стоят закрытые квартиры, —

Молчат неприбранные склепы.

Рудаков описывает мертвую блокадную квартиру как уникальный, коварный хронотоп: место времени, которому не следует доверять, времени, которое пережило хозяев квартиры, обогнало их. Он описывает идущее, продолжающееся, но при этом мертвое время мертвых людей, бездействие Харона. Согласно его наблюдениям, жизнь и смерть в блокадном городе более не разделены, а если и разделены, то иначе, чем прежде. Граница между жизнью и смертью отменена и подтверждена одновременно. И примечательно, что на его пути, в его поле блокадного зрения встречается, оказывается Другой поэт, который в состоянии отметить эту экзистенциальную перемену одним легким, но и мощным, действенным движением слова.

О грамматике: умирающий поэт и его зеленый карандаш

В дополнение к безответным Сумарокову, Блоку и Вагинову Рудаков и в блокаду нуждался в поэтической ситуации взаимности, если брать за прообраз общение с Мандельштамом.

Он находит и навещает приятеля-поэта Михаила Ремезова, некрупную литературную птицу, литератора, брезгливо придерживавшегося по возможности полей страницы официального литпроцесса (как известная крыса Чучундра, никогда не выбегавшая на середину комнаты). В двадцатых Ремезов писал под Серебряный век, далее прислушивался к ОБЭРИУ, как и Рудаков был репродуктором «старших» и «больших» фигур. Как показывает его единственный, дошедший до нас посредством Рудакова, блокадный текст, обладал он даром точности – возможно, в ремесле важнейшим.

Теперь уже с Ремезовым Рудаков развивает свою потребность в поэтическом взаимопроникновении: он ходит к нему, умирающему, чтобы читать с ним, умирающим, по очереди стихи. (Мы не знаем, пытался ли и мог ли он пытаться его спасти, но знаем, что в итоге Рудаков погиб именно за други своя, в 1943 году стараясь спасти приятеля от армии путем подделки документов, причем приятель выжил, а оказавшийся в штрафбате Рудаков погиб.)

Дома, у сестер, кажется, во второй или третий свой приход застал я Мишу. Наша манера разговаривать, видя за всем не то чтобы смешную, но несерьезную, оборотную сторону, т. е. уменье угадывать декоративный, кажущийся, наружный облик всего внешнего – как нельзя лучше подошла в этих условиях. Смеяться было не над чем, но увидеть за вещами нечто иное было просто полезно.

Сестрам и мне он сказал, что умерла его жена; мне, на улице, – что и мать, но она не похоронена – лежит у него в комнате. Это быт.

…

Его дом – ровно на полпути с 21-й линии Васильевского на Колокольную. Через два дня – дорогой домой – пришел к нему. Он с блестящей и удивляющей легкостью говорил об окружающем, ясно, без сгущения красок. Где же тут сгущать.

До этого мы последний раз видались уже в начале войны. Он тогда сказал, оценивая будущее:

– Надо представить, что мы уже убиты, и тогда каждая лишняя минута будет казаться неожиданным подарком.

Эта и две-три следующие встречи – вполне деловые. Коллекция Медного Всадника, кое-какие книги, его рукописи передавались на вечное хранение. Было ясно, что надо торопиться, хотя всякое ожиданье смерти неестественно.

Еще у меня дома он сказал, что написал новые стихи, как бы начало цикла, над второй пьесой которого работает сейчас.

Я за количество опять выговорил себе удобное право читать вторым. И вот теперь (у него дома) он читал первый:

Садись к окну, готовь себе обед —

Овсяный суп, стакан пустого чая.

Смотри на мир. Подумай – сколько лет

Ты прожил бы, его не замечая.

Зато теперь, когда пришла беда,

Ты видишь все, ты стал самим собою.

Будь благодарен ей – она всегда

Была твоей единственной судьбою.

Она решала/решила, что тебе терять,

И эту жизнь, слепую и пустую,

Оборвала – и вот уже опять

Тебя ведет, уча и указуя.

Отдал писанные на машинке старые стихи и карандашом – это (с датой «5 января, ночь»). При мне, моим зеленым карандашом, поправил «А» на «И» в слове «решила» (было несовершенного вида «решала» – это в январе, а февраль уже решил). Поправка принципиально посмертная, сделанная уже оттуда.

Этим и в самом деле мощным стихотворением Ремезова Рудаков очень гордился, как у него было заведено, как своим, и всем, кто готов был смотреть, его показывал. В Москве темпераментно зачитывал его Елизавете Эфрос. Замечательно, что именно он в нем заметил акт написания посмертного стихотворения (акт этот был совершен, завершен его, Рудакова, зеленым карандашиком – речь снова идет как бы о соавторстве).

Редакторским движением, меняя вид глагола, Ремезов помещает свой текст уже по ту сторону: это весьма редкое стихотворение, которое пишет мертвый. В принципе эта же задача занимала и Гора, но в основном уже ретроспективно, в эвакуации, где он реконструирует эту позицию уже выживший: можно предположить, что также и с этой позицией связана тотальная – прежде всего для него самого – непубликабельность его блокадной поэзии.

Рудаков замечает, что, меняя вид глагола на совершенный, его приятель выносит себе приговор: «Главное, представить, что мы уже убиты».

…

Начинало темнеть, времени было мало, однако нужно было прочесть «Письма». Почти стемнело на третьем письме. Он стоял спиной к обледенелому окну и торопился дочитать. Было ясно, что следующего раза может уже не быть. А пока я был у него, умерла Людмила.

Жил он на канале Грибоедова, там – к заводу Марти, в сторону за Мариинский театр. Квартира – бывшая дворницкая, в одноэтажной каменной пристройке в глубине двора. Дверь из крохотной кухни – прямо в снег. Жил он теперь в крайней, ближней к воротам комнате. Приходя, я стучал в стекло. Сквозь слой льда он разглядывал, кто стучит. Потом отпирал дверь. Я каждый раз, входя во двор, не без страха смотрел – есть ли следы на снегу, мог ли он еще выходить за хлебом. Сговорились, что, если будет худо, он заранее подымет защелку французского замка.

15 февраля следов на снегу не было и замок не был спущен.

Так исчезает грань между жизнью и смертью: Ремезов пишет, что он уже умер, Рудаков над ним, только что умершим, пишет как над живым и читает ему – как живому (опять же в духе конкуренции). Между двумя этими стихотворными текстами, поступками, актами стирается разница между жизнью и смертью:

1) Ремезов пишет о себе живом как о мертвом;

2) Рудаков, обнаруживший его, пишет о нем, мертвом, как о живом и читает ему, мертвому, как живому.

Еще у него в комнате пришли и сложились начальные строки. Без преувеличения можно сказать, что он их слышал. Дома Алле сказал, что Миша умер. А вечером уже было записано полностью:

Ты понимаешь – в сердце страх и злоба.

Тебя застав лежащим на полу,

Не взял топор, не взял пилу —

Не сплотничал для друга гроба.

Во мраке смерть пристойнее глядит,

Но я отвел поношенные шторы.

Лед на стекле, бумажные узоры.

Узор крестом от выстрелов хранит…

Еще условье смерти – тишина.

Проблема эта дурно решена:

Включен приемник – каплет метроном

И не дает забыться полным сном.

И нарушают отдых твой короткий

Информбюро радиосводки.

Случай абсолютной адекватности стиха фактическому восприятию явления. Тут все обязательно. И ничего не упущено. Неимоверные трудности представлял конец, где до момента, когда нашел ритмически укороченное «радио» к слову «сводки», всевозможные эпитеты (объемом в пять слогов), заполняя средину стиха:

Информбюро –  – сводки, —

разбавляли долженствующую быть односложной концовку.

Правда здесь в обращении к живому: «Ты понимаешь», «тебя»; а уже «для друга» – раз о гробе – звучит в третьем лице. При жизни, недовольные собой, не доверяющие другим, мы «друг друга» словом «друг» не называли. Недоверие было снято последними разговорами, планами на мнимое будущее.

Мы, чудно сознавая всю призрачность этого, рисовали себе программу и предполагаемого журнала, и пути издательских начинаний; говорили о ближайших желательных сотрудниках. В этом была своя реальность. Вечной нашей взаимной осторожности не было. Он с безнадежностью сказал:

– Да, знать бы раньше.

Это, конечно, не о практических планах.

В стихах о нем – все отрицанье смерти.

Уходя, я захлопнул дверь, спустив защелку французского замка.

Важно, что́ в этом стихотворении и в его прочтении происходит с эмоцией: она эвакуирована, кажется, целиком. Как «неимоверные трудности» нам подаются ритмические неувязки, которые, мы видим, автору побороть не удалось: последняя строка отдает брутальной, жалкой неловкостью.

Сергей Рудаков не стал поэтом и в блокаду, но и в блокаде он сохранил свой дар – подходить к поэзии очень близко и наблюдать за ее жизнью и смертью очень пристально.

«Время без разделенья»: Темпоральный режим романа Павла Зальцмана «Щенки»

Антон Свинаренко

Роман «Щенки», который Павел Зальцман с интервалами писал «в стол» с 1932 по 1952 год, редактировал в начале 1980‐х, но так, судя по всему, и не закончил[298], «требует», по тактичному наблюдению Валерия Шубинского, «особой читательской изощренности»[299]. И в самом деле, это синтаксически переусложненный текст; его лексика подчас граничит с заумью, его персонажи обескураживают своей бесцеремонной онтологической неопределенностью, а место действия продиктовано лишь избыточной, дезориентирующей свободой передвижения наперекор всякому территориальному правдоподобию. Разумеется, столь текучее пространство, без предупреждения транспортирующее читателя из Забайкалья в Молдову, а оттуда – в Петроград и населенное существами, которые лишний раз подтверждают пресловутую «подвижность лестницы Ламарка»[300], не может не вступать в весьма своеобразные отношения с временем. «Скорее всего, – осторожно замечает Петр Казарновский в своей статье, – время в романе условно»[301]. Сам автор одновременно более безапелляционен и более уклончив в дневниковых записях: «Времени нет. Я оплакал заранее все ужасы, которые был должен после перенести»[302]. Нижеследующее эссе представляет собой попытку сформулировать, как именно автор работает с этим «условным», «отсутствующим» временем. Сложные, взаимозависимые и неизменно укорененные в насилии режимы темпоральности не только организуют на первый взгляд хаотичное повествование, но и вносят определенные скептические коррективы в такие культурные данности, как идеализированное доверие к животным и детям, унаследованное от романтиков, и поэтизация обособленного момента, к которой тяготели многие модернисты. Модернистская же зыбкость человеческого «Я», на которую в течение всего ХХ века полагались как на аксиому «особо изощренные» читатели и спорить с которой было бы философской наивностью, если не варварством, напитывает зальцмановский текст архаичным, то есть тоже темпоральным по сути, ужасом. Этот неотрефлексированный, примордиальный страх – перед непознаваемостью зверя и ребенка, перед эфемерностью времени, перед обтекаемостью антропологических категорий и ломкостью человеческого языка – позволяет установить любопытный анахронический диалог между романом и целым пластом постмодернистского мышления, чьим современным итерациям (постгуманизм, animal studies, трансгендерные ответвления квир-теории) свойственно в той или иной степени прославлять расплывчатость человека на всех уровнях: как классификационной единицы, как индивидуума и субъекта (а значит, и автономного лингвистического законодателя), как четко регламентированного физического тела.

Изнурительная, петляющая одиссея двух человекообразных щенков, которые влюблены в девушек и в которых даже сторонние наблюдатели периодически узнают оголодавших беспризорников, обильно порождаемых Гражданской войной, настолько мало озабочена рациональным самооправданием, что какие-либо воззвания к реализму – естественно, не социалистическому, но хоть какому-то – скоро начинают казаться попросту неприличными. И тем не менее «Щенки» в целом не лишены известной доли хронологического комфорта. При должном уровне внимания сюжет романа, невзирая на нарочитую фрагментарность, складывается в относительно последовательные сегменты. Однако уже тот факт, что течение времени не властно над морфологией персонажей (Щенки, допустим, упорно отказываются вырастать в псов), словно подсказывает нам, что поступательность нарратива находится в постоянной опасности. Не перетягивая на себя сюжетообразующее «одеяло», временная поверхность текста периодически рябит, отбрасывая читателя к недавним происшествиям (чудовищная сцена у костра, к примеру, проигрывается заново, но уже глазами других персонажей – Лидочки и Веры) или снабжая эпизоды, изначально представленные in media res, запоздалой предысторией, которая смещает уже, казалось бы, установленные акценты (скажем, противостояние солдата и «железного мальчика» в первой части кажется связанным лишь с похищением провианта, но впоследствии мы узнаем, что Колька мстит за изнасилование сестры).

Особенно богата временными аберрациями четвертая часть романа, где осуществление и предвкушение события неоднократно сливаются воедино (см. истории с прибывшей, но все еще ожидаемой повозкой или с доставленным и примеренным, но по-прежнему чаемым платьем и т. д.). Эта слитность действий, пренебрегающая привычными глагольными категориями, заявлена в первой же главе: «Палатка пустует, от четырех углов до средней обгрызенной стойки сквозь щели натекает, а кое-где из кирпичного пола уже пробилась трава»[303]. Статичный глагол «пустует» тут уравнен в правах с динамичным «натекает», и таким образом состояние превращается в процесс; а «натекает», в свою очередь, как бы передает свою длительность траве, которая ирреально успела «пробиться» к концу предложения. Удлинению, уплотнению, но также обезличиванию действия способствует обилие деепричастий, опять-таки задекларированное как программный метод в первой же главе, где марш-бросок солдат описан вообще без основного глагола, столбиком деепричастных оборотов: «задевая со звяканьем за черные кольца», «бросая их тени», «нагибаясь к холкам», «разгоняя тучи синих мух», «объезжая», «оставляя», «огибая» и т. п.[304] Читатель, таким образом, вынужден самостоятельно заполнять эту грамматическую лакуну (допустим, словом «идут»). В иных случаях авторское упоение чистым, нецелесообразным движением даже препятствует определению исполнителя данного движения: «Петька наблюдает ползанье по полке; с трудом, так как черные следы, как когти под крылом, вонзаются, разделяя тело, разрывая связки, в жару, и сладкий кусок глотает насильно, противясь, неподвижен, убегая, спотыкается»[305]. Интерес Зальцмана к, скажем так, анимированному стазису – к «неподвижному убеганию» – возрастает в описаниях телесных повреждений. Вот как, к примеру, преподнесена пульсирующая – и, стало быть, «подвижная» – рана Совенка: «Когти расслабляются, разъединенные кости, смещенные связки, хрупкие прослойки жира, раздавленные или смятые, – все притягивает горячую кровь; отработка, не находящая выхода, медленно уносимые частицы скапливаются и оволакивают воспаленное место»[306]. Склонность повествователя к подобным «крупным планам», обнаруживающим микропроцессуальное копошение в мнимом покое, – частный случай общего устройства текста, согласно которому фантастическая мобильность персонажей ничуть не противоречит их безальтернативному заточению в конкретных обстоятельствах своих драматических площадок. Все живые существа в «Щенках», мигрирующие между городами и таксономическими единицами с сопоставимой непринужденностью, обречены разминуться друг с другом и друг друга неотвратимо терять. Даже воссоединение Щенков в пятой части – долгожданная кульминация – не может состояться, поскольку один принимает другого за собственное отражение в витрине. Таким образом, пространственно-временной континуум романа – это парадоксальное сочетание статики и динамики, алогичного единства общей географии и вариативности отдельных локаций, безвременья, превозмогающего всякое развитие, и насыщенной продленности конкретных актов, которые укрупнены въедливым авторским зрением.

Чтобы проиллюстрировать, как именно эти парадоксы функционируют в романе, обратимся к вышеупомянутой сцене конфликта между солдатом и «железным» Колькой, который на данном этапе еще безымянен. Повредив ногу в погоне, солдат приказывает мальчику остановиться, но тот «убегает, не сходя с места»[307] (еще один пример «неподвижного убегания») и падает, сраженный пулей. «Дядя, за что вы меня убили», – недоумевает мальчик, прежде чем «воскреснуть» (свинец отскакивает от его неуязвимого тела) и отомстить обидчику: «…наведя дуло для верности на его грудь и держа револьвер обеими руками, стреляет четыре раза, разглядывая после каждого – что случилось?» Мальчик затем подбирает краденого петуха, «шаря в темноте», и «убегает, ссыпаясь вниз по склону»[308]. Длительность этого молниеносного эпизода обеспечена обилием глаголов, несколько даже чрезмерных в своей монотонной напрасности: «сам уползает, только трудно»; «корчится» и «пробует ползти»; «тянется и переворачивается»; «волоча ногу, упираясь руками… шарит в траве»[309]. Мальчик и солдат бьются в конвульсиях, безрезультатно повторяя движения друг друга, но все равно остаются заложниками ситуации, которая обязана разрешиться смертью, то есть выбросом из пространственно-временного морока, освобождением от попирающего здравый смысл бега на месте. Однако в темпоральности романа, различающей зацикленные, судорожные микродвижения в фиксированных формах (таких, например, как тело или язык), смерть – самая, казалось бы, фиксированная из форм – не может быть статичной и вневременной. Так, «убитому» дается возможность поинтересоваться поводом убийства и свершить возмездие не единожды, но четыре раза, пытливо проверяя, что меняется в убитом убийце после каждого выстрела: смерть у Зальцмана воспроизводима, неокончательна, флюидна. Временная шаткость события, которому принято приписывать незыблемость абсолюта, сообщается и пространству, в котором мальчик, уже убитый и четырежды убивший, продолжает свои неверные, непроясненные движения, «шаря в темноте» и «ссыпаясь вниз по склону»[310].

Подобных сцен, подрывающих трансцендентный авторитет смерти, в «Щенках» множество: от многоступенчатых детских попыток забавы ради утопить непотопляемую кошку до сюжетной линии медведя-книгочея, который, судя по всему, представляет собой переродившегося человека-самоубийцу[311]. Жизнь тут переполнена вольными межвидовыми мутациями, повторами и дроблением (у щенков имеются явственно человеческие эквиваленты – Петька и Племянник; Таня распадается на двух независимых персонажей), ошибочными предсказаниями в песнях (жеребенок, пророчащий первому щенку встречу с братом[312]) и неточным предвидением во снах (Лидочка, грезящая о своем будущем насильнике[313]). Вполне, за неимением лучшего слова, естественно, что такая жизнь не может обрести завершенного контура вследствие физической кончины: она вынуждена длиться как предложение-перечень, потерявшее основной глагол и обросшее взамен деепричастиями; как настоящее время, утратившее ориентацию на будущность. Один из щенков формулирует эту темпоральность как «время без разделенья»[314] – тут следует также отметить, что восемью страницами ранее щенок умирает и сходит с ума, именно в такой последовательности (причем в параметрах романа такой порядок, конечно, не только допустим, но и абсолютно нормален). Пронизанное воспоминаниями о сытости и устремленное лишь к утолению аппетита[315], долгое настоящее нестареющих и неумирающих персонажей – это момент голода, и вместе с тем – момент сбивчивой, ненасытной речи. Апогея эта сфокусированность на ротовой полости как на органе речи и приема пищи достигает в стычке между бессмертным беспризорником и возлюбленной одного из щенков – Лидочкой. «Дай денег, а то укушу. …Закричишь – кусаю», – грозится Колька, пока девушка «торопится и чувствует железные зубы». Отобрав у нее деньги и колбасу, Колька затем прячет рубли за щекой[316]. Иными словами, «время без разделенья» – это прежде всего плотское время; это продолжительность проблематичного, потому как неадекватного действительности, говорения («с трудом шевеля рассеченным языком»[317]) и безвыходного, мучительного пребывания в неудовлетворенном теле. Однако прежде чем перейти к объяснению того, как эти тела переживают время изнутри, я бы хотел уточнить, какими они видятся извне и каковы некоторые последствия их внешнего рассмотрения в условиях нескончаемого настоящего.

Настоящее это, разумеется, имеет мало общего с эйфорическим исследованием мгновения, которым увлекались европейские модернисты, находя в нем способ очеловечить время, отвоеванное у бесчеловечной истории, и превратить количественную субстанцию в качественную, а убийственный chronos – в спасительный kairos[318]. В русском контексте Кэрил Эмерсон предельно точно артикулирует эту тенденцию на примере «Петербурга» Андрея Белого: «В эти взвинченные революционные дни уже подготовлена почва для апокалипсиса и острого чувства завершенности, но в итоге все оказывается куда небрежней, сочувственней, повседневней» (курсив мой. – А. С.)[319]. Подробно, будто бы замедленно живописуя зверства, чинимые во «времени без разделенья» (достаточно вспомнить детальное, неуклюже-садистское умерщвление курицы в главе «Табор»[320]), Зальцман едва ли надеется на читательскую эмпатию, опираясь на интуитивно-милосердное по определению бергсоновское durée. Беспристрастная, конвульсивная монотонность совершаемого в романе насилия скорее лишает насилие всякой конечности (пускай даже в смерти), нежели подчеркивает его нравственную недопустимость: в каком-то смысле это одномоментность мышкинского эпилептического припадка, за которым вместо просветления («Необычайный внутренний свет озарил его душу»)[321] следует новый припадок, новый виток дурной бесконечности. Подобно тому как лингвистическая изломанность – то самое затрудненное «шевел[ение] рассеченным языком» – не сулит в тексте обещанного авангардистами перерождения, так и механические воскрешение и реинкарнация здесь, по сути, пессимистичны, а бессмертие – весьма удручающе.

Не случайно обитателями «времени без разделенья» назначены главным образом дети и животные, а также всевозможные промежуточные существа, чей статус выломлен из биологической систематики. Показателен и выбор временного отрезка, сколь угодно условного. Как убедительно доказывает Ольга Кучеренко в своей книге «Маленькие солдаты», изложение событий Гражданской войны не только гарантировало связь советского ребенка с обновленной историей, но и готовило его, будучи темой большинства милитаристских игр («зарниц» и «орлят») и рекомендованной школьной литературы, к очередному нападению врага[322]. Хотя зальцмановские озверевшие дети – нестареющие, отражающие пули и неумело, итеративно убивающие – и не участвуют в боях непосредственно, их пребывание на войне обнажает тот абсурд, на который юные герои официальной литературы – и, шире, советской мифологии – только намекают. Абсурд этот имеет, несомненно, темпоральную окраску: якобы не допущенные на войну по причине малолетства, «красные дьяволята», «молодогвардейцы», хранители гайдаровской «военной тайны» и проч. как бы замещают собой падших взрослых и выгадывают время до прихода новых бойцов призывного возраста. Более того, Кучеренко подчеркивает значение войны, которую детские мифологемы Гражданской и увековечивают, и постоянно предвосхищают, как некоего трансцендентного опыта, безвозвратно упущенного и бессильно желанного. «Самопожертвование, – пишет она об идеологических мандатах, сформировавшихся в канун Великой Отечественной, – становится самоцелью»[323]. Одолеваемый «мировым состоянием», пионер Петя Сагайдачный мечтает в своем известном дневнике о «перерождении» и «закалке» посредством скорой войны[324]. Зальцмановские же малолетки-голодранцы, практикующие однообразный разбой и «сбрасыва[ющие] с себя расплющенный свинец»[325], в гротескной форме разыгрывают это самоценное самопожертвование мальчиков-солдат, рассчитывающих в перспективе на героическую победу над временем, то есть на атемпоральную «вечную память» грядущих поколений. Травестируя детское бессмертие, автор угадывает в сумбуре Гражданской войны ту циничную советскую эсхатологию, которой посвящен, к примеру, платоновский «Котлован» и в рамках которой сегодняшних детей можно беспрепятственно убивать ради завтрашних, причем в промышленных масштабах.

В противовес постепенному росту и доказуемым метаморфозам, которые характеризуют роман воспитания как жанр, философ темпоральности Поль Рикёр размышляет о «неровной хронологии, прерываемой скачками, предвосхищениями и флэшбеками», которые идеально соответствуют периодам насилия и опасности, то есть структурам, утратившим свою «общую внутреннюю связность»[326]. Учитывая, насколько случайны превращения и встречи персонажей в «Щенках» – как осуществленные, так и несостоявшиеся, – в конденсированном настоящем романа несложно разглядеть и бахтинское зияние, «чистое отступление от нормального хода жизни», «чрезвычайно интенсивное, но неопределенное»[327]. В своей статье, посвященной тягостному безвременью войны – своего рода авантюрному времени, которое монотонная сумятица вооруженных конфликтов низводит до рутины, – канадская исследовательница Морин Мойнаг анализирует литературу об африканских детях-солдатах. Ее «Военная машина как хронотоп», черпающая вдохновение в трудах Рикёра и Бахтина, излагает видение «хронической темпоральности без конца – или будущего». В этом «поскучневшем» времени чувствительность настолько притуплена, что «нивелируется само понятие смерти»[328]. Охваченный внезапным дежавю, первый щенок вторит такому восприятию пропитанной насилием реальности, понимая ее именно как запрограммированную обыденность, повторяемость исключительных событий: «Все, что происходит сейчас, было видено давно, и тогда было известно, что это будет, и в подтверждение этого ощущения вдруг издали слышатся несколько выстрелов, а потом непрекращающаяся трескотня и гул»[329].

Вернемся к уже описанной мной сцене с «воскресшим» мальчиком, который наказывает своего обидчика четырьмя смертями подряд: сформулированное Мойнаг бахтино-рикёровское пересечение исключительного и рутинного помогает нам глубже понять механизмы этой «привычки» к насилию, вырабатываемой ребенком – самой неуместной, несвоевременной фигурой на поле боя. В затянутом чрезвычайном положении, которым, собственно, и является война, смерть в своей типичности уже не может даже остановить развитие сюжета. Любопытство мальчика, который «стреляет четыре раза, разглядывая после каждого – что случилось?», жестоко пародирует как пластичность детского мироощущения, лелеемую европейской цивилизацией со времен эпохи Просвещения, так и сугубо пионерскую пропаганду бдительности, которую Крупская резюмирует в призыве «Развивайте зоркость!»[330]. Сам Зальцман в заключении романа вменяет детям способность к своего рода мечтательному сослагательному наклонению: «Опять бы, бы – детские просьбы»[331]. За этими пытливыми «бы, бы» и кроются те зловещие смыслы детского неповиновения смерти, о которых Мойнаг говорит лишь с экивоками. В своем анализе фетишей – объектов, которые выдаются африканским детям-солдатам и якобы «делают их пуленепробиваемыми», – она невольно отсылает нас к биополитическим импликациям детского бессмертия. От Крестового похода детей до канонического образа мальчика-барабанщика этот мощный миф, провозглашающий неуязвимость в силу невинности, сообщает абстрактному ребенку силу армейского талисмана и тем самым делает конкретных детей взаимозаменяемыми. В советском контексте эта фантазия о «сыне полка», пожалуй, наиболее ярко воплощена в Иване Тарковского – по-своему очаровательной, но недопустимой в дальнейшем, одноцелевой жизненной форме. Не скатываясь в морализаторство, Зальцман, тем не менее, осознает иезуитское вероломство логики, которая настолько превозносит ценность детства, что жизнь ребенка фактически обесценивается. Осознание это довольно четко выражено в главе, где шайку беспризорников отправляют в засаду в качестве отвлекающего маневра, однако и неистребимому «железному мальчику» есть что сказать на тему бессмертия, которое служит оправданием массового уничтожения (индивидуальная смертность тут противопоставляется абстрактному – и, следовательно, «застрахованному» от гибели – животному существованию). Абсолютное неведение, в котором мальчик пребывает относительно чьей-либо, пускай даже своей собственной, уязвимости, весьма красноречиво само по себе.

Как гласит банальная военная поговорка, «бабы новых нарожают». Высказывание это ошибочно приписывается то Жукову, то Ворошилову, но на самом деле оно возникло еще в дореволюционную эпоху и первая его часть вышла из обихода: «Берегите лошадей, а солдат бабы новых нарожают»[332]. Для того чтобы обсуждать зальцмановскую концепцию жизни, заменимой ввиду своей неуничтожимости, мы должны прислушиваться не только к детям, но и к животным, благо те с завидной регулярностью пускаются в пространные монологи, решенные в технике потока сознания. «Живая», а значит – демонстративно бессвязная, неправильная и неудобная речь, которую симулируют мысли зверей, в романе напрямую коррелирует с ужасающей витальностью насилия, причиняемого тут только в настоящем времени, рефлекторными рывками, без причинно-следственной базы прошлого и будущего. Мы можем представлять себе зальцмановских детей и животных вневременными в бахтинском смысле, то есть неподвластными количественным изменениям, исключенными из прогресса и попросту истории; или же усматривать в их поведении биополитическую установку на регенеративную «вечную жизнь»; или даже, следуя толкованию Лотты Зальцман, литературоведа и дочери автора, рассматривать экосистему «Щенков» как «единую симультанную композицию», в которой «лица объединены вне времени и пространства»[333]. В любом случае насилие, к которому в романе приводит практически вся активность, остается основным содержанием «времени без разделенья»: текущий момент здесь соразмерен применению силы, нанесению увечья, нарушению телесных границ. Невозмутимая протяженность обессмысливает любое насилие, будь оно чисто перформативным (утопление кошки из озорства) или прагматичным (вышеупомянутое проломление куриного черепа ради пропитания).

Населенная медведями-книгочеями, меланхоличными зайцами и суицидальными верблюдами вселенная «Щенков» – это страдальческое и непостоянное царство животных, которые также подвержены настоящему времени в дополнительном смысле: поскольку никакие две категории не могут оставаться тут вечно раздельными либо благополучно спаянными воедино, человек и зверь формируют ненадежный союз, основанный на взаимопроникаемости. Литературный критик Игорь Гулин называет эти органические колебания, непрекращающиеся и, по-видимому, слабо мотивированные, «панической метаморфозой» и «метафизической сутолокой», свидетельствующей о распаде языка и целостной картины мира как такового[334]. Начиная с того момента, как Щенки «решают расстаться»[335] в первой же главе, антропоморфизм в романе прослеживается регулярно и подчас в довольно причудливых вариантах, будь то путаные внутренние монологи животных или более тонкие инсинуации: например, «пот, стека[ющий] с красных пальцев» первого щенка[336], или сцена, в которой совенок «лежит, бессонно плача»[337], – первая фраза приводит нас в замешательство своей анатомической эксцентрикой, вторая инвестирует в птицу неподобающий аффект. Идя вразрез с самым фундаментальным критерием своей отличности от человека, тянущимся от библейской номенклатуры до рассуждений Жака Деррида о коте, который «видит меня голым» без религиозных и литературных подтекстов[338], животные тут даже стыдятся своей наготы: «[Щенок] бежит без шерсти, голый, с дрожащими ребрами, стеснительно…»[339]

Аналогичным образом проявления человеческой «животности» в романе составляют весьма широкий спектр, и регулируются они опять-таки темпоральными закономерностями. Если Танины отклонения от поведенческих норм человечности еще более-менее вписываются в традиционные представления о «забытой» непосредственности, которая периодически прорывается сквозь культурные табу («Только глядит до сих пор зверем»[340]), то Лидочкино анимистическое восприятие – это уже скорее предвидение, нежели остаточное явление. В своих не то мечтах, не то галлюцинациях о насильнике Сове девочка упоминает «пушистую темноту» и «морозную шерсть»[341], а затем воображает скорое соитие: «Я очнусь для свидания; в крови, осененной перышками, проснется веселье от теплоты»[342]. Само надругательство, совершенное Совой на пределе человекоподобия, в облаке одеколона «Шипр» и во «франтовом костюме»[343], рассеивает Лидочкины иллюзии на предмет межвидового романа: «Ты будешь за дверью пугать подруг, – фантазировала она в отношении совенка, – глядеть в окно на снег и прикасаться к шее теплым»[344]. Тем не менее когда в шестой части Сова насилует Анну Михайловну, то делает она это в безошибочно птичьем облике («Это какая-то птица, а не человек, – комментирует сцену секса двенадцатилетний Аркашка. – Это сова»[345]), тогда как Лидочка отрекается от совенка, к тому моменту уже облюбованного в эротическом плане, абсолютно по-человечески. Произвольные по своей структуре, зальцмановские «панические метаморфозы», таким образом, защищены от той параноидальной дидактики, которую лаконично вобрал в себя афоризм Дж. Д. Вайнриха: «Когда животные делают то, что нам нравится, мы называем их поведение “естественным”. Когда они делают то, что нам не нравится, мы называем это “зверством”»[346]. Внеморальные животные в романе преображаются друг в друга будто бы случайно (у Зайца, например, прорезаются «красные ветвистые крылья»[347]), а иногда «забывают», в какой ипостаси они находятся в данный момент, – как, например, Сова в человеческом облике («Балабан, видимо позабывшись, делает чересчур длинный шаг протяженностью около шести метров»[348]). Одним словом, животные у Зальцмана слишком часто сомневаются в собственной природе, чтобы указывать на ошибки человека или олицетворять, в целях наглядности, концептуальные огрехи термина «человечность» в бесчеловечное время.

Весьма очевидно, что автор далек от обличительного пафоса в духе «вы звери, господа»; при этом его скепсис по отношению к всеобъемлющей, примирительной полноте неиспорченного животного существования может смутить современного читателя не менее, чем отказ поэтизировать момент как гуманистический темпоральный ориентир. Не впадая в крайности, обозначенные, с одной стороны, романтической «привычкой к метафоре» (термин Рози Брайдотти), а с другой – столь же, по сути, антропоцентричной тоской по благостной «неразрывности племен» (Доминик Петтман), Зальцман пытается говорить о дикой природе на ее же языке, что по понятным причинам значительно снижает прозрачность текста. Эта операция – признание радикальной, неинтегрируемой инаковости животного – получила широкое распространение в постгуманистической теории (если понимать под «постгуманизмом» скоординированные усилия по децентрализации человеческой субъектности). Ключевыми процессами для этого образа мышления являются «становление животным» – эйфорическое растворение субъекта в коллективном теле, описанное Делёзом и Гваттари в «Тысяче поверхностей», – и приостановка смыслообразующей «антропологической машины» у Агамбена, который советует «не искать новые… точки сочленения, но, скорее, демонстрировать ту исходную пустоту, то зияние, которое разделяет – в человеке – человека и животное, отважиться войти в него: цезура цезуры, Shabbat как животного, так и человека»[349]. Зальцману, безусловно, не занимать художественной отваги для входа в эту «цезуру»; другое дело, что на увиденное там он реагирует с нескрываемым ужасом, несовместимым ни с делёзовской групповой эйфорией, ни с агамбеновской надеждой на «предстоящие сообщества», ни с «плоскими онтологиями» спекулятивного реализма, которые уравнивают все живые организмы в их предположительной важности. Панорамное видение повествователя, не привязанное ни к каким конкретным точкам зрения, на самом деле бессубъектно, безоценочно и нарочито неразборчиво в выборе изображаемого: по емкому выражению переводчицы Зальцмана Кристины Кернер, «субъекта – как инстанции, истолковывающей происходящее, противопоставляющей себя внешнему миру, – более не существует»[350].

Как бы пародируя нарративное всезнание, которое в случае «Щенков» иной раз достигает – в прямом смысле – абсурдного уровня внутренних органов, зальцмановский рассказчик пытается представить животных как-они-есть, но не обнаруживает в них, безостановочно пожирающих друг друга и подвергающих себя самое невнятной интроспекции, никакого искупительного потенциала: как печально констатирует название одной из главок, «Что ни рожа – то человек»[351]. В уже упомянутой сцене секса между Анной Михайловной и Совой, который тут уже не рядится в человеческие одежды, рассказчик отметает всякое постгуманистическое упование на взаимообогащающее сродство видов: «Но самое ужасное, что некоторые детали говорят о каком-то общем языке, о каком-то взаимопонимании, о каком-то…»[352] Мир «Щенков» не заинтересован в моральных императивах как таковых, будь то притчевая наглядность или постгуманистические интеллектуальные эксперименты, которые все равно уходят корнями в романтическую ностальгию по нерегламентированной, обостренно-чувственной естественности (не говоря уже о том, что только человеческая субъектность может приостанавливать «антропологическую машину» и предотвращать ее перезапуск). Иногда роман, конечно, выказывает определенную завороженность бесконечным насилием – тем паче дозволенным в военное время, тем паче совершаемым животными и детьми, которые пользуются своего рода иммунитетом от последствий своих поступков. Однако эти бесцельные, безъязыкие вибрации «голой жизни», несмотря на весь их неугомонный élan vital, никоим образом не дают альтернативы взрослой, в полном смысле человеческой модальности существования. Целебное единство с природой, так часто предлагаемое в качестве бегства от цивилизационных кризисов, в том числе от войны, дискредитировано в «Щенках» даже не столько ее, природы, израненностью – а стало быть, подозрительной хрупкостью (см. «снежные рубцы» и «еще живой камень»[353]; «дрогнувшая береза», «сок мертвеет»[354]), – сколько абсолютным безразличием, в котором человек образует в лучшем случае элемент ландшафта: «Собравшийся дождь лужами провис в выемках между телами»[355]. И для Зальцмана цикличное равнодушие неприрученного и некультивируемого живого мира – это прежде всего насильственная дурная бесконечность, а не избавительная постгуманистическая «цезура»; так и в лопотании животных он слышит больше скверных каламбуров и несуразных частушек, чем сверхчеловеческой мудрости или хотя бы авангардной поэзии: «Извините, почему вы так звените?»[356]; «В серебре, в серебрянке, серебрее, в серых брызгах собирая, что я!»[357]; «И вот вылетают в небеса орлиные слове-словеса»[358] и т. п.

Тот уточняющий факт, что животные в романе – лишь частично животные, запечатленные в обратимом и растяжимом моменте превращения, закрывает еще одну дверь, на которую мог понадеяться читатель в поисках панацеи. Текст «Щенков», несомненно, представляет интерес для самых популярных академических течений последних лет – таких, например, как animal studies, видящих в поп-культурном обилии оборотней метафору перманентной мутабельности человеческого «Я», или трансгендерных ответвлений квир-теории, которые уделяют первостепенное внимание пластичности тела. Но не стоит забывать, что все эти тенденции оптимистичны в той мере, в какой может вызывать оптимизм психоаналитический взгляд на делимую, податливую, вечно изобретающую себя с нуля индивидуальность, – обстоятельство, которое делает из фиктивного пребывания «в своей шкуре» пускай и обреченное на провал, но все-таки приключение. Как пишет в своей трактовке фрейдизма Адам Филипс, «быть человеком – значит постоянно знакомиться с собой заново. …Психоанализ приглашает леопардов в храм и делает их составной частью церемонии»[359]. Зальцмановские же «леопарды», вместо того чтобы эмансипировать человека, иначе стесненного непогрешимым – и, с психоаналитических позиций, невыносимым – знанием самого себя, только усугубляют эту невыносимость самотождественности.

О тяготах нахождения в каком-либо теле, каким бы трансформируемым оно ни было, резонерствуют практически все персонажи «Щенков». Перед тем как погибнуть от рук Совы, заяц, например, произносит следующий монолог: «Я благодарен голоду за силу задних лап, за скорость бега и за то, что я забываю страх, когда думаю о них. …Я хотел бы таскать морковку в нору потихоньку, бесплотно, срывая как ветер. …Сохрани меня, земля, ноги, уши, шорох, свободный луг, от встречи с его бешенством»[360]. В этом небольшом пассаже тело определено, во‐первых, как источник постоянного томления, иной раз противоречащего самосохранению; во‐вторых, как обуза; в‐третьих, как нечто отделимое, орган за органом, от того, чем оно не является: души, разума, личности и т. п. Одним словом, тело сулит сплошные неприятности. «Я удержусь на земле долго, проживу, разбив лицо, разойдясь, впиваясь в души, мне тесно, тесно в этом теле»[361], – сокрушается рассказчик, воображая непосильный труд материальной жизни в непрекращающемся противостоянии со своим «Я» и другими. Следует также помнить, что само время в романе имеет плотский характер, а темпоральный опыт представляет собой совокупность попыток идентификации – операции, по Зальцману, крайне опасной и бесперспективной – в телесных пределах. «Милые смешные минутки, собранные в этом теле»[362], – умиляется Таня в чрезвычайно эротичной сцене, приравнивающей самопознание к мастурбации: объятая «длительно нежным», «целующим ее наслаждением», она «свиделась с самой собой, слилась с той, с которой была разлучена»[363]. Позже, в сцене самоубийства, она отвергает свое же «нищее тело» – «рвань, выброшенную давно, проткнутую моими каблуками»[364] – за его сопряженность с ходом времени. Прочность связи между темпоральным и корпоральным измерениями человека различима даже в самых неприкрыто саркастичных фрагментах – к примеру, в причитаниях рассказчика над уволенной за профессиональную халатность нянькой: «Все-таки это странно – такая заботливость о детеныше, который вообще ничего не понимает, а вот на старуху Кристинку, у которой все-таки было и прошлое, и свои мысли, – просто плюнули. Зачем тогда и растить человека?»[365] Пускай вечно длящиеся и анатомически мобильные, живые существа приговорены в романе к телесности, к самопознавательному автоэротизму, к самости, и гендер-флюидный преступник Сова, умеющий находиться в нескольких местах одновременно и жаждущий «бесконечной жизни»[366], воплощает тут не защитную свободу размытой идентичности, а опасность любой неограниченности, вполне сопоставимую по рискам с более привычной нам опасностью стагнации.

«Все, что составляет настоящее, кажется противным, если требует забот», – философствует Лидочка, уже разуверившись в сексуальных перспективах совенка. В этой, казалось бы, проходной реплике, на мой взгляд, заключается сама суть зальцмановской темпоральной безнадежности. Многослойное «время без разделенья», включающее в себя шаткую память и недостоверное воображение, единственно доступно человеческому восприятию, однако его переживание требует от субъекта неподъемных «забот»: интенсивного телесного присутствия, концентрации и выражения мысли, самотождественности, от которой не спасает, увы, никакая изменчивость формы. Настоящее – это, по Зальцману, время принципиальной несовместимости человека с самим собой. Бескомпромиссный текст «Щенков» так же подчеркнуто безрецептурен, однако и в нем можно обнаружить некое подобие решения, чью степень иносказательности читатель волен определять сам. В романе, который с подозрением относится к перерождениям и воскрешениям, а «страстью к бесконечной жизни» наделяет самого монструозного персонажа, за избавление от общемирового всестороннего насилия отвечает самоубийство – своего рода «постоянная» смерть, альтернатива механическим повторам неумирания. Практика эта здесь не имеет ничего общего ни с экзистенциалистским утверждением свободы воли вопреки абсурдным обстоятельствам, ни с ритуальным самоустранением ребенка-солдата из относительности времени прямиком в героический абсолют. Скорее, это некое интуитивное стремление к тотальному отсутствию, к категорическому опустошению личности, к неорганическому состоянию, которое однозначно предпочтительнее живой природы, какой она заявлена в «Щенках». «Птенец покатился, – пишет Зальцман в самом начале романа, – и оказывается – его нет»[367]. Именно на эту регистрацию собственной непричастности к миру полагаются многочисленные зальцмановские самоубийцы: и Таня, спасающая «себя, живую» «от наложенной на нее смерти»[368]; и Дядя, перерезающий себе горло, чтобы «затопта[ть] зеркало, разбивши самого себя»[369]; и даже обиженные верблюды, во вставной мини-пьеске мечтающие о том, «как хорошо, когда нет дома, жены, дочери и глаз»[370], а после разбивающие головы о «каменный мур», в котором сосредоточена исторгнутая наружу «ярость всех дней, всех водяных солнц, всей бегущей, невыпитой воды и всех колючек в языке»[371]. Решительно непригодный к какой-либо апологии, роман Зальцмана по крайней мере предоставляет самоубийцам возможность двигаться в этом направлении: прочь от себя, от тела, от иных, нестабильных разновидностей смерти и в сторону, наконец, настоящего безвременья.

Рождение русского постмодернизма во Владимирском централе

«Новейший Плутарх» Льва Ракова, Даниила Андреева, Василия Парина и др

М. Липовецкий

Книга «Новейший Плутарх. Иллюстрированный биографический словарь воображаемых знаменитых деятелей всех стран и времен» (далее НП) была написана между 1950 и 1953 годами[372] в страшной Владимирской тюрьме ее узниками, сокамерниками: историком искусства Львом Раковым (1904–1970), мистическим поэтом Даниилом Андреевым (1906–1959), выдающимся медиком и биологом Василием Париным (1903–1971). Вдова Д. Андреева Алла Александровна Ивашева-Мусатова (урожд. Бружес) рассказывает в своих воспоминаниях: «Было такое время, когда камеру, в которой сидел Даниил, в шутку называли “академической”. Там сидели, к примеру, биолог академик Василий Васильевич Парин, получивший 25 лет и позже, естественно, реабилитированный; Лев Львович Раков, бывший директором Публичной библиотеки им. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде, арестованный по ленинградскому делу и осужденный тоже на 25 лет…»[373]

Чудом сохранив рукопись НП в тюрьме, Раков после освобождения в 1954 году скопировал оригинал в трех экземплярах, для каждого из соавторов. Свидетельствует вдова Парина, Н. Д. Парина:

Лев Львович на свободе отредактировал этот труд, проиллюстрировал его и переплел. Было «издано» три экземпляра, каждый автор получил по одному. На экземпляре Василия Васильевича Лев Львович написал: «Дорогому другу Василию Васильевичу этот памятник нашего совместного творчества, на память о тех горьких днях, которые мы провели вместе. А все же, как ни странно, эти дни бывали и прекрасными, когда мы подчас ухитрялись жить в подлинном “мире идей”, владея всем, что нам угодно было вообразить. Л. Раков 20.VI.55»[374].

Поскольку иллюстрации несут смысловую нагрузку (см., например, самую первую статью о художнике-баталисте Агафонове), кажется сомнительным, чтобы они отсутствовали в начальной версии НП. Впрочем, на этот счет существуют различные мнения[375].

В своих мемуарах М. Агурский, знавший В. В. Парина с детства, упоминает участие в НП guest stars – иностранцев-сокамерников, которые могли быть авторами и соавторами отдельных статей словаря[376]. М. Горелик, обсуждая этот фрагмент воспоминаний Агурского, называет несколько кандидатов на такое соавторство, однако высказывает резонное сомнение в том, что, допустим, японский дипломат Куродо-сан, несмотря на хорошее знание русского, мог действительно написать мастерские по стилю и изяществу «японские» статьи словаря – скорее, он консультировал авторов, хотя полностью исключить его участие невозможно. Уже на свободе Раков предложил своему другу и соавтору историку и писателю Даниилу Альшицу (псевдоним Д. Аль)[377] написать статью «Хрипунов, Осипко Давыдов, деятель опричнины», которую впоследствии ошибочно включили в собрание Даниила Андреева[378].

«Новейший Плутарх» впервые был опубликован в 1990 году в издательстве «Московский рабочий» и лишь недавно (спустя четверть века!) переиздан: в 2016-м издательством «Аграф» и в 2017-м – издательством «УРСС». Однако этой замечательной книге не нашлось места в литературной и культурной истории, она существует как некий курьез, вызывающий желание искать источники вымышленных персонажей[379], но не возбуждающий любопытство литературоведов. Пожалуй, единственным исключением является статья Вл. Новикова: в предисловии к первому книжному изданию НП он наметил очертания историко-литературных контекстов этой книги:

Многие всерьез написанные сочинения со временем оказываются конъюнктурными играми, а тексты шуточно-игровые иной раз входят в состав художественной литературы. Думается, последнее произошло и с «Новейшим Плутархом». Это сатирическое произведение перекликается с прозаическими страницами Козьмы Пруткова и щедринской «Историей одного города», с пародиями Измайлова и «Всеобщей историей, обработанной “Сатириконом”». Многие статьи «Новейшего Плутарха» построены в острой новеллистической форме: в биографиях Генисаретского и Ящеркиных ощутима ориентация на мир раннего Чехова, а история Джонса заставляет вспомнить атмосферу английской новеллы, юмор Честертона, Шоу и Моэма. Любопытно, что некоторые сюжеты «Новейшего Плутарха» предвосхитили поиски наших сатириков, творивших в годы советского застоя и мужественно ему противостоявших. Читая статью о птицеводе Бэрде, скрестившем голубя с попугаем и получившем в итоге «голупугаев», читатель, наверное, припомнит небезызвестных «козлотуров» Фазиля Искандера. А история стоматолога Исаака Иззагардинера, поставившего целью увеличить число зубов человека до сорока двух, до некоторой степени отзывается в сюжете остросоциальной кинокомедии Г. Данелия «Тридцать три»[380].

Однако этот список скорее указывает на прецеденты и переклички, нежели объясняет, в чем же состоит новизна невольного (в обоих смыслах слова) творчества авторов НП и чем эта книга отличается от хорошо известной пародийной юмористики. Мы попытаемся восполнить этот пробел: как будет показано ниже, трагические обстоятельства создания НП в совокупности с творческими индивидуальностями авторов словаря, сформированными очень непохожими культурно-историческими «средами», оказались парадигматическими для рождения текста, который выпадает из синхронного контекста начала 1950‐х, но зато органично смотрится в контексте русского постмодернизма. А ведь оформившие этот дискурс литературные тексты создаются намного позже – на рубеже 1960–1970‐х годов («Москва – Петушки» Вен. Ерофеева, «Школа для дураков» Саши Соколова, тексты Е. Харитонова, Д. Пригова и Л. Рубинштейна). В этом смысле НП может быть рассмотрен как неопознанный прототип русского постмодернизма – как культурного, так и собственно эстетического феномена.

Место в истории

Главным автором НП, безусловно, был Лев Раков. Ему принадлежит замысел книги, он написал наибольшее количество статей – из сорока четырех двадцать одну и еще четыре в соавторстве с Париным (для сравнения: Андреев написал двенадцать статей, а Парин – отдельно от Ракова – шесть). Наконец, именно Ракову принадлежит окончательная редакция НП.

Лев Раков – выпускник историко-лингвистического факультета Ленинградского университета (1929), преподаватель античной истории в Ленинградском университете и пединституте (с 1931-го), научный сотрудник (с 1931-го), а впоследствии и ученый секретарь (с 1937-го) Эрмитажа, а также кандидат исторических наук (с 1938-го). Он был впервые арестован в 1938 году после устроенной им в Эрмитаже выставки военного костюма (история русского военного костюма была его коньком) по обвинению в пропаганде белогвардейщины. Пройдя через избиения и попытку самоубийства, он не только выжил, но и был освобожден в 1939‐м. Раков воевал и после войны стал создателем выставки, посвященной блокаде Ленинграда, а затем преобразованной в Музей обороны Ленинграда. В 1947 году он получил за эту работу звание полковника и был назначен директором Публичной библиотеки. Однако в 1950-м был арестован по Ленинградскому делу и приговорен к 25 годам тюрьмы. К счастью, весной 1954-го Раков был освобожден и почти сразу назначен на должность директора Библиотеки Академии художеств. В начале 1960‐х он написал две сатирические пьесы в соавторстве с Д. Алем: «Что скажут завтра» (1962) и «Опаснее врага» (1962); обе были поставлены в ленинградском Театре комедии Н. Акимовым. Интересно, что один из персонажей последней пьесы носит имя вымышленного стоматолога Иззагардинера, статью о котором в НП написал Даниил Андреев. С 1955 года Раков писал историю русского военного костюма XVI–XVIII веков, но успел закончить только две главы.

Для нас чрезвычайно важно, что с начала 1920‐х Раков входил в близкий круг Михаила Кузмина. Он часто упоминается в «Дневнике 1934 года» как «Лев Льв.» и «Левушка». Г. A. Морев пишет в комментарии к «Дневнику»:

Будучи студентом университета, в октябре 1923 года [Л. Раков] познакомился с Кузминым. В конце 1923 – начале 1924 года Кузмин пережил бурное увлечение Раковым, оставившее значительный след в его творчестве: Ракову («Л. Р.») посвящены цикл «Новый Гуль» (отд. изд.: Л., 1924) и несколько «примыкающих», по определению Г. Г. Шмакова, к нему стихотворений… См. также стихотворения «Намек на жизнь, намеки на любовь…». …Ср. также инскрипт Кузмина Ракову на сборнике «Глиняные голубки» (1914): «Милому Льву Львовичу Ракову, за десять лет до нашего знакомства вышедшую книжку. Какая бы книга ни вышла через десять лет, знакомство с Вами там отразится хотя бы и широким от ослабления кругом или изолированной вертящейся воронкой. За все благодарный М. Кузмин. 3 марта 1927»[381].

Замысел НП непосредственно связан с памятью Ракова о Кузмине, поскольку, как читаем в том же комментарии, «Кузминым была задумана серия художественных биографий великих людей разных эпох “Новый Плутарх”. Кузмин завершил только одну из них – “Чудесная жизнь Иосифа Бальзамо, графа Калиостро”… Из жизнеописания Вергилия был опубликован только отрывок под названием “Златое небо” (Абраксас. Пг., 1923. Февр. С. 4–10). В списке предполагаемых биографий значится также и… Суворов»[382].

Создание шуточной исторической энциклопедии во Владимирском централе было не просто игрой ума, уставшего от угнетающего тюремного быта. Мысли об истории и ходе времени для Ракова были тесно спаяны с тюремным опытом, о чем свидетельствуют его стихи, написанные в 1938 году, во время первого заключения:

Но с каждым часом ближе пораженье,

И с каждым днем неодолимей враг…

Не пересилить времени теченье,

Не удержать его державный шаг!..

…

И только в пытке заточенья,

Где жизни нет и смерть нейдет,

Расслышишь времени теченье,

Недель неумолимый ход.

Захвачен времени потоком,

Соленой горечью часов,

Как бурей отнесен далеко

Прочь от родимых берегов.

Трудна «наука расставанья»,

Бессилен разум пред бедой…

Опять цветут воспоминанья

«О жизни пестрой и живой».

Так память время расплавляет,

Так солнце вдруг блеснет в окно.

Так время снова возвращает,

Что им похищено давно…

В своем реальном выраженье

Теперь раскрылось время мне:

С самим собой в соединенье,

В том смысле, что лежит вовне,

В неразличимом дней круженье,

О невозвратных днях мечте,

В метафизическом значенье

В первоначальной простоте[383].

С одной стороны, время, а значит – история представляются Ракову разрушительной силою, управляемой властью («державный шаг» времени). С другой стороны, тюрьма как бы обнажает скрытые, доподлинные черты времени и истории: «В своем реальном выраженье / Теперь раскрылось время мне». Что же это за черты? Они уводят от «державного» измерения истории. Истинной историей для человека, запертого в камере, оказывается история, насыщенная личными воспоминаниями. А последние, в свою очередь, неотделимы от культурной памяти: «Так память время расплавляет, / Так солнце вдруг блеснет в окно». На связь с культурной памятью указывают закавыченные цитаты в стихотворении Ракова. И если «наука расставанья» отсылает к Мандельштаму, то строки

Опять цветут воспоминанья

«О жизни пестрой и живой»

содержат в себе слегка измененную цитату из стихотворения Кузмина, посвященного Ракову:

Американец юный Гуль

Убит был доктором Мабузо:

Он так похож… Не потому ль

О нем заговорила муза?

Ведь я совсем и позабыл,

Каким он на экране был!

Предчувствий тесное кольцо

Моей душою овладело…

Ах, это нежное лицо,

И эта жажда жизни смелой,

И этот рот, и этот взор,

Где спит теперь мой приговор!

Все узнаю… вот он сидит

(Иль это Вы сидите?) в ложе.

Мабузо издали глядит…

Схватились за голову… Боже!

Влюбленность, встречи, казино…

Но выстрел предрешен давно.

Конечно, Вы судьбе другой

Обречены. Любовь и слава!

У жизни пестрой и живой

Испив пленительной отравы,

Направить верно паруса

Под золотые небеса.

Но так же пристально следит

За Вами взгляд, упрям и пылок.

Не бойтесь: он не повредит,

Не заболит у Вас затылок.

То караулит звездочет,

Каким путем звезда течет.

(Март 1924)

Как известно, Кузмин находил во внешности Ракова сходство с Паулем Рихтером, исполнителем роли Эдгара Гулля (Edgar Hull) в фильме Фрица Ланга «Доктор Мабузе, игрок» (1922). У Кузмина адресат стихотворения и киногерой образуют как бы двоящееся изображение: жизнь Гуля протекает одновременно в реальности и в искусстве, но при этом ни у одной из этих «проекций» нет приоритета – обе в равной степени аутентичны и смещенно «накладываются» друг на друга. Несомненно, цитируя строку Кузмина, Раков стремился воскресить эту, глубоко модернистскую, концепцию как созвучную тому пониманию времени, которое открылось ему в тюрьме, «где жизни нет и смерть нейдет…».

Так на трагически-безличную историю, движимую «державной» волей, накладывается история альтернативная – личная, духовная и душевная. Причем высшим воплощением этой второй истории – первостепенной по значению для личности – является мир воображения, реальность искусства. Эмоционально и эстетически насыщенная личная история существует параллельно «державной истории», изменяя своими «наплывами» очертания последней.

Можно ли полагать, что именно логике альтернативной истории подчинена композиция «Новейшего Плутарха»?

Ведь НП озадачивает тем, что лишь отдельные его статьи читаются как пародийные версии биографий реальных исторических персонажей: балерина Знобинская явно указывает на Матильду Кшесинскую, адвокат Красович карикатурно изображает известного адвоката В. Д. Спасовича, а статьи о маркизе Иниго ди Виченца, как, впрочем, и о дипломате Шварцдорфе Моргенштрале, издевательски излагают «Пятьдесят лет в строю» «красного графа» А. А. Игнатьева (все эти статьи написаны Л. Раковым). Но как быть с остальными персонажами НП, у которых либо вовсе нет, либо слишком много прототипов?

Разумеется, можно читать их как пародии на изложение историй знаменитых исторических персонажей в энциклопедиях и учебниках разного толка – как советского, так и досоветского. Но в то же время многие статьи НП обладают самостоятельной, «непародийной» ценностью: их персонажи парадоксальны, биографии развиваются по непредсказуемой траектории, с диалогами, авантюрными эпизодами и тому подобными элементами, не свойственными энциклопедическим статьям. Может быть, перед нами некая параллельная история, где, скажем, всю русскую классику XIX и начала XX века создал один автор, некто Филиппов М. Н. (статья Д. Андреева), все английские романы конца XIX – начала XX века – некто Четтерс Г. В. (статья Ракова), а всю европейскую живопись, от реализма до авангарда – художник Пшедомский (статья Ракова)? На это прочтение наводят «гиперссылки», пронизывающие НП: так, скажем, в салоне графини-актрисы Ченчи, описанной Раковым, обнаруживается все тот же Пшедомский, да еще и рядом с «миллиардером Гуллем», явно пришедшим из фильма Фрица Ланга. А на мыслителя Цхонга оказал влияние религиозный деятель и борец за права животных и насекомых Рамадас, описанный страницами выше. Впрочем, параллели то и дело пересекаются, и в том же салоне Ченчи появляются Эдмон Ростан и Анатоль Франс, а рядом с Рамадасом среди почитаемых Цхангом авторитетов помещаются «Аменхотеп и Хаммураби, Аристотель и Марк Аврелий, Леонардо да Винчи и Данте, Гёте и Лермонтов, Толстой и Ницше, Александр Македонский и Александр Невский, Рихард Вагнер и Мотя Блантер, Конфуций и Сен-Симон».

Примечательно и то, что в НП практически полностью отсутствуют советская эпоха и ее деятели (за исключением Моти – то есть Матвея – Блантера, автора многих популярных советских песен, упомянутого в «списке Цхонга»). Скорее всего, эта сдержанность объясняется необходимой осторожностью: рукописи НП могли быть изъяты в любой момент и любой «советизм» мог обернуться для авторов отправкой в лагерь, а то и новым сроком[384]. Этим обстоятельством, думается, объясняется и то, что статья об опричнике Хрипунове (как известно, опричнина с 1930‐х годов использовалась как устойчивая метафора сталинского террора[385]) была написана Альшицем по просьбе Ракова только после освобождения из тюрьмы – уж слишком откровенно автор глумился над сталинской мифологией опричнины.

Но общий эффект этой вынужденной сдержанности поразителен – перед нами история, в которой не нашлось места для русской революции со всеми ее последствиями, включая те, которые привели авторов в камеру Владимирского централа. Впрочем, в главе о балерине Знобинской есть фраза: «Грандиозные события в России в 1917 г. способствовали тому, что в 1924 г. в Париже З. обвенчалась со своим молодым избранником и получила титул… княгини Курасовой…»[386] Однако сама структура этого единственного на всю книгу упоминания о большевистской революции явно переносит внимание с политической истории России на интимную биографию балерины.

Думается, существо НП таится именно в этом неустойчивом, можно сказать «мерцательном», состоянии истории (или историй). Реальной – и созданной (или созданных) воображением авторов, в свою очередь вдохновленных не только и не столько историческими прототипами, сколько литературной и культурной памятью. Именно в этом видится отличие этой книги от, например, сатирических версий известных исторических нарративов, таких как «Всеобщая история, обработанная “Сатириконом”» или «Голубая книга» Зощенко. В этих текстах авторы следовали канве существующих историй, либо меняя тональность изложения на комическую, либо гротескно описывая легендарные события с нарочито анахронистической (современной) точки зрения. Отличается НП и от позднейших экспериментов в области альтернативной (контрфактной) истории в духе Филиппа К. Дика («Человек в высоком замке», 1964) или Василия Аксенова («Остров Крым», 1979). В этих текстах существующие исторические нарративы «вывернуты наизнанку», и главный читательский интерес связан с игрой случайного и неизбежного в истории. Известные пересечения контрфактной истории с НП видятся в том, что и тут и там на первый план выдвигается сконструированный характер исторического нарратива.

Ближе всего подходят к эксперименту НП Абрам Терц с его «Любимовым» (1962–1963) и братья Стругацкие с их отчасти аллегорическими, отчасти самодостаточными историческими фантазиями в «Трудно быть богом» (1964) и особенно в «Граде обреченном» (написан в 1972 году, опубликован в 1988–1989). Полагаю, это сходство не случайно. Как и в «Новейшем Плутархе», у Терца и у Стругацких объектом критического переосмысления становится представление о телеологии истории, о ее соответствии рациональным (научным) или квазирациональным (идеологическим) концепциям и программам.

Неустойчиво-мерцательное отношение между реальной и воображаемой историей представляется частным случаем такого важного свойства постмодернистской поэтики, как «онтологическая неопределенность». Литературовед Б. Макхейл обосновал эту концепцию в своей книге 1987 года «Postmodernist Fiction» («Проза постмодернизма») по контрасту с «эпистемологической неопределенностью» (Д. Фоккема) модернизма. Оговариваясь, что граница между этими типами «неопределенности» тонка и проницаема, он посвятил всю свою книгу именно примерам постмодернистской литературной «онтологии». Многие ее характеристики кажутся точно подходящими к НП, например «модальность возможного», которая предполагает неполное доверие и неполное недоверие к нарративу[387], или же новонайденная способность литературных персонажей мигрировать между реальными и вымышленными мирами[388], или безграничное расширение зоны интертекстов[389] и т. п. Совпадение стратегий, намеченных в НП, с их расцветом в пародийной утопии/дистопии Абрама Терца или в фантастике братьев Стругацких как раз и свидетельствует о том, что все эти феномены репрезентативны для постмодернистского дискурса. Можно утверждать, что Раков вольно или невольно осуществил трансформацию модернистской концепции истории в постмодернистское «мерцание» (термин Д. А. Пригова[390]) между историей и вымыслом, чем задал тон всему проекту НП.

От науки до религии и обратно

Д. Андреев и А. Парин интуитивно восприняли эстетическую логику, предложенную Раковым, но развивали ее по-своему, исходя из близких каждому из них дискурсивных и культурно-исторических предпосылок. Примечательно, что Андреев и Парин – во многом антиподы. Андреев – младший сын писателя Леонида Андреева, по своему воспитанию и культурному багажу прямой наследник культуры Серебряного века, в советское время зарабатывающий на жизнь как художник-оформитель и пишущий без всякой надежды на публикации. Его жизненный и творческий путь во многом предвосхищает позднесоветский культурный андеграунд.

Парин же, наоборот, представляет собой образец успешной советской карьеры блестящего ученого и руководителя науки: в 1925 году он окончил медицинский факультет Пермского университета, в 1940-м стал директором Свердловского медицинского института, а в 1941-м возглавил кафедру в Первом Московском медицинском институте; в 1942-м он уже заместитель наркома здравоохранения и в 1944-м – первый академик-секретарь Академии медицинских наук.

В ГУЛАГ они тоже попадают разными путями. Андреев – по доносу, который приведет к аресту его девятнадцати друзей и знакомых и к уничтожению практически всего созданного им до 1947 года. После освобождения Андреев не примиряется с властью, и, хотя он предпринимает слабые попытки опубликовать хоть что-то из написанного, силы его на исходе. А Парин, член партии, крупный ученый и администратор, житель Дома на набережной, стал объектом гнева самого Сталина («Я Парину не доверяю»); он оказался козлом отпущения после официальной поездки в США (в 1947 году), когда его вынудили сообщить об изобретении в СССР «вакцины от рака»[391]. После освобождения Парин быстро возвращает свое положение в науке, став не только академиком, но и основоположником космической медицины и биологии и принимая важное участие в советской космической программе[392].

Но, конечно, главный контраст между Андреевым и Париным состоит в том, что Андреев – глубокий, искренний и убежденный мистик и утопист, тогда как Парин, в силу своей научной профессии, мистике и утопизму в основном чужд. Что же объединило их в проекте НП? Наверное, чувство юмора. Но, видимо, не только оно. Само чувство юмора и у того, и у другого вытекало из способности сомневаться в основаниях собственного дискурса – религиозного в случае Андреева[393] и научного в случае Парина[394]. Это отчетливо видно по написанным ими для НП статьям.

Например, в НП включены четыре статьи о религиозных деятелях, из которых три написаны Андреевым – о Квак-Ма-Лунг (Эсфирь-Анне Броунинг), Мери-Бетси-Офелии Осборн и Авалокитешваре-Чхандогия Рамадасе. Все три откровенно комические, причем объектом комедии становятся именно религиозные убеждения. Первая из новелл, о крещеной «представительнице племени кири-кири», пародирует житийный сюжет просветленного «дикаря», который сам становится миссионером. История написана так, что за внешним сюжетом прочитывается совершенно иной сюжет: крещеная людоедка съедает покорившего ее сердце миссионера («бесследное исчезновение преп. Броунинга, от которого не уцелело даже косточки»), возвращается к своему племени, обольщает вождя, становится его женой и полностью отказывается от благодетельного христианства, несмотря на верность целлулоидному воротничку съеденного миссионера: «С внезапным гневом и отвращением сорвав с себя покровы цивилизации, за исключением воротничка, молодая женщина с вакхическим воплем присоединилась к разнузданным действиям своей паствы»[395].

Статья о Мери-Бетси-Офелии Осборн, основательнице Международного общества воскресения мертвых, явно метит в Н. Федорова и его последователей, хотя эта мишень замаскирована американскими деталями. Жизнеописание Осборн, несмотря на преувеличенно почтительный тон, не менее иронично, чем история Квак-Ма-Лунг: создательница «резуррекционистской церкви» убеждена в том, что жизнь Христа является образцом для подражания во всем, и в первую очередь – в воскресении из мертвых. Усилием воли и веры при стечении миллиона адептов она лишает себя жизни, однако обещанное воскресение не происходит ни через три дня, ни позднее: «Случившуюся задержку можно объяснить только одним – неполнотой веры». Завершается эта новелла откровенно издевательским финалом:

В короткий срок над смертным ложем О. О., внутри Обители Воскресения, была воздвигнута усыпальница, и тело покойной герметически выделено из пространства, обитаемого живыми. Вокруг усыпальницы продолжалось непрерывное богослужение, странное святилище продолжало сиять в блеске неугасимых свечей; орган не должен был умолкать ни днем, ни ночью, и паломники со всех концов Сев. Америки и даже из Старого Света продолжали стекаться к этой своеобразной Кааббе. Церковь резуррекционистов продолжает существовать, свидетельствуя, что развитие трезвого научного мироотношения в середине XX столетия нисколько не препятствует ни возникновению мистических верований и фантастических идей, ни их расцвету (во всяком случае, в Новом Свете)[396].

Провал религиозного проекта, оказывается, ни в коем случае не мешает развитию культа вокруг него.

Еще одна пародия на христианство – история Рамадаса, которая на первый взгляд представляет комическую версию индуизма и буддизма. Этот религиозный проповедник последовательно развивает идею преклонения перед всеми формами жизни, создавая санаторий для кобр, «“Всеиндийский союз доноров-паразитофилов” и “Ассоциацию общественной помощи насекомым”, ставящую своей задачей создание и поддержку особых приютов для престарелых блох и клопов»[397]. Однако в конечном счете, во искупление преступлений людей перед животными и особенно насекомыми, он приносит самого себя в жертву паразитам:

В 1935 г. Р. выступает перед экзальтированной аудиторией своих адептов с несколько странною лекцией на тему о том, что человечество, испокон веков истребляющее паразитов триллионами, может искупить свое злодеяние, только принеся себя в добровольную жертву потомкам собственных жертв. …Столь экстравагантный, мы бы даже сказали, болезненный уклон мысли оказался для престарелого философа роковым: в 1938 г. в Нагпуре, при обширном стечении публики, Р. дал себя заживо съесть потомкам тех, кого бесчеловечно уничтожали его предки[398].

Еще более иронична примыкающая к этим статьям новелла Андреева о красноярском чиновнике акцизного управления Генисаретском, случайно попавшем в воздушный шар, который унес его в Тибет, буддистскую страну лам, закрытую для европейцев. Однако на протяжении всего своего путешествия, которое включает и двухмесячное пребывание в Лхасе, Генисаретский не только не переживает ожидаемого духовного просветления, но даже не догадывается о том, где оказался. Он полагает, что шар опустился где-то между Кавказом и Нилом.

А педагог Ящеркин-старший, также сочиненный Андреевым, практически реализует слова Христа «…если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное» (Мф 18:3), строя свой педагогический метод «сознательного инфантилизма» на «перевоплощении педагога в ребенка»[399]. Однако эволюция этого метода завершается тем, что Ящеркин становится предводителем стаи обезьян и счастливо носится с ними по джунглям.

Обобщая «религиозные» статьи Д. Андреева, можно заметить, что их отличает скепсис по отношению к таким фундаментальным для всех религий категориям, как вера, духовное преображение и самопожертвование. Этот скепсис относится и к религиозным доктринам самого Андреева. Ведь во всех этих текстах, помимо пародийного отношения к различным вероучениям, можно усмотреть и переклички – чаще всего пародийные, иногда серьезные – с формирующимися одновременно идеями «Розы Мира». Так, экстатическая сексуальность Квак-Ма-Лунг и ее финальное превращение в племенную мать («Потерявшая счет своим детям мать племени лу») не могут не вызывать ассоциации с мифологией сексуальной энергии и женственности, столь важной для «Розы Мира». Ожидание воскресения после смерти, осуществленного силой воли и веры, выглядит как аллегория судеб России, обсуждению которых отведено столько места в этом произведении. Плавное превращение индуизма в комическую версию христианства пародийно материализует мысли Андреева о всеединстве религий, воплощаемом Розой Мира.

Скепсис по отношению к фундаментальным принципам религиозного дискурса, поверх религиозных различий, характерен и для других статей НП, отмеченных религиозными мотивами. См., например, новеллу о Роберте Томасе Джонсе, «основателе религиозной секты акцелерантов», написанную Париным[400]. Джонс убеждает своих последователей в том, что дух стремится избавиться от бремени телесности и что «истинно верующие люди не могут ограничиваться личным спасением. Их долг – помочь созревшим, но по своему смирению считающим себя еще недостойными вечной жизни, избавиться от их телесной оболочки». Но когда его адепт хочет застрелить самого Джонса, чтобы освободить его дух, проповедник спасается бегством и… попадает под грузовик. Парин тоже обобщает догматы различных религий в идеологии ускоренного освобождения духа от плоти, опровержением этого вероучения становится лицемерие самого пророка. В отличие от паринского Джонса «религиозные деятели» Андреева лишены какого бы то ни было лицемерия, они глубоко искренни в своих убеждениях и верованиях, однако тем вернее их искренность опрокидывает религиозные догматы.

Аналогичный эффект производят статьи В. Парина, написанные им о людях науки – античных философах Гальбидии и Поркутелле, греческом враче Менандре, биологе Россе, биохимике Лигейро (совместно с Раковым), этнографе Феншоу. Все эти новеллы тем или иным образом подрывают представления о благотворной связи между наукой и социумом. Знания о научной истории крайне ненадежны – так, от одного античного философа осталось несколько строчек из писем и тем не менее считается, что он оказал влияние на Сенеку и у того «несомненны прямые заимствования из Г.»[401]. А античный врач Менандр, оказывается, лечил все болезни «педициллином» – что, очевидно, нисколько не приблизило открытие пенициллина, произошедшее так недавно. Еще более скептичны по отношению к науке новеллы о Россе, Лигейро и Феншоу. Росс создает генетические гибриды между человеком и обезьяной, но и его, и его питомцев это открытие обрекает на изоляцию и смерть. Лигейро изобретает средство для депигментации кожи; поначалу он пытается внедрять его для решения расовых проблем, но терпит страшную неудачу, становится изгоем, а его пациенты, пережив несколько преображений, постепенно возвращаются к исходному состоянию. Наконец, Феншоу, пионер антропологического метода включенного наблюдения, настолько сливается со своими дорогими туземцами, что забывает о своем намерении их изучать. Даже извлеченный из племени, во время научного доклада он настолько увлекается воспроизведением ритуала, что, сорвав с себя одежду, «быстрым движением выломал доску из кафедры и с дошедшим до предела человеческих возможностей ревом выскочил, кружась, как смерч, и бешено вращая вокруг себя доской, в дверь, ведущую в буфетную…».

По этим примерам видно, что наука, в понимании Парина, вопреки просвещенческим воззрениям не в силах внести рациональность в жизнь общества. Попытки ученых улучшать его приводят к хаосу, либо обнаруживается, что научные проблемы и решения не нужны обществу и потому обречены на забвение. Потому сомнительным оказывается и представление о прогрессе. Раков распространяет это сомнение и на культурный прогресс и его телеологичность. В тексте об археологе Леко-де-Лягише упоминается

шарж Сальвадора де Мадариага – известный роман «Священный жираф». В нем рассказывается, как через несколько столетий ученые новой расы изучают материальные остатки нашей погибшей цивилизации. Они приходят, например, к заключению, что найденная в раскопках явно архаическая скульптура с надписью «Эпштейн»[402] была создана многими веками раньше, чем изящная фигурка, подписанная именем «Донателло»; полотно с нагромождением непонятных примитивных форм, подписанное «Пикассо», должно было на несколько столетий предшествовать созданию картины с подписью «Рембрандт», так же как грубые стихи, созданные Киплингом, только через века могли смениться изысканным творчеством некоего Шекспира, написавшего столь изящные сонеты[403].

Эти же скептические воззрения прослеживаются и в других текстах НП о науке. Единственным полезным для общества научным изобретением оказывается комический гибрид попугая и голубя – «голупугай (англ. Pigerot, нем. Taupagei, франц. – Colroquet)» – созданный генетиком Бердом: эта птица может переносить на дальние расстояния устные секретные сообщения! В остальных случаях торжествует либо бесполезность науки (как в случае с героическим ученым-стоматологом Иззагардинером, вживившим себе в нёбо дополнительные зубы и умершем от гангрены распухшего языка, – новелла Андреева), либо ее трансцендентность человеческим нуждам (как в случае с Жанэном, изобретателем сверхскоростных локомотивов, один из которых, вместе с конструктором внутри, взлетел над рельсами и вышел на орбиту Земли, – статья Ракова). Апофеозом обсуждаемого выше принципа неопределенности становится рассказ об археологе Леко-де-Лягише, который нашел образцы античной станковой живописи, почему-то повторявшей сюжеты и композиции русских передвижников – «Non expectaverunt» («He ждали»), «Сватовство центуриона», «Переход Ганнибала через Альпы». Раков завершает статью об археологе жестом неопределенности:

Нам остается только добавить, что самое тщательное исследование найденных Л.-д.-Л. памятников, как и мест их находки, не дает ни малейшего основания подозревать покойного ученого в мистификации. Его многолетняя научная деятельность – пример безупречного служения любимому делу.

Что же касается судьбы открытых им произведений – можно сказать, что их до сих пор окружает тайна.

Если это не подлинные вещи, то кто их создал? Кому понадобилось замуровывать их в развалинах древней виллы?

Кто мог знать, что в 1922 г. в данном месте начнутся раскопки?

Но, с другой стороны, разве можно допустить предположение, что, спустя много веков, столь таинственно и полно совпали бы образы, созданные художниками разных культур и стран?[404]

Взятые вместе скептические тексты НП о деятелях религии и науки могут быть прочитаны как самобытные и интуитивные предвосхищения того сомнения, которое станет центральной темой «Состояния постмодерна» (1979) Ж.‐Ф. Лиотара. Как известно, толчком для размышлений Лиотара послужило новое состояние научного знания, которое он определил как кризис легитимации: «…постмодернистская наука строит теорию собственной эволюции как прерывного, катастрофического, несгладимого, парадоксального развития. Она меняет смысл слова “знание” и говорит, каким образом это изменение может происходить. Она производит не известное, а неизвестное. И она внушает модель легитимации, не имеющую ничего общего с моделью наибольшей результативности, но представляющую собой модель различия, понимаемого как паралогия»[405]. Отсюда следует вывод о кризисе всей парадигмы Просвещения и о недоверии к ее метанарративам, порождающим состояние постмодерна.

Показательно, что рядом с научным знанием в НП стоят религиозные дискурсы. Сосуществование и гибридизация научного (просветительского) и религиозного (провиденциального) знания в высшей степени характерны для идеологии и культуры сталинского и – шире – советского общества. Даже «Роза Мира», задуманная Д. Андреевым как альтернативная теология, несет на себе сильный отпечаток советской (квази)религиозности. По точному истолкованию М. Эпштейна, «“Роза Мира” – это учение мистического коммунизма, обозревающее в коммунистической перспективе не просто социально-историческую судьбу человечества, но “панораму разноматериальных миров”, “миллионные содружества душ”»[406].

Подрыв метанарративов рационального и трансцендентного знания происходит в НП в режиме шутки, он не претендует на масштабные обобщения. Обобщения возникают помимо воли авторов на формальном уровне: истории, сочиняемые Андреевым в новеллах о религиозных деятелях, звучат как фабулы для романов Владимира Шарова, а биографии ученых, сочиненные Париным и Раковым, как будто бы заготовлены впрок для тех же братьев Стругацких или Василия Аксенова.

Шуточный синтез

Три основных автора НП – Л. Раков, Д. Андреев и А. Парин, – оказавшиеся рядом по (не)счастливому стечению обстоятельств, воплотили в себе три важнейших дискурса советской интеллигенции: эстетический (модернистский), мистический (религиозный) и научный. Как видим, шуточный синтез этих дискурсов стал почвой, на которой зародились важнейшие философские принципы того состояния умов, которое будет названо постмодернизмом. Это в первую очередь онтологическая неопределенность (размывание границы между фикцией и историей) и недоверие к метанарративам – как рационалистическим, так и религиозным. Но то, что синтез этот был шуточным и комедийным, разворачиваясь в форме интеллектуальной игры (рискованной, но в то же время отвлекающей от повседневной беды), сыграло особую роль. Поиски собственно комических решений привели к тому, что в НП сложился ряд риторических приемов, которые на уровне сюжета осуществляли то, что можно сравнить с деконструкцией, то есть со снятием бинарных оппозиций – важнейшим философским принципом постмодернизма.

Какие же приемы деконструкции формируются в НП?

Они хорошо видны по первым же новеллам книги. Статья Ракова о художнике-баталисте Ф. А. Агафонове строится на парадоксе: рассказывая об эволюции его художественного дара и о разнообразии исторических сюжетов его картин, автор иллюстрирует текст схематичными изображениями, между которыми не наблюдается никакой существенной разницы:

№ 1. «Засадный полк воеводы Боброка вступает в битву на Куликовом поле»

№ 2. «Атака кавалергардов при Аустерлице»

№ 3. «Атака французских кирасир при Гравелоте»

№ 4. «Атака Бранденбургских гусар при Лейпциге»[407]

Картины художника-баталиста Ф. А. Агафонова. Рис. Льва Ракова. Из книги: [Альшиц Д.], Андреев Д., Парин В., Раков Л. Новейший Плутарх: Иллюстрированный биографический словарь воображаемых знаменитых деятелей всех стран и времeн. М.: Московский рабочий, 1990

Аналогично построена и новелла об актере Монксе – чьи разнообразные роли различаются только костюмами.

Тот же прием доминирует и в биографии поэта-символиста Вараксина, который, несмотря на всю эволюцию, неизменно пишет о мехах на обнаженном теле. Этот прием можно назвать неразличимостью различного. В более сложной форме он проступает в статьях об адвокате Красовиче, который делает неразличимым преступления и подвиги, убийства и шалости, о французском писателе Пинаре, который пишет как памфлеты на короля, так и их опровержения, а также о полководце Тимее Галикарнасском, который попеременно воюет на стороне противоположных сил – то фиванцев, то спартанцев, то афинян, то малоазийских правителей. Все эти новеллы написаны Раковым[408].

У. Монкс в роли лесоруба Джонни («Золотоискатели»), 1926 г.

У. Монкс в роли лейтенанта Броуверса («Юность в дыму»), 1928 г.

У. Монкс в роли лорда Кэнтервилла («Королевская охота»), 1928 г.

Портреты актера У. Монкса в разных ролях. Рис. Льва Ракова. Из книги: Альшиц Д. и др. Новейший Плутарх

Другой прием – противоположного свойства, но со сходным эффектом – можно обозначить как расщепление единства. В одном и том же персонаже или феномене обнаруживаются решительно несовместимые свойства, что, естественно, заставляет усомниться в их несовместимости, а также разрушает представление о целостности и единстве. Так, жестокий инквизитор Альте-Торре щедр и добр по отношению к католикам, нуждающимся в помощи (Раков), а безжалостный и циничный насильник барон Леверштерн становится нежным любовником жертвы своего насилия (Раков и Парин). В новелле о датском историке военного костюма Хозенканте Раков создает иронический автопортрет: однообразные военные мундиры оказываются источником многообразнейших различий. Своеобразную дилогию, основанную на этом приеме, создает Андреев. Голландский писатель ван Ноорден, всю жизнь писавший уютные и оптимистичные произведения, на старости лет попадает в центр скандала, когда его, полупарализованного, похищает влюбившаяся в писателя пылкая молодая испанка. И наоборот, норвежский поэт и прозаик Эриксен всю жизнь сочинял демонические произведения, подрывающие общественную мораль, а умер самой недемонической смертью – во сне, от удара головой об угол прикроватной тумбочки.

Наиболее часто в НП встречается прием гибридизации противоположных или явно неблизких категорий. Этот прием обнажен в новеллах о голупугаях (Парин и Раков) и о биологе Россе, искусственно оплодотворившем самок шимпанзе человеческими сперматозоидами (Парин). Но обычно гибридизация имеет менее буквальный характер. Так, балерина Знобинская успешно скрещивает искусство балета с близостью к власти, мыслитель Ге Нан Джен, изобретенный Андреевым, – хореографию и военное искусство, педагог Пучков-Прошкин – русскую словесность и военное дело (Раков). Аналогичным образом архитектор Умерти (Андреев) создает в своем стиле «гимнастико» гибрид домашнего интерьера и полной опасностей полосы препятствий. Чертами гибридизации отмечен и написанный Раковым портрет Цхонга, мыслителя и политика, «первого и единственного пожизненного президента республики Карджакапта», – портрет, в котором угадывается шарж на Андреева (как и Андреев, Цхонг в любую погоду ходит босиком и настаивает на том, чтобы другие следовали его примеру). Показательна иллюстрация Ракова, изображающая центральную площадь столицы Карджакапта, застроенную Цхонгом храмами разных религий[409] (как указывает А. Андреева, в этом был прозрачный намек на синтез религий в «Розе Мира»[410]). Правда, как заметил М. Горелик, центральное здание на этом рисунке (изображающее президентский дворец) разительно напоминает сталинскую высотку[411], и это подтверждает предположение о том, что советское в НП принадлежит религиозному контексту.

Центральная площадь столицы Карджакапта. Рис. Льва Ракова. Из книги: Альшиц Д. и др. Новейший Плутарх

Опыт тюрьмы и выживания в ГУЛАГе отчетливо слышится в сквозном мотиве, звучащем в нескольких новеллах НП, – мотиве гибридизации высокой просвещенческой культуры с опытом примитивных культур, а то и животного существования – об этом упоминавшиеся выше новеллы Андреева о Квак-Ма-Лунг и педагоге Ящеркине, Парина – об антропологе Феншоу.

Частным случаем гибридизации являются также упомянутые выше «сводные герои» – прозаик Филиппов, написавший всю русскую классику (Андреев), англичанин Четтерс, похожий на всех британских романистов рубежа веков (Раков), или художник Пшедомский, чье творчество соединяет все стили европейской живописи, от реализма до авангарда (Раков). Возможно, наиболее интересен в этом отношении портрет Нисики-Коодзи Кикумаро, также написанный Раковым. Воспитанный как девочка, Нисики-Коодзи становится актером театра кабуки, сознательно и грациозно совмещающим в себе черты женщины и мужчины. Аналогичным образом он в равной мере талантлив как актер, художник, композитор – и как искусный военный и политический шпион. Интересно, что в этом (авто?)портрете почти отсутствует комедийный элемент.

Можно сказать, что подобные примеры деконструкции – особенно юмористического или гротескного свойства – встречаются у многих авторов. Да, безусловно. Однако в НП обращают на себя внимание систематичность и многократность использования аналогичных приемов, что, думается, указывает на их важность для общей логики книги. Вместе с тем, как видно по этим примерам, намечающаяся в НП деконструкция еще не претендует на философскую глубину, она остается свойством стиля в гораздо большей степени, чем принципом мировоззрения.

Однако то же самое в принципе можно сказать и о таком культурном дискурсе 1970–1980‐х годов, как стёб, блистательно описанном А. Юрчаком: в нем происходит снятие оппозиции между официальным и неофициальным дискурсами, но стёб не идет дальше стилистики текста или перформативного поведения[412]. Полагаю, сходство между «Новейшим Плутархом» и стёбом 1980‐х обманчиво, а вернее, неисторично. Стиль НП – одно из ранних оформлений того глубокого скепсиса по отношению к советской культуре и созданной ею картине мира, который впоследствии – и очень скоро – воплотится и в более резких формах (первые неподцензурные тексты Синявского и Даниэля появятся всего через несколько лет, в 1957–1959). Стёб, напротив, формируется как «постформа» – когда кажется, что критическое отношение ко всему советскому настолько самоочевидно, что не требует ни художественных, ни идеологических доказательств; горькая циническая ирония стёба лишь фиксирует это состояние.

Пример НП, однако, более важен как подтверждение известного тезиса формалистов о рождении нового художественного зрения из сдвига старых форм. Формалисты доказывали: «Новая форма является не для того, чтобы выразить новое содержание, а для того, чтобы заменить старую форму, уже потерявшую свою художественность»[413]. В полном соответствии с исторической концепцией формализма НП создает новую форму путем пародии, в которой, по Тынянову, «обязательна невязка обоих планов, смещение их»[414]. Историческая энциклопедия, пародируемая в НП, представляет собой форму, которая не сводится только к советскому дискурсивному репертуару, а скорее отсылает к традиции Просвещения, в свою очередь соединившей историю с телеологией, основанной на концепции разумности и политического прогресса. НП в первую очередь подрывает эту телеологию, превращая мировую историю в собрание анекдотов о чудаках, чья историческая деятельность сомнительна и с точки зрения ее разумности, и с точки зрения ее прогрессивности. Комизм созданных авторами НП «пародических личностей» (термин Тынянова) связан с вторжением «внесистемных» элементов – «в итоге этого включения системность разрушается (вернее, выясняется ее условность)»[415]. Разрушение системности просветительского (и как его производного – советского) историзма осуществляется в НП благодаря синтезу, а вернее будет сказать – гибридизации гетерогенных дискурсов интеллигентской культуры (эстетического, научного и религиозно-мистического), а также каталитической роли юмора и комедии как модальностей, подталкивающих авторов к подрыву устойчивых понятий и представлений и, в конечном счете, к деконструкции бинарных оппозиций. Но глубина этой шутливой энциклопедии состоит именно в том, что в ней пародийному сдвигу подвергается форма одного из самых влиятельных метанарративов модерности – исторического нарратива.

Нельзя не упомянуть еще об одном, возможно решающем, факторе, который объясняет, хотя бы отчасти, почему в «Новейшем Плутархе» оформился прототип культуры русского постмодернизма. Вряд ли случайно эта книга была написана в тюрьме жертвами террора. Именно сталинизм создал тот кризис легитимации, о котором через четверть века напишет Лиотар. Именно опыт террора обнажил для авторов этой книги тщетность упований на мощь, социальный авторитет и защитную силу науки, культуры и религии. Все эти «крепости» оказались ненадежной защитой от террора. И хотя Раков, Андреев и Парин, как и многие другие советские интеллигенты, продолжали искать в них источники сил для сопротивления тому ужасу, в который они были погружены, вместе с тем они не могли не задуматься о причинах поражений и, более того, об ответственности их «родных» дискурсов за торжество варварства и насилия.

Критическая мысль, которая одновременно могла бы и ободрять, и освобождать, требовала новых форм для своего воплощения – и в «Новейшем Плутархе» они были найдены. Именно эти формы и стали прототипическими для русского постмодернизма. Так что не будет преувеличением сказать, что подобно тому, как западный постмодернизм рождается из трагического по тональности осмысления уроков Холокоста, российский постмодернизм рождается из смеха в ГУЛАГе. Небольшая, но очень существенная разница.

Преимущества отчуждения

Галина Уствольская в истории музыки, вне ее и за ее пределами

Саймон Моррисон

В опубликованной в 2013 году статье русский композитор и политический активист Георгий Дорохов размышляет о карьере своей соотечественницы Галины Ивановны Уствольской (1919–2006), особое внимание уделяя тому, как та якобы «ушла в тень», подальше от музыкального официоза, и исчезла из поля зрения Союза композиторов. Дорохов адаптирует советские клише об угнетенных художниках под путинскую эпоху: «Думаю, что она и в наше время вела бы себя подобным образом. Училась бы в консерватории, писала сочинения, которые там положены (пусть даже и лучше, чем другие). Затем не вынесла бы давления и замкнулась в своем мире. Мире, придуманном лишь для себя самой. И это – независимо от всего окружающего». Произведения наподобие «Композиции № 2» (1973) – dies irae для восьми контрабасов, фортепиано и «куба» из ДСП – были бы заклеймены как «кощунство», полагает Дорохов, если бы Уствольская сочинила их в 2013 году: «Уствольскую – я уверен – неоднократно бы арестовывали и отвозили на психиатрическую экспертизу»[416].

Подобные ремарки, конечно, говорят больше о Дорохове, чем об Уствольской, поскольку в таком изложении безошибочно угадывается собственный опыт автора как политического агитатора, который много раз угождал в тюрьму, а в момент написания заметки был одной ногой в могиле (он умер в 28 лет). Более того, мысли свои Дорохов высказывает в реваншистский период новейшей российской истории, вскоре после ареста участниц коллектива «Pussy Riot», которые в 2012 году исполнили свой «панк-молебен» в московском храме Христа Спасителя. Невзирая на очевидные различия, их деструктивный шум, несомненно, еще звенит в ушах автора, когда он пишет о шуме – то есть экспериментальном звуке, – производимом Уствольской.

«Композицию № 2» едва ли признали бы кощунственной – хотя бы потому, что этот dies irae не имеет никакого отношения к православной литургии, скорее отсылает к католической традиции Римского обряда, до Второго Ватиканского собора. Таким образом, сочинение не представляло бы никакой угрозы для РПЦ, которая мирно сосуществует с другими официальными религиями, разнообразными сектами, знахарями, астрологами, ясновидящими, ведьмами и неофициальной поп-эзотерикой, пользующейся нешуточным спросом[417]. Возражения Дорохова – не богословского, но эстетического толка: Уствольская попирает благодать, когда отвергает традиционную эстетику богослужения в целом, а не конкретную эстетику dies irae sequentia[418]. Громкий, гулкий стук по «кубу» в «Композиции № 2» – это профанация всего того, что, по Дорохову, зафиксировано в музыкальном священном писании[419].

Последние времена, страшные суды, дни гнева – все это очень страшно воображать, и музыкальные воплощения эти темы нашли соответствующие: чего стоит одна «Большая заупокойная месса» Берлиоза или саундтрек к «Сиянию» Стэнли Кубрика, сочиненный Венди Карлос и Рейчел Элкинд. Джузеппе Верди сопровождает свои dies irae обильным уханьем турецких барабанов, и Уствольская вполне могла слышать его «Реквием» вживую, поскольку он часто исполняется на концертах в России. И все же ни одно апокалиптическое видение не сравнится с ее: Уствольская работает практически на телесном уровне, и ее искажение, не сказать обезображивание, традиционных оркестровых инструментов и методов внушает беспримесный, животный страх.

Дорохов признает, что музыка Уствольской нашла свою аудиторию в России, пускай и самого рафинированного склада. Там ее считают антиклассическим «классиком» своего поколения наряду с Альфредом Шнитке и Софьей Губайдулиной. Ее музыку исполняют в консерваториях и на фестивалях позднего модерна и постмодерна как в России, так и за рубежом[420]. Российские критики задаются вопросом, на сколько еще хватит западного преклонения перед Уствольской, этого, так сказать, «бума»[421]. Ее еще с 1980‐х причисляли к так называемым «белым воронам» – группе экспериментальных, низвергающих устои художников, чьи имена долгое время замалчивались, чтобы потом прогреметь в концертных залах Амстердама, Гейдельберга, Нью-Йорка и других центров классической музыки. Вкупе со всеми прочими элементами советской культуры Уствольская считается чем-то маняще-экзотическим, хотя и малопонятным, особенно учитывая ее нигилистскую «ауру», ассоциации с «апокалипсисом» и склонность к отшельничеству, о которой пишут наиболее часто[422]. Ее некролог в «Нью-Йорк таймс» вкратце подытожил западное понимание позднесоветской музыкальной истории как таковой: «Очертания проступают из кромешного мрака лишь тогда, когда глаза привыкли к отсутствию света»[423].

И западные, и восточные критики – что современные, что более ранние – говорят об Уствольской примерно то же самое. Общепринятое мнение гласит, что она пала жертвой советской культурной системы и вынуждена была стать затворницей. Однако в немногих своих интервью сама композитор использует абсолютно бескомпромиссный язык. Она упорно создавала свою собственную нишу, в которой вся власть принадлежала ей самой, а не культурным патриархам и подведомственным им институтам. Чтобы ее рассматривали как самостоятельного художника, она отказывалась признавать чьи-либо внешние влияния. Ее музыка была скорее духовной, чем религиозной, и роль ее наставников была сведена к минимуму. Еще одним негативным фактором было ее сопротивление не только конвенциям искусства, но и традиционному пониманию искусства в целом. Вместо того чтобы сочинять музыку для рабочих в согласии с официальной эстетикой, Уствольская превратила саму музыку в работу: слушать ее – тяжкий труд. Она не намерена очаровывать или развлекать слушателя, угождать ему; ее произведения тяжелы и беспросветны. Крамолой отдает сама идея, что музыку Уствольской можно было бы счесть остроумной и взбалмошной, что отрицательное начало могло подчиняться в ней чему-то положительному, что человек, писавший эти ноты, мог время от времени смеяться.

Уствольская предпочитала крайности – pppp (или даже тише) или ffff (или даже громче) – компромиссу, целенаправленно позиционируя себя за пределами каких-либо устоявшихся тенденций. Один эрудированный русский критик полагает, что ее творчество не конформистское («ортодоксальное») и не нонконформистское («еретическое»), но находится «за рамками дискурса»[424]. Другой, не менее образованный, ученый видит в ее музыке резкость, но вместе с тем и повышенную плотность, поскольку ритм в ней принесен в жертву остинато, а динамические контрасты максимально усугублены. Вместо традиционного, линейного развития она систематически расширяет и сжимает мелодии, а также те кластеры, в которых они сосредоточены. Уствольская использует ячеистые, похожие на детский конструктор формы, меняя порядок и конфигурации содержащихся в них элементов. Отсылки к древним оккультным верованиям – герметический аспект ее партитур – привносят «универсальное содержание». Бог Уствольской – Ветхозаветный, карающий и суровый, Бог серы и пламени. Но ее композициям присуще также личное, интимное измерение, которое «трансформирует в музыку микрокосм ее субъективного опыта», в том числе физическую боль в руках, от которой она страдала в старости. Этот контраст между макро– и микрокосмом сбивает с толку. Уствольская может завораживать, но она же может и «шокировать»[425].

Шок этот – прямое следствие ее гендерной принадлежности, которая также обуславливает – в какой-то, иногда очень даже значительной, мере – восприятие ее музыки. «Собственно, исполнение в рамках ЖЕНСКОГО музыкального мероприятия для предложенной музыки означает унижение»[426], – пишет сама Уствольская на эту тему. Даже в самой доброжелательной среде, относящейся к канонам с нескрываемым скепсисом, ее фигуру нередко низводят до статуса двойной жертвы гендерного и политического угнетения. И это довольно печальный рефлекс. Вспоминая интервью, взятое у Уствольской в 1995 году в Амстердаме, журналистка Теа Дерск размышляет: «Я слышу слезы в ее голосе и внезапно осознаю, что она совершенно простая женщина, которая боится всего мира и особенно журналистов»[427]. Результатом этого страха, стало быть, и является устрашающая музыка. В музыкальном гиде, опубликованном в газете «Гардиан», Том Сервис называет ее сочинения «ужасающими и трансцендентными», «кошмарными и будоражащими» и превозносит свирепость автора[428].

Предположительная эмпатия – например, у Дорохова, который величает ее, как и самого себя, «аутсайдером» – только подогревает эти предубеждения, но никак не борется с ними[429]. В психологическом контексте «эмпатия» – это прямой перевод термина Einfühlung, который означает попытку вобрать в себя посредством воображения внутренний опыт другого человека[430]. Термин используется также в философском контексте: Дэвид Юм, к примеру, пишет о непосредственном переживании чужой эмоции, уподобляя этот процесс сочувственным вибрациям струнного инструмента[431]. Уствольская соединяет в своем творчестве рациональное и эмоциональное, прослеживая связи между музыкальными и телесными формами, между композитором, исполнителем и слушателем. Воображение при этом нивелируется. Возможно ли рассматривать ее карьеру с иной точки зрения, менее зависимой от эмпатии? Как нам взглянуть на ее мастерство шире, избегая гендерных, культурных и политических ловушек, которые извращают наши представления о ее творческом и жизненном пути? Что, если мы поставим под вопрос свои собственные убеждения и примем на веру эстетику Уствольской в чистом виде, вместо того чтобы приводить ее искусство в соответствие нашим ожиданиям?

В разделе C

Рассмотрим для начала Концерт для фортепиано, струнного оркестра и литавр (1946), дожидавшийся официальной премьеры долгих восемнадцать лет. Одну из первых попыток исполнить данное произведение (дата неизвестна) сравнивали с подрывной акцией, в результате чего Уствольскую едва не уволили из Ленинградской консерватории. Беседуя в 1998 году с Ольгой Гладковой, которая посвятила композитору агиографическую книгу «Музыка как наваждение»[432], Уствольская отдает должное своим студентам, которые устроили пикет и тем самым спасли свою преподавательницу, дерзнувшую исполнить «запрещенную» вещь[433]. История эта может быть правдивой, или ложной, или правдивой лишь отчасти: в отсутствие документальных сведений воспоминания одного человека соревнуются с воспоминаниями другого. Андрей Бахмин взял интервью у нескольких музыкантов, знавших Уствольскую лично и помнивших данное происшествие. Один утверждает, что инцидент произошел в 1960–1961 годах; другой – что в 1963-м[434]. Ни тот ни другой не упоминают опальный фортепианный концерт. Третий источник описывает подпольное выступление, состоявшееся примерно в 1961 году с участием пианиста и преподавателя консерватории Павла Серебрякова, однако о скандале умалчивает. Среди предложенных вариантов звучит также 1959 год.

Что касается самой партитуры, то ученые, мемуаристы и критики единодушно признают личное и профессиональное влияние Дмитрия Шостаковича[435]. Аналогия эта поистине угнетает банальностью своих упрощений. Бельгийский музыковед Франс С. Лемар, например, подчеркивает связь с Шостаковичем («Тень Шостаковича довлеет над ранними партитурами Уствольской»), а бывший студент Уствольской Симон Бокман, напротив, считает композиторов «полными противоположностями друг друга»[436]. Аналогичным образом в рецензии на сайте classical.net утверждается, что «фортепианная музыка Уствольской напоминает первый фортепианный концерт Шостаковича». Слышать в ее музыке лишь имитацию учителя – значит, по сути, лишать ее какой-либо авторской самодостаточности. По словам Стива Шварца, «это одержимая музыка (на последних страницах, к примеру, в чередовании удлиненной сильной и укороченной слабой долей), которая не пропускает ни света, ни воздуха. Будто бы сидишь в темном чулане несколько часов кряду. Шостакович дает нам полную картину человеческой жизни: если Шестая симфония – это невроз и трагедия, то Девятая – это чистый восторг. Уствольская же – сильный композитор, который держит свое искусство (и, судя по всему, жизнь) в узких, едва ли не удушающих рамках, напоминающих картины Райдера»[437].

Уствольская изображена тут как пугливая, нездоровая, замкнутая сочинительница, тогда как Шостакович живет полноценной жизнью и наслаждается всем спектром эмоций. Ее опыт в таком сравнении – неполный, ограниченный; ее творческое воображение «сильно», но патологично. Затем она уподобляется американскому художнику-мужчине Альберту Пинкхему Райдеру (умер в 1917 году), предтече модернизма, который славился своими эксцентричными повадками, неряшливостью и тягой к отшельничеству. На самом же деле подобные изыскания лишь пережевывают наново замшелые стереотипы XIX века, согласно которым все женщины-писательницы – это просто-напросто «безумные на чердаке»[438].

Музыкальный критик Норман Лебрехт слышит в ее музыке нечто демоническое. «Уствольская, – по его мнению, – посвятила себя своего рода религиозной медитации, прерываемой, как ни странно, внезапными вспышками гнева». Разумеется, и в аду нет ярости сильнее, чем у строптивой, несговорчивой женщины, которую презрели. Лебрехт отмечает, что «в премьерном исполнении фортепианного концерта Уствольской 1946 года слышно поразительное упрямство. Композитор говорит лишь то, что хочет сказать, и ей безразлично, что подумают пианист и оркестр. В течение этих 18 агрессивных минут, перемежающихся моментами изумительного покоя, слушатель не смеет даже моргнуть»[439]. И тем не менее композиторов-мужчин (во всяком случае, начиная с Бетховена) регулярно хвалят за несгибаемое «упрямство» их творческих убеждений.

Сходство с Концертом № 1 для фортепиано с оркестром (1933) Шостаковича особенно явственно ощущается в первой части, где закольцованная тема, примерно на отметке в ¾, внезапно меняет роли – и оркестр начинает солировать, пока фортепиано лишь оттеняет его. В обоих концертах представлены октавные пассажи и секвенции, партитуры камерного ансамбля и до-минорная тональность. Но различий тоже хватает: если у Уствольской с фортепиано диссонируют литавры, то у Шостаковича фортепиано идет в паре с беззаботной трубой. И если Уствольская избегает очевидных отсылок к другим произведениям, то концерт Шостаковича – это настоящая вакханалия пародий на Бетховена, Гайдна и себя самого. Разнятся композиторы и в экономии выразительных средств. В партитуре Уствольской напряжение возникает преимущественно в силу настойчивого ритмического мотива, в котором удлиненная 32-я нота «заскакивает» на 8-ю и вновь скатывается назад. Бережливостью отличаются и ее звукоряды, в которых предпочтение отдается пониженным седьмой и второй ступеням, а также симметричным тетрахордам 4–3 (0134) и 4–26 (0358). Ее музыку нельзя назвать ни тонкой, ни гибкой – она выдержана в явственно, безошибочно неоклассическом духе. Среди применимых к ней прилагательных на ум приходят «угловатая», «аскетичная», «пронзительная», а концентрацию мотивного материала хочется назвать «магнетической»[440].

Лирическая каденция приходится на самый центр структуры, предоставляя передышку от обескураживающего ритмического мотива, который встречает достойного соперника в лице мелодии и аккомпанемента, упрямо отказывающихся согласовываться друг с другом. 85-секундная кода выравнивает пропорции концерта и в этом смысле является зеркальным отражением кульминационных завершений в романтических и неоромантических фортепианных концертах. Тут нет и следа рахманиновской волнительной спешки. Коду Уствольской не раз сравнивали с концовкой Ленинградской симфонии Шостаковича[441], но на самом деле она абсолютно чужда триумфальному патриотизму последнего. Повторяющаяся пунктирная фигура подготавливает почву для финала, а затем реализует его в до мажоре. Следовательно, основная задача коды – это, судя по всему, восстановить нормальный ход вещей и нейтрализовать как старательно возведенные тематические конструкции в начале композиции, так и все предшествующие процессы, слагающиеся в нечто вроде фуги.

И все же переход от рассинхронизации к синхронизации усложнен двумя предположительными «ошибками» в опубликованной партитуре. Как поясняет раздел «Точность» на официальном сайте композитора, в такте 220 дважды тонический аккорд в оркестре подкладывается под доминантный аккорд фортепиано, как бы оттягивая снятие напряжения[442]. Уствольская сама выявила эти неточности, наличествующие в советских и немецких изданиях, но они по-прежнему проскальзывают в концертных исполнениях, которые, к слову, существенно различаются по длительности: оригинальная версия Серебрякова на четыре минуты короче, чем версия Алексея Любимова – исполнителя, которому концерт в итоге был посвящен. Яростные удары Серебрякова, расстраивающие фортепиано[443], якобы не понравились автору.

Склонность Уствольской к повторам принято не только описывать в терминах гендерной патологии (она «одержима», в отличие от Шостаковича), но также – пускай и анахронистически – подверстывать к минималистической традиции. В одной рецензии на записи ее произведений, в остальном вполне положительной, композитора называют «верховной жрицей садоминимализма». Подобное заглавие, то ли в шутку, то ли всерьез, предполагает, что минимализм способен преследовать лишь одну эмоциональную цель – удовольствие[444]. Садоминимализм же, якобы практикуемый Уствольской, превращает удовольствие от повторов в муку. Среди других примеров стоит назвать краткую, подходящую для учебника характеристику ранних вещей Уствольской, данную Левоном Акопяном. Отметив ее «не особо дружелюбный стиль», автор утверждает, что «нет ничего менее совместимого с эстетическими догмами сталинской эпохи, чем эта неизбывно диссонирующая музыка, избавленная от какой-либо привязки к повседневной жизни, околдовывающая своими ритмическими остинато и тональными кластерами, изобилующая долгими, напряженными, многозначительными паузами, шокирующая резкими переходами от fortissimo к pianissimo и наоборот». «Околдовывающие» попытки «верховной жрицы» воспротивиться внешнему гнету сами становятся гнетущими: «Умышленную скудность материала компенсирует уникальная, не сказать авторитарная подача»[445].

Протяженное разрешение напряжения в коде концерта в принципе весьма «дружелюбно»: V переходит в I легко и непринужденно – даже, позволим себе добавить еще одно звено в эту цепь метафор, умиротворяюще. Уствольская сохраняет все схемы и тропы концерта, утрируя и меняя местами отдельные части, но не теряя диалогизма. Кода принимает разрешение как разрешение, но также очищает форму, совершенствует ее.

Обойдя вниманием тему удовольствия как таковую, Арнольд Уиттолл пишет, что Уствольская «доводит беспощадную монотонность до крайности». Если «самым радикальным достижением» Джона Кейджа, по заверению автора, была «эстетизация не-музыки», то «Уствольская, которая на семь лет его младше, добивается еще более внушительного результата: она деэстетизирует музыку в целом»[446]. Вот еще одна фикция: «музыка в целом», конструкт без контекста. Но контекст, если верить трудам Ричарда Тарускина[447], имеет значение, и музыка вполне может обладать идентичностью – как минимум исторической. Дабы восстановить исторический контекст, можно, пожалуй, заявить, что Уствольская деэстетизирует советскую музыку – этот завораживающе-жуткий мир цензуры и соцреализма, в котором Шостакович противостоит Прокофьеву, а Хачатурян находится где-то посредине, мир льгот и наград, антиформалистских кампаний, бюрократических протоколов, идеологических проверок и обсуждений в комитетах, мир поддельного фольклора, а также опер и балетов о том, как безукоризненные патриоты побеждают коварных контрреволюционеров.

Музыка для всей семьи

В Ленинграде советской музыкальной жизнью заведовали функционеры от Союза композиторов – Василий Соловьев-Седой (с 1948 по 1964) и Андрей Петров (с 1964 по 1991). По воспоминаниям одного из студентов Уствольской, оба относились к ней уважительно и покровительствовали ей. Над Соловьевым-Седым и Петровым стоял москвич Тихон Хренников, назначенный генсеком Союза в 1948 году. Он занимался политикой в высших эшелонах, на уровне ЦК и Верховного Совета, и получил немало наград за службу советской власти. В конечном итоге Хренников стал, по выражению журналистки, бравшей у него интервью в 2000 году, «телохранителем» советского репертуара[448].

Музыка, оберегаемая Хренниковым на посту главы Союза композиторов, звучит будто бы умышленно шаблонно. Мария Фролова-Уокер поставила диагноз этому творческому методу в двух остроумно озаглавленных статьях: «Фальшивый, банальный, пошлый» и «Сталин и искусство скуки»[449]. Уствольская на первый взгляд – прямая противоположность Хренникову: женщина, затворница, политически бесправная, жительница Ленинграда, а не Москвы, редко выступала, нечасто публиковалась, всячески шла поперек «фальши, банальности, пошлости». Хренников мало говорил о ней в официальных заявлениях, что само по себе красноречиво. В принятой в феврале 1948 года резолюции, развенчивающей формализм в музыке (то есть тенденции к абстрактному модернизму), Уствольская не упоминается, но, как пишет Ольга Пантелеева, в первых рецензиях критика ее формалистских склонностей уравновешена признанием попыток преодолеть данные склонности с помощью фольклорных мотивов[450]. Однако отмыть клеймо формализма было не так просто, и некогда позитивные ежегодные характеристики, которые Уствольская получала от Ленинградской консерватории, скоро мутировали в, по выражению Пантелеевой, «инвективы»[451].

В 1949 году Хренников придумал, как спасти Уствольскую. С Концертом для фортепиано было, конечно, много проблем, особенно в не подлежащей реабилитации коде, но в целом она оставалась, по его мнению, «подающим надежды композитором»[452] (обратите внимание, что Уствольской на тот момент было 30 лет – едва ли инженю по нынешним стандартам, но все еще отроковица в пенсионерском контексте советских 1940‐х). Хренников даже хвалил ее «Сон Степана Разина» (1948), 12-минутную композицию для баса и симфонического оркестра, основанную на песне уральских казаков «Ой, то не вечор», как образчик своего жанра и позитивное противоядие безнадежной и беспомощной музыки ее ровесника Александра Локшина (1920–1987)[453]. (Речи Хренникова и опубликованные затем конспекты – настоящие пособия по контрастным прилагательным. Риторический маятник качается тут от «теплого» и «настоящего» к «холодному» и «фальшивому», пока карьеры композиторов висят в воздухе.) «Сон Степана Разина» впервые был исполнен осенью 1949 года в Большом зале Ленинградской филармонии и удостоился номинации на Сталинскую премию в области музыки[454]. Среди других сочинений «подающего надежды композитора» можно назвать симфоническую поэму о шахтере «Человек с горы Высокой» (1952), симфонические композиции «Подвиг героя» и «Огни в степи», сюиты «Пионерская» и «Детская» (последнюю «Мелодия» выпустила в исполнении Евгения Мравинского).

«Советская музыка» – печатный орган Союза композиторов – намекнула в 1952 году, что Уствольской следовало бы подкорректировать свои убеждения; эта статья за авторством Арнольда Сохора сопровождалась размытой, женственной студийной фотографией Уствольской. Без ретуши она вызывала дискомфорт; она могла быть прямолинейной со своими студентами (отрицательное качество для женщины, положительное для мужчины) и выражала, защищая свое творчество, полное безразличие к идеалам партийности. Вот что говорит на эту тему Сохор:

В студенческие годы [Уствольская] находилась под влиянием формалистического направления. Сама жизнь остро поставила перед нею задачи преодоления формалистических влияний. В первых вариантах [симфонической поэмы «Человек с горы Высокой»] был отражен больше труд без человека, чем человек в труде. Дружеская критика помогла молодому композитору улучшить сочинение. Правда, в нем и сейчас далеко не все удачно. В поэме слишком много речитативов, вытесняющих певучую мелодию, статично использованы возможности оркестра. Трафаретен, маловыразителен поэтический текст. Композитору удались некоторые яркие черты в обрисовке нового героя – передового советского рабочего. В мелодике важную роль играют современные массово-песенные интонации[455].

Она не пыталась преодолеть препятствия – скорее просто зарабатывала на жизнь, иногда удобоваримыми сочинениями, как в случае с детской музыкой (в том числе музыкой для детских фильмов), иногда – более экспериментальными, но все равно в официально одобренном (хотя бы отчасти) стиле, как в случае с Первой симфонией.

В посвящении Уствольской, опубликованном в 1988 году в «Советской музыке», ее студент Борис Тищенко вспоминает, как она, смущаясь, отказывалась говорить о своей музыке, за исключением произведений для детей. «На вопросы, что она пишет, Галина Ивановна отвечала всегда неохотно и уклончиво. Смысл ее слов был таким: это не будет понято, это никому не нужно, все это не так, как принято. А писала она в те годы то, что прозвучало как самое актуальное лет двадцать – двадцать пять спустя». В 1950‐х под запретом оказались обсуждения любых ее произведений, кроме «двух изящных сюит – “Детской” и “Пионерской”. Их она демонстрировала в фонотеке на встрече со студентами училища. Помню, мы, ее ученики, с нетерпением ожидали, когда по телевидению пойдет фильм с ее музыкой “Девочка и крокодил”. Музыка оказалась очень веселой и дерзкой»[456]. Музыка к семейной комедии «Девочка и крокодил» (1956) сложена из «кирпичиков», но это весьма интересные «кирпичики»: одни тональные, другие хроматические, с мелодиями скорее прилипчивыми, чем банальными; «кирпичики» незаурядного мастерства. Например, тема крокодила постоянно вращается, переворачивается и претерпевает интервальные преобразования.

На карусели

Уствольская с большим опозданием разрешила «Советскому композитору» (за рубежом ее представляет «Musikverlag Hans Sikorski») издать в своем каталоге «Подвиг героя» (1958), «Огни в степи» (1959) и Первую симфонию, сочиненную между 1955–1956 годами, если не позже. Текст симфонии, составленный из восьми стихотворений, которые два мальчика поют во второй части в микрофон, принадлежит Джанни Родари, итальянскому детскому писателю и журналисту газеты Итальянской коммунистической партии «Унита». В 1952 году он впервые посетил СССР, где его детские стишки, басни и сказки, нередко критикующие классовое неравенство, переводились на русский (в том числе Самуилом Маршаком). Стихотворения, включенные во вторую часть симфонии, посвящены жертвам жесткого обращения, расизма, всяческих травматических событий и капитализма как такового. Среди героев – ребенок, запертый в подвале, голодающая семья, вокзальный бродяга и нищий старьевщик.

Второе стихотворение, «Карусель», подвергает критике сегрегацию в США, введенную законами Джима Кроу. На протяжении холодной войны американский расизм регулярно порицался в ведущих коммунистических газетах, таких как «Унита», «Правда» и «Известия». В 1954 году процесс «Браун против Совета по образованию Топики» завершился эпохальным решением Верховного суда США, отменившим сегрегационную доктрину «разделены, но равны». Год спустя Уствольская положила на музыку следующие слова:

У белых на ярмарке нынче веселье —

Люди катаются на карусели,

Круглой, блестящей, на солнце похожей.

Дети на каждом луче золотом,

Не уставая, летают кругом.

Ты на луче покружился бы тоже,

Да не пускают тебя: чернокожий.

Ты говоришь: – Я родился в стране,

В этой стране, называемой Штатами.

Рос я под солнцем с другими ребятами.

Место в Америке дайте и мне!

Пятое стихотворение повествует о неизлечимой болезни: «Это не вечер, а вечная тьма», – пронзительно декламируют мальчики поверх журчащих струнных. Стихи Родари тоже призывают задуматься о сегрегации, о «вечной тьме» расизма.

Уствольская считала, что «текст нужен сильнее»[457]. Она насыщает 2,5-минутную первую часть и 5,5-минутную третью вздохами и стонами; вторая, более продолжительная часть, в которой звучат стихи, – это скопление диссонантных ночных кошмаров. Лемар отмечает очевидные звуковые переклички в оркестровках и контрапунктах между Первой симфонией и Симфонией Псалмов Игоря Стравинского, с которой Уствольская могла ознакомиться в четырехручном переложении Шостаковича. Место действия стихотворения про карусель, однако, отсылает к «Свадебке». В остальных местах Уствольская опирается на Симфонии для духовых инструментов Стравинского[458].

Одно дело – находить точки пересечения, совсем другое – описывать музыку, так сказать, «в месте нахождения». Советские критики пытались, но, так как музыка, по сути, не исполнялась, все их выводы оставались предположительными. «Надо слышать, как поются эти песни детьми, чтобы полностью оценить выразительность и правдивость их угловатых и трогательных (но не сентиментальных!) интонаций», – пишет Арнольд Сохор о Первой симфонии, попутно обращая внимание на редкость исполнения сочинений Уствольской для оркестра и камерного ансамбля. Сохор жаждет услышать в музыке проблеск надежды: «Молодые ростки еще слабы и бледны, но они тянутся к солнцу – быть может, пока что робко, но неудержимо». Мрак, однако, отказывается рассеиваться[459]. Первый сегмент второй части, «Чиччо» – о мальчике, живущем в подвале, – дает довольно точное представление о произведении в целом. Прозрачная инструментовка Уствольской переполнена флейтами, высокими скрипками и ксилофоном. В доминирующие звукоряды входят две пары полутонов: пониженная вторая ступень – первая ступень и пятая ступень – пониженная пятая, а общий строй скорее склоняется к низкому или дубль-бемольному. Форма – строфическая с модификациями: A[aaba’] A[aaba’] C[cc] A’ [aa]. В предпоследнем разделе а текст отсутствует; в остальных присутствуют слова. Пение – распевное, с цезурами между отдельными фразами. Уствольской свойственно чередовать повторяющиеся, диссонантные созвучия с ускоренными, взвинченными секциями: траур как бы разыгрывает травму, которая послужила ему причиной. В «Чиччо» композитор использует колеблющиеся мотивы с полу– и целыми тонами в вокальных линиях, пока в аккомпанементе царят автономные остинато. Никакого развития не происходит, и одну секцию с другой ничего не связывает. Секции а продолжают свое гипнотическое движение в четвертях; во фразах c использованы половинные с точкой.

В этой секции слышно пение только одного мальчика, на чей голос гобой местами отзывается эхом. В разделе С, который открывает резкий нисходящий тритон ре-бемоль – ля в аккомпанементе, Уствольская использует «словесные картины» – не для того, чтобы просто проиллюстрировать текст, а, наоборот, «отразить» его, давая обращение мотива. К примеру, пока голос поет «Есть на земле и сады, и поляны», ксилофон взмывает прямо к небесам по полутональному-тональному семиступенному звукоряду на основе ми. Дальнейшее упоминание в тексте «тысячи брызг», которые «рассыпают фонтаны», сопровождается тубой. Уствольская, по-видимому, напоминает нам, что мальчик заперт в подвале. Никаких садов там нет и в помине, а единственные «брызги» наблюдаются только в потеках на стенах. Последние строки стихотворения Родари опущены, но композитор все равно иллюстрирует их, когда мальчик скользит словно бы по увлажненной, отшлифованной поверхности самой музыки. Опущенные строки звучат так: «Мокрую стенку потрогает мальчик / И пососет свой измазанный пальчик».

Лемар, окрестивший Уствольскую «жрицей отрицания», описывает Первую симфонию как «хвалебную песнь наоборот» и «личную игровую площадку, на которой резвятся человеческие невзгоды и, что еще хуже, невинные ребятишки, воскрешая в памяти негодование “Братьев Карамазовых” по поводу жестокого обращения с детьми»[460]. Однако роман и симфония попросту несопоставимы. Достоевский взывает к нравственности и элементарной человеческой порядочности, тогда как произведение Уствольской – это упражнение в ужасе как таковом, животном, чистом. Музыка здесь должна стать тем, что слова лишь называют.

Как ни странно, Уствольская уверяла, что тексты выбирала не она сама, и открещивалась от ссылок на расовую, капиталистическую и какую-либо иную несправедливость, столь очевидно присутствующих в ее симфонии[461]. Музыка – по крайней мере ее музыка – якобы не подходила для трансляции подобных посланий. «Смысл текста» для нее оставался именно этим: смыслом текста, а не смыслом и текста, и музыки одновременно. Эти слова она начертала на рукописи партитуры уже, насколько можно судить по неверному почерку, в старости. Пускай грязные подвальные стены превращались у нее в звук, а музыка воспроизводила головокружительное вращение карусели, автор наотрез отказывалась признавать, что ее музыка была о чем-либо в принципе. Еще одно отрицание, даже с бо́льшим энтузиазмом: мальчики-де были выбраны потому, что ей интересно было включить в произведение их «тембр», «звук существа живого» среди музыкальных инструментов. На этой же странице присутствует еще одна пометка, обведенная кружком: «Запад, Америка здесь не [sic] при чем». Возможно, таким образом она пыталась отвести душу, выполняя навязанный сверху заказ. А может, имела в виду лишь то, что ужас – он повсеместен.

Разумеется, для неназванных людей, порекомендовавших ей стихи Родари, Америка была очень даже «при чем». Ленинградское подразделение Союза композиторов поддержало ее выбор текстов из пропагандистских соображений, однако не позволило произведению продвинуться дальше набросков в затянутом, как обычно, процессе цехового одобрения. Симфония не исполнялась свыше десяти лет, а Уствольскую тем временем корили за другие произведения. В 1962 году в своей речи на Третьем съезде Союза композиторов Хренников поносит «черты надуманности» и «ложного оригинальничания» в ее Сонате для скрипки, написанной за десять лет до того, но впервые исполненной накануне[462]. В одном из интервью он же заявил, что «воспринимал [Уствольскую] всегда как талантливого, оригинального, но несколько умозрительно‐холодного композитора» – то есть пристыдил ее уже в несколько ином ключе[463].

Судя по отчету, опубликованному в журнале Союза композиторов, Уствольская рассматривала предложение покаяться за свой формализм, но в итоге отвергла его. В мартовском выпуске «Советской музыки» за 1966 год она жизнерадостно готовит вторую симфонию, посвященную 50-летней годовщине Великой Октябрьской революции[464]. Насколько нам известно, ничего подобного она так и не написала, и проект, скорее всего, был заброшен, уничтожен или замещен чем-то иным. Там же упоминается ее заинтересованность в создании музыкального посвящения советскому разгрому нацистов, однако этот национальный триумф она все же предпочла не эксплуатировать. В свои неполные 50 лет она решительно отстранилась от официоза во главе с Хренниковым.

С этого момента Уствольская отказывается от каких-либо поблажек и перестает слушать даже своих сторонников, включая наставника Шостаковича, которого отныне она считает композитором от истеблишмента. Говорит в пренебрежительном тоне о его проленинских симфониях и неоромантическом, соцреалистическом звучании. Некогда почтительное отношение сменяется раздражением: «Почему о Щедрине не говорят, что он – ученик Шапорина? О Слонимском, что он – ученик Евлахова? Почему обо мне только и слышно: ученица Шостаковича, аспирантка Шостаковича?!»[465] Тут она могла бы упомянуть, что у нее был еще один учитель, Максимилиан Штейнберг, но Шостакович – явно ее больное место. В некоторых комментариях досада превращается в смесь презрения и разочарования: «Музыка Шостаковича всегда оставляла меня угнетенной, – заявляет она. – Со временем она тускнеет»[466]. Чувства эти только обострились, когда наставник в поисках вдохновения обратился к произведениям своей ученицы[467].

Уствольская, очевидно, не хотела, чтобы ее понимали – то есть классифицировали, контролировали, использовали для своих целей. Вместо этого она углублялась в противоречия, ища выход не просто наружу, но поистине за пределы. К примеру, если националистические прочтения отмечают в ее работах отголоски православных песнопений и фольклорный сюрреализм, сама она постоянно подчеркивала, что ее музыка духовна, но никак не религиозна: «Я включила в свой Каталог мое истинное, духовное, не религиозное творчество»[468]. Внимание, которое критики уделяют религиозным мотивам Уствольской, не выдерживает опытной проверки. Она делает упор на физической материальности музыки, на дереве, металле (проволоке) и мышцах, которые требуются, чтобы произвести неэлектронный звук. Ее музыка подчиняется силе притяжения – прямой противоположности вознесения к небесам. Небес никаких и нет: мир жесток, и музыка тоже должна звучать жестоко, дабы привлечь внимание к жестокости, что и осуществляет ее Первая симфония. Утверждение, что ее музыка духовна, но не религиозна, имеет также политическую подоплеку: религиозную музыку можно интерпретировать, тогда как духовная ускользает от определений и выходит за традиционные интерпретационные рамки, установленные в мире[469].

Террор и свобода переплетаются в Уствольской, равно как и преходящее (материальное) с бесконечным (духовным). Религиовед Джеймс П. Карс помогает разместить творчество Уствольской в этом контексте, попутно ссылаясь на соцреализм и бюрократические процедуры[470]. Преходящее, заключенное в рамки – это результат следования правилам. Подобное состояние неприемлемо для такого художника, как Уствольская, но идеально подходит для тех, кого интересует контроль и, как следствие установления контроля, власть. А вот находиться в бесконечности – значит менять правила, не признавать ограничений, обходить и стирать их. И чтобы быть таким художником, таким человеком, нужна недюжинная сила – сила прославлять увечность и уродство.

Стереть ластиком

Уствольскую изображают, не без женоненавистнических и трагически-романтических оттенков, как жертву отвергнувшего ее мира, хотя на самом деле мир отвергла она сама. Она подчеркивала, что ее искусство от Бога и без Божьей помощи она не смогла бы творить[471]. Обращение к высшим силам здесь едва ли уникально, поскольку Бога причисляют к соавторам самых разных музыкальных произведений, от литургических песнопений канонизированной Хильдегарды Бингенской до рок-альбомов Принса, но именно это обращение укрепляет восприятие ее искусства как совершенно уникального. И хотя Уствольская решительно отвергала традиционные формы, жанры, стили, аккорды, тональности и даже такие основы нотной записи, как тактовые черты, рамки традиции оставались на месте: в конце концов, она назвала шесть из своих фортепианных сочинений «сонатами», а пять инструментальных партитур крупной формы – «симфониями».

Такой подход можно сравнить со «Стертым рисунком Де Кунинга» Роберта Раушенберга – культовой антикартиной 1953 года, которая, как ясно из названия, является отрицанием изображения: это произведение, выполненное ластиком[472]. Его музыкальный эквивалент – Фортепианный концерт Уствольской (1953), который можно было бы озаглавить «Стертый Шостакович». Стереть – значит устранить, но в этом контексте это также значит отдать дань уважения, ибо отрицательные взаимоотношения («Мне не нравится музыка Шостаковича»; «Эта симфония – не об Америке») – это тоже своего рода взаимоотношения. Вспомнить хотя бы dies irae в Композиции № 2, в которой замысел (Судный день) опосредован процессом (глухие удары по кубу) и аура значимости формируется – в духовном контексте – вокруг пустоты. Но контекст сохранился даже в этой пустоте. Музыка не «чиста», и ее создатель не существует «за рамками дискурса».

Громыхающие кластеры ее Сонаты для фортепиано № 6 (1988) – это декларация свободы в не меньшей мере, чем выражение ужаса. И слушать, и исполнять ее дискомфортно, поскольку музыка отвергает понимание – а значит, и потребление, – противореча нашим устоявшимся представлениям о стиле и жанре сонаты. Поиск посттональных принципов организации концентрируется вокруг кластеров, но фортовскими звуковысотными множествами их не разъяснишь: тут нет повторяющихся паттернов, за исключением разве что 3–2 (0‐1–3) и 7–14 (0–1–2–3–5–7–8). Умиротворенный, квазихоральный эпизод, звучащий за минуту до конца, использует синхронно 4–23, или 0–2–5–7, странспонированный на чистую квинту. Текстура расширяется и сужается, от тональных и полутональных кластеров, тесно сгруппированных по шесть, до кластеров, покрывающих октаву, две октавы и весь фортепианный диапазон. Так Уствольская избегает монотонности. Но более разительный контраст представлен (и более важный вопрос задан!) в переходе в квазихоральном эпизоде от кластеров к аккордам, а также в отсылке к обратимому контрапункту, содержащейся в попеременно восходящем и нисходящем представлении кластеров. Разворачиваясь подобно философскому диспуту, соната доводит традиционные композиционные измышления до абстрактного предела.

Эта соната во многом ответственна за образ композитора как трагической страдалицы, но она же способствовала репутации Уствольской как диссидентки. На Западе же благодаря Сонате № 6, а также другим ее перкуссионным произведениям с маркировкой fffff за Уствольской закрепилось прозвище «женщина (или “дама”) с молотом (или “молотами”)», которое можно встретить и в научных трудах, и в аннотациях, и на сайтах, посвященных классической музыке. Голландский критик и композитор Эльмер Шенбергер приписывает авторство прозвища себе и делает это не без гордости. Именно он популяризировал музыку Уствольской за рубежом, хотя ей самой налипшие к этой популярности клише едва ли пришлись бы по нраву. В отличие от процитированных выше критиков Шенбергер – пропагандист и поклонник творчества Уствольской, но и он ассоциирует ее с тяготами и лишениями, внося тем самым свою лепту в сложившийся консенсус. По его воспоминаниям, Уствольская «живет безрадостной жизнью, отрезанная от всего мира, каждый день стоит в очередях за хлебом и капустой, а в перерывах упрямо исписывает страницу за страницей нотных тетрадей – выцарапывает даже, когда из-за дрожи в руках почерк стал совершенно неразборчивым, – заполняя их музыкой, которая хочет, нет, должна быть предана бумаге, пускай никто ее и не ждет. В худшем случае ее изобличат, в лучшем – проигнорируют. Музыка, которую ты, скорее всего, никогда не услышишь и о которой тебе не с кем поговорить. Разве что с бывшим студентом, который сравнивает ее с “[далекими звездами], где плотность вещества такова, что наперсток его на земле весил бы несколько тонн” (Борис Тищенко). Или с отшельником, который говорит следующее: “В этих сочинениях все – потрясение истины, обретающее покой расколотое бытие” (Александр Санин)»[473].

Конечно, предположения о «безрадостной жизни» следует воспринимать с оговорками, но придуманная автором и вошедшая в обиход формулировка «женщина с молотом» содержит в себе критический потенциал, который позволяет нам хотя бы отчасти вернуть Уствольской власть над собственным творчеством и восстановить мало-мальскую историческую справедливость.

Музыковедам образ молота наверняка напомнит легенду о Пифагоре, который, будучи в кузнице, расслышал созвучия в ударах по наковальне. Или возьмем библейскую историю Иаиль. Израильтяне ведут войну с Ханааном. Пророчица Девора предрекает, что «Господь отдаст Сисару в руки женщины»[474]. Когда беглый генерал оказывается близ шатра Иаиль, та приглашает его войти, кормит его и даже охраняет его сон. Однако, когда он засыпает,

(левую) руку свою протянула к колу,

а правую свою к молоту работников;

ударила Сисару,

поразила голову его,

разбила и пронзила висок его.

К ногам ее склонился,

пал и лежал,

к ногам ее склонился, пал;

где склонился, там и пал сраженный[475].

Убийство это описано дважды: в прозе (в четвертой главе «Книги Судей Израилевых») и в стихах (в пятой, процитированной выше). В обоих вариантах Иаиль одерживает победу, но поведение ее остается без объяснений. Уствольская тоже одержала победу, и поведение ее тоже осталось без объяснений, если не считать критиков, которые по-прежнему тщатся дать определения ее творчеству и найти ей место внутри, вне или за пределами модернистского репертуара.

Автор выражает признательность Джону Эйхерну, Виктории Ашхайм, Венди Хеллер, Дилану Принчипи, Ричарду Тарускину, Тиму Рушале и в особенности Марии Чизмич и Ольге Пантелеевой за помощь в работе над статьей.

Переводчик выражает благодарность Лидии Адэр, Андрею Горьковому и Элине Лебедзе за помощь в переводе узкоспециальных терминов.

Перевод с английского Антона Свинаренко

Женщина с киноаппаратом: Маргарита Пилихина в советской «Новой волне»

Лиля Кагановская

Говорят, что кинооператорство – не женское дело.

Это не мое мнение. Это – свидетельство статистики.

Из десяти девушек, овладевших в стенах киноинститута этой профессией, самостоятельную работу получает примерно одна. Но становится вровень с мужчинами-операторами по мастерству без всяких скидок на женское происхождение лишь одна из…

Не буду говорить, из какого количества. Их всего пять.

Пять женщин-операторов, снимающих художественные фильмы.

Маргарита Пилихина – среди этих немногих[476].

Несмотря на их значительный вклад в советскую киноиндустрию, женщины – режиссеры, сценаристы, операторы и монтажеры – остаются в значительной степени невидимыми, и до сих пор очень просто рассказать историю советского кино, не упоминая женщин вообще. Оглядываясь назад, в 1960-е годы, когда начиналась ее кинематографическая карьера, известная советская кинорежиссер Лариса Шепитько отметила, что в советском кино было очень мало женщин – «Солнцева, Строева…» – и что в ее собственной возрастной группе не было женщин-режиссеров вообще.

Я принадлежу к поколению, которое пришло в кино в начале шестидесятых годов, когда после ХХ съезда в искусство хлынули новые имена, когда студии страны стали выпускать не 10–15 фильмов в год, а 120, когда двери ВГИКа открылись не только для мужчин, но и для женщин.

Мне было шестнадцать лет, когда я поступила в мастерскую Довженко. Сам он говорил: «Я не думаю, что они (шесть девушек) станут режиссерами, но в любом случае я постараюсь сделать из них интеллигентных, образованных людей»…

Раньше в кино работало мало женщин – Солнцева, Строева… В моем возрасте женщин в кино вообще не было. Поэтому у меня в течение долгого времени срабатывал комплекс неполноценности. До сих пор ощущаю себя в профессии как в гостях. Но, к счастью, в кино непонятно, кто хозяин, а кто гость. Сторона производственная в кино совершенно невыносима. Я абсолютно убеждена, что кинорежиссура – профессия мужская. Соединить дар творческий и организационный – вещь невозможная[477].

Частично эта невидимость проистекает из того факта, что даже такие успешные режиссеры, как Шепитько, ощущали себя только «гостями» в этой мужской профессии. На Западе «женское кино», как оно понималось феминистской теорией 1970‐х и 1980‐х годов, было по определению контркультурным, потому что ломало патриархальные стереотипы относительно того, как снимать женщин и какие роли им играть[478]. Казалось, что одного присутствия женщины за, а не перед камерой будет достаточно, чтобы увидеть мир по-новому. Но поскольку советское кино активно выдвигало на первый план «новую женщину», раскрепощенную коммунизмом, в то время как советская пропаганда настаивала на равенстве полов во всех отраслях быта и промышленности, вопрос о «женском» кино или «женской» точке зрения мог быть отклонен как устаревший и неактуальный.

Следовательно, женское искусство было обесценено как таковое, предпочтение отдавалось мужскому/универсальному. В преамбуле феминистского выпуска кинематографического журнала «Искусство кино» 1991 года отмечалось:

Искусство эпохи соцреализма не дало ни одного выдающегося женского имени, кроме Веры Мухиной, хотя количество женщин в это время было немалое: все они были вытеснены в область прикладного и оформительского – «ненастоящего» – искусства… Маскулинистский подход к оценке произведения искусства ставит женщину в условия заведомо ложного выбора: или числиться мужчиной второго сорта (похвала: художница с мужским сердцем, мужской силой, неженской мудростью и неженской логикой), или выпасть из контекста вообще[479].

И все же за семьдесят лет своего существования в советской киноиндустрии работали кадры женщин, которые сыграли важную роль в развитии одного из самых значительных искусств ХХ века. Помимо таких известных режиссеров 1960–1970‐х годов, как Лариса Шепитько и Кира Муратова, в советской киноиндустрии работали также Ольга Преображенская (режиссер «Баб рязанских» и одна из основателей актерской студии во ВГИКе, где она преподавала с 1918 по 1925 год); монтажер и режиссер-документалист Эсфирь Шуб (соратница Дзиги Вертова и Сергея Эйзенштейна, изобретатель «монтажного фильма»); Лиля Брик (режиссер фильма «Стеклянный глаз», постановщик фильма «Евреи на земле»); Юлия Солнцева (известная как супруга Александра Довженко и актриса в «Аэлите», Солнцева была первой женщиной, получившей приз за режиссуру на Каннском фестивале в 1960 году[480]); режиссеры Вера Строева, Искра Бабич и Татьяна Лиознова (постановщица легендарного советского телесериала «Семнадцать мгновений весны»). Некоторые сняли один, максимум два фильма, многие работали в детском кино и анимации, и их имена редко включаются в историю советского кино[481]. Здесь следует упомянуть и представительниц других профессий: монтажниц (в особенности ассистента режиссера и главную монтажницу, жену Вертова Елизавету Свилову[482]), сценаристок (Наталью Рязанцеву, Екатерину Виноградскую) и кинооператоров. Первой женщиной-кинооператором в советском кино стала Тамара Лобова, которая вместе со своим мужем, оператором Анатолием Головней, тесно работала с Всеволодом Пудовкиным, а в 1950–1960‐х годах появилась Маргарита Пилихина – предмет настоящей статьи.

Маргарита Пилихина (1926–1975), оператор Московской киностудии им. Горького. Фото Василия Малышева. РИА Новости.

В мемуарах, выпущенных в 2002 году и озаглавленных «Женщина с киноаппаратом» (отсюда позаимствовано и название моей статьи), документалист Марина Голдовская более великодушна, чем Шепитько: в числе товарищей по ВГИКу, которые после вошли в «первый эшелон» советского кино, она упоминает и саму Шепитько, и Муратову, и Рязанцеву, хотя и подчеркивает, что на операторском курсе училась только она одна.

Голдовская описывает, как она решила стать оператором: «Родители считали, что лучше всего мне стать историком или филологом. Но меня уже заклинило: буду оператором. Конечно, в этом сыграла роль среда, в которой я выросла, и особо – общение с замечательным человеком, звездой операторской профессии – Маргаритой Михайловной Пилихиной»[483]. Поначалу Евсей Голдовский – один из основателей ВГИКа, возглавлявший отделение кинотехники и преподававший всем операторам Союза, включая нескольких женщин[484], – не возражал, чтобы его дочь занималась фотографией, но постепенно она начала совершенствовать свои навыки и овладевать теоретической базой. «Тут папа запаниковал; сказал, что на операторский идти мне никак нельзя. Все женщины, выбравшие эту профессию, по жизни несчастны: все разведенные, без мужей, без детей. Не женское это дело. Чем больше он говорил “не женское”, тем больше я укреплялась в своем решении»[485]. В итоге поступать во ВГИК на операторский курс Марине посоветовала соседка и бывшая студентка Голдовского Маргарита Пилихина: «Иди. Лучше профессии нет на свете»[486].

Данная статья посвящена выдающейся карьере Пилихиной и ее вкладу в визуальные и стилистические особенности оттепельного кино[487], а также тем сложностям, на которые наталкиваются любые попытки поместить ее в общий контекст советского кинематографа. Почти за двадцать лет работы Пилихина сняла много хорошо известных фильмов, включая классику оттепели «Застава Ильича» («Мне двадцать лет»; реж. Марлен Хуциев, 1961–1964 / 1988). Но, несмотря на свою успешную карьеру, она оставила сравнительно мало следов в истории советского кино; и в творческих биографиях режиссеров, с которыми она сотрудничала, ее имя упоминается крайне редко.

Маргарита Михайловна Пилихина родилась в Москве в 1926 году[488]. Она училась во ВГИКе с 1945 по 1950 год; в 1956‐м начала работать оператором на Киностудии имени Горького, а в 1965 году – на «Мосфильме». С 1950 года она также преподавала во ВГИКе, став доцентом в 1970-м. Между 1956 и 1974 годами Пилихина сняла одиннадцать фильмов, работая с такими выдающимися режиссерами, как Марк Донской, Марлен Хуциев и Игорь Таланкин. О ней дважды подробно писали в журнале «Советский экран», а в 1960 году ее портрет был поставлен на обложку. В 1965-м интервью с Пилихиной в рамках статьи о «Мосфильме» провел журнал «Лайф Атлантик» (международная версия журнала «Лайф»), подчеркнув ее роль первой в мире женщины – главного оператора.

Кинооператор Маргарита Пилихина и режиссер Марк Донской. Фото Василия Малышева. РИА Новости

Помимо «Заставы Ильича», Пилихина сняла девять полнометражных фильмов, включая «За власть Советов» (1956) по Валентину Катаеву, «Фому Гордеева» (1959) по Максиму Горькому, «Дневные звезды» (1966), основанные на автобиографии поэтессы-блокадницы Ольги Берггольц, и биографическую картину о Петре Чайковском (1969, с блистательным Иннокентием Смоктуновским в главной роли). Ее единственной режиссерской работой стал ее последний фильм-балет «Анна Каренина», в котором снялась великая советская балерина Майя Плисецкая. Пилихина скончалась от рака в возрасте 48 лет, оставив по себе внушительное кинонаследие, а также краткие мемуары, озаглавленные «Я – кинооператор» (1977)[489]. Ее однокурсница по ВГИКу, оператор и режиссер-документалист Майя Меркель, включила подробный очерк о Пилихиной в свою книгу «…В сто сорок солнц» (1968), уделив особое внимание съемкам хуциевской «Заставы…»[490]. Однако десять лет спустя, в «Десяти операторских биографиях» – первом и пока что единственном сборнике, посвященном советским кинооператорам и составленном не кем иным, как Мариной Голдовской, – Пилихина уже не упомянута[491]. Женщины там не представлены вообще, и это лишний раз подтверждает сложившийся стереотип об операторском деле как о сугубо мужской профессии.

В «Творческом портрете» Пилихиной, опубликованном в 1960 году в «Советском экране», подчеркнута ее беспрецедентная роль как главного оператора на фильме Марка Донского «Фома Гордеев» (1959). В статье также описана реакция итальянского сценариста и режиссера Глауко Пеллегрини после премьеры картины на ММКФ: «Удивлению Пеллегрини не было конца. Он задавал Маргарите Михайловне вопросы, восхищался ее операторским талантом и в заключение заявил, что у них в Италии нет женщин-операторов»[492]. И автор статьи, Владимир Кагарлицкий, продолжает: «Женщин-кинооператоров нет не только в Италии. В польском киножурнале в информации о съемках того же “Фомы Гордеева” перед фамилией оператора в скобках было написано “женщина” и поставлен восклицательный знак… Мы не удивляемся, мы гордимся женщинами, сумевшими овладеть сложной, мужественной профессией кинооператора»[493]. И хотя Кагарлицкий подразумевает, что советские зрители давно привыкли к женщинам-операторам, причем явно завышая их количество, совершенно очевидно, что Пилихина – особый случай не только в мировом, но и в советском кинематографе. Ее студентка, кинооператор Татьяна Логинова, уверяет, что решила получить операторское образование, когда увидела гламурное фото Пилихиной на обложке «Советского экрана», где обычно появлялись только знаменитые актрисы и мужчины-режиссеры. Этот портрет, пишет Логинова, помог приблизить ее мечты к действительности[494].

Статья в «Советском экране» лишний раз подтверждает: «Кинооператорство – не женское дело». Прежде всего, эта работа требует незаурядной физической силы, особенно если вспомнить ранние годы кинематографа, когда операторы вынуждены были таскать на себе и громоздкие камеры, и катушки с пленкой. Нужны здесь и ловкость, и своего рода маскулинная бравада. Как отмечает Филип Кавендиш, советские операторы 20‐х годов славились тем, что регулярно совершали разного рода подвиги: снимали кино, отбиваясь от медведей, свисая с корабельного носа, карабкаясь на горные вершины или без страховки погружаясь в морские глубины[495]. Для первого поколения советских кинооператоров камера стала «символом практически боготворимой модерности», а оператор кинохроники, особенно в военном контексте, приобрел героический ореол «благодаря своей храбрости, спортивной сноровке, дерзновению и изобретательности»[496]. Советская кинопресса часто печатала изображения операторов, подвергающих себя потенциальному риску, а то и смертельной опасности. Вот Вертов с Михаилом Кауфманом (его братом и главным оператором) взбираются вверх по отвесной лестнице над портовым Новороссийском; вот Петр Новицкий в противогазе, Кауфман на роликовых коньках.

Головня рискует жизнью, чтобы снять крупным планом льдины, плывущие по холодной реке в «Матери» (он свисал с моста на веревках, в считанных дюймах от поверхности воды). Москвин получает множество ссадин, снимая «Чертово колесо». Его коллега Евгений Михайлов, скача на коне и пристегнув камеру к груди, снимает цирковую сцену в «С.В.Д.». Демуцкий стоит по пояс в воде, чтобы снять ручной камерой бурные потоки Днепра в начале «Ивана»[497].

Эти и другие легендарные подвиги занимают значительное место в раннем советском кинофольклоре и до сих пор формируют наши представления о кинооператорах. К примеру, во вступительном эпизоде телесериала Валерия Тодоровского «Оттепель» (2013) главному герою, оператору «Мосфильма» Виктору Хрусталеву, предлагают снять «кадр надвигающегося поезда, снизу». Ответ следует незамедлительно: «Ну о чем тут разговаривать? Ящик коньяка. Сниму». Чуть позже мы видим, как Хрусталев спокойно укладывается со своей камерой в ямку, вырытую посреди железнодорожного пути, чтобы снять фронтальный кадр мчащего на него состава, между тем как второй режиссер Регина Марковна повторяет одну и ту же фразу: «Меня посадят». Демонстративная мужественность Хрусталева контрастирует не только с заботами Регины Марковны, но и с образом его коллеги, оператора Люси Полыниной (прообразом этого персонажа послужила, судя по всему, Пилихина, хотя внешнего сходства между ними нет[498]). Облаченная в брюки и мужскую рубашку, курящая одну сигарету за другой и гаркающая на подчиненных, Люся все равно исполняет «вспомогательную» роль: соглашается стать вторым оператором, режет овощи на салат, мирит супругов. Целый ряд постепенных преображений приводит дымящую как паровоз пацанку к некоему подобию женственности, но и тогда ее внешность и поведение остаются своего типа «маскарадом»[499], таким неестественным по сравнению с непринужденной женственностью главных героинь, Марианны Пичугиной и Инги Хрусталевой. Сама Люся отмечает по ходу фильма: «Как женщина я никакая. Как оператор – я говно».

Роль Люси в «Оттепели» показательна и довольно точно передает многие реалии, с которыми женщины имеют дело на «мужских» должностях. За сто лет кинематографа мало что изменилось в подходе к женщине в кино, и многие актеры и актрисы до сих пор отказываются работать с женщинами-режиссерами; а женщины-операторы часто уходят в документальное кино, где можно работать самостоятельно[500]. Женщины-операторы всего мира делятся историями о том, как их обходили, игнорировали, не принимали всерьез или отказывались повышать в должности (скажем, от ассистента до второго или от второго до главного оператора); как обвиняли за слишком явную или, наоборот, недостаточную косметику, за слишком или недостаточно женственную одежду; как они подвергались сексуальному насилию и домогательствам; и, наконец, как мужчины-режиссеры просто-напросто отказывались сотрудничать с ними только из-за того, что они – женщины[501]. Многие из них, такие как Марина Голдовская, которая пошла по стопам Пилихиной во ВГИК, выбирают документальный кинематограф, потому что для этого требуется меньшая съемочная группа, где они могут быть и оператором, и режиссером.

В 2018 году, впервые за 92-летнюю историю премии, на «Оскар» за лучшую операторскую работу была номинирована женщина – Рейчел Моррисон, снявшая пасмурные пейзажи и интимные интерьеры 1940‐х годов в «Ферме “Мадбаунд”» (реж. Ди Рис). На данный момент из 350 действующих членов Американского общества кинооператоров только 14 (4 %) – женщины, да и в других странах профессиональные сообщества интегрированы ненамного лучше[502]. В этом смысле Советский Союз мало отличался от других стран, и, как показывают исследования Алексис Красиловски, подобные проблемы приходилось (и до сих пор приходится) решать женщинам-операторам во всем мире, включая Россию[503].

В своих мемуарах Голдовская, среди прочего, отмечает кардинальные расхождения между советской риторикой, превозносящей эмансипацию, и реальностью:

Странное дело, но при всей нашей эмансипации, притом что равенство полов всячески утверждалось и по любому поводу восславлялось как великое завоевание социализма, бытовое сознание его не принимало. Все были твердо уверены, что не бабье это дело – таскаться с камерой, и предубеждение это перешибить было невозможно: у мужчин-операторов к моим немногим коллегам-женщинам отношение было в лучшем случае снисходительное[504].

Логинова тоже описывает, с какими сложностями ей как женщине пришлось столкнуться на пути к профессии оператора. Прежде всего, возражал ее собственный отец, вынудивший ее пойти в Горно-металлургический институт на мехмат. И дальше она постоянно испытывала сопротивление со стороны мужчин: мужу-сценаристу не нравилось, что она тоже занимается «творчеством»; во ВГИКе и на Белорусской киностудии отношение к ней окружающих было скептическим; а в довершение ко всему ей пришлось сочетать материнство и профессионализм[505].

Сейчас в мировой киноиндустрии работает немало известных женщин, однако профессия кинооператора остается a priori мужской. В качестве иллюстрации приведем первый абзац краткой биографии Пилихиной, вывешенной на сайте culture.ru:

В последние годы женщины активно осваивают кинорежиссуру – а ведь еще недавно профессия режиссера кино считалась сугубо мужской. Феминизация меняет представления о том, что под силу дамам. Однако на кинооператорский факультет ВГИКа поступает по-прежнему немного девушек. Работа оператора предполагает огромные физические нагрузки, в большинстве случаев просто несовместимые с женской природой. Потому женщины-кинооператоры – наперечет, даже сейчас, когда технологии киносъемки стали гораздо более комфортными. Что уж говорить о 50‐х годах прошлого столетия… Тогда процесс съемки был гораздо более тяжелым, непредсказуемым[506].

Кроме снисходительного отношения к женщинам вообще и к женщинам-кинооператорам в особенности, бросается в глаза, что даже в современном тексте основное внимание уделяется полу, а не киноискусству или техническому мастерству. Хотя дело, может быть, и не в современности, а в неумении видеть что-нибудь, кроме ограничений «женской природы». Режиссер Марлен Хуциев пишет в послесловии к книге Пилихиной: «Профессию кинооператора принято считать мужской, трудной профессией… Но Маргарита Пилихина, никогда не теряя своей женственности, обладала всеми качествами, необходимыми для работы в этой профессии. И по праву заняла в ней одно из самых почетных мест»[507]. «Мы были в ту пору уже знакомы с ней по институту, – вспоминает Хуциев в своем интервью с Т. Хлоплянкиной, – и я отдавал себе отчет, что работа оператора на этой картине, где снимать все время нужно на улице, где будут большие массовки, связана с серьезными нагрузками. Справится ли со всем этим женщина? Но она так хорошо, так прямо это сказала: “Хочу снимать”, – что я сразу был покорен»[508].

Конечно, в мемуарах самой Пилихиной нет ни одного намека на сексизм или мизогинию советской киноиндустрии. И так же, как и у Шепитько, – ни одного имени студентки, учившейся в тот же период во ВГИКе, или преподавательницы, которая могла бы в это время там работать (например, Пилихина не разу не вспоминает Тамару Лобову, на чьем курсе она училась[509]). Голдовская вспоминает: «Готовил операторов только ВГИК. Женщин среди операторов было наперечет: кроме Савельевой и Рейзман – Маргарита Михайловна Пилихина, благословившая меня на эту стезю, Антонина Ивановна Эгина, работавшая на “Мосфильме”, почти всегда вторым оператором. Вот, кажется, и всë. Во ВГИК, на операторский, женщин почти не принимали, хотя одним из ведущих педагогов была Тамара Григорьевна Лобова, оператор и жена главы операторского факультета Анатолия Дмитриевича Головни»[510]. Пилихина нигде не упоминает своих соратниц, а также не привлекает внимания к тому факту, что на протяжении своей успешной карьеры она ни разу не сотрудничала с женщиной-режиссером. Атмосфера, которую она описывает, пропитана духом товарищества и творческого сотрудничества с самыми именитыми советскими режиссерами (мужчинами) 1950–1970‐х.

Пилихина начинает свое повествование с первого занятия с ее вгиковским преподавателем Марком Магидсоном (одним из «киноков» Вертова): тот продемонстрировал, как менять композицию кадра, двигая рамку и смещая тем самым акцент с одной детали на другую, устанавливая новые отношения между объектами в кадре. В то время Магидсон работал с Сергеем Юткевичем над фильмом «Здравствуй, Москва!» и пригласил своих первокурсников на съемочную площадку, чтобы они своими глазами увидели творческий процесс в действии. В одном из немногих случаев, когда она делает четкую ссылку на свой пол, Пилихина вспоминает, какое впечатление произвело на нее наблюдение за двумя этими мужчинами, поглощенными работой: «Я была самой младшей в группе и, попав впервые на съемку, глядя на то, как работают в павильоне два истинных мастера – Юткевич и Магидсон, – оробела. Как мне, девчонке, освоить этот сложный, многообразный, масштабный процесс чисто мужской операторской профессии, думала я, глядя, как Магидсон по-разному ставит свет, переходя от общих планов декорации к съемке актера»[511]. Тогда же она поняла: «Мне придется собрать все силы, чтобы постичь рубежи настоящего профессионализма, искусству же этому потребуется отдать всю жизнь»[512]. Пилихина пишет, что у Магидсона она научилась «видеть главный смысл каждого снимаемого кадра» и заразилась от него желанием совершенствоваться в своем мастерстве: «Со мной осталось также его постоянное стремление идти вперед, не повторяться, не цитировать себя в каждой новой картине»[513].

На втором курсе Пилихину прикрепили к группе Михаила Роома, который на тот момент снимал с оператором Борисом Волчеком «Русский вопрос». У нее появилась возможность ежедневно отсматривать текущий материал и наблюдать, как фильм переносится со съемочной площадки на экран: «Это было серьезным шагом к овладению профессией и умению еще на съемке думать об экране как о куске полотна, который отдает твой труд на суд зрителю»[514]. Она также отмечает, какое неизгладимое впечатление на нее, «девчонку, делавшую первые шаги», оказали Сергей Урусевский и его подвижная камера в картине «Сельская учительница». Ее дипломным проектом стала съемка фильма Юрия Вышинского об освобождении Праги. Фильм они полностью снимали в Москве, полагаясь на крупные планы объектов, чтобы отразить разницу как по времени, так и по местоположению. Для Пилихиной это стало первой пробой авторского стиля, который был принят комиссией не вполне благосклонно: «Моя дипломная работа не прошла гладко, она вызвала споры – не всех педагогов удовлетворял ее образный строй, и тут я снова с благодарностью возвращаюсь к памяти моего первого учителя Марка Магидсона. Он принял операторский почерк, едва намечавшийся в моей дипломной работе»[515].

Закончив ВГИК в 1950 году, Пилихина пошла работать ассистенткой к Гавриилу Егиазарову на Студии им. Горького. В мемуарах она отмечает, в частности, его «установку света и световые решения», которыми сама вскоре прославится. Пилихина также ассистирует Владимиру Рапопорту, известному своим поэтическим стилем; эпитет «поэтический» зачастую применим и к ее собственной манере 1950–1960‐х. Оба мастера позволили Пилихиной разработать свой уникальный почерк, что послужило новым этапом в ее кинообразовании и, как она сама выражается, в длительном процессе обучения «видению»: «Именно рядом с ними началась моя самостоятельная операторская жизнь и пришло понимание процесса, в котором литературный материал средствами кинематографа воплощается в живые образы… Подле опытных и талантливых мастеров ко мне пришло свое собственное, операторское видение…»[516]

Описывая первую самостоятельную работу Пилихиной, «Двое из одного квартала» (1957), Майя Меркель особенно отмечает эффект «светотени», который создает разительные контрасты и придает предметам и фигурам дополнительный объем, трехмерность. Меркель пишет, что, хотя этот упор на тональный контраст напоминает о работах Бориса Волчека, Пилихина добавляет при этом новые элементы. Подвижность ее камеры нарушает строгую геометрию черно-белого изображения, чередуя свет и тень согласно иным закономерностям. Даже в этой ранней работе Пилихина уже проявляет уникальность своего, пускай еще только формирующегося, кинематографического языка. Игра контрастов соединена тут с подвижной камерой, которая переводит наш взгляд с одного объекта в кадре на другой:

Это еще не своеобразие стиля – это первая проба сил… Но что это? Знакомая волчековская интонация. Она трансформировалась, едва уловима, но не узнать эту сочно выписанную волчековскую светотень невозможно… Похожая манера на экране, похожая, но в чем-то уже и новая. Светотень – обязательная, но не главная краска в изображении. Она по-прежнему акцентная, но ее четкий контур сплелся с более сложным узором дополнительных бликов и пятен. Движение камеры то и дело перемещает световые акценты в кадре, разбивает строгую вычерченность…

К свету как главному средству прибавилось движение камеры… Движение поначалу совсем легко встревожило завороженность пятен и линий, расшевелило построения. Фактурные тона не заглушили света, но по-своему его выявили. И тотчас возникли новые ощущения[517].

Подытоживая свои наблюдения, Меркель отмечает, как в зрителе провоцируются новые «ощущения» и как наше восприятие дестабилизируется из-за этих сбоев в отношениях между объектами и фигурами. Это «осязательное» кино, посвященное чувственному познанию мира – мира, который рассматривается, собирается воедино, постигается и выражается при помощи чувств (зрения, слуха, прикосновения[518]).

Как подчеркивают и Меркель, и другие авторы, главный талант Пилихиной и ее основной визуальный вклад в советское кино – работа со светом и тенью, широкий тональный диапазон (в отличие от высококонтрастного, так называемого жесткого студийного освещения). Нюансы и вариации – отличительные элементы ее визуального стиля, чему способствует также ее мобильная, послушная камера, которая движется лирически, поэтически. По словам К. Парамоновой, в «Фоме Гордееве» «талантливая работа Маргариты Пилихиной – один из радостных итогов фильма»[519]:

…здесь ее мастерство поднялось на более высокую ступень. Съемочный аппарат в руках М. Пилихиной обладает поразительной подвижностью, ему доступно буквально все. Портреты героев сняты очень выразительно, до зрителя донесены самые тончайшие нюансы их переживаний. Нельзя найти в работе оператора пустой, бессмысленной игры светотенью, неоправданного ракурса. Продуманные и интересные операторские решения помогают выявить основную мысль сцены, эпизода… Удачу оператора «Фомы Гордеева» определило понимание общего замысла постановщика. Вряд ли добилась бы Пилихина успеха, если бы фильм был снят в той спокойно-бесстрастной манере, в какой обычно снимаются бытовые картины. Изобразительному решению «Фомы Гордеева» свойственны контрасты, резкие переходы, смелые зрительные образы – это и есть поиски нового стиля, более совершенного операторского «письма»[520].

А вот что пишет Марина Голдовская:

«Фома Гордеев», снятый Пилихиной… определил новую ступень ее творческой самостоятельности. В стилистике этого фильма местами прорывается пристрастие к натуралистическим приемам и экспрессионистическим эффектам. Это было во времена «Журавлей», когда именно этот стиль казался единственно выразительным и современным. Каждый кадр – спрессованная мысль, выраженная по плакатному, впрямую, рельефно, однозначно… картина… была определенным достижением в ряду экранизаций и еще раз, и безусловно, по-новому утвердила пластическую выразительность как основу кинематографической формы. И сейчас мне кажется, что именно тогда, в процессе работы над этим фильмом, к оператору пришла уверенность. И, что самое ценное, пришло освобождение, чувство свободы от жестких рамок уже испытанного на практике, усвоенного на уроках мастерства, от увиденного до этого на экране. С тех пор каждая следующая работа Пилихиной – это поиск и открытие, это всегда собственный и необычный взгляд на мир[521].

Для первых своих двух фильмов, прежде чем перейти на интерьерные съемки, Пилихина снимала только на натуре, и ее кадры уличной жизни и города, персонажи, запечатленные в движении, дольше всего остаются в памяти. Если рассматривать хуциевскую «Заставу Ильича» как идеальный образец пилихинского стиля, мы увидим, насколько умело она перемещает персонажей из павильонов в реальные городские пространства, снимая их в любом освещении, от раннего утра до позднего вечера.

Кадр из фильма «Мне двадцать лет (Застава Ильича)». Режиссер Марлен Хуциев. Авторы сценария Марлен Хуциев, Геннадий Шпаликов; оператор Маргарита Пилихина; композитор Николай Сидельников. Центральная киностудия детских и юношеских фильмов им. М. Горького. 1964

«Застава Ильича» – это история друзей, которые пытаются найти себе место в советском обществе. Это фильм о том, как трудно, практически невозможно повзрослеть, когда все предыдущие образцы для подражания либо исчезли, либо скомпрометировали себя. Главных героев трое: у Сергея нет отца, который научил бы его жить; Коле предлагают занять сталинскую роль доносчика; у Славы не получается стать хорошим мужем и отцом, потому что он не отошел еще от своих юношеских желаний и друзей детства. Местом действия часто служит игровая площадка в их общем дворе – качели, карусели, – что визуально усиливает тему детства, с которым парни никак не могут расстаться.

Кадр из фильма «Мне двадцать лет (Застава Ильича)». Режиссер Марлен Хуциев. Авторы сценария Марлен Хуциев, Геннадий Шпаликов; оператор Маргарита Пилихина; композитор Николай Сидельников. Центральная киностудия детских и юношеских фильмов им. М. Горького. 1964

В своей статье для «Советского экрана» (1971), посвященной поэтической композиции фильма, оператор Юрий Сокол заостряет внимание на важности натурных съемок в картине и на профессиональных открытиях Пилихиной:

Такой поэтичной Москвы, как в фильме «Мне двадцать лет», мы до этого на экране не видели. В вечной спешке и сутолоке рабочего дня мы не обращали внимания на строгую простоту московских улиц, на забавную игру света и тени ее мостовых, тротуаров, лепных украшений домов, на дымку воздушной перспективы, которую разве что редкие энтузиасты видят обычно в горах. Оказывается, можно ее увидеть и в Москве! Пилихина не просто с любовью сняла эти кадры, не просто помогла нам взглянуть на знакомый город с поэтической точки зрения. Ее манера снимать длинными планами статичные композиции, медленно и очень протяжно панорамировать за бредущими людьми навевает настроение неторопливости, желание размышлять[522].

Неспешный, лирический подход очевиден с самого начала, когда в первой сцене (с тщательно скрытыми склейками) камера долго бродит по городу в поисках своего героя. Первый же кадр – мощеная улица с трамвайными рельсами, чьи-то шаги и три фигуры вдали, медленно приближающиеся к камере. Когда они проходят мимо, мы видим на сверхкрупном плане лица трех молодых солдат; те тоже смотрят на нас, затем шагают дальше по мостовой, продолжая свой утренний патруль. Магазинная вывеска у них за спиной выполнена имперским шрифтом и заканчивается на букву «еръ» – значит, это или революционное время, или годы Гражданской войны; солдаты одеты не по форме, у них на рукавах повязки, за плечом – длинные винтовки со штыками, значит, перед нами красноармейцы, патрулирующие улицы. Титры, в которых мы видим имя Маргариты Пилихиной, появляются на экране сначала как неподвижные надписи, а потом начинают «плыть» вверх по изображению, пока трое солдат, отражаясь в мокрой брусчатке, уходят прочь и тают в городском пейзаже. Под звуки товарного поезда, идущего через мост в глубине кадра, титры становятся плотнее – это перечень людей, занятых в массовке (включая такие известные нам сейчас имена, как Андрей Тарковский, Андрей Кончаловский и Наталия Рязанцева). И лишь в тот момент, когда поезд проезжает и экран очищается от текста, мы замечаем, что солдаты успели развернуться и снова идут нам навстречу. Требуется мгновение, чтобы понять: это не те же самые люди, которых мы видели ранее, – все трое в гражданской одежде; возможно, возвращаются с рабочей смены, причем одна из них – женщина, она вертится и беззаботно помахивает сумкой, как бы демонстрируя свою юность и женственность. Мы перескочили в начало 1960‐х, хотя пространство осталось прежним – утренняя Москва.

Андрей Тарковский и Маргарита Пилихина на съемочной площадке. Фильм «Мне двадцать лет (Застава Ильича)». Реж. Хуциев М. М. Центральная киностудия детских и юношеских фильмов им. М. Горького. 1964. Фото Генриетты Перьян. Музей кино

Замена одной группы людей на другую произошла незаметно, и сцена на этом не кончается. Более того, камера не следует и за этой тройкой друзей, которые останавливаются у многоэтажки попрощаться. Звуки аккордеона врываются в весьма сдержанный до этого саундтрек, и мы отвлекаемся еще на одну компанию, побольше и пошумнее, которая, судя по всему, возвращается с вечеринки. Камера, установленная на кране, начинает двигаться, следуя за новой группой по улице, но на дистанции, следя за ними издалека. Трое из них взбегают по лестнице, а камера, теряя их из виду, отвлекается печальной романтической парой, которая медленно уходит от нас по диагонали и мимо которой быстрым шагом проходит демобилизованный солдат с чемоданчиком. Первая заметная склейка появляется только здесь, а фронтальный кадр дает понять, что мы наконец-то нашли своего главного героя, Сергея. Но даже после этого мы видим его главным образом на расстоянии, тогда как большую долю нашего внимания привлекают здания, блестящие улицы и будто бы случайно попавшие в кадр люди. Только звуки шагов Сергея, слышные на протяжении всей сцены, связывают воедино разрозненные кадры утреннего города, пока наш герой наконец не входит в дом. При этом камера остается снаружи, будто не теряя надежды последовать за кем-то другим.

Таким образом, город становится одним из главных действующих лиц, наряду с персонажами, чью личную жизнь Пилихина нередко запечатлевает в крупных планах и с помощью подвижной камеры. В одной особенно памятной сцене, примерно на середине фильма, Пилихина снимает Сергея лежащим на кровати у себя в комнате; его лицо, одеяло и подушка освещены лампой, а остальная часть комнаты погружена в темноту. Сергей всю зиму проболел; теперь он не может уснуть из-за капающей на кухне воды. Когда он перемещается из темной спальни в коридор, где его сестра говорит по телефону, Пилихина поддерживает приглушенное освещение и продолжает играть с эффектами светотени, оставляя большую часть квартиры в темноте – до тех пор, пока Сергей не доходит до кухни и не осознаёт, что звук доносится с улицы: то, что он принял за неплотно закрытый кран, на самом деле – первая весточка весны. В последнем кадре этой сцены герой закуривает у кухонного окна; свет поступает теперь снаружи, озаряя прямоугольник окна и лицо Сергея, по-прежнему частично сокрытое тенью. На протяжении всей сцены мы слышим только диегетические звуки (хотя голос Сергея звучит за кадром, словно мы слушаем его мысли, а не речь), от капающей воды до тихого пения сестры. Камера грациозно движется вслед за Сергеем по тесному пространству квартиры: первый кадр в кровати, медленный проход по коридору, мимо сестры, далее – к кухонному крану и окну. Приглушенный тон, которым сестра говорит по телефону, усиливает ощущение интимности, сокровенности, приватности квартиры и уединения героя во время болезни.

За этим, однако, следует резкий переход к уличной сцене: мальчишки фехтуют палками, на тротуарах талый снег, все освещено весенним солнцем, отбрасывающим глубокие тени и на предметы, и на людей, а звуки капающих сосулек сменяются голосами мальчиков, стучащих по водопроводным трубам. Но, несмотря на резкую смену освещения и настроения, мы чувствуем взаимосвязь между этими сценами; внутренний мир Сергея, одиноко глядящего в окно и внемлющего первым звукам оттепели, заменяет городская суматоха, возможная только с приходом весны. Камера следует за мальчишками, бегущими по улице, и, сворачивая за угол, мы видим людей, которые двигаются все вместе в том же направлении: кто-то даже несет гимнастические обручи, какие-то праздничные атрибуты. Камера уходит панорамой вверх, к балкону, а затем, через резкую склейку, мы падаем прямо в гущу Первомайской демонстрации, снятой ручной камерой с чередованием документальных и постановочных кадров. Мы проделали путь от помещения к улице, от внутреннего к внешнему, от тьмы к свету, от Сергея, в одиночестве курившего у окна, к толпам молодежи, празднующей Первомай. И это заслуга не только монтажа: переход ощутим также благодаря освещению, которое использует Пилихина, ведя нас от единичного источника света к солнечному дню через эффекты светотени, и благодаря ее мобильной камере, которая сначала следовала за Сергеем, затем за играющими мальчиками и, наконец, за целой толпой людей, высыпавших на улицу. Движения пилихинской камеры, то теряющейся в толпе, то карабкающейся куда-то на крыши, чтобы показать парад сверху, отражают всевозрастающий темп – и не только в жизни главного героя, но и во всем городе, оживающем после затяжной московской зимы.

Марианна Вертинская, Андрон Кончаловский, Геннадий Шпаликов. Фильм «Мне двадцать лет (Застава Ильича)». Реж. Хуциев М. М. Центральная киностудия детских и юношеских фильмов им. М. Горького. 1964. Фото Генриетты Перьян. Музей кино

Пилихина вспоминала:

Прочитав сценарий «Застава Ильича» М. Хуциева и Г. Шпаликова, я ощутила горячее желание снимать по нему фильм… Мне сразу стала дорога его гражданственность и сквозившая в каждой строке любовь к нашей стране, к Москве, к молодым советским людям, которые живут, трудятся, любят, совершают ошибки и, пережив их горечь, снова идут вперед… В Москве прошла вся моя жизнь, но, готовясь вместе с режиссером Хуциевым к съемкам, я по-настоящему узнала свой родной город и полюбила его еще сильнее… Москва должна была стать постоянным действующим лицом будущей картины, но не иконографию, связанную с городом, собирали мы. Задача была в том, чтобы изучить многогранную его жизнь, в гуще которой предстояло действовать нашим героям – москвичам 60‐х годов… Еще не была найдена актриса для главной роли, но, определив атмосферу, в которой должны развиваться события, мы отсняли подлинную первомайскую демонстрацию. Именно Первого Мая 1961 года, в день первого народного праздника после полета Юрия Гагарина, должна была произойти встреча героев фильма… Мы сняли сцены этой встречи позднее, в День Победы. Праздничная атмосфера этого дня, салют с россыпью нарядного фейерверка слились с документальными съемками первомайской демонстрации и точно определили атмосферу, в которой завязались отношения наших героев[523].

Если верить Хуциеву, с Пилихиной они работали очень дружно:

Днем мы снимали, а по ночам втроем – я, Рита и ее ассистент (Рита – за рулем) – колесили по Москве, чтобы определить улицы, по которым следующей ночью пойдет Сергей и где будут мигать светофоры… Рита была совершенно одержима работой. И она была единомышленником. У нас никогда не возникало споров – как снимать. Мы понимали друг друга с полуслова. Например, мы работали над очень важным эпизодом – снимали вечер поэтов в Политехническом. Нужно было точно передать ритм стихов, которые звучали со сцены. Мы стояли с Ритой, я слегка трогал ее локоть – и сразу же откликалась кинокамера, она как бы плыла, парила, повторяя движение стихотворной строки…[524]

Кадр из фильма «Мне двадцать лет (Застава Ильича)». Режиссер Марлен Хуциев. Авторы сценария Марлен Хуциев, Геннадий Шпаликов; оператор Маргарита Пилихина; композитор Николай Сидельников. Центральная киностудия детских и юношеских фильмов им. М. Горького. 1964

Лирическая операторская работа, которую мы могли бы приписать Хуциеву, принадлежит Пилихиной. Следуя ритму поэзии (и легкому прикосновению режиссера), она контролирует движения камеры и создает серию снимков, которые варьируются от крупных планов лиц студентов в процессе интенсивного слушания, широких панорам аудитории и средних планов поэтов, читающих стихи. В. Шукшин утверждал:

Это ее рук дело – и снег девственной белизны, без которого, пожалуй, некий микроб нечистоплотности и проник бы в здоровую ткань сцены, и пустая ночная улица, такая гулкая, чистая, мокрая, такая необычайно просторная, и водоворот первомайской демонстрации, живой, нестандартной, и московский двор с землей, утоптанной под турником и со следами дневного детского мира, и дома московские. В фильме все живет[525].

Пилихина тоже называет себя и Хуциева «единомышленниками»; главное для них было «суметь “поселиться” в самом существе героев, думать и чувствовать вместе с ними»[526]. Чтобы придать фильму реальный, документальный вид, Пилихина с Хуциевым ходили на поэтические вечера, перед тем как снять чтения в Политехническом «репортажно». Стремясь использовать как можно больше естественных интерьеров, съемочная группа работала в метро, в трамвае, в московских подъездах и в Институте кибернетики. Актеры смешивались с толпой, Пилихина снимала «скрытой камерой», положив ее в обычную спортивную сумку, а рядом шел ассистент с аккумулятором. Хуциев подавал актерам знак начала съемки, быстро снимая с головы «кепочку»[527].

Поскольку многие ночные сцены безлюдной Москвы снимались днем, Пилихиной нужно было найти для них верную световую тональность и подобрать освещение для натурных сцен, которое бы соответствовало освещению в павильонах[528]. «Я старалась снимать так, чтобы воздух каждого кадра, “обтекая” зрителя, как бы заключал его внутрь пространства, где развертывается действие… сделать зрителя соучастником событий, происходящих на экране»[529]. «Новаторство авторов “Заставы” состояло в том, что они органично вплели в игровой фильм документальные эпизоды – знаменитый вечер в Политехническом, первомайскую демонстрацию, гулянье выпускников на Красной площади. И притом – заглянули в лица героев, избрали интонацию разговора по душам»[530]. Как отмечает Ю. Сокол, Пилихина «не подгоняет зрителя быстрой и неожиданной сменой кадров, она дает время подумать, ощутить красоту времени года, насладиться почти физическим эффектом присутствия, когда зритель начинает чувствовать себя участником происходящего на экране»[531].

Актер Николай Губенко, оператор Маргарита Пилихина, режиссер Марлен Хуциев. Фильм «Мне двадцать лет (Застава Ильича)». Реж. Хуциев М. М. Центральная киностудия детских и юношеских фильмов им. М. Горького. 1964. Музей кино

Этот спокойный ритм и едва ли не физический эффект «присутствия» можно сравнить со следующим фильмом Хуциева – «Июльский дождь». Он также выделяется потрясающей операторской работой Германа Лаврова, но каждый его кадр свидетельствует об экзистенциальной опустошенности, а камера выступает в роли стороннего наблюдателя, оторванного как от персонажей, так и от самих мизансцен. Оператор наблюдает за героями, следует за ними по пятам, но всегда на расстоянии, не принимая ничьей точки зрения (как отмечает Александр Прохоров, такой подход скорее свойствен детективному жанру или фильму ужасов, нежели мелодраме[532]). Вместо личности в обществе мы видим «безликий поток тел, копирующий сероватый поток автомобилей на улице; слияние здесь оборачивается утратой самого себя»[533].

Создание атмосферы интимности, пространства для созерцания можно объяснить не только операторским талантом Пилихиной, но и особым типом видения, которое не лишено гендерного компонента. Как пишет советский и российский кинокритик, киновед и историк кино Нея Зоркая: «Смело и вольно допущенная в кадр действительность со всеми случайностями и прихотями каждого данного мгновения, конечно, отобрана и просвечена. Режиссер чуток к красоте, как и его оператор Маргарита Пилихина: “Застава Ильча” – лучшая работа Пилихиной, неповторимого и рано ушедшего мастера, сочетавшего женское изящество с мужской “рукой”»[534]. Кадры Пилихиной «реалистичны», но не в соцреалистическом значении слова: они улавливают мелкие, повседневные детали и тем самым помещают фильм, снятый мужчиной-режиссером, в категорию «женского кино», открывают нам доступ к вещам, увиденным женским, а не мужским взглядом. Отметим, к примеру, банку с консервами и пакет с продуктами, которые несет один из наших героев во время прогулки по Тверскому бульвару (попутно они обсуждают, насколько по-разному сложились их жизни). Такие детали сближают фильм Пилихиной и, допустим, «Несколько интервью по личным вопросам» (1978, реж. Лана Гогоберидзе), который Майя Туровская – известный советский и российский театровед и кинокритик, историк кино, сценарист и культуролог – называет «первым “женским фильмом” нашего кино в точном смысле этого слова»[535].

Есть сходство и с работами Аньес Варда и Шанталь Акерман, которые часто цитируются в качестве примеров «женского кино» в положительном смысле этого понятия. Картину Акерман «Жанна Дильман, набережная Коммерции, 23, Брюссель 1080» (1975) признали «первым шедевром женского рода в истории кино». Нетрадиционный стиль Акерман – фронтальные композиции, монтаж, уделяющий первостепенное внимание опущениям и разрывам, – а также сюжет о женщине, отчужденной от каждодневной рутины домашнего хозяйства и тайком торгующей собой, что приводит в итоге к убийству, позволили счесть фильм «убедительным знаком эпохи, когда феминизм ворвался на политическую и кинематографическую сцену»[536].

Акерман шла по стопам Аньес Варда, «единственной женщины среди парней» в редакции «Кайе дю Синема», считавшейся одновременно и «аутсайдером», и предшественницей французской «Новой волны»[537]. Андре Базен писал, что ее эпизодические, как бы бессвязные, незавершенные ранние фильмы, снятые на натуре с непрофессиональными актерами, будто бы случайно «выхвачены из жизни» ее «элегантно непоседливой камерой»; «в ее стиле ощущается абсолютная свобода, которая производит впечатление – такое редкое в кино, – что перед нами произведение, повинующееся лишь мечтам и желаниям автора, безотносительно каких-либо внешних обязательств»[538]. Сама же Варда говорила: «Своими фильмами я всегда хотела вынудить людей смотреть вглубь. Вместо того чтобы показывать что-либо, я хочу вселять в людей желание видеть»[539].

Вот и Пилихина написала в своей краткой автобиографии:

С малых лет слова «увидеть», «разглядеть» означали для меня «понять». Именно увидеть – всегда было мне важно, а мой «Турист» «видел». Больше того – он умел запечатлеть увиденное, поэтому вслед за разочарованием пришла первая неосознанная творческая задача: заставить нехитрый любительский фотоаппарат увидеть окружающий мир таким, каким вижу его я… И подсознательно, на ощупь я стала искать то, что позже для меня приобрело значение профессиональных терминов: «точка» и «свет»[540].

Как удержаться от гендерного прочтения данного образа? Мужской род фотоаппарата присутствует тут не только на уровне грамматики (в русском имеется категория грамматического рода, в английском, к примеру, – нет, так что грамматика еще ничего не значит), но и на уровне функции видения. Пилихина одновременно и отделяет себя от аппарата, и присваивает его себе. Смотреть, видеть, понимать – становятся чем-то личным, интимным и, возможно, женским (если не сказать феминистским); тем, чему должен научиться безразличный аппарат, чтобы отразить видение своей владелицы. «Точка» здесь – это именно точка зрения[541], преобразование (мужского) мира иным – женским – взглядом.

Перевод с английского Антона Свинаренко

Коле посвящается

Ричард Тарускин

Позднесоветскую нонконформистскую музыку я никогда не изучал формально, зато провел целый год жизни в непосредственной близости к ней, находящейся на тот момент на пике своей – как бы выразиться? – заметной бездеятельности. Так что в нижеизложенном я могу выступить лишь в роли, скажем так, источника информации, а не ученого. В 1971–1972 годах творчество Денисова или Шнитке нельзя было услышать в концертных залах, но в общежитии Московской консерватории, где я прожил девять месяцев из этих двух лет, фамилии эти постоянно произносились благоговейным шепотом, наряду с еще более загадочным Филиппом Гершковичем – полноценным учеником Веберна, который тогда, как это ни невероятно, проживал в глухом мраке Москвы (о нем мне много рассказывал Дима Смирнов, ныне преуспевающий композитор в Великобритании, а тогда мой сосед по этажу, нередко наведывавшийся в гости[542]). Как вам наверняка известно, русские студенты обращаются друг к другу на «ты», и этот уровень фамильярности устанавливается раз и навсегда. Двадцать лет спустя, в 1991 году, мы с Димой снова встретились на конференции по позднесоветской музыке в Коламбусе, штат Огайо. Советский Союз уже балансировал на грани распада, и путешествовать стало гораздо проще. Многие советские участники тогда были поражены, услышав, как Дима приветствует меня: «Ричард, как поживаешь?»

Сведения, которые я могу предоставить, касаются моей недолгой, но насыщенной дружбы с композитором еще более заметным в своей бездеятельности, чем Денисов, Шнитке, Губайдулина или Уствольская. Он в буквальном смысле славился своей безвестностью. Вы, возможно, читали книгу «Музыка из бывшего СССР» под редакцией Валерии Ценовой, выпущенную в Москве в 1994-м, а четыре года спустя переизданную в Амстердаме, в несколько неуклюжем английском переводе, под названием «Underground Music from the Former USSR» («Подпольная музыка из бывшего СССР»). Звонкое словечко, добавленное в перевод, отчетливо отдает именно теми банальностями эпохи холодной войны, которые я тщился преодолеть на протяжении всей своей карьеры. Но это слово – «подпольная» – в те времена действительно использовалось довольно часто, хотя и не всегда уместно, для описания того рода музыки, о которой шла речь на нашей конференции (тот факт, что в современном разговорном русском оно практически вытеснено словом «андеграунд», немало говорит о произошедших переменах). Даже в статье из сборника Ценовой, посвященной этому композитору (написанной выдающимся музыковедом Михаилом Евгеньевичем Таракановым, автором первой советской книги об Альбане Берге), он выделен как самый «подпольный» из всех «подпольщиков».

Текст Тараканова – это расширенная версия передовицы из «Советской музыки», официального органа Союза композиторов. Статья, провокационно озаглавленная «Апология непризнания», была опубликована в 1990-м, на третьем году перестройки и последнем полноценном – советской власти. Начинается она с несколько затертой метафоры, выстраивающей признанных композиторов в «общественно-творческую пирамиду», иными словами – в некое подобие карьерной лестницы.

Одни, – пишет автор, – достигают мирового признания – их сочинения звучат на престижных музыкальных форумах, а критика преподносит их как вождей музыкальной культуры нации; другие преуспевают на должностях функционеров в системе учреждений культуры, среди которых Союз композиторов занимает далеко не последнее место. Но третьи остаются за бортом – они удостаиваются в лучшем случае скромных упоминаний в тех немногих высказываниях критиков-профессионалов, какие еще появляются на страницах прессы[543].

Но нет, настаивает Тараканов: перед вами никак не протест против «жестокого дарвиновского закона борьбы за существование» и ошибочного применения этих законов в «области духовной культуры». Не найдешь здесь и мечтательного предчувствия «посмертного триумфа тех, кому при жизни не нашлось места под солнцем, кто нес на себе клеймо непризнания, оттиснутое согласно приговору общественного мнения – приговору, не подлежащему обжалованию». Скорее, продолжает он,

для меня нынешний бум вокруг имен, ранее подвергавшихся публичному остракизму, несет в себе привкус откровенной спекуляции. В лучшем случае он служит лишь подтверждением вечной истины, что нет пророка в отечестве своем, поскольку реабилитация касается главным образом тех творческих фигур и художественных ценностей, которые давно уже признаны «там». Казалось бы, теперь, в пору гласности и снятия жесткого контроля со стороны государственной цензуры, открывается возможность свободного саморазвития творческой личности, когда главным критерием признания становится художественная ценность произведений искусства. Ан нет, в наше время все еще далеко не полной творческой свободы путь независимого художника, не пожелавшего примкнуть ни к одной из политизированных группировок – ни к почвенникам, ни к западникам, – стал едва ли не более тернистым, нежели в ту пору, когда судьбу творцов решали бездарные функционеры и некомпетентные чиновники, а единственная оппозиция, которую кое-как скрепя сердце терпели, была оппозиция эстетическая. Художник-одиночка и поныне остается изгоем, и он будет себя чувствовать «не своим» среди собратьев, четко определивших, если так можно выразиться, общественно-политические симпатии…

Столь длинная преамбула понадобилась мне по той причине, что в данной статье пойдет речь как раз о таком художнике, который долгие годы не пользовался ни расположением лиц, присвоивших себе право «направлять» творческий процесс, ни их яростных противников, завоевавших (в большинстве своем по праву!) прочные позиции на зарубежном музыкальном рынке. Непогрешимым инстинктом они ощущали в нем «не своего» – в силу последовательного нонконформизма его музыки и в то же время отсутствия стремления бежать впереди прогресса, поспешно подхватывая последний крик зарубежной моды[544].

В конце статьи, описав незадавшуюся карьеру своего героя и несколько забытых его произведений, Тараканов выходит на новый уровень риторической выспренности:

А все же есть что-то и вдохновляющее в долгом непризнании. Ведь любой мастер, пишущий для себя, – полностью свободен. Ему не надо прикидывать и рассчитывать, думая о вкусах даже не столько публики (кто ныне считается с посетителями полупустых концертных и театральных залов!), сколько о капризах исполнителей и негласных законодателей моды. Его никто не подгоняет в спину, и он может столько шлифовать свой шедевр, сколько потребует его художественная совесть. Наконец, он избавлен от риска разочарования, когда увидевшая свет работа в силу множества причин разбивается о стену непонимания. Не лучше ли держать свое творение при себе, ревниво оберегая его от суда глупцов и смеха толпы холодной, причем не выпускать его из рук, заведомо зная, что оно так и останется невостребованным и неоцененным? Потому как новое тысячелетие породит и новые проблемы и новых людей, которым наверняка покажется смехотворным очень многое из того, что в XX веке принималось всерьез. Создателю неведомого шедевра незачем завидовать оборотистым ничтожествам – он-то знает цену своим свершениям[545].

И так далее, в том же духе безудержной избыточности. К тому времени, как этот романтический манифест появился в адаптированном виде в книге Ценовой, советский режим успел пасть, а к выходу английского перевода (под заголовком «Драма непризнания», «A drama of non-recognition») герой статьи уже скончался. Обстоятельства эти только раззадорили автора и воодушевили его на проведение параллелей, которые прежде он проводить стеснялся. Процитирую для примера первый абзац, в котором композитор отнесен к

великим русским музыкантам, на годы, а то и десятилетия отодвинутым на второй план. Дома композитором постоянно пренебрегают, а на Западе – игнорируют, причем те самые люди, которые популяризируют достижения его соотечественников. Он не попал в струю признанных лидеров советского авангарда, представленную, прежде всего, «великолепной тройкой»: Эдисон Денисов, Альфред Шнитке, Софья Губайдулина. На имя его брошена зловещая тень непризнания, и произведения его остаются невостребованными[546].

Подобные тексты производят неоднозначное впечатление, но я все же счел нужным включить эти пространные цитаты, дабы продемонстрировать, в какой, можно сказать, мифической степени этот композитор – и при жизни, и после – воплощал те характеристики, которые мы здесь будем рассматривать применительно к нему самому и к его окружению. Он был поистине квинтэссенцией аутсайдерства даже среди советских композиторов, чья серьезная репутация сложилась вопреки отсутствию доступа к их произведениям. И если это долгое вступление, отчасти мое, отчасти – Тараканова, читатель данной статьи воспринял как игру в угадайку (а об этом я, можно сказать, умолял с самого начала), то имя композитора, вокруг которого я столь лукаво ходил кругами, уже должно было стать очевидным: речь идет о Николае Николаевиче Каретникове (рис. 1), который родился в Москве в 1930 году и скончался там же – увы, преждевременно – в 1994-м.

Рис. 1. Николай Каретников, 1993 г. Фото из домашнего архива наследников

Сейчас это имя известно большему числу людей, чем на момент его кончины. Недавно я был приятно удивлен: оказывается, многие произведения Каретникова, исполненные под управлением таких ведущих постсоветских дирижеров, как Валерий Гергиев и Александр Лазарев, можно скачать с YouTube. Кое-что выпущено на физических носителях. Русскоязычная его биография вышла в 1997 году крошечным тиражом в 500 копий в провинциальном Ростове-на-Дону, где автор сего труда, Александр Яковлевич Селицкий, по стечению обстоятельств как раз проживал (расширенное издание вышло в Москве в 2011-м[547]). Сейчас о жизни Каретникова можно узнать гораздо больше, а услышать его музыку – гораздо проще, чем было мне в годы нашего знакомства. Посему я не стану перечислять факты, которые читатель запросто может узнать и без меня, а музыку буду обсуждать лишь ту, которую он обсуждал со мной лично. Герой моего повествования – мой друг Коля, каким я его знал в Москве в 1971–1972 годах, когда затворничество этого неизменного затворника достигло своего апогея. В предисловии ко второму изданию Селицкий пишет:

Среди композиторов следующего поколения, то есть рожденных в пятидесятые годы, распространено убеждение, что гонения, которым со стороны властей подвергались многие мастера советской эпохи, – либо миф, либо эти гонения чуть ли не специально организовывались самими гонимыми. Один из наших современников, уважаемый, высокоталантливый и весьма успешный, огласил версию, согласно которой разгромные статьи в центральных газетах инициировали друзья А. Шнитке с целью подогреть интерес к нему на Западе. Далее он говорит: «…Я советую очень внимательно читать толстые книги с жизнеописаниями А. Шнитке, Э. Денисова, Н. Каретникова. Если объективно посмотреть… то приходится констатировать, что все разговоры об их проблемах – просто миф». …И, может быть, одна из целей ее переиздания – напомнить, что грубая «разносная» критика, «проработки» авторов, запреты на исполнения музыки, на поездки композиторов за рубеж с целью присутствовать на премьере своих произведений и многое другое – увы, не миф[548].

Мы с Колей могли и вовсе не познакомиться. Адрес его мне дал один знакомый американец, мой предшественник по программе обмена для аспирантов и молодых специалистов, которую осуществляла организация International Research and Exchanges Board (IREX). Я отправил Коле открытку из общежития Московской консерватории, где из англоговорящих постояльцев, помимо меня, был только британский артист балета, учившийся в Большом театре, причем звали его тоже Ричард. Примерно месяц от моего адресата ничего не было слышно, а потом вдруг зазвонил телефон. Коля извинился за промедление и сказал, что объяснит все при встрече. Как выяснилось, он таки перезвонил мне, получив открытку, и позвал к телефону Ричарда, но трубку взял тот самый Ричард из Большого, который, как с улыбкой заметил Коля, «решил сыграть вас» и притворялся добрых пару часов.

Колину улыбку вызывали многие вещи, да и сам он постоянно заставлял людей улыбаться. В нем – таком невозмутимом, ироничном, словоохотливом – не было ни капли наигранного страдания. Он был превосходным рассказчиком, и книга его миниатюр-воспоминаний («новелл», как он их сам называл) – «Темы с вариациями», – выдержки из которой были впервые опубликованы в знаменитом литературном журнале «Юность», впоследствии дважды переиздавалась на русском и была переведена на французский и японский. Это восхитительный, зачастую уморительный текст[549] (я не знаю доподлинно, является ли заглавие умышленной пародией на книги Стравинского – Крафта, но если да, то это было бы типично для Коли). Музыка же его и впрямь навевает упаднические настроения, в особенности самое известное его произведение, которое он поставил мне в день нашего знакомства: Четвертая симфония, сочиненная в 1962–1963 годах, но изданная тиражом в 200 копий только в 1982-м, когда мы уже потеряли связь (я тогда заметил партитуру в каталоге немецкого издателя Отто Гаррасовица, на тот момент – главного западноевропейского импортера советской музыки, и тут же купил). Коля усадил меня на диван перед огромным старым немецким магнитофоном (его можно увидеть на фотографии из «Тем с вариациями», сделанной в той самой квартире: рис. 2) и дал мне ноты, чтобы я следил за ходом симфонии. Когда музыка закончилась, он похлопал меня по плечу и сказал, что из всех слушателей только я один вовремя переворачивал страницы. Сомневаюсь, что это правда (да он и сам несколько раз подсказывал мне, когда перелистывать), но я все равно понял, что был подвергнут проверке. Потом уже, из «Тем с вариациями», я узнал, что Дмитрий Кабалевский – главный отрицательный персонаж книги – не прошел такую же проверку с Колиной Третьей симфонией (произведение это, первое из его двенадцатитоновых, послужило началом конфликта Каретникова с музыкальным официозом).

Я не сдал этот экзамен на «отлично», да и Кабалевский, подозреваю, не провалился совсем уж позорно, но что-то во мне, должно быть, сразу понравилось Коле. Еще до проверки он понял, что мы подружимся. Пожалуй, я знаю, чем именно ему приглянулся, и никакого отношения к музыке это не имело. Ни один из уже весьма многочисленных источников об этом не упоминает, но вторым увлечением Коли после музыки всегда была филателия. (Обложка первого издания «Тем с вариациями», которое я получил через Питера Шмельца с дарственной надписью от Ольги Каретниковой – четвертой, кажется, его жены, но единственной долгосрочной и пережившей его самого, – представляет собой коллаж из иностранных марок, фотографий и рукописей, но это, пожалуй, единственная отсылка к его хобби, имеющаяся в открытом доступе.)

Рис. 2. Николай Каретников, 1967 г. Фото из домашнего архива наследников

Я сам коллекционирую марки с шести лет. Во время нашей первой встречи я заметил его альбомы на книжной полке, и он с огромным удовольствием принялся хвастать своими сокровищами. А в какой-то момент попросил меня закрыть глаза, и, когда я открыл их вновь, в моей ладони оказалась очень старинная (и очень ценная) японская марка. Я даже не почувствовал ее веса, настолько легкой была рисовая бумага. «Видите, – сказал он. – Ее нету». (К концу вечера он бы точно сказал мне «видишь». На «ты» мы перешли очень быстро, но не автоматически, как это бывало с моими друзьями по консерваторскому общежитию, поскольку разница в возрасте все-таки составляла пятнадцать лет.) Беседы наши всегда отчасти были посвящены маркам, в которых я разбирался гораздо лучше других его друзей-музыкантов. Однажды я принес ему в подарок несколько марок из американского посольства – не американских, правда, а финских и австрийских, которые мы, студенты по обмену, покупали в посольстве, чтобы приклеить на письма, идущие дипломатической почтой из России в Хельсинки или Вену. Марки были, разумеется, неиспользованные. «О! – воскликнул Коля. – Чистенькие!» Полагаю, марки ему было получать даже приятнее, чем пластинки (опять же добытые через посольство) с современной американской музыкой, включая поздние работы Игоря Стравинского, который на момент своей смерти в апреле того же, 1971-го, года был уже, конечно, американским композитором. «Ах, старик, – сказал тогда Коля, – наконец он понял!» Имелось в виду, что Стравинский наконец понял то, что понимал и сам Коля: серийная додекафония (именно так он величал двенадцатитоновую технику) – это единственная альтернатива для серьезного композитора в конце ХХ века.

Я, конечно, этих убеждений не разделял. Там, откуда я родом, студенты писали двенадцатитоновые вещи по принуждению, как сам Коля писал соцреалистические опусы вроде оратории «Юлиус Фучик», посвященной вовсе не автору бессмертного «Выхода гладиаторов» (1872–1916), известному как «богемский Суза», а чешскому журналисту-коммунисту, который родился в 1903 году и был повешен нацистами в 1943-м. Это дипломная работа Каретникова, написанная в 1953 году. Обратите внимание на год. Идеальное завершение учебы в консерватории, начатой в 1948-м. Самый бурный период его обучения пришелся на годы ждановщины – наиболее драконовские по отношению к творческим, да и всем остальным людям. Я понимал его упрямство по отношению к двенадцатитоновой музыке – так же, как я понимал своего друга по Колумбийскому университету, который однажды выпалил прямо в нашем общем аспирантском кабинете: «Я – из Айовы. Почему я должен слушать уже седьмой по счету курс о гексахордной комбинаторике?»

В Америке классическая формулировка подобного рода принадлежит Стиву Райху, чье имя в то время было таким же табу в американских университетах, как имя Каретникова – в стенах Московской консерватории. В ответ на утверждение Пьера Булеза (близкое по духу тем фразам, которыми бросался при мне Коля), что композиторы, противящиеся двенадцатитоновому методу, «бесполезны», Райх пишет в 1987 году, что «Штокхаузен, Берио и Булез с предельной честностью отображали усилия по восстановлению мира после Второй мировой войны. Но очередному американцу в 1948, 1958 или 1968 году, окруженному автомобилями в “плавниковом стиле”, Чаком Берри и миллионами проданных бургеров, любые попытки погрузиться взамен в угрюмый венский морок казались ложью, музыкальной ложью»[550].

Коля придерживался противоположного мнения, и я, само собой, никогда с ним на этот счет не спорил. Я даже не возражал вслух, учитывая контекст нашего общения: в советской среде «музыкальной ложью» был как раз пафосный оптимизм Кабалевского и Хренникова, и в Коле легко угадывался образ правдолюбца, стремящегося во что бы то ни стало донести истину до власть имущих (последние, правда, оставались глухи к его воззваниям). Сейчас, по прошествии многих лет, я вижу несколько более сложную картину, общие черты которой и попытаюсь здесь набросать. При этом я считаю не менее, если не более важным придерживаться оригинального контекста, в котором мне посчастливилось сблизиться с этим «теневым» персонажем. Свои первоначальные впечатления я хочу передать с максимальной точностью.

Вернемся же к нашей первой встрече и Четвертой симфонии. Произведение это было сложно не только воспринимать на слух с партитурой в руках, но и исполнять. Исполнение, которое поставил мне на магнитофоне Коля, было великолепным. Я спросил, кто играет, поскольку пребывал в уверенности, что вещь эта никогда не исполнялась на публике. Ленинградский симфонический оркестр, ответил Коля, под руководством Геннадия Николаевича Рождественского (1931–2018; в то время он был главным дирижером московского Большого театра и одним из самых предприимчивых советских музыкантов). Я искренне удивился: значит, симфонию исполняли в Ленинграде? Нет, сказал Коля. Запись специально сделана для иностранных трансляций. Зачем? «Чтобы показать, что у нас тоже есть гадости». Затем он поведал мне, что симфония исполнялась вживую за рубежом на фестивале «Пражская весна» в 1967-м – за год до вторжения советских танков. Сам он на концерте не присутствовал, потому что ему не дали выездную визу. Я был возмущен до глубины души тем, что советский истеблишмент беспардонно пользовался работами композиторов, прозябавших дома, ради международного престижа, но Коля рассказывал об этом безо всякой обиды в голосе. Для него это было самое привычное дело.

Примерно год спустя, когда я уже вернулся из Москвы, возмущение мое только усилилось. Был такой журнал «Кругозор», выходивший с двенадцатью пластиковыми 7-дюймовыми долгоиграющими пластинками, которые подшивались к страницам. Я оформил подписку ради одной-двух из этих пластинок, которые обычно были посвящены классической музыке и нередко содержали необычный материал. Проигрывать их на американской аппаратуре, оснащенной легкими звукоснимателями, было сложно, но я приноровился откреплять их от журнальных страниц, чтобы они ложились на поверхность проигрывателя более плоско. Как и многие другие журналы, мои выпуски «Кругозора» постепенно накапливались, и время от времени я посвящал целый вечер наверстыванию упущенного. Однажды, перебирая стопку номеров, я наткнулся на сувенирную запись с «Пражской весны». Поставил ее – и, к своему изумлению, услышал знакомый пассаж. Затем голос диктора идентифицировал эту вещь как Четвертую симфонию советского композитора Николая Николаевича Каретникова – «ключевое произведение» всего фестиваля. Вот это уже было поистине омерзительно: вещь, которая не исполнялась у себя на родине, за рубежом выставлялась напоказ как «ключевое произведение». Автор «показного» произведения между тем оставался «невыездным» и услышать свой собственный шедевр не мог. «Кругозору» при этом хватило наглости бахвалиться обрезками симфонии перед подписчиками, которые целиком услышать ее тоже никак не могли. Нескрываемое презрение ко всем участникам процесса было поистине вопиющим. Потому по возвращении из Москвы я часто шутил, что уехал туда завзятым либералом, а вернулся «правее Рейгана».

Это чувство омерзения, впрочем, было поучительно. Оно не только помогло мне лучше понять фрустрации Коли, но и дало почувствовать, скажем так, «аристократию исключенных». Несправедливость системы, раздающей поощрения и наказания, чтобы вырабатывать покорность и сговорчивость (так обычно функционируют все покровительственные режимы), в людях определенного темперамента не только укрепляет бунтарские настроения, но и обеспечивает своего рода моральную компенсацию за унижения, которым подвергаются нонконформисты.

Коля был нонконформистом-гордецом. Его маргинальность простиралась далеко за пределы приверженности серийной додекафонии, с которой он впервые столкнулся в 1957 году, услышав любительскую запись теперь уже легендарного выступления Гленна Гульда в Московской консерватории с «Вариациями для фортепиано» (op. 27) Веберна. Ознакомив меня с Четвертой симфонией, он поведал мне о своем оперном проекте, на тот момент еще задуманном как оратория и предварительно озаглавленном «Мистерия». Когда проект был наконец завершен – шестнадцать лет спустя после нашей встречи, – полное название звучало как «Мистерия апостола Павла». Узнав таким образом, что Коля, помимо всего прочего, еще и увлекался религиозной тематикой, я, помнится, подумал не без иронии: «Ну и ну, парень точно знает рецепт успеха!»

Из документального фильма «Профессия композитор», снятого в 1991 году и теперь, как и практически все остальное в мире, доступного на YouTube, я узнал кое-что, о чем Коля в свое время умолчал, а именно что он как раз тогда решил активно проповедовать православие под руководством своего духовного наставника протоирея Александра Меня, которому «Мистерия» и была в итоге посвящена[551]. В фильме он называет себя «верующим человеком», тем самым, по сути, сжигая последний мост между собой и советским истеблишментом. Сравнения со Стравинским тут, конечно, неизбежны: тот тоже ударился в православие, когда сблизился с послереволюционной «белой» эмиграцией.

Ни в одном, ни в другом случае я не намерен, да и не имею ни малейшего права, оценивать искренность религиозного порыва, однако в обоих случаях откровенно религиозный (в том смысле, что откровенно заявленный) акт, несомненно, имел политическую подоплеку или по крайней мере политические последствия, о которых сейчас поневоле начинаешь задумываться. Второй случай, очевидно, был более рискованным, поскольку Каретников терял больше – последний шанс на успех в СССР, на который изначально он был фактически обречен.

Однажды Коля, в свойственной ему непринужденно-высокомерной манере, сообщил, что Тихон Хренников – «хозяин», заправила всей советской музыки, назначенный лично Сталиным в 1948 году, – когда-то провозгласил моего друга «белой надеждой»[552] советской музыки. Хвастовства и покаяния в этом заявлении было примерно поровну. Как и другие «белые надежды» до него, он привлек к себе внимание, еще будучи студентом консерватории. Если вы читаете «Журнал американского общества музыковедов» («The Journal of the American Musicological Society»), его кантата о Фучике может напомнить вам дипломный проект Альфреда Шнитке, который тоже был ораторией и о котором Питер Шмельц недавно написал очень проницательную статью. Работа Шнитке, завершенная в 1958 году и озаглавленная «Нагасаки», была «безопасным протестом» против возобновившейся угрозы ядерной агрессии со стороны США, хотя присутствие в ней какофонического изображения атомного взрыва вызвало определенные нарекания за «формализм»[553]. В дипломной кантате Каретникова, написанной пятью годами ранее и в куда более жестких политических условиях, подобного вероотступничества не содержалось. Помимо таланта автора, в ней была также заявлена его политическая благонадежность.

Статус «золотого мальчика» прочно закрепился за Колей, когда в 29 лет, благодаря своей дружбе с Владимиром Василёвым и Наталией Касаткиной (супружеской парой хореографов из Большого театра), он получил заказ на «Ванину Ванини» – балет по роману Стендаля об обреченной любви между римской принцессой и карбонарием в эпоху Рисорджименто (еще одна идеальная для советского потребления тема). На момент премьеры в 1961 году Коле было 30 лет – немногим больше, чем вундеркинду Родиону Щедрину (родился в 1932‐м), которого, всего лишь 28-летнего, годом ранее чествовали в Большом театре на премьере его дебюта «Конек-горбунок». Щедрин, как всем известно, позднее женился на Майе Плисецкой, получил несколько Ленинских премий, а после распада СССР – Госпремию из рук Бориса Ельцина, и остается «золотым мальчиком» в свои 87. Колины же проблемы начались еще до первого показа «Ванины Ванини» – собственно, в губительный мир серийной додекафонии Гленн Гульд ввел его еще до того, как балет был им написан.

И сам автор, и другие музыковеды причисляют «Ванину Ванини» к двенадцатитоновым композициям – первый и, возможно, единственный случай, когда произведение подобного рода исполнялось в Большом. Питер Шмельц наглядно продемонстрировал, что это все-таки преувеличение[554]. Как и многие другие советские произведения 1960‐х, вещь эту уместнее было бы назвать «слегка двенадцатитоновой» («twelve-tonish» у Шмельца): у нее хроматическая поверхность, включающая в себя темы, которые озвучивают все высотные классы по порядку, в некоем подобии звукоряда, и зачастую подвергаются самой разнообразной, как бы мечущейся, «мигрирующей» оркестровке, что столь часто встречается в «экспрессионистских» вещах Шёнберга (в «Учении о гармонии» он называет это «Klangfarbenmelodie» – «темброво-раскрашенные мелодии» или «мелодии звуковых красок», в зависимости от перевода). При этом в ней присутствует также более традиционная гармоническая основа и соблюдается вполне традиционное расположение «по номерам». Этого, однако, оказалось достаточно, чтобы вызвать спорные реакции, и даже не столько со стороны критиков и бюрократов от культуры, столько со стороны коллег-музыкантов, что Колю обидело вдвойне. В наших разговорах, а затем и в «Темах с вариациями» он называл это «лекарством от тщеславия». Из его воспоминаний:

Нервное напряжение возникло на первой же репетиции. Музыканты эту музыку не понимали и не принимали. Они растерянно крутили головами каждый раз, когда фразу продолжал не тот инструмент, который ее начал. Постепенно и у меня, и у них самих возникла уверенность, что это сочинение они чисто исполнить не смогут. Ситуация требовала самозащиты, и, чтобы отвести от себя обвинение в профессиональной несостоятельности, оркестр принял решение, о котором меня в известность не поставили.

Когда из репетиционного зала перешли в зрительный, танцовщики сразу начали кричать со сцены, что им не слышна музыка, да и сам я, сидя в пустом партере, сразу услышал, что оркестр звучит так, будто его плотно обернули ватой. …После репетиции забрал оркестровые партии домой и начал карандашом вписывать в них дубли. На следующий день я не заметил каких-либо прибавлений в звучании оркестра и вновь забрал партии, чтобы вписывать дубли. Оркестранты, зная, что я беру партии домой, вступили со мной в переписку. Чаще всего они писали бранные или издевательские словеса в мой или моей музыки адрес, иногда патетические возгласы с сожалениями по поводу моей дальнейшей судьбы. В одной из партий был даже вклеен листок из отрывного календаря с портретиком П. И. Чайковского и его высказыванием: «Мелодия – душа музыки». На некоторые понравившиеся мне заявления я ответил. Утром, на репетиции, я заранее встал около оркестровой ямы и наблюдал, как музыканты бегают от пульта к пульту, чтобы прочитать мои ответы, – мое присутствие их нисколько не смущало. В оркестре царило оживление, однако, когда они заиграли, звука у них не прибавилось. Я начал впадать в отчаяние. …В зрительном зале начали появляться лица из Союза композиторов, принадлежавшие к так называемому «руководству второго уровня». Они тихонько садились где-нибудь в стороне, слушали и удалялись до того, как репетиция заканчивалась. Оркестранты, уже не скрывая от меня, говорили, что на приемном худсовете сделают все для того, чтобы мой балет не был принят. Особенно лютовали первые пульты первых скрипок – они ведь «оркестровая аристократия».

…На девятый день такого репетирования, во время перерыва, один из скрипачей, который учился со мною в ЦМШ, открыл мне наконец причину «незвучания» оркестра: «Наши устроили “итальянскую” забастовку. Сговорились все играть пианиссимо». Когда А. Жюрайтис, дирижировавший моим балетом, продолжил репетицию, я подошел к нему со стороны партера, остановил музыку и все объяснил. Он развернулся к оркестру: «Если мне сейчас же не будет дано настоящее фортиссимо, я немедленно пишу докладную в дирекцию театра!» Он показал вступление, и из оркестровой ямы раздался грохот. Я вновь остановил репетицию и, обращаясь к оркестру, прокричал: «Все ноты, написанные карандашом, не играть!» Балет на сцене все услышал, и звучание в зале меня тоже устроило. Через три дня была назначена генеральная.

И тут в истории происходит неожиданный поворот:

За день до нее [генеральной репетиции] я позвонил Шостаковичу: – Дмитрий Дмитриевич! Не будете ли вы завтра утром свободны часа на два или на три? Шостакович ответил, что свободен. Я объяснил ситуацию: – Очень прошу вас прийти и, если музыка вам понравится, защитить ее! Д. Д. ответил: – Я обязательно, обязательно, так сказать, приду и постараюсь сделать все, так сказать, все, что от меня будет зависеть!

Обычно в Большой театр на генеральные репетиции балетов приглашаются не занятые в спектакле артисты, ученики балетной школы, пенсионеры, члены Союза композиторов, пресса. На сей раз двери театра оказались заблокированными, перед входом в недоумении стояла толпа, а в пустом зрительном зале сидела небольшая группа представителей Министерства культуры, члены худсовета и несколько лиц «второго уровня» из Союза композиторов. Шостакович пришел. Оркестр играл как мог – ошибались то в четных, то в нечетных тактах, иногда и в тех, и в других, но все же понять, какова музыка, было возможно. Присутствующие отправились в директорский кабинет. Когда я вошел, там уже сидели, подбоченясь, представители первых скрипок. На их лицах было выражение волков, собравшихся задрать ягненка. Первое слово было предоставлено Шостаковичу. Дмитрий Дмитриевич встал и сказал чистейшую ложь: – Я поздравляю, так сказать, от всей души поздравляю оркестр Большого театра, который так блистательно, блистательно справился с этой труднейшей, так сказать, труднейшей партитурой! Затем он объяснил присутствующим различные свойства моего симфонизма. Дело было решено.

Руки скрипачей опустились вдоль боков, лица смешались, и все выступавшие вслед за Д. Д. не осмелились ему возражать. Балет разрешили к представлению. Когда первое представление закончилось, из зрительного зала послышались бурные аплодисменты и крики «браво!». Занавес поднимался раз за разом, и я выходил кланяться. Легко представить себе мое состояние в эти минуты: мне тридцать лет, я вошел в Большой театр без протекции, без рекомендации Министерства культуры, выдержал тяжелейшую борьбу с оркестром и вот теперь выходил на поклоны в главном театре Советского Союза! Я победил! Партер, ярусы, ложи, огромная люстра, жители Парнаса, изображенные на потолке, прожектора – все это рушилось на меня и переполняло тщеславной гордостью. Отвешивая поклоны, я наконец опустил взор долу и узрел оркестр… Они все стоя аплодировали, кто в ладоши, кто стуча по спинкам инструментов. Их развернуло, как флюгер. И я понял, что успех ничего не стоит[555].

В опубликованном тексте история эта призвана объяснить, почему композитор разуверился – но в чем именно? Иными словами, что же послужило тем самым «лекарством от тщеславия»? Рассказ идет, на первый взгляд, о подлости оркестра, затем – об их непостоянстве. «Местные» (то есть западные) читатели всегда удивляются, когда узнают, что не все советские музыканты стояли сплоченным фронтом против «властей» и не все подпадали под западную же категорию «прогрессивно мыслящих». В куда более сложной действительности, которую иллюстрирует Колин рассказ, даже такие профессионалы, как оркестранты Большого театра, получившие образование в тепличных условиях, где они подвергались безостановочной идеологической муштре и находились в творческой изоляции, могут в итоге мыслить весьма провинциально и вести себя весьма обывательски. Но образовательные «теплицы» везде так работают. Воспитанники Джульярдской школы в те времена демонстрировали примерно такую же узколобость в отношении современной музыки. Это не было отличительной особенностью советского режима, и Коля скорбит в конце текста о другом. Все это – для отвода глаз.

Чтобы услышать подлинную историю, вспомним тщеславные мысли, роящиеся в голове Коли во время поклона: «Мне тридцать лет, я вошел в Большой театр без протекции, без рекомендации Министерства культуры, выдержал тяжелейшую борьбу с оркестром и вот теперь выходил на поклоны в главном театре Советского Союза! Я победил!» Но, разумеется, как он сам наглядно продемонстрировал, мысли эти совершенно не соответствовали действительности. Заказ он получил по знакомству, а над интриганами из оркестра одержал верх лишь благодаря заступничеству Шостаковича. К успеху он, как и все прочие, пришел по блату, пускай этот блат и был предоставлен из лучших побуждений, а не по партийной указке. Именно это осознание по-настоящему «вылечило» его от тщеславия. Если тебе нужно победить без блата, то, как заверяет нас этот рассказ, ты точно проиграешь. Перед нами – манифест аристократии исключенных, поведанный с точки зрения уже «ушедшего в подполье» Каретникова. Вся его карьера была посвящена попыткам ниспровергнуть саму категорию «блата», и он заплатил за это высокую цену.

Воплощая собой элитарность самого неуступчивого толка, Коля отрекся от всей музыки, написанной им до обращения в двенадцатитоновость, – то есть всех его произведений, находящихся тогда в обращении. На момент нашего знакомства он издал семь вещей, шесть из них были выполнены в малых формах для вокала и фортепиано, включая хоральные обработки русских народных песен. Но было среди них и одно крупное произведение – «Драматическая поэма» (1960) для большого оркестра, op. 12, адаптация оригинальной музыки к фильму «Ветер» (1958). В 1964 году Касаткина и Василёв поставили по «Поэме…» второй балет Каретникова в Большом – «Геологи», с подзаголовком «Героическая поэма». Партитура вышла в 1969 году тиражом в каких-то 125 экземпляров, один из которых – пусть и без обложки – я случайно обнаружил в музыкальной комиссионке возле Консерватории на улице Герцена (ныне Большая Никитская, как в дореволюционные времена). Во время следующего визита я показал свою находку Коле и попросил поставить автограф на память. «Ах, дорогой, не могу», – ответил он. Вещь была написана в его старом стиле. «Я ее уже не признаю», – пояснил он. Разумеется, в полном перечне работ в конце биографии Селицкого рядом с «Поэмой…» стоит звездочка, означающая, что сам композитор в свой послужной список это наименование уже не включает.

Ну, ничего страшного. У меня, в конце концов, осталось от него множество писем с подписью. Да, подписаны они просто «Коля», но на конвертах от руки выведено имя отправителя: «Н. Каретников». Автографов у меня и так хватает. И все же его отказ подписать партитуру для друга и поклонника показался мне жестом избыточной принципиальности. Сейчас, прочитав книгу Селицкого и статью историка балета Анны Меловацкой о «Геологах», я уже знаю, что Каретников хотел использовать для этого балета свою Четвертую симфонию, но, как пишет Меловацкая,

атмосфера в стране демонстрировала неприятие подобных «экспериментов». Было очевидно, что балет с такой музыкой не допустят к постановке. Было принято решение заменить Четвертую симфонию на «Драматическую поэму»[556].

Произведение стало больным местом – слишком больным, по-видимому, чтобы даже говорить о нем. Музыкальный стиль тоже, возможно, послужил источником Колиного стыда: он напоминает стандартную киномузыку, которая могла быть написана в любой точке мира, с главной темой, которую провозглашают в унисон шесть валторн, да еще с тенор-тромбоном в придачу, который уместнее звучал бы в какой-нибудь симфонической поэме Штрауса. Первые четыре ноты совпадают с известной монограммой Шостаковича: ре, ми-бемоль, до, си (DSCH), – однако в другом порядке: ми-бемоль, ре, си, до (SDHC), где обе пары поменялись местами, поэтому я предполагаю, что это лишь совпадение. На момент публикации Коле, должно быть, казалось, что эта вещь превратно передает его композиторскую манеру; она напоминала ему о былом конформизме. Фильма «Ветер», к которому музыка была изначально написана, на момент нашего знакомства он тоже уже, наверное, стыдился. Этот дебют в дальнейшем легендарного режиссерского дуэта Александра Алова и Владимира Наумова, с которыми Коля сотрудничал пять раз, представлял собой вполне крепкую, но совершенно традиционную соцреалистическую осанну революционному героизму (на Западе такое кино, скорее всего, тоже списали бы как «жанровое»). Жанров там, собственно, задействовано два, оба плохо переводятся на русский: роуд-муви и бадди-муви. По сюжету, в 1918 году три железнодорожника решают отправиться в Москву – за 1500 километров, чтобы посетить I съезд Комсомола. По дороге они подбирают остепенившуюся проститутку и непременного героя той эры – беспризорника. Путь лежит через «белую» территорию. До съезда в итоге добираются только двое: один из железнодорожников и беспризорник. Фильм кончается пламенной революционной речью, которую комсомольцы встречают бурными аплодисментами. Главная тема Колиной «Драматической поэмы» – и заглавная тема всего фильма – повторяется снова и снова, после каждого драматического поворота. По большому счету, для того чтобы скомпоновать эту партитуру, Коле нужно было попросту разложить эти «музыкальные подсказки» одну за другой, чтобы они образовывали своего рода серию вариаций. Конец фильма совпадает с концом «Поэмы», только в партитуре последний – триумфальный – повтор темы сопровождается колоссальным оркестровым тутти, которое режиссеры наверняка решили заменить духовым унисоном, дабы не отвлекать внимание от словесной риторики.

Тут читатель может возмутиться: он взял в руки эту книгу не затем, чтобы узнавать о подобных фильмах и подобной музыке – примерах той самой эстетики, которой герои нашего сборника якобы себя противопоставляли. Но мне хотелось бы усложнить это противопоставление. Величественный, напыщенный «большой советский стиль», явственно слышимый в «Драматической поэме», уцелел в ходе Колиного серийного преобразования. Его риторика осталась прежней, равно как и возвышенная риторика несколько иного рода – та, что отличала «нонконформистскую» музыку Уствольской от «западных» авангардных аналогов. Советский авангард был именно что советским авангардом, и потому наши пропедевтические двойственности – соцреализм vs. художественные инновации, смелые эксперименты vs. доминирующая эстетика и т. п. – следует рассматривать в терминах диалектики, а не статической оппозиции. И хотя Коля Каретников был глубоко чужд советскому музыкальному истеблишменту, мне хотелось бы избежать стандартных ошибок, которые западные критики допускают по отношению к советским «диссидентам». Не стоит забывать уничижительную Нобелевскую лекцию Солженицына, в 1970 году озадачившую комментаторов, которые считали, что если он не один из «них», то точно должен быть одним из «нас». Это послужило поучительным уроком о никчемности бинарных оппозиций[557]. Мне же подобный урок преподнес Коля.

Однажды сидели мы с ним и, как водится, беседовали о современной музыке. Он, по обыкновению, презрительно отзывался практически обо всех упоминавшихся мной музыкантах. В девяти случаях из десяти ответом на мое: «Как ты относишься к…» – было: «Скверно». Но когда я спросил у него о Булезе, он вдруг заявил: «Знаешь, если б я тоже считал музыку всего лишь звуковой игрой, я мог бы писать по симфонии в неделю». А затем он добавил – и я до сих пор помню, как именно прозвучали его слова: «Но, к сожалению, есть и драматургия». У меня в голове тогда пронеслась, причем по-русски, одна мысль: «Ах, дорогой, ты все-таки советский композитор». Вслух я ничего не сказал.

«Драматургия» была одним из общих мест советского критического словаря. Означало это, что в музыке всегда должен присутствовать своего рода сюжет, а тематические ее процессы аналогичны драматическим ходам – прежде всего, конфликту и разрешению оного. Советская критика, как и большинство западной болтовни о «понимании музыки» («music appreciation»), была посвящена обнаружению и интерпретации подобных сюжетных ходов, зачастую посредством буквалистского пересказа. Достоверность и корректность этих сюжетов, выраженные в «интонациях» и «образах», интересовали критиков не менее, чем стиль, звучание, структура, то есть все то, что советский критик назвал бы «музыкальным языком» композитора. Как вы уже могли заметить, в моем лексиконе немало заимствований из теорий Бориса Асафьева, заложивших основу советской музыкальной критики: они предлагали практическую методологию как для написания, так и для анализа музыки с точки зрения соцреалистической эстетики.

Коля затрагивает проблему имплицитного сюжетопостроения в одной из своих побасенок в «Темах с вариациями». Александр Гаук, очень старый (и, если верить Коле, очень глупый) советский дирижер, ознакомившись с Колиной Второй симфонией, услышал в ней интонации похоронного марша и поинтересовался, кого Коля хоронит. Я подозреваю, что, как начинающий композитор, Коля слышал в своем похоронном марше прежде всего похоронные марши из симфоний Малера. Как он заявил Гауку, таким образом он утверждал свое «право на трагедию» (по названию нашумевшей тогда статьи о советском кинематографе)[558]. Для Гаука же похоронный марш, если воспринимать его всерьез как «интонацию», должен был относиться к реальному жизненному опыту. Колю он в итоге выставил вон. Однако на момент нашего знакомства Коля по-прежнему разговаривал на этом языке. Мне, возможно, не стоило так уж удивляться: в конце концов, я же слышал Четвертую симфонию, переполненную интонациями, которые подразумевали «сюжет». Другой двенадцатитоновой музыки, о которой можно было бы сказать то же самое, я не знал, за исключением, быть может, Лирической сюиты и Концерта для скрипки Берга и «Begleitungsmusik zu einer Lichtspielszene», op. 34, Шёнберга – аккомпанемента к вымышленному немому фильму, скорее пародирующего, нежели воплощающего идею, что музыка может «рассказывать историю». А Колина Четвертая симфония на самом деле рассказывала историю, и, хотя я никогда не просил его пересказать ее, проследить за ней я мог, и он сам без труда распространялся на эту тему, когда его просили.

Я упомянул Берга и Шёнберга в качестве возможных предтеч той двенадцатитоновой музыки, которую писал Коля, но с технической точки зрения у него было куда больше общего с Веберном. Это, конечно, означает, что его музыка не подражала никому из «Венской тройки», но являла собой оригинальный синтез их коллективных достижений, на который, вероятно, был способен лишь советский композитор. Двенадцатитоновый ряд, на котором, как и многое у Веберна, основана симфония, относится к так называемым дегенеративным: его можно разбить на большое количество фрагментов одинаковой формы, «мотивных сегментов», если пользоваться академическим жаргоном. Ряд в Четвертой симфонии распадается на двухнотные полутоновые последовательности, совсем как в «Вариациях» Веберна – той самой вещи, в которой Коля впервые столкнулся с додекафонией. Эти полутона, обычно разрастающиеся в типично веберновские септимы и ноны, заметны каждому, кто потрудится их поискать, но риторика разительно отличается от Веберна (во всяком случае, от его двенадцатитоновой музыки). Симфония начинается с шести валторн, играющих в унисон, с раструбами в воздухе, точь-в-точь как в старой «Драматической поэме». Это вступление, некогда воскрешавшее в памяти Рихарда Штрауса, теперь декларирует родство с Веберном, поскольку оба – и Каретников, и Веберн – происходят напрямую от Малера.

Подобное сходство объединяло Каретникова и с Шостаковичем, что, должно быть, понимал последний, когда взял Колю под свою защиту незадолго до написания этой симфонии. Закаленный «Ваниной Ванини», Каретников тогда отправился в творческое путешествие; оно и завело его в то затруднительное положение, в котором я его нашел: затруднение, обеспечившее Четвертую симфонию глубинной драматической программой под броским внешним слоем. Как сам Коля рассказывает невидимому нам собеседнику в документальном фильме о симфонии, она изображает глубины одиночества и отчаяния. В фильме он говорит, что не смог бы написать такую вещь «сейчас», то есть в 1991-м, что, я думаю, является косвенной отсылкой к его религиозным убеждениям. Учитывая ее выразительную роль, неудивительно, что четвертая из пяти частей заново утверждает Колино «право на трагедию» наперекор недоумению Гаука: она опять прибегает к топосу (как сказали бы мы) или интонации (как сказал бы Асафьев) похоронного марша. Неудивительно также, что пятая часть оформлена как пассакалия, в завершении своем нисколько не скрывающая родства с Шостаковичем (если же самого жанра недостаточно, чтобы обосновать сравнение, то на помощь придет фортепиано, продублированное в оркестре).

Что объединяет три этих фрагмента, так это общий, выражаясь языком русского формализма, прием, пресловутой красной нитью проходящий через всю Четвертую симфонию: пары нот, часто повторяющиеся по несколько раз и в середине симфонии создающие кульминационный тупик, выйти из которого помогает, ни много ни мало, малерианский прорыв (Durchbruch, как называет этот прием Адорно в своей влиятельной книге о Малере). Прорыв приводит к столь же малерианскому похоронному маршу[559]. Образная яркость и риторический масштаб, несомненно, возносят симфонию к величию традиционного советского симфонизма, и то обстоятельство, что она выдержана в двенадцатитоновой методике, уже не кажется самым важным. Формулировка, которую я однажды использовал, чтобы охарактеризовать музыку Альфреда Шнитке, в неменьшей мере применима и к Колиной: это соцреализм без социализма. Для более искушенного читателя я бы уточнил, что это соцреализм без партийности, но с идейностью и образностью в избытке. Я слышу этот язык в его музыке, как он сам, подозреваю, того и хотел.

Но это, наверное, хотя бы отчасти объяснимо тем, что Коля Каретников – человек, не композитор – так часто беседовал со мной и я не могу отделить музыку – особенно ту, что мы слушали вместе, – от автора, бывшего, пускай и недолго, моим близким другом. Когда я начал писать свою книгу о Стравинском в 1983 году, то отсылал краткие содержания глав, на проверку, нескольким лицам, имевшим сильную связь со Стравинским. Самые полезные, многословные и воодушевляющие отклики поступали от Лоренса Мортона, заведовавшего «Вечерними концертами по понедельникам» в Лос-Анджелесе и хорошо знавшего Стравинского в последние годы его жизни. Я никогда не забуду одно из его высказываний. Он сказал, мол, мне повезло, что я не был знаком со Стравинским лично. Я тогда вспомнил, что Мортон когда-то грозился написать биографию композитора, но так этого и не сделал. Задача оказалась непосильной под гнетом дружбы – а точнее, под гнетом преданности. Я не думаю, что когда-либо снова напишу о Каретникове, и не считаю вышеизложенное профессиональным музыковедческим текстом. Острота моих слов в любой момент готова была обернуться предательством, и осознание этого факта все время сдерживало меня, потому особой остроты я себе и не позволял. Я не поведал вам всего, что знал, и многого из того, что думаю; не намерен этого делать и впредь. Ученому, конечно, не пристало так говорить, но это меньшее, что может сделать друг.

Перевод с английского Антона Свинаренко

Заключение

Иноверцы и инновация

Уильям Никелл

Во вступлении к настоящему сборнику Юлия Вайнгурт формулирует общую концептуальную модель, в которую складываются представленные здесь тексты. Принимая во внимание ее выводы о сложности и пластичности соцреализма, в заключении я хочу обсудить возможный подход к инновациям другого типа – к тем, которые могут быть найдены не в экспериментальных, а в самых типичных для той эпохи произведениях.

Этот сборник можно рассматривать как продолжение давней традиции, в которой западные ученые исполняют роль своего рода «хранителей» советского модернизма и экспериментального искусства, отслеживая и документируя его развитие и критикуя советский культурный истеблишмент за его подавление. Однако мы все-таки надеялись порвать с этой традицией, взяв за точку отсчета 1934 год, когда экспериментальные тенденции 1920‐х уже категорически отвергались. Мы хотели исследовать период, в котором воздействие властных структур на искусство казалось наиболее бесспорным, и в особенности тот промежуток, который непосредственно предшествовал формированию альтернативных культурных рынков 1960‐х. И мы предположили, что даже в то время новаторство не могло бы начисто исчезнуть с того поля, где по определению царят творчество и сила воображения.

Мы также понимали, что формальные новшества – неправомерная мерка для оценки культуры, в которой всеми силами их пытались запретить. Советская антиформалистская кампания была направлена именно против тех нововведений, которым посвящена наша книга. Многие западные подходы к изучению советского искусства сформированы тем понятийным аппаратом, в рамках которого творцы 1920‐х – Эйзенштейн, Родченко, Бабель и другие – открыли манящие, неведомые возможности искусства, но не сумели в полной мере их реализовать, угодив в жернова культурной революции. С этой точки зрения 1940-е и 1950‐е представляют собой «средневековье» советской культуры. Некоторые новаторы 1920‐х годов каким-то образом уцелели, балансируя между творческими порывами и конформизмом, но по большей части бывшие авангардисты были вытеснены культурным истеблишментом, презревшим их базовые ценности.

Что касается литературы того периода, то никого из писателей, исповедовавших новые ценности, не принято причислять к «великим». Тот соцреалистический канон, который наиболее систематически изучен западными исследователями, был создан как бы поодаль от центра: «Цемент» Гладкова, «Время, вперед!» Катаева, первые тома «Тихого Дона» Шолохова – все эти романы были написаны до того, как программа была окончательно сформулирована, и в последующие годы их авторы столкнулись с многочисленными трудностями. Тщетные усилия звезд 1920‐х превратить себя в истинно советских писателей нового образца хорошо известны. (В других видах искусства наблюдается, быть может, несколько иная, хотя тоже непростая ситуация: взять того же Эйзенштейна в кино или Родченко в графике и фотографии.) Недавно изданная 800-страничная антология русской прозы ХХ века, где представлены целых 50 писателей, перескакивает с Кржижановского в 1939 году к Синявскому в 1959-м. Университетские курсы в США совершают схожий прыжок во времени от «Мастера и Маргариты» к «Доктору Живаго» или «Одному дню Ивана Денисовича». Произведения эти, описывающие человеческую стойкость в сталинскую эпоху, интерпретируются как одиночные случаи, обособленные шедевры, авторы которых преодолели ограничения исторических обстоятельств. В сложившейся литературной истории судьбы писателей, переживших репрессии, проецируются на последующие годы, когда попытки сопротивления системе боролись в них с объяснимым желанием компромисса.

Другой массив текстов известен специалистам, но, как правило, не попадает в университетские списки литературы и не становится предметом академических исследований. Творчество Алексея Толстого ограничивается прежде всего эпохальным немым фильмом «Аэлита» (вольная экранизация его фантастического произведения) и романом «Петр Первый», в котором вычерчен портрет обаятельного русского деспота. Кто-нибудь из ученых, наверное, вспомнит, что Александр Твардовский получил три Сталинские премии в интервале между 1941 и 1947 годами; кто-то даже слышал о Владимире Попове и его романе «Сталь и шлак» (1948). Однако та область литературы, которая когда-то достигала западного читателя именно в силу полученного на родине признания, на данный момент практически забыта, а значение ее постоянно умаляется. В первом же абзаце статьи о романе Василия Ажаева «Далеко от Москвы» (1949), а также о последовавшей экранизации Александра Столпера (обе вещи получили Сталинские премии) Томас Лахузен признает, что и «нечитабельная» книга, и фильм не зря преданы забвению[560]. Если Константина Федина и читают, то только «Города и годы» 1924 года, а не то, что он писал уже в должности председателя правления Союза писателей. Представители этой группы считаются отчасти виновными в возникновении того разрыва, который мы описываем, поскольку ими был задан вектор на сочинение книг, не имеющих ни малейшей ценности для новых поколений.

Принято утверждать, что советская власть в это время активно истребляла всякую художественную изобретательность и привечала посредственность. Кроме того, считается, что подлинные таланты покидают поле культурного производства в такие застойные периоды. Но неужели не было никаких художников – благо– или злонамеренных, – которым удалось бы совершить эстетические открытия в рамках этой системы? На 10-м пленарном заседании Союза писателей в 1945 году Александр Твардовский говорит о беспрецедентной ситуации, в которой оказались многие солдаты в послевоенное время, и о необходимости отобразить этот опыт в литературе. На том же пленуме Анна Караваева обсуждает проблему создания искусства, которое смогло бы адекватно передать пережитое людьми в ходе недавней войны:

…[н]адо осмыслить то вдвое неповторимое, что внесла война в нашу жизнь, чем обогатила наших людей великая битва за родину. Поиски нового связаны с новаторством в литературе. Было время, когда новаторством считалось или словотворчество, или своеобразие остроумного приема. Наша советская литература, пройдя вместе с народом сквозь огонь и испытания Великой Отечественной войны, очистилась от всяких внешних наслоений и излишеств, от погони за эффектом, она стала много проще и строже. Нам стали ближе, чем когда-либо, художественные традиции русской классической литературы. И когда мы говорим сейчас о новаторстве, мы должны иметь в виду новаторство внутреннее, смысловое. Оно требует от писателя большой вдумчивости, зоркости, наличия «чувства нового»[561].

Караваева полагает, что «Панфиловцы на первом рубеже (Повесть о страхе и бесстрашии)» Александра Бека и «Гвардейцы» Юрия Лебединского добились этих целей: они отмечены этим «внутренним, смысловым новаторством». Но что же имеет в виду Караваева, говоря о «чувстве нового»? Проблема поиска своего места в коллективе после ужасающей травмы имеет достаточно универсальный характер, чтобы к ней можно было подойти с разных точек зрения. Великая Отечественная война была коллективным опытом, поглотившим множество уникальных частных трагедий, и после ее завершения людям, которые понесли тяжкие личные потери, пришлось заново вливаться в общество, коренным образом преобразившееся в ходе немецко-фашистского вторжения. Художник, задумчиво взирающий на чистый холст на картине Гелия Коржева «В дни войны» (1954), – это не романтик, ждущий вдохновения от музы, но слуга народа, выражающий свою потребность в социальном заказе. Тут имеет место художественное одиночество совершенно иного типа. Пустой холст обращен к зрителям – как на самой картине, так и в ее интерпретационном контексте, и взгляд субъекта обращен к горизонту, который уже не является сталинским, но остается советским и социалистическим. И он пуст. Холст декларирует потребность в новых формах.

По окончании Первой мировой войны авангард представлялся уникальным выразителем обновленной реальности. А потом постепенно выяснилось, что советское искусство призвано было заполнить образовавшийся ценностный вакуум, и советский художник должен был стать, по сути, должностным лицом – героем, которого принимает коллектив и который отображает опыт этого коллектива в открытом диалоге, а не в герметичной камере индивидуалистского, самоотверженного творчества. Окружающую действительность эти художники должны были изображать как наполненную вечными ценностями, то есть такими, которые пережили даже ужасы сталинского террора и войны.

Новое и старое

В 2010‐м, собирая материал для своей книги о лечебно-профилактических учреждениях в СССР, я случайно забрел в ведомственный санаторий, откуда меня тут же выдворили, но не преминули продемонстрировать красивую соцреалистическую картину, которой работники санатория, очевидно, чрезвычайно гордились. Это и правда был весьма удачный образец традиции, но меня удивило, что им так важно было похвастать картиной перед незваным иностранцем. Отметив про себя долговечность их любви и святую веру в то, что я эту любовь разделю, я в то же время признавал, что сам, как правило, не склонен искать значительных достижений в подобных произведениях.

Вещи эти представляют собой социалистический проект в публичном искусстве, отчего создается впечатление, будто люди, не являющиеся субъектами данного государства, не способны в полной мере ими восхищаться. Даже если мы замечаем, что работа выполнена на высоком художественном уровне, нам кажется, что она призывает принять невозможную для нас точку зрения. И что, пожалуй, еще более типично для аудитории, приученной восторгаться внешней новизной, – мы видим в них неустанные повторы, а значит, длительного созерцания они недостойны. Характеристики, которыми, по-нашему, должны обладать произведения искусства, тут отсутствуют. А если содержание нас тоже не трогает и в изображении социалистического счастья мы видим лишь коварство и обман, то соблазн отвести глаза становится еще сильнее. Привычка думать, что структуры, породившие эти произведения, банальны и губительны, приводит нас к мысли, что и сами произведения не заслуживают критического внимания.

Но, быть может, того факта, что мы перестали искать и не рассчитываем уже ничего найти, достаточно, чтобы взглянуть на эти вещи снова – и задуматься. Мы склонны считать работы этого периода абсолютно прозрачными; мы верим, что видим насквозь все приемы главенствовавших тогда эстетических и политических норм, но, возможно, упускаем из виду нечто более важное. А что, если наши эстетические категории (к примеру, новаторство) прячут от нашего взгляда больше, чем показывают? Возможно, обращаясь к этому периоду, мы могли бы найти нечто большее, чем злокозненный переход от модернистского дерзновения к затхлости соцреализма? Похожи ли советские эксперименты на свои западные аналоги? И кто вообще сказал, что искусство должно быть экспериментальным? Подход, гласящий, что «самое творческое» творчество обязано осваивать новые территории, не годится для оценки советского искусства, по крайней мере сейчас. Возможно, когда-нибудь, рассматривая эту колоссальную массу работ, мы увидим в них некую новую ценность. Модерновый дизайн середины ХХ века когда-то тоже принято было сбрасывать со счетов. Его тоже обвиняли в шаблонности и высмеивали за повсеместные нелепости: вспомнить хотя бы всю эту огнеупорную пластмассу, кухонные приборы оттенка авокадо, низкорослые бруталистские формы. Однако в нашем огульном восприятии произошел некий сдвиг, что привело к решительной переоценке – как эстетической, так и финансовой – послевоенных вкусов. Удивительно, но внешний вид бабушкиного журнального столика изменился прямо у нас на глазах. Возможно, мы найдем критические инструменты, которые изменят и наше восприятие советской культуры того же периода.

Советское искусство повторения

На недавнем рекламном постере чикагского Музея современного искусства были изображены три привлекающие внимание репродукции и краткая подпись: «Ага, глянули все-таки!» Это одно из обязательных условий западного искусства ушедшего века: заставить нас посмотреть, хотим мы того или нет. Но что именно заставляет нас смотреть на искусство? С западной точки зрения, импульсом зачастую является новизна, неожиданность. Шок фокусирует наш взгляд (либо зрительные образы привлекают нас посредством иных откликов, также повсеместно насаждаемых, к примеру на всех картинках с рекламы музея были изображены женщины разной степени соблазнительности и эстетизированные каким-нибудь неожиданным элементом). Искусство, которое не сразу производит такой эффект, нужно поместить в контекст, приковывающий к себе взгляд каким-либо иным способом: его выставляют в музее – а значит, оно получило благословение могущественных кураторов, а значит, заслуживает быть увиденным и оцененным.

В случае с тем визитом в санаторий меня «заставили посмотреть» по-другому. Если бы ценность той картины не была подчеркнута, я бы ее попросту не увидел. Органы советской власти, заведовавшие культурой, нередко практиковали нечто подобное, и это наверняка послужило одной из причин, по которой самое «стандартное» советское искусство ныне не изучается. Нас заставляли смотреть на эти вещи так долго, что нам нужна длительная передышка; во всяком случае, пока кто-то не «заставит» нас увидеть их в новом свете.

Китайскими пейзажами можно восторгаться, совершенно не ожидая от них никакого формального новаторства. То же самое можно сказать о многовековой традиции христианского искусства: стигматы не вспыхивают вдруг в экспрессионистском гротеске, а от юродивых никто не ждет, что они вдруг зайдутся в кубистском экстазе. Одни и те же персонажи фигурируют в этих произведениях из века в век, причем иконография их остается практически неизменной, а репрезентационный авторитет нисколько не снижается. Советское искусство призвано было исполнять стабильные конфессиональные функции, а потому естественным образом было склонно к схожим повторам. На протяжении веков покровительство западноевропейского искусства было христианским, как и покровительство русского искусства середины ХХ века было советским. Когда Луначарский утверждал, что советское искусство должно вдохновляться «здоровыми пластами искусства прошлого (например, Ренессансом)»[562], он пытался обеспечить культурному производству именно такого рода стабильность, для него неразрывно связанную с высшими достижениями человечества. Взгляд этот подразумевает также ряд ортодоксальных норм, которые следовало поддерживать посредством ограничений, принуждения, давления. Поскольку революция большевиков должна была стать последней из всех революций, то их искусство не могло не быть стабильным, и единственно верно было предпочитать модернистскому ниспровержению четко спланированную систему проверенных временем ценностей, которая вызывала бы у народных масс стойкий интерес, развлекала бы их и помогала бы им развиваться.

С этой точки зрения весь проект в целом можно счесть глубоко экспериментальным: как создать устойчивую систему из переменчивого хаоса модернизма, в котором художник считался провидцем новых неизбежных революций? Как художнику оставаться в рамках дозволенного, но при этом вызывать интерес? Хотя мы нередко полагаем, что это было не так, публика – читатели, кинозрители, театралы – очень активно потребляла искусство. Чтобы сделать поточное производство интересным, необходима определенная доля новаторства. Советские люди читали запоем и толпами ходили на балет и в оперу. Сможем ли мы извлечь какой-либо важный урок из этого эксперимента в создании публичного, коллективного искусства, основанного на единообразии – или даже единомыслии, – которое противоречит ценностям капиталистического искусства?

Современные исследователи посвятили немало времени произведениям, которые, как считалось раньше, не заслуживают вдумчивого критического разбора. Маршалл Лестер из Калифорнийского университета в Санта-Круз ведет чудесный киноклуб, где показывают исключительно жанровые фильмы. После каждого сеанса дискуссия начинается не сразу; кажется, что об увиденной картине решительно нечего сказать, кроме самого очевидного. Но как только беседа завязывается, зрители начинают делать самые неожиданные выводы. Жанровые фильмы, бульварная литература и другие формы поп-культуры непроизвольно выполняют важную работу по выражению коллективных тревог и перемен в мировоззрении. И «стандартное» советское искусство, несомненно, достигало схожих результатов. Даже если в советском искусстве того периода меньше гениальных личностей, дух времени все-таки должен был выразить себя в нем со всей присущей ему полнотой. Особого новаторства тут и не требуется; напротив, оно бы, пожалуй, помешало уловить едва заметные сдвиги, выраженные в повторах. Можно только надеяться, что в скором времени возникнет школа изучения советской культуры, которая будет толковать ее с той въедливостью, с которой Кэролайн Уокер Байнам толкует средневековые христианские артефакты[563]. Искусствоведы видят в Средних веках многочисленные коренные переломы, в отдельных случаях занявшие несколько столетий, которые были обусловлены как развитием живописной архитектоники, так и пересмотром общественных ценностей.

Не случайно именно эти методы задействованы в книге Веры Данэм «В сталинское время»[564]. Данэм обнаруживает следы вездесущего сталинского мещанства в популярных романах той эпохи, при этом практически не упоминая – разве что в сносках – самих авторов. Таким образом, она читает тексты как отклики на социальный заказ в другом смысле этого термина, которые подтверждают, что, как выразился один современный критик Данэм, «подконтрольная советская литература, пускай и изувеченная требованиями соцреализма, не могла не отображать действительности, а потому ее можно использовать для понимания советских условий жизни в целом и “большой сделки” в частности»[565]. В своей рецензии Эдвард Браун пишет: «Профессор Данэм посадила свои академические семена в кучу навоза, из которой затем… выросло нечто прекрасное и значительное»[566]. Браун полагает, что использование искусства этого периода в качестве компоста – не только уникальное достижение Данэм как ученого, но и некое проявление ее великодушия. Возможно, Браун не рассчитывал, что кто-то продолжит его метафору, однако мне кажется, что Данэм не просто пользуется этими «отходами» для своих целей, но и изучает процесс потребления, приведший к их возникновению. В конце концов, ее книга прослеживает зарождение культуры, в которой люди приобретали домашние библиотеки как любые другие товары, и литературного истеблишмента, который удовлетворял эти потребности.

Во вступлении ко второму изданию «В сталинское время» Джерри Хоу волнуется, что «книга эта, возможно, останется единственной в своем роде»[567]. Во многом его опасения оказались небеспочвенными. Были, конечно, предприняты попытки продолжить работу в этом направлении – взять, к примеру, недавние антологии, в которых собраны работы пионерских и комсомольских клубов. И другие труды – от обзорных, как у Глеба Струве, до теоретических, как у Катерины Кларк, – описывают общие тенденции творчества тогдашних авторов. Но сейчас внимание последним практически не уделяется. Любопытство наше сдерживается также чувством моральной ответственности. Искать ценность в этих произведениях – значит оправдывать поэтику подавления, особенно в случае тех писателей, которые извлекли выгоду из ситуации 1930‐х годов и заняли освободившиеся после репрессий места. Однако нам следует задаться вопросом: неужели произведения эти настолько скомпрометированы условиями своего создания, что сам факт признания их ценности – аморален? Художники, которые страдали сначала от ограничений, наложенных советской системой, теперь разделяют позор, которому эта система предается.

Более пристальное изучение не спрячет изъяны системы, душившей творческие порывы, ломавшей карьеры и искажавшей произведения талантливых авторов, но позволит нам научиться чему-то на примере ее принципиальных отличий. Голливуд на протяжении всего ХХ века обыгрывал один набор противоречий между табу и экстазом, советские киностудии – другой. В последних под запретом оказывалась большая часть типичного для западных фильмов содержания, будь то демонстрация насилия, капиталистический энтузиазм, намеки на сексуальность и т. д. При таком обилии запретов – как режиссерам вообще удавалось поддерживать жизнеспособность системы, не имея в своем распоряжении приманок западной зрелищности?! Что же привлекало столько взглядов? Как под репрессивной советской культурной политикой удавалось производить искусство, которое пользовалось таким сногсшибательным успехом? Перед книгами преклонялись, на выставки выстраивались очереди, балет достиг мировой славы. Люди продолжали читать взахлеб даже в те годы, когда, как нам кажется сейчас, в советской системе не создавалось ничего стоящего. Неужели в целой системе искусства, на которую было устремлено столько глаз, мы совсем ничего не можем увидеть?

Перевод с английского Антона Свинаренко

Сноски

1

Мандельштам О. Египетская марка. М.: Панорама, 1991. С. 67.

2

См.: Groys B. The Total Art of Stalinism: Avant-Garde, Aesthetic Dictatorship, and Beyond. London: Verso, 2011.

3

Среди других попыток осуществить разбор остатков авангардной/модернистской эстетики, уцелевших в произведениях 1930–1960‐х годов, следует упомянуть «Машины зашумевшего времени: как советский монтаж стал методом неофициальной культуры» (М.: Новое литературное обозрение, 2015) Ильи Кукулина и сборник статей «И после авангарда – авангард» под редакцией Корнелии Ичин (Белград: Филологический факультет Белградского университета; Grafičar, 2017).

4

Foucault M. The Archeology of Knowledge. New York: Pantheon Books, 1972. P. 231.

5

Добренко Е. Функции и категории соцреалистической критики // Соцреалистический канон / Под ред. Х. Гюнтера и Е. Добренко. СПб.: Гуманитарное агентство «Академический проект», 2000. С. 423.

6

Гюнтер Х. Тоталитарное государство как синтез искусств // Там же. С. 9.

7

Clark K. et al. Soviet Culture and Power: A History in Documents, 1917–1953. New Haven, CT: Yale University Press, 2007. P. 139.

8

Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) – ВКП(б), ВЧК – ОГПУ – НКВД о культурной политике. 1917–1953 / Под ред. А. Н. Яковлева. Cост. А. Н. Артизов, О. В. Наумов. М.: Международный фонд «Демократия», 1999.

9

Сумбур вместо музыки // Правда. 28 января 1936; www.theremin.ru/archive/sovok/sumbur.htm (последнее посещение 14 февраля 2019).

10

Сумбур вместо музыки // Правда. 28 января 1936; www.theremin.ru/archive/sovok/sumbur.htm (последнее посещение 14 февраля 2019).

11

Там же.

12

См.: «…мелкобуржуазные взгляды наших левацких головотяпов»; «Известно, какой вред причинили нашей промышленности эти уравниловско-мальчишеские упражнения левых головотяпов. Как видите, остатки идеологии разбитых антипартийных групп имеют довольно большую живучесть» (Сталин И. В. Отчетный доклад XVII Съезду партии о работе ЦК ВКП(б) 26 января 1934 г; www.marxists.org/russkij/stalin/t13/t13_46.htm (последнее посещение 14 февраля 2019).

13

Слова эти, адресованные Ежову, Сталин наспех нацарапал на письме Лиле Брик, в котором та жаловалась на пренебрежение, выказываемое наследию Маяковского, и просила вмешаться. Сталин велел Ежову разобраться в вопросе и исправить положение.

14

Максименков Л. Сумбур вместо музыки: Сталинская культурная революция 1936–1938. М.: Юридическая книга, 1997. С. 17–22.

15

Там же. С. 128.

16

Frolova-Walker M. «Music is obscure»: Textless Soviet works and their phantom programmes // Representation in Western Music / J. S. Walden (Ed.). Cambridge University Press, 2013. P. 47–63.

17

Добренко Е. Функции и категории соцреалистической критики // Соцреалистический канон. СПб.: Академический проект, 2000. С. 407.

18

Бабиченко Д. Л. Писатели и цензоры: Советская литература 1940‐х годов под политическим контролем ЦК. М.: Россия Молодая, 1994.

19

Herrala M. E. The Struggle for Control of Soviet Music from 1932 to 1948: Socialist Realism vs. Western Formalism. Lewiston, New York: The Edwin Mellen Press, 2012. P. 394–395.

20

Геллер Л. Эстетические категории и их место в соцреализме ждановской эпохи // Соцреалистический канон / Под ред. Х. Гюнтера и Е. Добренко. СПб.: Гуманитарное агентство «Академический проект», 2000. С. 438.

21

Там же.

22

Там же. С. 440.

23

Паперный В. Культура Два. Ann Arbor, MI: Ardis, 1985. С. 16.

24

Badiou A. Being and Event. New York: Bloomsbury Academic, 2015. P. 85–86.

25

Ibid. P. 94.

26

Ibid. P. 103.

27

Halberstam M. Totalitarianism and the Modern Conception of Politics. New Haven: Yale University Press, 1999. P. 6.

28

Кукулин не исключает, что такое – полное – освобождение от диктата соцреализма и/или советской идеологии все-таки возможно, хотя и признает, что «игнорирование оказывалось разным у разных авторов» (с. 52) и что формы этого «игнорирования» имеют исторические детерминанты. По его мнению, до 1950–1960‐х неподцензурная литература сочинялась в изоляции, абсолютно безотносительно к соцреалистическим нормам, а потом стала «автономн[ым] субполе[м]». В нашей книге, конечно, затрагивается проблематика первой формы «игнорирования».

29

Было бы небезынтересно в дальнейшем исследовать, в какой степени сочинительство на языке отличном от русского допускало определенную творческую свободу.

30

Guillory J. Cultural Capital: The Problem of Literary Canon Formation. Chicago: The University of Chicago Press, 1993. P. 18.

31

Der Nister. Hoyptshtet. Kharkov: Literatur un kunst, 1934. S. 25.

32

Ibid. S. 8.

33

Ibid. S. 11.

34

Ibid. S. 16.

35

Der Nister. Hoyptshtet. Kharkov: Literatur un kunst, 1934. S. 28.

36

Ibid. S. 40.

37

Ibid. S. 38.

38

Ibid. S. 44.

39

Koznarsky T. Three Novels, Three Cities // Modernism in Kyiv: Jubilant Experimentation / I. R. Makaryk, V. Tkacz (Eds). Toronto: University of Toronto Press, 2010. P. 99.

40

С укр. «Лiтературний ярмарок». Перевод рассказа «Шикер» на украинский Е. Райцена в: Дер Нiстер. Сп'янiло // Лiтературний ярмарок. Февраль 1929. С. 157–194.

41

Bechtel D. Der Nister’s Work, 1907–1929: A study of a Yiddish Symbolist. Bern: Peter Lang, 1990. P. 240.

42

Ibid. P. 246.

43

Ibid.

44

Der Nister. Hoyptshtet. S. 5.

45

Ibid. S. 48.

46

Пискунов В. М. «Второе пространство» романа А. Белого «Петербург» // Андрей Белый. Проблемы творчества / Под. ред. С. Лесневского и А. Михайлова. М.: Советский писатель, 1988. С. 193–214. С. 211.

47

Der Nister. Hoyptshtet. S. 50.

48

Покровский М. Н. Русская история в самом сжатом очерке. Изд. 4. М.: Партиздат, 1933. С. 70.

49

Der Nister. Hoyptshtet. S. 55.

50

Долгополов Л. К. Творческая история и историко-литературное значение романа А. Белого «Петербург» // Белый А. Петербург. М.: Наука, 1981. С. 585.

51

Белый А. Петербург. С. 55.

52

Там же. С. 36.

53

Der Nister. Hoyptshtet. S. 74.

54

Ibid. S. 79.

55

Ibid. S. 73.

56

Белый А. Петербург. С. 55.

57

Der Nister. Hoyptshtet. S. 60–61.

58

Минц З. Г. и др. «Петербургский текст» и русский символизм // Семиотика города и городской культуры. Петербург. Труды по знаковым системам XVIII. Тарту: Тартуский гос. университет, 1984. С. 80.

59

Der Nister. Hoyptshtet. S. 78.

60

Ibid. S. 114.

61

Ibid. S. 117.

62

Clark K., Tihanov G. Soviet Literary Theory in the 1930s: Battles over Genre and the Boundaries of Modernity // Dobrenko E., Tihanov G. A History of Russian Literary Theory and Criticism: The Soviet Age and Beyond. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2011. P. 109–143. P. 117.

63

Der Nister. Hoyptshtet. S. 108.

64

Ibid. S. 111.

65

Ibid. S. 113.

66

Письмо Максу Кагановичу, без даты (1934?). РГАЛИ. Ф. 3121. Оп. 1. Д. 37. Л. 1.

67

Der Nister. Hoyptshtet. S. 80.

68

Ibid.

69

Ibid. S. 81.

70

Богомазов О. Живопис та елементи. Киïв, 1996. С. 88.

71

Der Nister. Hoyptshtet. S. 81.

72

Ibid.

73

Benjamin W. Das Passagen Werk / Ed. R. Tiedman. Vol. 1. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1981. S. 578.

74

Ibid. S. 1026–1027.

75

Benjamin W. The Arcades Project / H. Eiland and K. McLaughlin (tr.). Cambridge, MA: Harvard University Press, 2002. P. 409.

76

Ibid. P. 419–420.

77

Der Nister. Hoyptshtet. S. 128.

78

Der Nister. Hoyptshtet. S. 129–130.

79

Ibid. S. 147.

80

Беньямин В. Московский дневник / С. Ромашко (пер.). М.: Ad Marginem, 2012. С. 36.

81

О богатой и разнообразной еврейской культурной жизни в Москве в это время см.: Эстрайх Г. Я. Еврейская литературная жизнь Москвы, 1917–1991. СПб.: Издательство Европейского университета, 2015.

82

Беньямин В. Московский дневник. С. 30.

83

Der Nister. Hoyptshtet. S. 145.

84

Der Nister. Hoyptshtet. S. 197–198.

85

Бухарин Н. Гейне и коммунизм // Большевик. 1931. № 9. С. 51–50.

86

Clark K. Moscow, the Fourth Rome. Cambridge: Harvard UP, 2011. P. 155.

87

Der Nister. Hoyptshtet. S. 148.

88

Ibid. S. 149.

89

Беньямин В. Московский дневник. С. 35.

90

Ibid. S. 209.

91

Der Nister. Hoyptshtet. S. 213.

92

Ibid.

93

Подробнее об этом см.: Евреинов Н. Театр и эшафот. К вопросу о происхождении театра как публичного института // Мнемозина. 1996. № 1. С. 14–44.

94

Там же. С. 37.

95

Писарев Д. И. Сочинения. Т. 2. М.: Художественная литература, 1955. С. 147.

96

Der Nister. Hoyptshtet. S. 214.

97

Ibid. S. 216.

98

Барт Р. Семиология и градостроительство // Современная архитектура. 1971. № 1. С. 7–10.

99

Хотя эссе Андриевского «Мои ночные беседы с Хлебниковым» было изначально опубликовано в «Дружбе народов» (12-й выпуск за 1985 г.), на сайте поклонников творчества Хлебникова выложена более полная версия оригинальной рукописи: Андриевский А. Мои ночные беседы с Хлебниковым. www.ka2.ru/hadisy/besedy.html (последнее посещение 21 декабря 2018).

100

Этот фрагмент из МНБ опущен в версии, опубликованной в «Дружбе народов».

101

Благодаря исследованиям Евгения Добренко мы теперь знаем, что эстетическая идеология соцреализма зародилась задолго до знаменитой речи Жданова в 1934 г. и что соответствующие воззрения циркулировали в советском дискурсе уже в 1930-м, когда Горький заявил: «Лично мне кажется, что “реализм” справился бы со своей нелегкой задачей, если б он, рассматривая личность в процессе “становления” по пути от древнего мещанского и животного индивидуализма к социализму, изображал бы человека не только таким, каков он есть сегодня, но и таким, каков он должен быть – и будет – завтра». См.: Dobrenko E. The Making of the State Writer: Social and Aesthetic Origins of Soviet Literary Culture. Stanford: Stanford UP, 2001.

102

Следуя модели творческого сотрудничества, которая вдохновила его на написание эссе о Хлебникове, Андриевский занимался разработкой стереокино в соавторстве с другими изобретателями, которые в итоге получили Сталинскую премию: «В 1942–1943 годах… я и мой соавтор С. П. Иванов получили пять авторских свидетельств на признанные крупными изобретения… В результате реализации мною и С. П. Ивановым этих изобретений возникла новая область киноискусства в нашей стране – советское стереоскопическое кино» (см. «МНБ»).

103

Этот вопрос подробно исследован в статье Энн Икэн Мосс: Moss, A. The permeable screen: Soviet cinema and the fantasy of no limits// Screen. 2018. Vol. 59, № 4. P. 420–443. Глубокие размышления о том, насколько ограниченны трактовки сталинского кино, подчеркивающие политическое/идеологическое давление, можно найти у Белодубровской: Belodubrovskaya M. Abram Room’s «A Strict Young Man» and the 1936 Campaign against Formalism in Soviet Cinema // Slavic Review. 2015. Vol. 74. № 2. P. 311–333.

104

Самым авторитетным источником информации об этом процессе остается блестящая история стереокино в России и СССР за авторством Николая Майорова. Однако Николай Изволов подходит к рассмотрению разрыва между технологическим прогрессом и стагнацией кинематографа той эпохи более теоретически. См.: Mayorov N. A first in cinema… stereoscopic films in Russia and the Soviet Union // Studies in Russian and Soviet Cinema. 2012. Vol. 6. № 2. P. 217–239; Изволов Н. Стагнация или экспансия? Заметки о колоризации фильмов и о стереокино // Киноведческие записки. № 99. С. 432–446.

105

Ричард Тэйлор подробно показывает, как несовместимость визуальных образов, юмора и идеологического содержимого озадачивала цензоров соцреалистического кино. Мария Белодубровская уточняет его наблюдения и демонстрирует, насколько негативно жесткая редактура сценариев сказывалась на советском кинопроизводстве. См.: Taylor R. A «Cinema for the Millions»: Soviet Socialist Realism and the Problem of Film Comedy // Journal of Contemporary History. 1983. Vol. 18. № 3. P. 439–461; Belodubrovskaya M. Not According to Plan: Filmmaking under Stalin. Ithaca: Cornell UP, 2017.

106

Об историографических проблемах рассмотрения спецэффектов в советском кино, в частности – о роли цвета, см.: Cavendish Ph. Ideology, Technology, Aesthetics: Early Experiments in Soviet Color Film, 1931–1945 // A Companion to Russian Cinema. Birgit Beumers. Chichester: Wiley, 2016. P. 270–291. Такие фильмы середины 1930‐х, как «Космический рейс» и «Новый Гулливер», включали в себя элементы кукольной анимации и искусные миниатюрные декорации, прививая тем самым спецэффекты советскому экрану.

107

О тонкостях кампании по борьбе с «бессюжетностью» пишет Мария Белодубровская (см.: Belodubrovskaya M. Plotlessness: Soviet Cinema, Socialist Realism, and Nonclassical Storytelling // Film History. 2017. Vol. 29. № 3. P. 169–192). Схожим образом Уильям Пол пишет в своих знаменитых работах, что появление 3D-кино делает сюжет второстепенным по отношению к изображению, вследствие чего зрителям предлагается наслаждаться прежде всего зрелищем, а не повествованием и ценить оптические иллюзии превыше содержания. Paul W. The Aesthetics of Emergence // Film History. 1993. Vol. 5. P. 321–355.

108

Один критик называет прибор «фонографической музыкальной шкатулкой». См.: Механический предатель: Дайте здоровый смех – в фильме его нет! // Кино. 1 декабря 1931. С. 2.

109

Там же.

110

Там же.

111

К концу 1930‐х гг. в специализированных журналах и газетах появилось уже достаточное количество статей, посвященных качеству звукозаписи, что поставило чиновников от идеологии в затруднительное положение: хотя в статьях обсуждалось, насколько «достоверно» звуковые технологии отражают реальность, любые разговоры о «правдивости» неизменно имели социальную подоплеку. С одной стороны, идеальные акустические камеры позволили бы в точности воспроизвести, по выражению Михаила Черемухина, «звучание жизни на экране». С другой стороны, чиновники ратовали за «необходимые нюансы», поскольку замкнутые пространства и съемочные площадки были изолированы от той самой реальности, которую полагалось запечатлеть кинематографистам.

112

См.: Александров Г. Кино будущего. М.: Искусство кино, 1941. № 2. С. 5. Общеизвестно, что мюзиклы Александрова во многом обязаны своей славой тому обстоятельству, что вопрос «звуковой правдивости» в них попросту снят: в отличие от раздробленного мира звуковых мистификаций, к созданию которого Андриевский призывает в своем учебнике, в этом мире звук и изображение образовывали гармоничное целое.

113

Авторы имеющихся в наличии статей об Андриевском ограничиваются в основном рассмотрением «Гибели сенсации», однако по-настоящему подробный анализ этого фильма предпринят только в недавней книге Эммы Уиддис (Widdis E. Socialist Senses: Film, Feeling, and the Soviet Subject, 1917–1940. Bloomington, IN: Indiana University Press, 2017). Среди других заметных работ следует назвать статью Ассы Новиковой в «Сеансе» и вступление Александра Трошина к переизданию архивных материалов Андриевского в 45-м выпуске «Киноведческих записок» за 1999 г. Сложность в определении конкретной роли Андриевского в советском кинематографе, а также его отношения к собственным работам заключается в том, что архив его, по большей части оставшийся в Москве, был уничтожен, когда самого режиссера вместе с другими кинематографистами в 1940‐х гг. эвакуировали в Среднюю Азию. В результате для исследователей остались совсем немногочисленные материалы, и его взаимоотношения с коллегами остаются невыясненными, если не считать некоторых мемуаров и официальных отчетов о его административной деятельности (наибольшее количество документов посвящено именно «Гибели сенсации»). См. также «МНБ».

114

В визуальном плане фильм поразительно похож на «Новые времена» (1936) Чарли Чаплина, вышедший на экраны год спустя и снискавший благосклонность советских критиков, на которую рассчитывал со своей «Гибелью…» Андриевский. См.: Арнольди Э. Чарли Чаплин // Кино. 13 мая 1936. С. 3.

115

На диспуте в Московском Доме кино // Кино. 10 апреля 1935. С. 2.

116

Там же.

117

РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 2. Ед. хр. 82. Л. 1–18, 31–35. Перепечатка в: «Забытый шедевр 30-x?: Из истории фильма “Гибель сенсации”» в «Киноведческих записках» (2000. № 45. С. 230–244).

118

См.: Механический предатель: Дайте здоровый смех – в фильме его нет! С. 2.

119

Mayorov N. A first in cinema… stereoscopic films in Russia and the Soviet Union. P. 223.

120

Paul W. The Aesthetics of Emergence. P. 332.

121

О пользе отсутствия 3D-очков у Андриевского см.: Самойлов М. Стереоскопический фильм выходит к зрителю // Искусство кино. 1941. № 2. С. 42–43.

122

Тем не менее некоторые зрители жаловались, что им приходится держать головы совершенно неподвижно. См.: Филиппов С. Не самый плохой могильщик. Прошлое и будущее стереокино // Искусство кино. 2010. № 6. С. 71–79.

123

Исследовательские работы, посвященные стереоскопии, обычно ограничиваются США. Технология зародилась в Европе, но в родной город Андриевского, Санкт-Петербург, попала уже к 1917 г., хотя долго там и не задержалась (см.: Mayorov N. A first in cinema… stereoscopic films in Russia and the Soviet Union. P. 218). История стереоскопических циклов блестяще изложена у Гуревича и Росса (Gurevitch L., Ross M. Stereoscopic Media: Scholarship beyond Booms and Busts // Public: Art/Culture/Ideas «3D Cinema and Beyond». 2013. Vol. 24. P. 83–93). Критики чаще всего ссылаются на знаменитый текст Роджера Иберта, в котором тот яростно отвергает трехмерное кино, поскольку оно слишком многого требует от зрителя. В подтверждение неизбывной убогости формата он цитирует свою беседу с монтажером Уолтером Мерчем, который пишет: «3D-фильмы требуют, чтобы наше зрение фокусировалось на одном расстоянии и сходилось в одну точку на другом. За 600 лет эволюции подобной проблемы ни у кого не возникало, потому что все живые существа, у которых есть глаза, всегда фокусировали зрение в одной и той же точке». См.: Ebert R. Why 3D Doesn’t Work and Never Will // RogerEbert.com. Published online: 23 Jan. 2011. www.rogerebert.com/rogers-journal/why‐3d-doesnt-work-and-never-will-case-closed (last visit: 31 January 2019).

124

Стереоскопия продолжала пользоваться относительной популярностью в послевоенное время. Прежде чем Советский Союз распался, было выпущено еще 50 с лишним стереофильмов. См.: Mayorov N. A first in cinema… stereoscopic films in Russia and the Soviet Union.

125

Андриевский А. Н. Построение тонфильма. С. 6.

126

Mayorov N. A first in cinema… stereoscopic films in Russia and the Soviet Union. P. 218.

127

Gunning T. The Cinema of Attraction[s]: Early Film, Its Spectator and the Avant-Garde // Early Cinema: Space, Frame, Narrative. London: BFI Publishing, 1990. P. 55–62.

128

Самойлов М. Стереоскопический фильм выходит к зрителю // Искусство кино. 1941. № 2. С. 42.

129

Elsaesser Th. The «Return» of 3-D: On Some of the Logics and Genealogies of the Image in the Twenty-First Century // Critical Inquiry. 2013. Vol. 39. P. 225–227.

130

Стереоскопический звук // Кино. 7 апреля 1936. С. 4.

131

В апреле 1930 г. Шорин разместил в журнале «Кино и жизнь» рекламу своего изобретения, которая обещала именно такой эффект слушателям «шоринофона». См.: Рошаль Л. Глава 4 // Дзига Вертов. М.: Искусство, 1982.

132

На берегу Черного моря: съемка первого художественного стереофильма // Комсомольская правда. 1945. № 157. 6 июля.

133

Eisenstein S. On Stereocinema // Public: Art/Culture/Ideas «3D Cinema and Beyond». 2013. Vol. 24. P. 20.

134

Эта идея уже звучала у Эйзенштейна ранее. В частности, в «Форме фильма» он сравнивает со стереоскопией продуктивное воплощение своих монтажных методов конфликта.

135

«Все отношения между Робинзоном и вещами, составляющими его самодельное богатство, настолько просты и прозрачны, что даже г-н Макс Вирт сумел бы уразуметь их без особого напряжения ума. И все же в них уже заключаются все существенные определения стоимости» (Marx K. Capital: A Critique of Political Economy. Vol. 1. London: Penguin, 1976. P. 170–171).

136

Ильф и Петров. Как создавался Робинзон // Правда. 1932. № 298. 27 октября. Эта история в дальнейшем легла в основу пародийной короткометражки, которая вышла на экраны в 1961 г. Хотя фильм Андриевского там и не упомянут, в короткометражке фигурирует редактор, требующий, чтобы на необитаемом острове было больше «сообщественности».

137

Slezkine Y. The House of Government: A Saga of the Russian Revolution. Princeton: Princeton UP, 2017. P. 610–613.

138

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 213. Л. 68–75. Перепечатано в: Кино на войне: Документы и свидетельства. М.: Материк, 2005. С. 476–480.

139

«Вот в одном из фрагментов Фильма-Концерта молодой жонглер Виталий Спевак бросает в зал на публику свои шелковые мячи. У сидящих в зале возникает полная иллюзия, что мяч летит прямо к стульям и притом именно в руки каждого из зрителей, а не его соседа» (Самойлов М. Стереоскопический фильм выходит к зрителю // Искусство кино. 1941. № 2. С. 43).

140

Leyda J. Kino: A History of the Russian and Soviet Film. Third ed. Princeton: Princeton UP, 1983. P. 363.

141

После смерти Попова Шостакович пытался разыскать оркестровые партии, оставшиеся после первого исполнения, однако в то время даже это сделать не удалось.

142

Ross A. The Popov Discontinuity // The Rest is Noise: Listening to the Twentieth Century. www.therestisnoise.com/2004/09/the_popov_disco.html (last visit: December 19, 2018).

143

Попов Г. Н. Из литературного наследия: Страницы биографии / Под ред. З. А. Апетян. М.: Советский композитор, 1986. С. 292. (Все дальнейшие отсылки к дневникам и переписке Попова даются по этому изданию.)

144

Ромащук И. М. Гавриил Попов: творчество, время судьба. М.: Музыка, 2000.

145

Ромащук И. М. Гавриил Николаевич Попов: творчество и судьба. Автореф. дисс. … д. искусствовед. М., 2002. С. 14.

146

Попов Г. Н. Из литературного наследия: Страницы биографии. С. 228.

147

Асафьев Б. В. Г. Н. Попов // Современная музыка. 1927. № 25. С. 64–68.

148

Попов Г. Н. Из литературного наследия: Страницы биографии / Под ред. З. А. Апетян. М.: Советский композитор, 1986. С. 187 (письмо к З. Апетян от 03.08.1969).

149

«Умер – мой друг и наставник, мой музыкальный отец», – запишет Попов в дневнике много лет спустя (Там же. С. 312).

150

См. краткий очерк о Щербачеве (а также о Попове): Воробьев И., Синайская А. Композиторы русского авангарда. СПб.: Композитор, 2007.

151

Попов Г. Н. Из литературного наследия… С. 344 (Дневники).

152

Увлекательной задачей было бы проследить «воздушные пути», отходившие от различных членов этой группы к кругу Бахтина, Пастернаку, ОБЭРИУ.

153

Асафьев Б. В. Русская симфоническая музыка за десять лет // Музыка и революция. 1927. № 11.

154

Haas D. E. Leningrad’s Modernists: Studies in Composition and Musical Thought, 1917–1932. New York: Peter Lang, 1998. P. 42.

155

Gojowy D. Neue sowjetische Musik der 20er Jahren. Laaber: Laaber-Verlag, 1980. S. 89.

156

Ромащук И. М. Гавриил Николаевич Попов: творчество и судьба. С. 13.

157

Хаас проницательно назвал музыку Попова и Рязанова «музыкальным миросозерцанием [Weltanschauung], основывающимся на современной полифонии» (Hass D. E. Leningrad’s Modernists: Studies in Composition and Musical Thought, 1917–1932. P. 40).

158

Попов Г. Н. Из литературного наследия: Страницы биографии. С. 235.

159

Там же. С. 232.

160

Очень точно эту черту мелодий Попова отметил Росс: «Popov had a real gift for melody, even as he constantly undercut his lyric flights with murmurs of disaster» (Ross A. The Popov Discontinuity).

161

Пастернак Б. Собр. соч.: В 4 т. Т. 4. М.: Художественная литература, 1991. С. 367.

162

Там же. 1992. Т. 5. С. 69 (Письмо Пастернака к А. Штиху от 19.07.1912). NB: в основном тексте цитата: «Ах, они не существуют…»

163

Попов Г. Н. Из литературного наследия… С. 232.

164

Там же. С. 200. (Здесь и в следующих цитатах подчеркнуто Поповым.)

165

Там же. С. 105 (Письмо к И. Н. Казанцевой от 17.12.1936).

166

«…у меня был Б. В. Асафьев, которому я играл Симфонию. Он сказал о ней так хорошо, тепло и глубоко, что я пережил подлинное счастье – удовлетворение от такой оценки моей самой проникновенной работы» (Там же. С. 244).

167

Цит. по примечаниям З. А. Апетян (Письмо к И. Н. Казанцевой от 17.12.1936. С. 341).

168

Попов Г. Н. Из литературного наследия… С. 281 (Дневники).

169

Там же. С. 233.

170

Там же. С. 238.

171

Там же. С. 240.

172

Там же. С. 318.

173

Там же. С. 319.

174

Там же. С. 105 (Письмо к Казанцевой от 31.10.1935).

175

Письмо к Казанцевой от 31.10.1935. С. 319.

176

Там же. С. 226.

177

Там же. С. 96.

178

Этот процесс живо описывает в своем комментарии Кевин Бартиг, опубликовавший переписку Попова и Эйзенштейна: Bartig K. The Correspondence of Sergei Eisenstein and Gavriil Popov, 1933–1939 // Studies in Russian and Soviet Cinema. 2017. Vol. 11. № 2.

179

Попов Г. Н. Из литературного наследия… С. 107.

180

См. письмо Попова к жене от 04.12.1937 (цит. по: Bartig K. The Correspondence of Sergei Eisenstein and Gavriil Popov, 1933–1939).

181

Попов Г. Н. Из литературного наследия… С. 141.

182

Там же. С. 126 (Письмо к П. Назаревскому от 19–22.10.1939).

183

Там же. С. 56–57 (Письмо к Н. Малько от 20.08.1931).

184

Там же. С. 126 (Письмо к П. Назаревскому от 19–22.10.1939).

185

Там же. С. 89 (Письмо к Казанцевой от 11.07.1935).

186

Попов Г. Н. Из литературного наследия… С. 257 (Дневники).

187

Ромащук И. М. Гавриил Николаевич Попов: творчество и судьба. С. 13–14.

188

Об этой борьбе насаждаемого канона и традиции в церковном пении и о ее влиянии на стиль Мусоргского см.: Гаспаров Б. Пять опер и симфония. Слово и музыка в русской культуре. М.: Классика ХХІ, 2009.

189

Асафьев Б. В. Хоровое творчество Кастальского // Кастальский А. Д. Статьи. Воспоминания. Материалы. М.: Музыкальное издательство, 1960. С. 16.

190

Асафьев Б. В. Происхождение русского народного песенного творчества // Асафьев Б. В. О народной музыке. Л.: Музыка, 1987. С. 95.

191

Попов Г. Н. Из литературного наследия… С. 188 (Письмо к Попову от 18.07.1968).

192

Мы обязаны сохранением наследия Кржижановского Вадиму Перельмутеру, российскому поэту и ученому, чья сорокалетняя работа в архиве вылилась в Собрание сочинений Кржижановского в 6 томах. На тему «Москвы в огне» см.: Кржижановский С. Москва в первый год войны. Физиологические очерки // Кржижановский С. Собр. соч.: В 6 т. / Под ред. В. Перельмутера. СПб.; М.: Symposium, 2001–2013. Т. 3. С. 499–601. Далее все ссылки на это издание – СС с указанием тома и страницы.

193

Это был ответ тем, кто, покинув город, спрашивал его, почему он остался. См. свидетельство Анны Бовшек в главе XIII ее воспоминаний о Кржижановском: Бовшек А. Г. Глазами друга. Материалы к биографии Сигизмунда Доминиковича Кржижановского // Великое культурное противостояние. Книга об Анне Гавриловне Бовшек / Под ред. А. Леонтьева. M.: Новое литературное обозрение, 2009. С. 61. См. также: Кржижановский С. Штемпель: Москва / Под ред. В. Перельмутера. М.: Б.С.Г.-Пресс, 2015. Предисловие Перельмутера, «Город-текст и его персонажи», начинается с отказа Кржижановского эвакуироваться из города: «Мне уйти из своей темы – никак: я живу внутри нее» (Там же. С. 5).

194

12 августа 1924 г. он писал Анне Бовшек: «Познакомили меня, почти случайно, с редактором “России” [Исай Лежнев]. После трех двухчасовых разговоров вижу: надо порвать. Может быть, это последняя литературная калитка. Но я захлопнул и ее: потому что – или так, как хочу; или никак» (СС. Т. 6. С. 26).

195

См.: РГАЛИ. Ф. 2280. Оп. 1. Ед. хр. 102. Письмо С. Д. Кржижановского издательству «Академия» о его участии в работе над собранием сочинений В. Шекспира (май 1937). Издатели не виноваты: издание было сжато с десяти томов до восьми решением правительства, и все комментарии вырезали.

196

Кржижановский С. Москва в первый год войны. Физиологические очерки. Эти 19 рассказов Кржижановского включают обязательные жанровые сцены в стиле соцреализма, но были и собственные темы (Кант, Шекспир, глаз / очки / окна). Последняя часть этих очерков должна была называться «Исцеление». В целом книга опирается на основной «московский текст»: пожар и восстановление Москвы в 1812 г. в том виде, как это изображено в «Войне и мире» Льва Толстого. Но Кржижaновский окончил лишь одну тетрадь очерков, и ту только в 1949-м, за год до смерти.

197

РГАЛИ. Ф. 2280. Оп. 1. Ед. хр. 9. 85 л. Эта пронумерованная рукопись содержит статьи: «Русская смекалка и война»; «На суше, на море и на облаках»; «Почему смекалку называют русской?»; «В мире сказок и в мире битв»; «Задний ум и ум “передний”»; «Русский штык и его язык»; «Патриотические афиши Ростопчина». В фонде хранятся еще два эссе на военные темы: «Русский солдат в мире сказок», датированное 17 апреля 1943 г. (Ф. 2280. Оп. 1. Ед. хр. 65), и «Военные мотивы у Шекспира» (Ф. 2280. Оп. 1. Ед. хр. 64).

198

РГАЛИ. Ф. 2280. Оп. 1. Ед. хр. 9. 85 л… С. 60–69; Ф. 2285. Оп. 1. Ед. хр. 65 (10 л.).

199

Сохранение подходящего баланса между фактическим и фантазийным высказыванием оставалось профессиональной заботой Кржижановского на протяжении многих лет. В конце статьи «Комедиография Шекспира» (1934) он рассуждает о гиперболе в пьесах Елизаветинской эпохи и о ее границах: когда она употребляется без цели или автоматически, ее вдохновляющая и освобождающая сила оказывается уничтожена и нуждается в обновлении (СС. Т. 4. С. 222–224).

200

РГАЛИ. Ф. 2280. Оп. 1. Ед. хр. 9. 85 л. С. 66.

201

РГАЛИ. Ф. 2285. Оп. 1. Ед. хр. 65 (10 л.). С. 1.

202

Там же. С. 8.

203

Та же народная сказка из статьи «Русский солдат» (Там же. С. 7–8) – в которой Смерть останавливает солдата по дороге домой и предлагает ему запрыгнуть в его собственный гроб, чтобы проверить, подходит ли он ему по размеру, – поется как сказка-ария «Сказка Ефимыча» главным плотником Петра Великого в пятой сцене третьего акта «Фрегата “Победа”». Во второй сцене пьесы «Корабельная слободка» находящийся в осажденном Севастополе Дед, ветеран войны 1812 г., рассказывает историю возвращающегося с войны молодого барабанщика, который защищается от голодных волков, имитируя боевую атаку барабанной дробью.

204

«Право на жизнь своему искусству актер конца XVI века завоевывал своим бесправием, своей “дешевостью” в самом широком смысле этого слова. У пространства он отнимал лишь несколько квадратных ярдов сценического помоста. Это – при жизни. После смерти даже общегородское кладбище не отпускало ни единого дюйма актеру» (СС. Т. 4. С. 161).

205

Будучи близким другом директора театра Александра Таирова, он стал ранним выразителем идей Камерного театра в полемике с Всеволодом Мейерхольдом. Идеям биомеханики и «сверх-марионетки» Таиров противопоставлял образ хорошо тренированного, импровизирующего «синтетического актера», «сверх-актера». Таиров посвящает главу 2 своих «Записок режиссера» (1921) отвержению идеи сверх-марионетки Гордона Крэга. См.: Таиров А. Я. Записки режиссера // О театре. М.: Академический проект, 2017. С. 84.

206

СС. Т. 4. С. 660–661.

207

Я благодарна Юлии Вайнгурт за указание на эти параллели.

208

РГАЛИ. Ф. 2280. Оп. 1. Ед. хр. 9. 85 л. С. 1–22.)

209

Там же. С. 57.

210

Естественно, идея эта восходит к Толстому: в четвертой книге романа «Война и мир» ловкий и хитрый крестьянин-партизан Тихон Щербатый, всегда на ногах, никогда не отстающий от кавалерии, не в состоянии доставить французского пленного живьем, носит мушкетон для развлечения, но для настоящего дела ему необходимы «пика и топор, которым он владел, как волк владел зубами» (Толстой Л. Н. Война и мир // Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 22 т. М: Художественная литература, 1981. Т. 7. Кн. 4. Ч. 3. Гл. 4. С. 142).

211

РГАЛИ. Ф. 2280. Оп. 1. Ед. хр. 9. 85 л. С. 51.

212

Там же. С. 56, 58.

213

Там же. С. 76.

214

Там же. С. 80.

215

Там же.

216

Там же. С. 81.

217

Хотя Кржижановский и был освобожден от призыва как выпускник университета (и, возможно, также как единственный сын), под влиянием кратковременного «общественного взрыва патриотизма» он добровольно служил в царской армии и даже написал несколько стихотворений на эту тему. Его демобилизовали из-за слабого зрения. Когда Красная армия призвала его в 1918-м, он был признан неподходящим для службы по той же причине.

218

Кржижановский С. По комбинации причин. Комедия в I-м акте / 2 картины, с куплетами (РГАЛИ. Ф. 2280. Оп. 1. Ед. хр. 31. С. 3, 18). Герой – некий Платон Верзилин, близорукий повар в московской гостинице, расстроенный отказом отправить его на фронт. «К черту вертел, давай штык!» – кричит Верзилин (Там же. С. 3). Он крадет удостоверение личности своего друга, тот же друг крадет очки Верзилина. Обман раскрывается, когда наполовину ослепший Верзилин не может зарядить ружье и выстрелить. После этого фронтовую столовую накрывает кризис: заболел повар! Солдаты голодны! Верзилин сбрасывает маскировку, берет половник и кастрюлю и наполняется радостью оттого, что он тоже может быть полезен для военного дела. «Кого люблю, того кормлю / От полноты котла и сердца» (Там же. С. 18).

219

Архивная история оперных дебатов между радикалами, консерваторами и реформаторами во время заседаний комитетов приводится в: Frolova-Walker M. The Soviet opera project: Ivan Dzerzhinsky vs. «Ivan Susanin» // Cambridge Opera Journal. 2006. Vol. 18.2. P. 181–216. Практика «сочинения бригадами» рассматривается на с. 193.

220

См.: Bullock Ph. R. Staging Stalinism: The Search for Soviet opera in the 1930s // Cambridge Opera Journal. 2006. Vol. 18.1. P. 83–108. На с. 96 он пишет: «Практически ни одно авторское либретто не было написано опытными либреттистами в сотрудничестве с композиторами; удивительное развитие советского театра практически не оказало влияния на мир оперы».

221

См. замечания Кржижановский на собрании Секции драмы Союза писателей в апреле 1934 г. Обсуждалось либретто некоего товарища Елфимова для новой, на тот момент находящейся в работе оперы «Лесби». Кржижановский сравнивает такое предварительное цензурирование с абортированием трехмесячного зародыша из материнского чрева, выставлением его напоказ и затем засовыванием его обратно в утробу – после такой процедуры есть смысл переживать о том, что ребенок «может не дожить до нормального появления на свет». См. стенограмму сессии: РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 2. Ед. хр. 17 (Оргкомитет Союза советских писателей, Комиссия музыкальных драматургов, Секция драматургов, Творческое совещание, 28 апреля 1934 г. СП СССР СД).

222

К примеру, в 1940 г. Кржижановский дал презрительно-пренебрежительную оценку проекта некоего товарища Старостина – одноактного исторического сочинения «Павел I и Суворов»; он обвинил автора в неаккуратности, слабом стиле изложения и отсутствии драматического действия и ведущей идеи. «Одноактный этюд т. Старостина лишен основного качества всякого подлинного драматургического производства: в нем отсутствует какое бы то ни было действие, это – разговор, а не пьеса». И далее: «Язык пьесы очень труден для восприятия – и актерам и слушателям. Нельзя понять, что это – ритмическая проза, или обыкновенная проза, лишенная точного ритмического рисунка» (РГАЛИ. Ф. 63. Оп. 2. Ед. хр. 468. С. 2, 1).

223

Там же. Ф. 2280. Оп. 1. Ед. хр. 30. С. 67 (С. Кржижановский. «Фрегат “Победа”». Либретто. 4 действия, 6 картин. Москва. Октябрь – ноябрь 1941). Во всех трех работах номера страниц относятся к нумерации архивной машинописи.

224

Там же. Ед. хр. 29. С. 65 (Кржижановский. «Суворов. Либретто к опере С. Н. Василенко»). Либретто не было опубликовано полностью, и лишь некоторые песни вошли в репертуар. Партитура сохраняется в Российском национальном музее музыки (прежде ВМОМК им. Глинки) в Москве (РНММ. Фонд 52. Д‐266).

225

РГАЛИ. Ф. 2280. Оп. 1. Ед. хр. 32. С. 64 (Кржижановский. «Корабельная слободка». Пьеса в 4 действиях, 6 картинах).

226

СС. Т. 4. C. 240 («Поэтика шекспировских хроник»). Отредактированная версия была опубликована в журнале «Интернациональная литература» (1936. № 1. С. 137–155).

227

Там же.

228

РГАЛИ. Ф. 2280. Оп. 1. Ед. хр. 32. С. 64. С. 14–15.

229

О влиянии юбилеев этих поэтов на возрождение лирики и романса см.: Bullock Ph. R. The Pushkin Anniversary of 1937 and Russian Art-Song in the Soviet Union // Slavonica. 2007. Vol. 13. № 1. P. 39–56, особенно Р. 51–52.

230

Первый акт «Фрегата “Победа”» заканчивается хором, прославляющим флот Петра, и следующей ремаркой: «Оркестр, как разбуженное море, отвечает согласным плеском» (РГАЛИ. Ф. 2280. Оп. 1. Ед. хр. 30. С. 21). Третий акт «Фрегата…» открывается сценой на пушечном заводе, где мы слышим «голос горна и перестук молотков» (Там же. С. 21). «Суворов» также усыпан инструментальными «драматургизмами». Кржижановский указывает композитору воспроизвести внезапное появление Генерала в австрийском дворе во втором акте: «В оркестре будто взрыв музыкальной бомбы» (Там же. С. 18). Во второй половине третьего акта в сцене шведского йодля мы читаем, что «Оркестр выполняет роль горного многократного эха» (Там же. С. 50). Когда несколько минут спустя слышны выстрелы и барабанщик дает сигнал к атаке, «навстречу – из оркестра – рой свистящих пуль» (Там же). Эти ремарки отсутствуют в партитуре московской премьеры (РНММ. Ф. 52. Д. 266).

231

См. письмо Кржижановского Анне Бовшек от 26 июля 1934 г.: «Только что вернулся с дачи Василенко, где провел весь день и ночевал. Мы отобрали с ним матерьял для радиомонтажа» (СС. Т. 6. С. 81). Этот проект потерпел неудачу два месяца спустя.

232

В 1938 г. в Ташкенте состоялась премьера оперы Кржижановского «Буран», посвященной узбекскому народному восстанию против царской мобилизации в 1916 г., над которой он сотрудничал с узбекским либреттистом. В 1939-м он сочинил оперу «Великий канал», рассказывающую о героическом строительстве Большого ферганского канала 160 тысячами узбекских и таджикских колхозников в том же самом году. В обеих операх (четвертая и пятая для Василенко) присутствуют эксплуатируемый рабочий, любовная история с препятствиями и героический массовый подвиг. О сюжете см.: Поляновский Г. Сергей Никифорович Василенко. Жизнь и творчество. М.: Музыка, 1964. С. 87–88, 115–121.

233

См.: СС. Т. 6. С. 574 (комментарии).

234

См.: «…в произведениях того периода [1941–1945 гг.] мы редко найдем Суворова-человека, Суворова-графа, Суворова хозяина, а чаще всего – “генерал-победа”, “архистратиг”, “храбрый русский генерал”. Исключение составляет лишь опера С. Н. Василенко “Суворов”, в которой главный герой показан весьма многосторонне» (Черток М. Музыкальные памятники генералиссимусу Суворову. К 275-летию со дня рождения. М.: Композитор, 2015. С. 10).

235

«Те же эпизоды, где Суворов сценически показан действующим и потому живым и конкретным, музыкально даны на довольно “нейтральном”, безличном материале. …В самых рискованных моментах, когда либреттист слишком уж “обыгрывает” суворовские чудачества (например, сцена с австрийскими генералами в III действии), Панчехин умеет сохранить достоинство» (cм.: Гроссман В. Опера о великом полководце // Литература и искусство. 28 февраля 1942. № 9. С. 3). Рецензия в целом дает положительную оценку постановке, хотя имя Кржижановского не упоминается.

236

Премьера состоялась в Свердловске 22 февраля 1942 г., с последующими представлениями в Москве 23 или 26 февраля (источники расходятся) и Ташкенте 30 мая. См.: Черток М. Музыкальные памятники генералиссимусу Суворову. С. 290.

237

Бовшек А. Г. Глазами друга. Материалы к биографии Сигизмунда Доминиковича Кржижановского. С. 62.

238

Там же.

239

РГАЛИ. Ф. 2579. Оп. 1. Ед. хр. 2055. С. 2 («К премьере “Суворова”, отрывки из статьи для стенгазеты Музыкального театра им. К. С. Станиславского и Нем. – Данченко»).

240

РГАЛИ. Ф. 2280. Оп. 1. Ед. хр. 29. С. 2.

241

См.: Там же. С. 2; РНММ. Ф. 52. Д. 266. С. 23–33. Тоскливая и тихо оркестрованная песня Пелагеи целиком включена в оркестровую партитуру.

242

РГАЛИ. Ф. 2280. Оп. 1. Ед. хр. 29. С. 25; РНММ. Ф. 52. Д. 266. С. 288.

243

РГАЛИ. Ф. 2280. Оп. 1. Ед. хр. 29. С. 365; РНММ. Ф. 52. Д. 266. С. 387.

244

РГАЛИ. Ф. 2280. Оп. 1. Ед. хр. 29. С. 365; РНММ. Ф. 52. Д. 266. С. 423–440.

245

«Спите, родные, спокойно: старый Суворов не спит» (РГАЛИ. Ф. 2280. Оп. 1. Ед. хр. 29. С. 43).

246

РГАЛИ. Ф. 2280. Оп. 1. Ед. хр. 29. С. 47.

247

Там же.

248

Там же. С. 52.

249

См. партитуру (РНММ. Ф. 52. Д. 266. С. 553), где сцена введена без обозначения как «Суворов, Багратион, Милорадович и русские генералы». Исчезновение Польши из русских театров началось еще до войны, в 1938 г., затрагивая, таким образом, советские постановки «Бориса Годунова» в поздних 1930‐х. Что касается польского происхождения самого Кржижановского, Перельмутер утверждает, что его национальность не имела никакого отношения к его несчастной писательской судьбе, а, напротив, способствовала продлению его карьеры. После войны полоновед Марк Живов и его дочь пригласили Кржижановского участвовать в Польской программе «Госиздата», для которого он делал переводы польско-еврейского поэта Юлиана Тувима, перевод книги о польском романе и комментарии к комедиям польского романтического драматурга и поэта Александра Фредро. Из-за политического напряжения с послевоенной Польшей ни один из этих проектов не был осуществлен.

250

РНММ. Ф. 52. Д. 266. С. 568.

251

Заключительный хор, сочиненный Кржижановским, был заменен более длинной заключительной арией Багратиона, которую исполнял ленинградский баритон С. А. Ценин (Черток М. Музыкальные памятники генералиссимусу Суворову. С. 306). Поляновский упоминает, что Ценин сочинил слова для двух новых арий (см.: Поляновский Г. Сергей Никифорович Василенко. Жизнь и творчество. М.: Музыка, 1965. С. 124). Похоже, что Ценин вставил шесть строчек, написанных Кржижановским: ария Багратиона, записанная рукой Кржижановского, прикреплена к архивной машинописи либретто (РГАЛИ. Ф. 2280. Оп. 1. Ед. хр. 29. С. 66).

252

См.: Поляновский Г. Сергей Никифорович Василенко. Жизнь и творчество. С. 123. «Суворов» обсуждается на с. 88–89 и 120–142. Поляновский признал, что либретто в его финальном виде умело скомпоновано и написано подходящим для того времени языком (поэтическим языком Державина и Жуковского; с. 124).

253

См.: Rosenflanz K. L. Hunter of Themes: The Interplay of Word and Thing in the Works of Sigizmund Kržižanovskij. New York: Peter Lang, 2005. P. 6. См.: РГАЛИ. Ф. 2280. Оп. 1. Ед. хр. 80 (Письмо Кржижановского Маркиану Петровичу Фролову от 12 октября 1942).

254

РГАЛИ. Ф. 2280. Оп. 1. Ед. хр. 30. С. 9.

255

РГАЛИ. Ф. 2280. Оп. 1. Ед. хр. 30. С. 16.

256

Там же. С. 20.

257

Там же. С. 27.

258

Там же. С. 32.

259

Там же. С. 39.

260

Там же. С. 41.

261

Там же. С. 44.

262

Там же. С. 48 («Перечень Лесных Яств»).

263

РГАЛИ. Ф. 2280. Оп. 1. Ед. хр. 30. С. 49.

264

На титульной странице либретто время действия сцены 6 (акт IV) обозначено как 1914 г. («Время действия: 1–5 картин на протяжении 1706–7 гг., 6-ая картина – 1914». С. 2). Этот ключевой и зловещий год, кажется, – лишь опечатка даты битвы при Гангуте (1714).

265

Там же. С. 51.

266

Там же. С. 61.

267

Там же. С. 62.

268

Там же. С. 62–63.

269

Если Перельмутер прав в своем предположении о том, что Василенко интересовался омузыкаливанием военных пьес Кржижановского, финальная сцена «Фрегата “Победы”» должна была заинтересовать его. Несмотря на всю партийность его поздних сочинений, ранние романсы Василенко были написаны на тексты поэтов-символистов Александра Блока и Валерия Брюсова, а его выпускным сочинением из Московской консерватории была одноактная опера-кантата «Сказание о великом граде Китеже и тихом озере Светояре» (1902), за которую он получил золотую медаль. Римский-Корсаков, который в то время сам работал над оперой на эту же тему, выказывал интерес к соревнованию (или беспокойство) и ездил в Москву для того, чтобы познакомиться с работой молодого композитора. Лейтмотивом оперы Василенко был звон колокола. Полвека спустя подобная идеологическая неосмотрительность, по-видимому, разочаровала его позднесоветского биографа: «Колокольный перезвон, являющийся характерным лейтмотивом оперы, изобретательно воспроизводится оркестровыми средствами и красками. Это – находки композитора, остающиеся, к сожалению, самоцелью» (Поляновский Г. Сергей Никифорович Василенко. Жизнь и творчество. С. 104–109; особенно с. 107). Колокольный звон мог вдохновить аудиторию в эпоху символизма и всеобщей войны, но, похоже, не во время обычной коммунистической культурной жизни. Я благодарна Саймону Моррисону за указание на связь с Римским-Корсаковым.

270

В инсценировке Кржижaновским пушкинского «Евгения Онегина» (1937) все основные события романа перенесены в зиму, любимое время года Татьяны. Мягкость и вседозволенность более спокойных времен года (весна и лето, которые способствуют любви и неверности) преодолены. В отличие от Снегурочки (чей космологический миф является важнейшим подтекстом пьесы) Татьяна хорошо знакома с опасностями тепла. Эта смелая инсценировка «Онегина» с музыкой Сергея Прокофьева, заказанная Камерным театром для празднования Пушкинского юбилея, не прошла литературную цензуру. От нее отказались в декабре 1936-го, до начала репетиций. Сценарий «Онегина» Кржижановского (РГАЛИ. Ф. 1929. Оп. 1. Ед. хр. 86. С. 84) с пометками Прокофьева был впервые опубликован на русском и переведен на английский язык с сохранением онегинской строфы Джеймсом Э. Файленом в «Pushkin Review» в 2013–2014 гг. (Vol. 16–17. P. 33–180) – в честь англоязычной премьеры в Принстонском университете в 2012-м. См.: Emerson C. The Krzhizhanovsky-Prokofiev Collaboration on «Eugene Onegin», 1936 (A Lesser-Known Casualty of the Pushkin Death Jubilee) // Sergey Prokofiev and His World / Ed. S. Morrison. Princeton: Princeton University Press, 2008. P. 60–189.

271

В своей монументальной биографии Толстого Борис Эйхенбаум посвящает целую главу этим необычным рабочим отношениям между писателем и математиком-шахматистом, см.: Эйхенбаум Б. Лев Толстой. Книга вторая. 60-ые годы. Л.; М.: Государственное издательство художественной литературы, 1931. Ч. IV. Гл. 4. С. 341–385.

272

Лейтенант Толстой, литературный герой, предвосхищает в этот момент свои собственные – антифранцузские – взгляды в «Войне и мире» и в то же время параллельные теории Кржижановского по поводу видимой актерской работы и невидимой солдатской службы. Толстой замечает, что на самом деле «актеру нужен зрительный зал, хотя бы и воображаемый» – и, к счастью, «наш русский солдат идет просто, без всяких психологических фейерверков» (см.: РГАЛИ. Ф. 2280. Оп. 1. Ед. хр. 32. С. 52).

273

Там же. С. 63.

274

Там же. С. 45 (акт III, сцена 4).

275

Там же. С. 17 (акт I, сцена 2).

276

Там же. С. 18.

277

Там же. С. 58 (акт IV, сцена 6).

278

Там же. С. 46.

279

Там же. С. 26–27.

280

Акт 3 (сцена 4) открывается сценой на Севастопольском бульваре, во время «Севастополя в мае» Толстого. Весенние работы идут полным ходом в разбомбленном городе. Землекопы и сеятели поют гимн «Братцу-штыку, лопатушке-сестричке»: «Эх, работнички, беритесь за лопаты: / Штык лопате, почитай, что брат сестре. / Нам копать, а вам колоть. Солдат – он / Пуле не поклонится – мы же кланяйся земле» (Там же. С. 35).

281

Там же. С. 34.

282

Один из лучших шахматных рассказов Кржижановского – «Проигранный игрок» (1922), где маниакальный британский шахматист превращается в свою собственную пешку (СС. Т. 1. С. 133–138). См., кроме того, два критических эссе «Драматургия шахматной доски» (1946), а также раздел «Шахматная доска и театральный помост» из раннего эссе «Драматургические приемы Бернарда Шоу» (СС. Т. 4. С. 473–513), где различия между комедией и трагедией у Шекспира и Шоу рассматриваются через призму шахматных ходов.

283

См.: Эйхенбаум Б. Лев Толстой. Книга вторая. 60-ые годы. Ч. IV. Гл. 4. С. 343.

284

Это письмо было адресовано шведской делегации, ищущей поддержки Толстого в организации конференции в связи с Гаагским мирным конгрессом в 1898 г. См.: Толстой Л. Н. Группе шведской интеллигенции. 1899 Января 7–9 // Толстой Л. Н. ПСС. Т. 72. Письма. М.; Л.: Государственное издательство художественной литературы, 1933. C. 10.

285

РГАЛИ. Ф. 2280. Оп. 1. Ед. хр. 32. С. 57.

286

Там же. С. 54.

287

Там же. С. 52.

288

Там же. С. 53.

289

Там же.

290

Там же.

291

Там же.

292

См. начало рассказа «Набег. Рассказ волонтера», где обсуждается храбрость капитана Хлопова. Точное описание вопроса см. в: Orwin D. T. Courage in Tolstoy // The Cambridge Companion to Tolstoy / Ed. D. T. Orwin. Cambridge: Cambridge University Press, 2002. P. 222–236.

293

Достаточно одного примера. В 1922 г. Кржижановский завершил краткий рассказ «Чудак» (СС. Т. 4. С. 433–448). Действие происходит на необозначенной линии фронта, сразу после обстрела. Главный герой заводит дружбу с неким неизвестным путником, который занимается изучением метафизики страха. Последнего интересует не гибель на войне сама по себе, но вездесущность страха в ежедневной жизни. Даже любовь боится, говорит он; она играет со страхом и прячется в темноте. «Религия – страх малого перед великим, и самая жизнь, зачатая пугливо прячущимися любовниками, – сплошная боязнь бытия» (С. 438). Герой берет на вечер его записную книжку и там находит определение страха, которое связывает храбрость на поле битвы со способностью мозга смотреть реальности прямо в глаза. «Я – стиснутое меж лба и темени миросозерцание. Пора, давно пора миросозерцаниям – под пули. Черепом крыта мысль: стенками стиснут череп. Черепа не снять, сорву хоть стены: мыслью в поле, мозгом в смерть. Так хочет тема. Она под пули, я за ней» (С. 439–440). Этот ранний опыт Кржижановского определяет траекторию его последующих «гражданских» рассказов и новелл, столь богатых героями, чье мировоззрение «встречалось с пулями».

294

Данная статья является частью готовящейся рукописи о блокадных поэтах и блокадной исторической поэтике.

295

Здесь и далее сноски на переписку Рудакова даются по изданию: Рудаков С. О. Э. Мандельштам в письмах Рудакова жене // Ежегодник рукописного отдела Пушкинского Дома на 1993 г. СПб., 1997.

296

Герштейн Э. О. Э. Мандельштам в Воронежской ссылке (по письмам С. Б. Рудакова) // Новое о Мандельштаме. Париж: Atheneum, 1986.

297

Шкловский В. Собрание сочинений. М.: Новое литературное обозрение, 2020. Т. 2 (Биография). В печати.

298

Рукопись, восстановленная усилиями наследников на основе архивных материалов, была впервые опубликована в 2012 г.

299

Дмитрий Волчек. Целесообразность ада // Радио Свобода. 15 августа 2012. www.svoboda.org/a/24678335.html (последнее посещение 31 января 2019).

300

О «романе с биологией», который завязался у поэта в начале 1930‐х, подробно пишет Д. С. Данин в статье «Нечаянное счастье Осипа Мандельштама». Особенно привлекает внимание цитируемая Даниным выдержка из «Путешествия в Армению», где Мандельштам рассуждает об упреждающем «стыде» Ламарка за «бесчестье эволюции»: «[Ламарк] не прощал природе пустячка, который называется изменчивостью видов» – весьма созвучная Зальцману мысль (Данин Д. С. Нечаянное счастье Осипа Мандельштама // Наука и жизнь. 1999. № 7; www.nkj.ru/archive/articles/9488 (последнее посещение 31 января 2019)). В послесловии к «Щенкам» И. Кукуй вспоминает строки из другого, более уместного с биографической точки зрения русского модерниста – Заболоцкого (Зальцман был вхож в обэриутские круги): «Природы вековечная давильня / Соединяла смерть и бытие / В один клубок, но мысль была бессильна / Соединить два таинства ее» – и прослеживает в романе переклички с «центральным сюжетом» поэмы «Лодейников» (Зальцман П. Щенки. Проза 1930–1950‐х годов. М.: Водолей, 2012. С. 409).

301

Казарновский П. Вещи любят, чтобы их называли точно (О стихах и прозе Павла Зальцмана) // Крещатик. 2013. № 2 (60); www.kreschatik.kiev.ua/60/ 23.htm (последнее посещение 31 января 2019).

302

Зальцман П. Осколки разбитого вдребезги: Дневники и воспоминания 1925–1955. М.: Водолей, 2017. С. 291.

303

Зальцман П. Щенки. С. 8.

304

Там же. С. 9.

305

Там же. С. 26.

306

Зальцман П. Щенки. С. 27.

307

Там же. С. 17.

308

Там же. С. 18.

309

Там же. С. 17.

310

Там же. С. 18.

311

Описывая забытую ныне человеческую жизнь, медведь сетует, что «[просыпался] от усталости для боли». Теперь же, когда его «подменило время» (надо полагать, время смерти), он погружен в чисто интеллектуальное, созерцательное состояние («Пусть бегут и летят. Мне остаются мысли»), не вступающее, впрочем, в ожесточенное противоречие с телесностью: это «неудачника смерть уничтожает», а «совладелец опытной мысли» «вырастает из мяса» (Зальцман П. Щенки. С. 74).

312

Там же. С. 115.

313

Там же. С. 53.

314

Там же. С. 100.

315

В синкретическом мировосприятии героев заклятия чередуются и сливаются с истовыми молитвами: см., например, языческий вопль Петьки «Боги безответные!» (Там же. С. 56) и его же монотеистический плач, в начале которого он просит пропитания: «Боже мой! Молюсь тому, кто исполнит молитву. …Пошли в лесу хлеба не в пищу, а для жизни». «Пусть умру, – продолжает он, но: – Дай прожить вместе» (Там же. С. 58). Петькина молитва вновь указывает на условность смерти, которой мальчик готов расплатиться за жизнь с Лидочкой.

316

Там же. С. 228.

317

Там же. С. 55.

318

Развернутый анализ модернистских темпоральностей, простирающийся от психоанализа до политологии, можно найти в исследовании Санджи Бахун «Модернизм и меланхолия: Письмо как анти-скорбь». Автор призывает усложнить устоявшееся в литературоведении представление о времени в модернизме как о «ликующем развенчивании тотальностей» («jubilant undoing of totalities»), в котором субъективная продолжительность творчества освобождена от диктата объективной истории: Bahun S. Modernism and Melancholia: Writing as Countermourning. Oxford: Oxford University Press, 2013. P. 51, 58.

319

Emerson C. The Cambridge Introduction to Russian Literature. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2008. P. 172.

320

«Брат говорит:

– Я убью eе камнем.

Он идет за ним, но все малы. Наконец он приносит с кулак и бьет им по куриной шее.

Поднялся шум, хлопанье крыльями и клохтанье. Сестра вырывает камень и пробует сама, но курица бьется и кидается; удачный удар ломает шею, она вырывается еще сильней, не видя мутными глазами. Таня держит одной рукой обе ее ноги, растерянный брат отгребает в сторону угли, прыгающие, задетые крыльями, а Таня бьет сильней, покрасневши от злобы, по голове, выбивает у курицы левый глаз и ломает клюв. В землянке не прерывается крик. Наконец ей удается расквасить голову совершенно.

Разделенные мозги выдавливаются на поднос, кровь обрызгала Танины руки. Пока она вытирает их об мокрую траву у входа в землянку и высушивает над жаром, курица перестает водить ногами и, как приклеенная сплющенной головой к камню, застывает» (Зальцман П. Щенки. С. 35).

321

Достоевский Ф. М. Идиот // Достоевский Ф. М. ПСС. Т. 8. Л.: Наука. Ленинградское отделение, 1973. С. 188.

322

Kucherenko O. Little Soldiers: How Soviet Children Went to War, 1941–1945. New York: Oxford University Press, 2011.

323

Зальцман П. Щенки. С. 105.

324

Там же. С. 207.

325

Там же. С. 202.

326

Ricoeur P. Time and Narrative. Vol. 2. Chicago and London: University of Chicago Press, 1986. P. 81.

327

Бахтин М. Формы времени и хронотопа в романе // Бахтин М. Собр. соч.: В 7 т. Т. 3. М.: Языки славянских культур, 2012. С. 347.

328

Moynagh M. The War Machine as Chronotope: Temporality in Child-Soldier Fiction // Comparative Literature. 2017. Vol. 69:3. P. 325, 331.

329

Зальцман П. Щенки. С. 208.

330

Цит. по: Гусарова К. Хворост в костер мировой революции: пионеры // Неприкосновенный запас. 2008. № 2 (58); magazines.russ.ru/nz/2008/2/gu6.html (последнее посещение 31 января 2019).

331

Зальцман П. Щенки. С. 298.

332

В русскоязычном сегменте интернета дискуссии на тему происхождения этой фразы не стихают уже который год. К примеру, по ссылке maxim-nm.livejournal.com/471212.html?page=2 можно найти цитаты с теми или иными вариациями как минимум применительно к Русско-японской войне.

333

Зальцман Л. Павел Зальцман и обэриуты. Жизнь, увиденная как абсурд. pavelzaltsman.org/bibliography/critics/zaltsman-i-oberiu/ (последнее посещение 31 января 2019).

334

Гулин И. Роман воспитания языка // Коммерсант. 29 июня 2012; www.kommersant.ru/doc/1963653 (последнее посещение 31 января 2019).

335

Зальцман П. Щенки. С. 12.

336

Там же. С. 19.

337

Там же. С. 33.

338

Derrida J. The Animal That Therefore I Am / Ed. M.-L. Mallet. Tr. D. Wills. New York: Fordham University, 2008.

339

Зальцман П. Щенки. С. 22–23.

340

Там же. С. 160.

341

Там же. С. 53.

342

Там же. С. 54.

343

Там же. С. 58.

344

Там же. С. 27.

345

Там же. С. 281.

346

. Weinrich J. D. Is Homosexuality Biologically Natural? // W. Paul et al. (Eds). Homosexuality: Social, Psychological, and Biological Issues. Beverly Hills, CA: Sage Publications, 1982. P. 203.

347

Зальцман П. Щенки. С. 96.

348

Там же. С. 262.

349

Русский перевод отрывка из «Открытость. Человек и животное» Агамбена приводится по: Агамбен Дж. Открытость. Человек и животное // Синий диван. Журнал под редакцией Елены Петровской. 2008. № 10/11. С. 46.

350

Кернер К. Читая Зальцмана // Colta.ru. 19 ноября 2015. www.colta.ru/articles/literature/9303 (последнее посещение 31 января 2019).

351

Зальцман П. Щенки. С. 147.

352

Там же. С. 282. Курсив мой. – А. С.

353

Зальцман П. Щенки. С. 25.

354

Там же. С. 7.

355

Там же. С. 50.

356

Там же. С. 275.

357

Там же. С. 116.

358

Там же. С. 144.

359

Phillips A. Terrors and Experts. Cambridge: Harvard University Press, 1996. P. 15, 73.

360

Зальцман П. Щенки. С. 88. Курсив мой. – А.С.

361

Там же. С. 128.

362

Зальцман П. Щенки. С. 204.

363

Там же. С. 205.

364

Там же. С. 214.

365

Там же. С. 291.

366

Там же. С. 180.

367

Там же. С. 10. Курсив мой. – А. С.

368

Там же. С. 212.

369

Там же. С. 91.

370

Зальцман П. Щенки. С. 156.

371

Там же. С. 187.

372

О датировке см. в комментарии Б. Н. Романова к главам из «Нового Плутарха» в собр. сочинений Даниила Андреева: Андреев Д. Собр. соч.: В 3 т. Т. 3. Кн. 2. М.: Урания, 1997. С. 523.

373

Андреева А. А. Плавание к Небесному Кремлю. М.: Урания, 1998; mirosvet.narod.ru/da/_pknk.htm#a22 (последнее посещение 19 декабря 2018).

374

Парина Н. Д. Вместо послесловия // Новейший Плутарх. М.: Московский рабочий, 1990. С. 302.

375

«Нина Парина утверждает, что Лев Раков проиллюстрировал сочинение уже на свободе. Из воспоминаний вдовы Даниила Андреева, Аллы Александровны Андреевой, можно понять и так, что “Левушка” делал иллюстрации в тюрьме – украшал свой тюремный досуг. Правда, она пишет, что рисовал он кофейной гущей. Откуда у арестантов кофейная гуща?» (Горелик М. Наиновейший Плутарх // Иерусалимский журнал. 2011. № 40; magazines.russ.ru/ier/2011/40/g17.html#_ftnref4 (последнее посещение 19 декабря 2018)).

376

Агурский М. Пепел Клааса. Иерусалим: URA, 1996. С. 205.

377

Историк и писатель Д. Н. Альшиц (1919–2012) тоже прошел ГУЛАГ (1949–1955) и тоже был не чужд мистификациям – ему принадлежит «реконструкция» Х главы «Евгения Онегина». Он занимался эпохой Ивана Грозного всю свою жизнь: его посадили за ее «неправильную» интерпретацию, а в 1982-м он защитил докторскую диссертацию «Опричнина и формирование аппарата власти самодержавия».

378

«…одна из новелл – об опричнике, приписанная в книге Даниилу, на самом деле написана другом Льва Львовича Ракова Даниилом Альшицем, тоже бывшим в заключении, но не во Владимире. Так как инициалы совпадают – ДА, то при публикации решили, что это Даниил Андреев» (Андреева А. А. Плавание к Небесному Кремлю. mirosvet.narod.ru/da/_pknk.htm#a22).

379

См., например, одну из лучших работ в этом духе: Белгородский М. Н. Персонажи и реалии Д. Андреева в «Новейшем Плутархе»: герменевтика и комментарий // Вопросы науки. 2014. № 3 (9); rozamira.nl/lib/ae/and-ved/belgor_plutarh.htm (последнее посещение 19 декабря 2018).

380

Новиков Вл. Мудрость веселой игры. novikov.poet-premium.ru/texts/280 (последнее посещение 19 декабря 2018).

381

Кузмин М. А. Дневник 1934 года. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 1998; az.lib.ru/k/kuzmin_m_a/text_0370.shtml (последнее посещение 19 декабря 2018).

382

Там же.

383

Раков Л. Л. Тюремные стихи // Нева. 2001. № 4. С. 70–75; www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?t=book&num=49 (последнее посещение 19 декабря 2018).

384

За отсутствием документальных свидетельств можно только фантазировать о том, как авторы НП планировали вести себя в случае изъятия рукописи и последующего расследования. Возможно, они, рассчитывая на необразованность своих охранников, предполагали интерпретировать свой текст как невинное сочинение о забытых исторических фигурах, разумеется, созданное по памяти, а значит, не лишенное исторических ошибок, однако ни в коем случае не покушающееся на догматы советской истории.

385

См.: Platt K. Terror and Greatness: Ivan and Peter as Russian Myths. Ithaca and London: Cornell University Press, 2011. P. 208–251.

386

Альшиц Д. и др. Новейший Плутарх. rozamira.org/lib/names/a/andreev_dl/newest_plutarkh.htm#Znobinskaya (последнее посещение 19 февраля 2019).

387

McHale B. Postmodernist Fiction. London and New York: Routledge, 1989. P. 33.

388

Ibid. P. 34–35.

389

Ibid. P. 56–58.

390

О концепции «мерцания» у Пригова и других концептуалистов см.: Leiderman D. The Strategy of Shimmering in Moscow Conceptualism // Russian Literature. 2018. Vol. 96–98. P. 51–76.

391

Об истории ареста Парина см.: history.wikireading.ru/54160; www.imbp.ru/WebPages/win1251/IBMP‐50/50-Parin.html. Дело Парина обыгрывалось в пьесе А. Штейна «Суд чести» и в трансформированном виде отразилось в одной из редакций романа «В круге первом» А. Солженицына.

392

О Парине см.: Логинов В. А. Василий Васильевич Парин: семейный портрет. М.: МАКС Пресс, 2006; Григорьев А. И., Баевский Р. М., Галеева Н. Ю. Василий Васильевич Парин и его роль в развитии космической физиологии и медицины. М.: Слово, 2004; Академик Василий Васильевич Парин: К 100-летию со дня рождения / Под ред. А. И. Григорьева. М.: Наука, 2003; Газенко О. Г. Вступительная статья // Василий Васильевич Парин, 1903–1971 / Cост. Н. М. Ансеровой и Р. И. Горячевой. М.: Наука, 1979. С. 3–29.

393

О парадоксальном самоподрыве мистической утопии в «Розе Mира» см.: Эпштейн М. Атеизм внутри теократии. Роза Мира и царство Антихриста // Эпштейн М. Религия после атеизма. Новые возможности теологии. М.: АСТ-пресс (серия «Идеи для мира»), 2013. С. 106–158. См., например: «Не просто Антихрист станет во главе Розы Мира, но сама Роза Мира породит Антихриста – такова логика андреевского духовидения, которому сопротивляется его сознание утописта. …Да и сами дела, которые, к ужасу Андреева, творит Антихрист, и создаваемые им лжеучения слишком напоминают вольное богословие самой Розы Мира, только теперь представленное автором со знаком минус вместо плюса. Едва взойдя на престол и возложив на себя тиару, Антихрист “объявил себя вестником Мировой Женственности”… Роза Мира есть откровение об эротической природе Божества, и в этом она прямо подготавливает Царство Антихриста, которое, по описанию самого Андреева, есть стихия сексуальности, возведенной в религиозный культ. “Выдававшая себя за Женственность воплощенная Лилит станет чередовать бесстыдные действа с анти-Логосом и оргии-мистерии, открытые сперва для сотен, а потом, в принципе, для всех… Все направится на то, чтобы разнуздать сексуальную стихию”… Но ведь соединение двух полов составляет едва ли не главную мистерию самой Розы Мира, к чему и направлено догматическое творчество ее основателя» (с. 144).

394

В мемуаре Ионы Дегена о Парине приведена такая его фраза: «Любой истинный ученый (а я смею тешить себя надеждой, что я истинный ученый) не может не верить в Бога. Нет, я не исповедую определенную религию. Но, будь я религиозным, несомненно, выбрал бы иудаизм» (Деген И. Статьи и рассказы. www.e-reading.club/chapter.php/92835/34/Degen_-_Stat%27i_i_rasskazy.html (последнее посещение 19 декабря 2018)).

395

Альшиц Д. и др. Новейший Плутарх. rozamira.org/lib/names/a/andreev_dl/newest_plutarkh.htm#Quac-Ma-Lung (последнее посещение 19 февраля 2019).

396

Там же. rozamira.org/lib/names/a/andreev_dl/newest_plutarkh.htm#Osborn (последнее посещение 19 февраля 2019).

397

Альшиц Д. и др. Новейший Плутарх. rozamira.org/lib/names/a/andreev_dl/newest_plutarkh.htm#Quac-Ma-Lung (последнее посещение 19 февраля 2019).

398

Там же.

399

Там же.

400

Там же.

401

Альшиц Д. и др. Новейший Плутарх. rozamira.org/lib/names/a/andreev_dl/newest_plutarkh.htm#Fenshow (последнее посещение 19 февраля 2019).

402

Имеется в виду англо-американский скульптор Джейкоб Эпстайн (1880– 1959).

403

Там же. Новейший Плутарх. rozamira.org/lib/names/a/andreev_dl/newest_plutarkh.htm#Leco (последнее посещение 19 февраля 2019).

404

Альшиц Д. и др. Новейший Плутарх. rozamira.org/lib/names/a/andreev_dl/newest_plutarkh.htm#Fenshow (последнее посещение 19 февраля 2019).

405

Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна. М.: Институт экспериментальной социологии; СПб.: Алетейя, 1998. С. 143.

406

Эпштейн М. Роза Мира и царство Антихриста: о парадоксах русской эсхатологии // Эпштейн М. Религия после атеизма. Новые возможности теологии. М.: АСТ-пресс, 2013, С. 112.

407

Иллюстрация: Альшиц Д. и др. Новейший Плутарх. rozamira.org/lib/names/a/andreev_dl/newest_plutarkh.htm#Agafonov (последнее посещение 19 февраля 2019).

408

Альшиц Д. и др. Новейший Плутарх. rozamira.org/lib/names/a/andreev_dl/newest_plutarkh.htm#Monks (последнее посещение 19 февраля 2019).

409

Иллюстрация: Альшиц Д. и др. Новейший Плутарх. rozamira.org/lib/names/a/andreev_dl/newest_plutarkh.htm#Tskhong (последнее посещение 19 февраля 2019).

410

«Кстати, в книге есть… новелла “Цхонг Иоанн Менелик Конфуций – общественный деятель – первый президент республики Карджакапта”, в которой юмористически выводится сам Даниил. В ней есть два рисунка: портрет Даниила, скорее карикатура, но очень ласковая, и еще некая, можно сказать, карикатура на “Розу Мира” – город, где стоят впритык храмы всех конфессий. Я думаю, больше Даниила над этим никто не смеялся, ему вообще было свойственно чувство юмора. И Левушкина новелла его приводила в полный восторг» (Андреева А. А. Плавание к Небесному Кремлю. mirosvet.narod.ru/da/_pknk.htm#a22).

411

«Между “храмами всех конфессий” высится президентский дворец – обобщенный образ сталинской высотки. Если рисунки делались после выхода на свободу, Лев Раков мог видеть некоторые из них уже построенными, до тюрьмы он мог видеть проекты» (Горелик М. Наиновейший Плутарх. magazines.russ.ru/ier/2011/40/g17.html#_ftnref4).

412

О стёбе см.: Yurchak A. Everything Was Forever, Until It Was No More: The Last Soviet Generation. Princeton: Princeton University Press, 2006. P. 249–254.

413

Шкловский В. Б. Связь приемов сюжетосложения с общими приемами стиля // Формальный метод. Антология русского модернизма / Под ред. С. А. Ушакина. В 3 т. Т. 1. Екатеринбург: Кабинетный ученый, 2016. С. 153.

414

Тынянов Ю. Н. Достоевский и Гоголь (к теории пародии) // Там же. С. 533.

415

Тынянов Ю. Н. О пародии // Там же. С. 622.

416

Уствольская – типичный аутсайдер // Lenta.ru. 25 декабря 2013. lenta.ru/articles/2013/12/25/composers (последнее посещение 19 декабря 2018).

417

Panchenko A. A. Morality, Utopia, Discipline: New Religious Movements and Soviet Culture // Multiple Moralities and Religions in Post-Soviet Russia. Oxford: Berghahn Books, 2011. P. 120.

418

О более раннем agnus dei Левон Акопян отмечает, что «трио из малой флейты, тубы и фортепиано более уместно смотрелось бы в цирке» (Hakobian L. Music of the Soviet Era: 1917–1991. New York: Routledge, 2017. P. 238).

419

Московский архивариус Уствольской, Андрей Бахмин, отвергает «журналистские» описания этого фанерного куба, габаритами 43 на 43 см, якобы похожего на гроб. При этом, по его заверениям, она все-таки хотела, чтобы объект производил «приглушенный» звук, не вибрирующий, словно бы подслушанный сквозь стену – словом, мертвый. Прежде чем выбрать ДСП, она «постучала по» нескольким деревянным моделям, которые смастерил плотник, работавший в том же учреждении, где она преподавала музыку. См.: ustvolskaya.org/eng/precision.php (последнее посещение 20 декабря 2018).

420

Последний фестиваль, состоявшийся 5–7 октября 2017 г. в Чикаго, курировали Номи Эпштейн и Шанна Гутьеррез. См.: Chicago Ustvolskaya Festival // Newmusicusa.org. www.newmusicusa.org/profile/ustvolskaya-chicago (последнее посещение 19 декабря 2018).

421

Гладкова О. Галина Уствольская: Драма со счастливым финалом // Новый мир. 2004. № 12; magazines.russ.ru/novyi_mi/2004/12/gl23.html (последнее посещение 19 декабря 2018).

422

Гладкова О. Галина Уствольская: Драма со счастливым финалом.

423

Ross A. A Grand Russian Original Steps Out of the Mist (1995). Цит. по: Kozinn A. Galina Ustvolskaya, 87, Forceful Russian Composer, Dies // New York Times. December 29, 2006; www.nytimes.com/2006/12/29/arts/music/29ustvolskaya.html (last visit: December 20, 2018).

424

Popowich A. S. Galina Ustvolskaya: Orthodoxy and Transgression in Soviet Music. Master thesis; Carleton University, 2011. P. 7–8.

425

Кузнецова М. Sacra nova: служение и молитва // Музыкальная академия. 2007. № 1. C. 215.

426

Письмо ее близкому другу и издателю Виктору Суслину от 29 сентября 1988 г. См.: ustvolskaya.org/eng (последнее посещение 19 декабря 2018).

427

Derks Th. Galina Ustvolskaya: «Sind Sie mir nicht böse!» (Very Nearly an Interview) // Tempo. 1995. Vol. 193. P. 31.

428

Service T. A Guide to Galina Ustvolskaya’s music // The Guardian. 2013; www.theguardian.com/music/musicblog/2013/apr/08/contemporary-music-guide-galina-ustvolskaya (last visit: December 19, 2018).

429

Пол Блум выдвигает этот спорный тезис в своей книге: Bloom P. Against Empathy: The Case for Rational Compassion. New York: Ecco, 2016.

430

См.: Empathy // Stanford Encyclopedia of Philosophy. First published March 2008. plato.stanford.edu/entries/empathy (last visit: December 20, 2018).

431

Cunningham A. S. The Strength of Hume’s «Weak» Sympathy // Hume Studies. 2004. Vol. 30. № 2. P. 251. Accessed online: philarchive.org/archive/CUNTSO‐2 (last visit: December 20, 2018).

432

Гладкова O. Галина Уствольская: Музыка как наваждение. СПб.: Музыка, 1999. По просьбе Уствольской из книги убраны биографические данные и какой-либо музыковедческий анализ.

433

«Когда меня изгнали из состава преподавателей училища за исполнение моего Концерта для фортепиано с оркестром (он был запрещен), студенты пикетировали дирекцию училища с плакатом “Верните нам Уствольскую”. Меня вернули» (ustvolskaya.org/eng/interview.php). Историю эту пересказывает Рейчел Клэр Джеремайя Фулдз (cм.: Foulds R. Forging the «Lady’s Hammer»: A Profile of Influence in the Life and Music of Galina Ustvolskaya. Doctoral thesis; Goldsmiths, University of London, 2010. P. 20–21); и в подкасте «Композитор Галина Уствольская», Радио «Благо» от 18 июня 2017 г. www.radioblago.ru/vremyakultury/galina-ustvolskaya (последнее посещение 20 декабря 2018).

434

Электронные письма, полученные автором от Андрея Бахмина 26 декабря 2017 г. и 3 июня 2018 г.

435

Дэвид Фэннинг называет Шостаковича «учителем и поклонником Уствольской, за которого она чуть не вышла замуж» (Fanning D. Review of «Variations on The Theme: Galina Ustvolskaya» by Simon Bokman // Music & Letters. 2008. Vol. 9. № 1. P. 139). Еще до ссоры, не то вызванной, не то усугубленной вступлением Шостаковича в КПСС в 1960 г., он отправил ей несколько своих работ на рецензию. Луи Блуа пишет об их обоюдном влиянии в своей статье: Blois L. Shostakovich and the Ustvolskaya Connexion: A Textual Investigation // Tempo. 1992. Vol. 182. P. 10–18.

436

Lemaire F. C. Le destin russe et la musique: Un siècle d’histoire de la Révolution à nos jours. Paris: Fayard, 2005. P. 528; Bokman S. Variations on The Theme: Galina Ustvolskaya. Berlin: Verlag Ernst Kuhn, 2007. P. 49.

437

Schwartz S. Shostakovich and His Circle // Classical Net. 2008. www.classical.net/music/recs/reviews/a/anl29898a.php (last visit: December 20, 2018).

438

«Безумная на чердаке» – это характеристика, данная жене Рочестера, Берте, в романе Шарлотты Бронте «Джейн Эйр». Фраза стала крылатой и послужила заглавием для авторитетного феминистского труда Сандры М. Гилберт и Сьюзан Губар, см.: Gilbert S. M., Gubar S. The Madwoman in the Attic: The Woman Writer and the Nineteenth-Century Literary Imagination. New Haven and London: Yale University Press, 1979.

439

Lebrecht N. Lebrecht Listens | Ustvolskaya, Silvestrov, Kancheli: Piano and orchestra (Grand Piano). September 2, 2016; www.ludwig-van.com/toronto/2016/09/02/lebrecht-listens-ustvolskaya-silvestrov-kancheli (last visit: December 20, 2018).

440

Евгений Ильюшин, цит. по: Васильева Н. Галина Уствольская. СПб.: Композитор, 2014. С. 65.

441

Fanning D. Shostakovich: «The Present-Day Master of the C Major Key» // Acta Musicologica. 2001. Vol. 73. № 2. P. 133.

442

См.: ustvolskaya.org/eng/precision.php (последнее посещение 20 декабря 2018).

443

Запись 1970 г. вышла на «Мелодии» в 1998 г.

444

Fanning D. Sisters of Mercy // Musical Times. July 1995. Vol. 136. № 1829. P. 365. Разумеется, не вся минималистическая музыка обязана приносить удовольствие: взять, к примеру, поистине леденящий кровь эксперимент Стива Райха со склеенными кусками магнитной пленки, озаглавленный «Come Out» (1966).

445

Hakobian L. Music of the Soviet Era: 1917–1991. P. 187, 237.

446

Whittall A. In Memoriam: Galina Ustvolskaya // Musical Times. Spring 2007. Vol. 148. № 1898. P. 2.

447

См., например: Taruskin R. Defining Russia Musically. Princeton: Princeton University Press, 1997. P. 360–388.

448

Ганчикова В. Телохранитель музыки // Новая газета. 4 декабря 2000; 2000.novayagazeta.ru/nomer/2000/69n/n69n-s38.shtml (последнее посещение 20 декабря 2018). Особенно показателен следующий фрагмент: «Тихон Николаевич, вы – Герой Социалистического Труда. Что это вам дает сейчас, кроме ностальгического удовлетворения? – Я живу как при коммунизме. Я не плачу ни за квартиру, ни за свет, ни за телефон». Карьера композитора еще ждет своего вдумчивого, объективного исследователя, но задачу осложняет то, что доступ к протоколам, которые касаются его пребывания в должности главы Союза композиторов, закрыт. Личный архив Хренникова находится в Музее Глинки в Москве, однако он неполон.

449

Frolova-Walker M. The Glib, the Bland, and the Corny: An Aesthetic of Socialist Realism // Music and Dictatorship in Europe and Latin America / R. Illiano and M. Sala (Eds). Turnhout: Brepols, 2009. P. 403–423; Idem. Stalin and the Art of Boredom. Twentieth-Century Music. 2004. Vol. 1. P. 101–124.

450

Пантелеева О. История сивиллы: характеристики и метафоры в литературе об Уствольской с 1940-x по 2000-e годы // Материалы международного симпозиума «Север в традиционных культурах и профессиональных композиторских школах» / Под ред. Л. Г. Ковнацкой. Петрозаводск: ПетрГУ, 2012. С. 215.

451

Там же. С. 216.

452

Хренников T. За новый подъем советской музыки // Советская музыка. 1949. № 12. С. 51; см. также: Foulds R. Forging the «Lady’s Hammer»: A Profile of Influence in the Life and Music of Galina Ustvolskaya. Doctoral thesis. Goldsmiths, University of London, 2010. P. 268.

453

О судьбе Локшина – о том, как его исключили из Союза композиторов, как он остался без средств к существованию и как его репутация непоправимо пострадала по не связанным с музыкой причинам, – пишет его сын, см.: Локшин А. А. Музыкант в зазеркалье. М.: МАКС Пресс, 2013.

454

Хренников так объясняет, почему «Сон Степана Разина» не удостоился Сталинской премии (начав за здравие, впрочем, он определенно кончает за упокой): «Это талантливое произведение молодого ленинградского композитора, в свое время оно расценивалось более или менее положительно, но появился ряд новых произведений, более ярких, и это произведение сейчас нами не поддерживается» (РГАЛИ. Ф. 2073. Оп. 1. Т. 35. Ед. хр. 122. 23 декабря 1949). Автор выражает признательность Марине Фроловой-Уокер за эту информацию.

455

Nalimova E. Demystifying Galina Ustvolskaya: critical examination and performance interpretation / PhD dissertation. Goldsmiths, University of London, 2012. P. 33; цит. по: Сохор A. Композиторская молодежь Ленинграда // Советская музыка. 1952. № 8. С. 17.

456

Тищенко Б. С любовью и нежностью // Советская музыка. 1988. № 2. С. 107.

457

Та же страница рукописи частично воспроизведена по адресу: ustvolskaya.org/1st_symph.php. Ее же можно увидеть на задней стороне обложки «Галины Уствольской» Васильевой, хотя автор симфонию и не обсуждает.

458

Lemaire F. C. Annotation for Galina Ustvolskaya: Piano Concerto, Symphony Nr. 1. Oleg Malov, Dmitri Liss, Ural Philharmonic. Megadisc Classics MDC7856, 2000. CD.

459

Сохор A. Дорогами исканий (O творчестве Г. Уствольской) // Советская музыка. 1959. № 1. С. 53–54.

460

Lemaire F. C. Annotation for Galina Ustvolskaya: Piano Concerto, Symphony Nr. 1.

461

Не до конца ясно, как Уствольская узнала о них, но ее архивариус полагает, что источником послужила изданная в 1953 г. брошюра из серии «Библиотека “Огонек”» (из электронного письма, полученного автором от Андрея Бахмина 3 июня 2018 г.).

Первое стихотворение, «Чиччо», было перепечатано в сборнике, вышедшем через несколько лет после Первой симфонии: publ.lib.ru/ARCHIVES/R/RODARI_Djanni/_Rodari_D..html#012. Стихотворения эти, конечно, не выдерживают никакого сравнения со сказками и абсурдными рифмованными куплетами и загадками, которые и принесли Родари славу. См.: Zipes J. The Incomprehensible Gianni Rodari // Marvels & Tales. 2014. Vol. 28. № 2. P. 424–432.

462

Максименков Л. Музыка вместо сумбура. Композиторы и музыканты в Стране Советов. 1917–1991. М.: Демократия, 2013. С. 572.

463

Ганчикова В. Телохранитель музыки.

464

A. K. Слово композитору // Советская музыка. 1966. № 3. С. 150.

465

Гладкова О. Галина Уствольская: Драма со счастливым финалом.

466

См.: ustvolskaya.org/eng/dsch.php (последнее посещение 20 декабря 2018).

467

Шостакович цитирует Трио для скрипки, кларнета и фортепиано (1949) Уствольской в своем Струнном квартете № 5 (1952) и Сюите на стихи Микеланджело (1974). О последнем заимствовании см.: Brown S. C. ic1/ic5 Interaction in the Music of Shostakovich // Music Analysis. 2009. Vol. 28. № 2/3. P. 213.

468

Тему эту подробно обсуждают Foulds («Forging the “Lady’s Hammer”») и Nalimova («Demystifying Galina Ustvolskaya»). Галина Уствольская. О творчестве. 17 января 1994; ustvolskaya.org/eng/creativity.php (последнее посещение 20 декабря 2018).

469

В этом смысле ее взгляды и профессиональную деятельность можно сравнить со взглядами и с деятельностью русской поэтессы и философа Ольги Седаковой (род. 1949), которая пишет на христианские темы, однако начисто отвергает догматизм РПЦ. В обзоре ее культурологических и философских текстов Юрий Корриган пишет о «противостоянии силам посредственности», причем под «посредственностью» тут понимается «неспособность вступить в прямой контакт с жизнью без вмешательства целого свода правил» (Корриган Ю. Рецензия: Olga A. Sedakova, Slava I. Yastremski, Michael M. Nayday. Freedom to Believe: Philosophical and Cultural Essays // The Slavic and East European Journal. Vol. 55. № 4. 2011. P. 664).

470

«Советские правители не считают, что все подлинное искусство обязано соответствовать стандартам соцреализма, однако убеждены, что всегда можно найти подлинное искусство, которое с этими стандартами совместимо. Следовательно, художников, которые выбиваются из этого ряда, можно наказывать без особого урона для искусства как такового» (Carse J. P. Finite and Infinite Games. New York: Free Press, 1986. P. 53).

471

«О творчестве»: «Я все силы отдаю, молясь Богу, своему творчеству; у меня есть мое творчество, моя музыка, только моя!»

472

В этом абзаце автор ссылается на опубликованную в интернете статью Сары Робертс: Roberts S. Erased de Kooning Drawing // San Francisco Museum of Modern Art Rauschenberg Research Project. 2013; www.sfmoma.org/artwork/98.298 (последнее посещение: December 20, 2018).

473

Schönberger E. Ustvolskaya, hero, not of, but against the Soviet Union. www.elmerschonberger.com/english/images/Ustvolskaya.pdf (последнее посещение: December 18, 2018).

474

Ackerman S. Warrior, Dancer, Seductress, Queen: Women in Judges and Biblical Israel. New York: Anchor Bible, 1998. P. 61.

475

Ibid. P. 47.

476

Сокол Ю. С поэтической точки зрения // Советский экран. 1971. № 6. С. 10.

477

Шепитько Л. Воспоминания. Выступления. Интервью. Киносценарии. Статьи. M.: Искусство, 1987. С. 168–171.

478

Ключевые работы западного феминистского киноведения включают: Doane M. A. Film and the Masquerade: Theorising the Female Spectator // Screen. 1982; Heath S. Difference // Screen. 1978; Johnston C. Women’s Cinema as Counter-Cinema // BFI. 1973; Flitterman-Lewis S. To Desire Differently: Feminism and the French Cinema. Champaign: UI Press, 1990; Lauretis T., de. Technologies of Gender. Bloomington: Indiana UP, 1987; Mayne J. Lesbian Looks: Dorothy Arzner and Female Authorship // How Do I Look? Queer Film and Video. Seattle: Bay Press, 1991; Mulvey L. Visual Pleasure and Narrative Cinema // Screen. 1975; Silverman K. The Acoustic Mirror: The Female Voice in Psychoanalysis and Cinema. Bloomington: Indiana UP, 1988.

479

Искусство кино. 1991. № 6.

480

Второй – и пока единственной – стала София Коппола в 2017 г.

481

О работе женщин в советской анимации см.: Leigh M., Mjolsness L. She Animates: Soviet Female Subjectivity in Russian Animation. Boston: Academic Studies Press, 2020.

482

Свилова также была режиссером таких значительных документальных фильмов о Второй мировой войне, как «Берлин / Падение Берлина» (с Юлием Райзманом, 1945), «Освенцим» (1945) и «Суд народов» (1947).

483

Голдовская М. Женщина с киноаппаратом. М.: Материк, 2002. С. 37.

484

Богомолов Ю. Не последний из могикан. Сегодня 100 лет со дня рождения Евсея Голдовского // Известия. 20 января 2003; http://archive.li/BpRua (последнее посещение 11 января 2019).

485

Голдовская М. Женщина с киноаппаратом. С. 37.

486

Там же. С. 38.

487

В интервью, опубликованном в 2015 г. в сборнике «Женщины за камерой» («Shooting Women: Behind the Camera, Around the World»), Голдовская отмечает, что во всей стране работали не больше трех-четырех женщин-операторов. Она также рассказывает о Марии Суховой, снимавшей в партизанском отряде и погибшей во время войны, и ее напарнице Оттилии Рейзман, которая училась у ее отца, Евсея Голдовского, и жила с Голдовскими в одном доме. Именно Рейзман, наряду с Пилихиной, вдохновила Голдовскую на операторскую карьеру. См.: «Могут ли женщины-операторы также быть женщинами?» («Can Camerawomen also be Women?») Интервью с Мариной Голдовской // Shooting Women: Behind the Camera, Around the World / H. Margolis, A. Krasilovsky, J. Stein, eds. Bristol, UK: Intellect Press, 2015. P. 185–186.

488

Маргарита Пилихина – двоюродная сестра маршала Жукова.

489

Пилихина М. Я – кинооператор. М.: Бюро пропаганды советского киноискусства, 1977.

490

Меркель М. …В сто сорок солнц. М.: Искусство, 1968. Меркель окончила операторский факультет ВГИКа в 1951 г. и успела поработать вторым оператором на фильме «Длинный день» (1961), прежде чем стать режиссером, оператором и сценаристом неигрового и документального кино.

491

Десять операторских биографий: Сборник / Под ред. М. Голдовской. М.: Искусство, 1978. Этот сборник должен был стать первым в серии книг о советских операторах, начиная с «первого поколения» (Левицкий, Тиссэ, Москвин и т. д., но при этом также Урусевский) и до современных фигур. В предисловии Монахов перечисляет всех операторов, на данный момент занятых в советской киноиндустрии; все без исключения – мужчины.

492

Кагарлицкий Вл. Творческие портреты: Маргарита Пилихина // Советский экран. 1960. № 5. С. 4.

493

Там же. С. 4.

494

Red Women on the Silver Screen: Soviet Women and Cinema from the Beginning to the End of the Communist Era / Ed. L. Attwood. London: Pandora Press, 1993. P. 238–242.

495

Cavendish Ph. The Men with a Movie Camera: The Poetics of Visual Style in Soviet Avant-Garde Cinema of the 1920s. Oxford: Berghahn Books, 2013. P. 20.

496

Ibid. P. 18.

497

Ibid. Р. 20.

498

См., например: «Зато оператор Люся – это почти однозначно Маргарита Михайловна Пилихина, и я на данном этапе могу только подивиться зачем гэ Тодоровский все это придумал про нее, оставив столь явные метки для опознания прототипа» (abrod. Оттепель и Аист. Опубликовано на сайте livejournal.com 9 января 2015 г.; abrod.livejournal.com/684885.html (последнее посещение 11 января 2019)). И обратное: «Юрий Николаев подметил, что у героини Яны Сексте нет прототипа в жизни в том смысле, что не было “в наше время” операторов женщин, и попал пальцем в небо прошлого. Тут же Тодоровский его мягко поправил, что в “их время” была оператор Маргарита Пилихина, снявшая, в частности, оттепельный фильм “Застава Ильича”. “Так, значит, все-таки и здесь можно говорить о прототипе”, – обрадовался Николаев. И снова поспешил. Режиссер был опять категоричен: нет у его вымышленных персонажей близких родственников в реальности» (Богомолов Ю. Затянувшаяся ностальгия // Российская газета № 284 (6260). 17.12.2013).

499

Doane M. A. Film and the Masquerade: Theorising the Female Spectator // Screen. 1982. № 23.3–4. P. 74–88.

500

Feldman R. «I’ll Never Let Any Woman Direct Me»: 11 Female Directors Recount Sexism and Discrimination // The Wrap. Published on the 16th of January, 2018. www.thewrap.com/11-women-directors-hollywood-sexism-gender-bias-female-discrimination (last visit: January 11, 2019). Топорков И. Оксана Акиньшина: «В 90 % случаев отказываю женщине-режиссеру – с мужчинами себя чувствую комфортнее» // Собака.ру. 8 июля 2020. www.sobaka.ru/entertainment/cinema/111044 (последнее посещение 14 июля 2020).

501

Hutchinson P. «Ever heard of a woman cameraman?»: why female cinematographers get overlooked // The Guardian. Published online on the 25th of January 2018: www.theguardian.com/film/2018/jan/25/woman-cameraman-snubbed-mudbound-rachel-morrison-nominated-oscar (last visit: January 11, 2019).

502

Ассоциация кинооператоров – самый элитный из элитных клубов Голливуда, практически всю свою 96-летнюю историю остававшийся закрытым для женщин. Основан за год до того, как женщинам было предоставлено избирательное право (1920); понадобилось еще 60 лет, чтобы первая женщина стала его членом, и еще 15 – чтобы принять вторую. Для сравнения: Гильдия кинорежиссеров приняла в члены первую женщину уже через два года после своего основания, в 1938 г., а вторую – в 1950 г.

503

См.: Krasilovsky A. Women Behind the Camera: Conversations with Camerawomen. London: Praeger, 1997; and Margolis H. et al. Shooting Women: Behind the Camera, Around the World. London: Intellect Press, 2015.

504

Голдовская М. Женщина с киноаппаратом. C. 47.

505

Red Women on the Silver Screen. P. 238–242.

506

Опубликовано на сайте Культура. РФ: www.culture.ru/persons/8896/margarita-pilihina‐2 (последнее посещение 11 января 2019).

507

Хуциев М. Послесловие // Пилихина М. Я – кинооператор. С. 49.

508

Хлоплянкина Т. [Интервью с М. Хуциевым] // Хлоплянкина Т. «Застава Ильича». М.: Киноцентр, 1990. C. 28. Снимать фильм Хуциев хотел пригласить своего друга Петра Тодоровского, который был оператором на «Весне на Заречной улице», но тот отказался, так как сам занялся режиссурой. И тогда оператором фильма стала Маргарита Пилихина.

509

По информации в Советской киноэнциклопедии за 1986 г., Лобова начала преподавать во ВГИКе в 1946-м и называет Пилихину в числе своих студентов. В РГАЛИ хранится «Объяснительная записка к дипломной работе “История одной дружбы”»; дипломант М. Пилихина; руководители диплома: Б. И. Волчек и Т. Г. Лобова, 1950 г. РГАЛИ. Ф. 2900. Оп. 1. Ед. хр. 1177.

510

Голдовская М. Женщина с киноаппаратом. C. 28.

511

Пилихина М. Я – кинооператор. С. 8.

512

Там же.

513

Там же.

514

Там же. С. 12.

515

Там же.

516

Пилихина М. Я – кинооператор. С. 13.

517

Меркель М. …В сто сорок солнц.

518

«Осязательное» кино, см.: Barker J. The Tactile Eye: Touch and the Cinematic Experience. Berkeley: University of California Press, 2009; Marks L. U. The Skin of the Film: Intercultural Cinema, Embodiment, and the Senses. Durham: Duke University Press, 2000; Widdis E. Socialist Senses: Film, Feeling and the Soviet Subject. Bloomington: Indiana University Press, 2017.

519

Парамонова К. Снова в поисках // Марк Донской. М.: Искусство, 1973. С. 8–33.

520

Парамонова К. Снова в поисках. С. 8–33.

521

Голдовская М. Профессия и искусство Маргариты Пилихиной // Искусство кино. 1969. № 12.

522

Сокол Ю. С поэтической точки зрения. С. 10.

523

Пилихина М. Я – кинооператор. С. 25.

524

Опубликовано на сайте Культура. РФ: www.culture.ru/persons/8896/margarita-pilihina‐2 (последнее посещение 11 января 2019).

525

Шукшин В. Вопросы самому себе. М.: Молодая гвардия, 1981.

526

Шукшин В. Вопросы самому себе.

527

Пилихина М. Я – кинооператор. С. 28.

528

Там же.

529

Там же. С. 29.

530

Сокол Ю. С поэтической точки зрения. С. 10.

531

Там же.

532

Woll J. Real Images: Soviet Cinema and the Thaw. New York: I. B. Tauris. 2000. P. 222; Prokhorov A. The Unknown New Wave: Soviet Cinema of the Sixties // Springtime for Soviet Cinema: Re/Viewing the 1960s / A. Prokhorov ed. Pittsburgh: Pittsburgh UP, 2001. P. 17.

533

Prokhorov A. The Unknown New Wave: Soviet Cinema of the Sixties. P. 17

534

Зоркая Н. История отечественного кино. XX век. М.: Белый город, 2014. (Показательно, что в английском переводе книги работа Пилихиной не упоминается.)

535

Туровская М. «Женский фильм» – что это такое? // Искусство кино. 1981. № 5. С. 35.

536

Bergstrom J. The Innovators 1970–1980: Keeping a distance // Sight & Sound. November 1999. http://old.bfi.org.uk/sightandsound/feature/196 (last visit: 11 January 2019).

537

Бюджет первого полнометражного фильма Варда «Пуэнт-Курт» («La Pointe Courte», 1954) – $14 000, четверть бюджета «400 ударов» Трюффо. Варда принадлежала скорее не к «Новой волне», а к группе «Левого берега» («Rive Gauche»), куда также входили Крис Маркер, Ален Рене, Маргерит Дюрас, Ален Роб-Грийе, Жан Кайроль и Анри Кольпи. Группа была тесно связана с литературным движением «Новый роман».

538

См.: Neupert R. J. A History of the French New Wave Cinema. Madison (WI): University of Wisconsin Press, 2007. P. 60–61.

539

Flitterman-Lewis S. To Desire Differently: Feminism and the French Cinema. New York: Columbia University Press, 1996. P. 218.

540

Пилихина М. Я – кинооператор. С. 5.

541

Знаменитый кинооператор Владимир Нильсен пишет: «По ходу сюжета актер переходит с места на место соответственно построенной режиссером мизансцене. Переходы актера в их последовательности заставляют оператора менять точку зрения аппарата. Аппарат также совершает ряд переходов, и параллельно мизансцене движения актера здесь может быть построена мизансцена движений аппарата, в которой выявятся последовательность и логика переходов с одной точки зрения камеры на другую» (Нильсен В. Изобразительное построение фильма. М.: ВГИК, 2003. С. 50).

542

Этот самый Дима – Дмитрий Смирнов – написал о Гершковиче книгу «Геометр звуковых кристаллов» (Smirnov D. N. A Geometer of Sound Crystals: A Book on Philip Hersсhkowitz. Berlin: Ernst Kuhn Verlag, 2003).

А теперь я вынужден добавить печальную новость: Дима умер в Лондоне 9 апреля 2020 года, став жертвой пандемии COVID‐19.

543

Тараканов М. Апология непризнания // Советская музыка. 1990. № 7 (июль). С. 6.

544

Тараканов М. Апология непризнания. С. 6–7. Перевранные цитаты из Библии – обычное дело в советской культуре. «Вечную истину» Тараканова Иисус произносит во всех четырех Евангелиях, и звучит она – к примеру, Мф 13:57 в Синодальном переводе – вот так: «Не бывает пророк без чести, разве только в отечестве своем и в доме своем».

545

Там же. С. 13.

546

Tarakanov M. A drama of non-recognition: a profile of Nikolai Karetnikov’s life and work // Underground Music from the Former USSR / Ed. V. Tsenova. Amsterdam: Harwood Academic Publishers, 1998. P. 98.

547

Селицкий А. Я. Николай Каретников: Выбор судьбы. Ростов-на-Дону: Композитор, 1997 (изд. 2-е – 2011).

548

Селицкий А. Я. Николай Каретников: Выбор судьбы. С. 4–5.

549

Пара глав была издана на английском: Karetnikov N. Two Novellas // Tempo. June 1990. № 173. P. 44–47.

550

Quoted in: Fink R. Repeating Ourselves: American Minimal Music as Cultural Practice. Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 2005. P. 118.

551

Отец Александр (Александр Владимирович Мень; 1935–1990) в то время как раз набирал популярность как проповедник в кругах разочарованной советской интеллигенции. Его работы активно публиковались в самиздате. Убийство Меня накануне распада СССР осталось нераскрытым.

552

Хотя англоязычная идиома «white hope» не имеет буквального аналога в русском, автор статьи уверяет, что Коля использовал именно это выражение. – Прим. пер.

553

См.: Schmelz P. J. Alfred Schnittke’s «Nagasaki»: Soviet Nuclear Culture, Radio Moscow, and the Global Cold War // Journal of the American Musicological Society. 2009. Vol. 62. № 2. P. 413–474.

554

Schmelz P. J. Such Freedom, If Only Musical: Unofficial Soviet Music During the Thaw. New York: Oxford University Press, 2009. P. 132–133.

555

Каретников Н. Н. Темы с вариациями. М.: Киноцентр, 1990. С. 41–46.

556

Меловацкая А. Балет «Геологи» в постановке Н. Касаткиной и В. Василёва // Вопросы театра. 2012. № 3–4. С. 181.

557

Полный текст можно прочесть по ссылке: https://www.nobelprize.org/nobel_prizes/literature/laureates/1970/solzhenitsyn-lecture.html.

558

См.: Фрейлих С. И. Право на трагедию // Искусство кино. 1957. № 12. Статья, посвященная преимущественно фильму Григория Чухрая «Сорок первый» (эта любовная история времен Гражданской войны вызвала противоречивые отклики), стала одним из предвестий хрущевской оттепели.

559

См.: Adorno T. W. Mahler: Eine musikalische Physiognomik. Munich: Suhrkamp, 1992; trans. E. Jephcott as: Mahler: A Musical Physiognomy. Chicago: University of Chicago Press, 1996.

560

Lahusen Th. Thousand and One Nights in Stalinist Culture: «Far from Moscow» // Discourse. 1995. Vol. 17. № 3. P. 58–74; www.jstor.org/stable/41389385.

561

Прения по докладу Н. Тихонова и содокладам А. Кононова, Н. Погодина и А. Суркова // Литературная газета. 22 мая 1945. С. 1.

562

«Пролетариат тоже будет продолжать искусство прошлого, но начнет его с какого-то здорового пласта, – может быть, прямо с искусства Ренессанса, – и поведет его дальше, чем все футуристы, и совсем не в том направлении» (Луначарский А. В. Искусство и революция // Об изобразительном искусстве: В 2 т. М.: Советский художник, 1967. Т. 2. С. 112–118).

563

Walker Bynum C. Fragmentation and Redemption: Essays on Gender and the Human Body in Medieval Religion; Idem. Holy Feast and Holy Fast: the Religious Signficance of Food to Medieval Women; Idem. Christian Materiality: An Essay on Religion in Late Medieval Europe.

564

Dunham V. S. In Stalin’s Time: Middle Class Values in Soviet Fiction. Cambridge: Cambridge UP, 1976.

565

Gasiorowska X. Review of: Vera S. Dunham. In Stalin’s Time: Middle Class Values in Soviet Fiction // The Slavic and East European Journal. 1978. Vol. 22. № 2. P. 225–227. Автор цитирует введенный Данэм термин «большая сделка» – компромисс, заключенный между сталинской властью и народом в 1930‐х гг. и предусматривающий обмен определенных материальных благ на ограничение личных и политических свобод (в оригинале – the Big Deal – содержится каламбур по аналогии c «Новым курсом» Рузвельта (the New Deal)).

566

Brown E. J. Towards a Theory of Soviet Meshchanstvo: Some Reflections Suggested by Vera Dunham’s Book, «In Stalin’s Time» // The Russian Review. 1978. Vol. 37. № 2. Р. 188–196.

567

Dunham V. S. In Stalin’s Time: Middle Class Values in Soviet Fiction. Р. XXIX.

Content

Нестандарт. Забытые эксперименты в советской культуре, 1934—1964 годы
Сборник статей

Введение «Ненормальные»

Рудименты авангарда

«История будет нас судить по нашим зданиям»: Архитектура как факт и символ в очерках Дер Нистера «Столицы»

Стереоскопический реализм: Инженеры иллюзий Александра Андриевского

Путь к «неслыханной простоте»: Симфоническое творчество Гавриила Попова и судьба авангарда 1920‐х годов

Вызовы времени

Голос Кржижановского из осажденной Москвы, 1941–1945: частичная видимость во время тотальной войны

Ключник и его ключи: Блокадная поэзия Сергея Рудакова

«Время без разделенья»: Темпоральный режим романа Павла Зальцмана «Щенки»

Рождение русского постмодернизма во Владимирском централе «Новейший Плутарх» Льва Ракова, Даниила Андреева, Василия Парина и др

Преимущества отчуждения

Галина Уствольская в истории музыки, вне ее и за ее пределами

Женщина с киноаппаратом: Маргарита Пилихина в советской «Новой волне»

Коле посвящается

Заключение Иноверцы и инновация

Сноски