Клайв Баркер

Восставший из ада

Ночной народ

Clive Barker

THE HELLBOUND HEART

CABAL

Перевод с английского: Николай Кудрявцев, Сергей Карпов

В оформлении использована иллюстрация Сергей Неживясова

Дизайн обложки: Василий Половцев

Серия «Легенды хоррора»

Hellbound Heart. Copyright © Clive Barker 1986

Cabal. Copyright © Clive Barker 1988

© Николай Кудрявцев, перевод, 2022

© Сергей Карпов, перевод, 2022

© Сергей Неживясов, иллюстрация, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Восставший из ада

Посвящается Мэри

Хотел бы дух любовника призвать я,

Что до рожденья Купидона жил.

Джон Донн. Божество любви [1]

Один

Уж так Фрэнку не терпелось открыть шкатулку Лемаршана, что он даже не услышал, когда начал звонить большой колокол. Игрушку создал настоящий мастер, и тайна ее заключалась вот в чем: Фрэнку говорили, что в ней таятся настоящие чудеса, но, похоже, способа добраться до них просто не существовало, на шести черных лакированных гранях не нашлось ни одной подсказки, куда следует нажать, чтобы хоть один кусок этой трехмерной головоломки отделился от другого.

Фрэнк уже видел такие – например, в Гонконге, плод китайской склонности к метафизике, воплощенной в твердой древесине – но к изящности и техническому гению китайцев француз привнес свою собственную извращенную логику. Если в ребусе и существовала система, Фрэнк не мог ее найти. Лишь после нескольких часов проб и ошибок случайное положение большого пальца, среднего и мизинца дало результат: раздался едва слышный щелчок, а потом – победа! – целый сегмент скользнул в сторону.

Последовали два открытия.

Во-первых, изнутри шкатулка была отшлифована до блеска. Отражение Фрэнка – искаженное, раздробленное – скакало по лакированной поверхности. Во-вторых, этот самый Лемаршан, в свое время прославленный конструктор механических певчих птиц, сделал коробку так, что ее открытие запускало музыкальный механизм, и теперь тот принялся бренчать коротенькое рондо восхитительной банальности.

Вдохновленный успехом, Фрэнк принялся лихорадочно возиться со шкатулкой, быстро находя все новые сочетания бороздок, пазов и хорошо смазанных шестеренок, которые, в свою очередь, вели к дальнейшим сложностям. И с каждым решением – с каждым новым поворотом или усилием – в дело вступал новый музыкальный элемент, в мелодии появлялись контрапункты, она развивалась, и вскоре изначальное каприччио почти растворилось в аранжировке.

Пока Фрэнк трудился, начал звонить колокол – равномерно и торжественно. Фрэнк его не услышал, по крайней мере, не осознал этого. Но когда головоломка почти разрешилась – когда развязался узел зеркальных внутренностей – он вдруг понял, что в животе мутит от звона, словно тот не унимался уже лет сто.

Фрэнк оторвался от работы. Поначалу решил, что шум идет откуда-то с улицы – но быстро отмел этот вариант. Возиться со шкатулкой конструктора птиц Фрэнк начал около полуночи; с тех пор прошло несколько часов – чего он бы и не заметил, если бы не носил часы сам. В этом городе не было церкви, – как бы отчаянно та не хотела привлечь новых прихожан в свое лоно – которая в такое время решилась бы звонить в колокол.

Нет. Звук шел откуда-то издалека, он доносился из-за двери (все еще невидимой), которую по замыслу и должна была открывать чудесная шкатулка Лемаршана. Все, что обещал Кирхер – человек, продавший ее, – оказалось правдой! Фрэнк стоял на пороге нового мира, края бесконечно далекого от комнаты, где он сейчас сидел.

Бесконечно далекого; но неожиданно столь близкого.

От этой мысли его дыхание участилось. Фрэнк так сильно ждал этого момента, так тщательно планировал разрыв завесы, приложив к этому все силы своего разума. Мгновение – и они будут здесь, те, кого Кирхер называл сенобитами, теологами Ордена Разреза. Призванные, оторванные от экспериментов в высших измерениях удовольствия, они принесут свои неподвластные времени головы в мир дождя и неудач.

Всю прошлую неделю Фрэнк неустанно работал, готовя комнату для их визита. Тщательно отскоблил голые доски и усыпал их лепестками. Около западной стены воздвиг нечто вроде алтаря, украшенного умиротворяющими дарами, которые, как заверял Кирхер, поспособствуют любезности гостей: костями, иглами и конфетами. Кувшин с мочой Фрэнка – он собирал ее целых семь дней – стоял на алтаре с левой стороны на случай, если им вдруг понадобится совершить акт самоосквернения. Справа находилось блюдо с голубиными головами, их также посоветовал припасти Кирхер.

Фрэнк не упустил из виду ни единой части ритуала. Ни один кардинал, жаждущий влезть в башмаки рыбака, не мог бы выказать большего усердия.

Но теперь, когда колокольный звон стал громче, заглушив музыкальную шкатулку, Фрэнк испугался.

Слишком поздно, пробормотал он про себя, надеясь унять растущий страх. Устройство Лемаршана раскрылось: последнее сочленение повернулось. Уже не осталось времени для уловок или сожалений. К тому же разве не рискнул он жизнью и рассудком, лишь бы приоткрыть завесу реальности? Прямо сейчас распахивалась дверь навстречу наслаждению, о существовании которого знала лишь горстка людей, но вкуса его не ведала – наслаждения, которое заново определит даже свойства восприятия и вырвет Фрэнка из постылого круга желаний, соблазнений и разочарований, что преследовал его с самого отрочества. Новое знание изменит все, разве не так? Ни один человек не смог бы испытать глубину подобных чувств и остаться прежним.

Голая лампочка посередине комнаты потускнела и засияла вновь, засияла и опять потускнела. Она подчинялась ритму колокола, с каждым новым ударом вспыхивая как никогда прежде. В перерывах между звоном в комнате воцарялась абсолютная тьма; словно мир, в котором Фрэнк жил вот уже двадцать девять лет, исчезал. Потом снова гремел колокол, и лампочка вновь загоралась так ярко, будто и не гасла, а Фрэнк на несколько драгоценных минут снова оказывался в знакомом месте, где дверь вела на лестницу и оттуда на улицу, а из окна – будь у Фрэнка воля (или силы) поднять жалюзи – он мог бы увидеть призрак утра.

С каждым ударом свет от лампочки открывал все больше. Восточную стену словно кто-то свежевал; кирпичи теряли плотность, а потом и вовсе исчезли; в то самое мгновение Фрэнк увидел место, откуда доносился звон. Это был мир птиц? Огромных черных птиц, застигнутых врасплох нескончаемой бурей? Вот и все, что он смог разобрать в измерении, откуда – прямо сейчас – шли иерофанты: в нем царило смятение, хаос, в нем было множество хрупких, изломанных существ, которые поднимались и падали, питая черный воздух собственным страхом.

А потом стена вновь обрела материальность, колокол замолк. Лампочка потухла. На этот раз без всякой надежды на воскресение.

Фрэнк стоял во тьме, как будто онемев. Даже если бы он сейчас вспомнил заготовленную речь, то язык не смог бы сформулировать ни слова. Он притворился мертвым во рту.

А потом – свет.

Шел он от них: четырех сенобитов, которые теперь, когда стена затвердела, стояли в комнате. Прерывистое свечение, как сияние глубоководных рыб: голубое, холодное, неприглядное. Фрэнка вдруг поразило то, что он ни разу не поинтересовался тем, как они могут выглядеть. Его воображение, всегда такое изобретательное, когда дело касалось обмана и воровства, во всех других отношениях было крайне скудным. Он не мог представить себе превосходство, а потому даже не пытался.

Вот только почему он так встревожился, стоило ему их увидеть? Может, из-за шрамов, покрывающих каждый сантиметр их тел, из-за плоти, косметически проткнутой, разрезанной, скрепленной какими-то пряжками, а потом присыпанной золой? Или из-за запаха ванили, который от них шел, чья сладость мало скрывала настоящий смрад? Или же дело заключалось в том, что свет становился все ярче, а Фрэнк вглядывался в гостей все пристальнее, и в этих изуродованных лицах не увидел ни намека на радость, даже на элементарную человечность: лишь безумие, отчаяние и страсть, от которых его кишки заныли, вознамерившись тут же опорожниться.

– Что это за город? – поинтересовался один из четырех; Фрэнк с большим трудом мог предположить, какого тот пола. Одежда пришельцев, ткань которой иногда была вшита в кожу, а иногда проходила сквозь нее, скрывала все половые признаки, а в остатках голоса или в намеренно изувеченных чертах лица ничто не давало и намека на отгадку. Крючки, которые пронзали веки существа, с помощью сложной системы цепочек, проходящих сквозь плоть и кости, были связаны с такими же крючками в нижней губе, и когда оно заговорило, первые задергались от движения, обнажая поблескивающее от крови мясо.

– Вам был задан вопрос, – сказало оно.

Фрэнк не ответил. Название города – это последнее, что сейчас приходило ему в голову.

– Вы нас понимаете? – потребовала ответа фигура, стоящая рядом с первым оратором. Ее голос, в отличие от спутника, был слабым, с придыханием – голосом возбужденной девочки. Каждый сантиметр головы этого сенобита покрывала затейливая татуировка в виде сетки, а на пересечениях горизонтальных и вертикальных осей в кость была вбита украшенная драгоценным камнем булавка. Множество их поблескивало даже у него в языке.

– Вы вообще знаете, кто мы? – спросило оно.

– Да, – наконец выдавил из себя Фрэнк. – Знаю.

Как иначе? Он и Кирхер долгими ночами обсуждали намеки, подсмотренные в дневниках Болингброка и Жиля де Ре. Он изучил все, что человечество знало об Ордене Разреза.

И все же… он ожидал чего-то иного. Ожидал хотя бы знака, говорящего о невероятном величии, которое было им ведомо. Он думал, что они хотя бы придут с женщинами: намасленными женщинами, женщинами с грудями, полными молока; выбритыми и мускулистыми для актов любви; с надушенными губами, с дрожащими от предвкушения бедрами, с увесистыми ягодицами, как любил Фрэнк. Он ожидал вздохов, томных тел, распростертых на полу, подобно живому ковру; он ожидал девственных шлюх, каждое отверстие которых было бы открыто его желаниям, чьи умения вознесли бы его – вверх, вверх – к немыслимым вершинам экстаза. Весь мир исчез бы в их объятиях. Фрэнка превознесли бы за его похоть, а не презирали.

Но нет. Ни женщин, ни вздохов. Только эти бесполые существа с морщинистой кожей.

Теперь заговорило третье. Оно было чудовищно шрамировано – а раны выпестовали так, что те вздулись волдырями, – его глаза практически исчезли, а слова искажал обезображенный рот.

– Чего вы хотите? – спросило оно.

Фрэнк внимательно рассмотрел вопрошающего, с ним он чувствовал себя куда увереннее, чем с первыми двумя. С каждой секундой страх испарялся. Воспоминания об ужасающем месте за стеной отступали. Он остался наедине с этими немощными декадентами с их смрадом, причудливым уродством и столь очевидной хрупкостью. Единственное, чего он теперь боялся, так это тошноты.

– Кирхер сказал, что вас будет пятеро, – ответил Фрэнк.

– Инженер придет, если момент будет тому соответствовать, – последовал ответ. – И все же, мы спрашиваем вас: Чего вы хотите?

А почему бы не ответить им прямо?

– Наслаждения. Кирхер сказал, что вам известно все о наслаждении.

– О, это так, – протянуло первое существо. – О любом, которое вы можете пожелать.

– Да?

– Разумеется. Разумеется. – Оно уставилось на него своими чересчур открытыми глазами. – О чем вы мечтали?

Вопрос, заданный так прямо, смутил Фрэнка. Как он мог облечь в слова сущность фантазмов, созданных его либидо? Он все еще подыскивал правильные выражения, когда один из гостей сказал:

– Этот мир… он вас разочаровывает?

– И весьма.

– Вы не первый, кто устал от его тривиальности. Были и другие.

– Не так много, – добавило существо с размеченным булавками лицом.

– Воистину так. С десяток от силы. Но лишь немногие осмелились воспользоваться Конфигурацией Лемаршана. Люди, вроде вас, жадные до новых возможностей, те, кто услышал о наших способностях, неизвестных в вашей стороне.

– Я ожидал… – начал Фрэнк.

– Мы знаем, чего вы ожидали, – ответил сенобит. – Мы глубоко и в полной мере понимаем природу вашего неистовства. Оно знакомо нам в высшей степени.

Фрэнк хмыкнул:

– Значит, вы знаете, о чем я мечтал. Вы можете дать мне подобное наслаждение.

Лицо существа словно вскрылось, его губы загнулись назад: улыбка, как у бабуина.

– Не так, как вы его понимаете, – последовал ответ.

Фрэнк уже открыл рот, но существо взмахом руки приказало ему молчать.

– Нервные окончания можно довести до такого состояния, – сказало оно, – которое ваше воображение, в какой бы лихорадке оно не пребывало, не может и помыслить.

– …да?

– О да. Совершенно верно. Ваша самая драгоценная извращенность – лишь детская игра по сравнению с тем опытом, который предлагаем мы.

– Хотите ли вы приобщиться к нему? – спросил второй сенобит.

Фрэнк окинул взглядом их шрамы и крючки. И снова ему не хватило слов.

– Хотите?

Снаружи, где-то рядом, скоро пробудится мир. Он следил за его пробуждением из окна этой самой комнаты день за днем, видел, как тот, копошась, отправляется на очередной круг бесплодных поисков, и Фрэнк знал, прекрасно знал: там не осталось ничего, что было бы способно возбудить его. Никакого жара, один только пот. Никакой страсти, лишь неожиданная похоть и такое же неожиданное безразличие. И потому Фрэнк отринул подобное разочарование. И если для этого ему придется истолковать знаки, принесенные этими существами, то это неплохая цена за высокую цель. И он был готов ее заплатить.

– Покажите мне.

– Пути назад не будет. Вы это понимаете?

– Покажите мне.

Им не потребовалось дальнейшего приглашения, чтобы поднять занавес. Фрэнк услышал, как скрипнула, словно открывшись, дверь, и, когда повернулся, выяснил, что мир за порогом растворился в той же самой переполненной паникой тьме, откуда раньше вышли члены Ордена. Он вновь посмотрел на сенобитов, желая получить хоть какое-то объяснение. Но те исчезли. Правда, не пропали бесследно. Они забрали с собой цветы, оставив лишь голые половицы, а на алтаре подношения начали чернеть, как будто их сжигало свирепое, но невидимое пламя. Фрэнк почувствовал в воздухе запах гари; та ударила в ноздри столь резко, что, казалось, из носа сейчас хлынет кровь.

Но она стала только началом. Стоило Фрэнку ее ощутить, как еще с десяток других запахов наполнили его разум. Ароматы, которые до того он едва замечал, неожиданно обрели невероятную силу. Непреходящее благоухание унесенных цветов; запах краски на потолки и живицы в дереве под ногами – все это ударило в голову. Он даже мог учуять темноту за дверью, а в ней смрад от помета сотен тысяч птиц.

Фрэнк закрыл нос и рот рукой, лишь бы ослабить этот натиск, но из-за вони от пота на пальцах у него закружилась голова. Его бы вырвало, но тут в мозг хлынул поток новых ощущений, идущих от каждого нервного окончания и вкусового сосочка.

Казалось, он чувствовал, как пылинки сталкиваются с его кожей. От каждого вдоха горели губы, от каждого моргания – глаза. Желчь жгла горло, а из-за кусочка вчерашней говядины, застрявшего в зубах, всю систему свело спазмами, когда с него на язык упала капелька подливки.

Уши стали не менее чувствительны. Голова раскалывалась от тысячи звуков, некоторые из них Фрэнк породил сам. Воздух, разбивающийся о барабанные перепонки, был ураганом, газы в кишечнике – громом. Но существовали и другие шумы – не счесть им числа – атаковавшие его откуда-то из вне. Голоса, кричащие от злости, шепоты любви, рев и дребезжание, обрывки песен, рыдания.

Неужели так звучал мир – утро, врывавшееся в тысячи домов? Фрэнк не мог прислушаться; какофония лишила его возможности анализировать.

Но было кое-что похуже. Глаза! Боже, он понятия не имел, что возможно такое мучение; он, тот, кто считал, что на Земле нет ничего, способного его поразить. Как же теперь его кружило! Повсюду зрение!

Обыкновенная штукатурка на потолке обернулась жуткой географией мазков. Простой узор на рубашке – невыносимо запутанным переплетением нитей. В углу Фрэнк увидел клеща на голове мертвого голубя, увидел, как тот мигнул, распознав, что его заметили. Слишком много всего! Слишком много!

В ужасе Фрэнк закрыл глаза. Но внутри оказалось даже больше, чем снаружи; воспоминания, чья жестокость потрясла его до грани бесчувствия. Он пил молоко матери и давился; чувствовал руку брата на шее (Драка, родственное объятие? Неважно, в любом случае он задыхался). И еще больше; сильно больше. Короткая жизнь, полная впечатлений, идеальным почерком записанных на коре головного мозга, и теперь все они разрушали психику Фрэнка своим настойчивым желанием того, чтобы о них вспомнили.

Казалось, Фрэнк сейчас взорвется. Если не считать громких криков, мир за пределами головы – комната и птицы за дверью – не мог сравниться с воспоминаниями. Лучше так, подумал он, и попытался открыть глаза. Но те не послушались. То ли слезы с гноем, то ли игла с нитью закрыли их накрепко.

Он подумал о лицах сенобитов: о крюках, о цепях. Может, они уже провели подобную операцию и над ним, бросив в темницу его собственного разума, в вереницу его собственной истории?

Испугавшись безумия, Фрэнк принялся взывать к своим мучителям, хотя уже не верил, что его услышат.

– Почему? – взмолился он. – Почему вы так поступаете со мной?

Эхо от слов ревело в ушах, но он едва обратил на него внимание. На поверхность всплывало все больше впечатлений из прошлого, измываясь над Фрэнком. Детство покалывало язык молоком и фрустрацией, но к нему уже присоединялись взрослые ощущения. Он вырос! Был усатым и могучим, с тяжелыми руками и мощным кишечником.

Юношеские радости принесли с собой привлекательность молодости, но годы ползли, и слабые ощущения потеряли свою силу, понадобился опыт насыщеннее. И вот он снова возник, но во тьме, в подсознании, казался острым и резким.

Фрэнк чувствовал неописуемые вкусы на языке: горькие, сладкие, кислые, соленые; чуял пряности, дерьмо, волосы матери; видел города и небеса; видел скорость, видел глубины; преломлял хлеб с уже умершими людьми; его обжигал жар от их слюны на щеке.

И разумеется были женщины.

Посреди всей сумятицы и хаоса постоянно всплывали воспоминания о женщинах, штурмующие его своими ароматами, текстурами, вкусами.

Близость такого гарема возбудила Фрэнка, несмотря на все вокруг. Он расстегнул штаны, принялся гладить член, ему больше хотелось просто излить семя, освободиться от этих существ, чем получить удовольствие.

Ублажая себя, Фрэнк понимал, пусть и не полностью, как жалко сейчас выглядит: слепой человек в пустой комнате, возбужденный видениями. Но выматывающий, совершенно безрадостный оргазм даже не замедлил неумолимую череду воспоминаний. Колени у Фрэнка подогнулись, и он рухнул на пол туда, где только что упало его семя. Ударившись о доски, почувствовал спазм боли, но тот сразу смыло очередной волной памяти.

Фрэнк перекатился на спину и закричал: кричал, заклинал, чтобы все это прекратилось, но ощущения стали еще сильнее, взлетали на новую высоту с каждой новой мольбой, срывавшейся с губ.

Жалобы слились в единый шум, все слова и смысл затмила паника. Казалось, никакого выхода, кроме безумия, из этого круговорота нет. Никакой надежды, кроме как оставить всякую надежду.

И как только в голове появилась эта последняя, вгоняющая в отчаяние мысль, мучение прекратилось.

Сразу; полностью. Все исчезло. Виды, звуки, прикосновения, вкусы, запахи. Фрэнка лишили всего. Несколько секунд он даже сомневался, существует ли. Сердце ударило раз, другой, третий, четвертый.

На пятом он открыл глаза. Комната была пуста, голуби и кувшин с мочой исчезли. Дверь закрылась.

Фрэнк осторожно сел. Конечности покалывало; голова, запястья и мочевой пузырь болели.

А потом… движение в другой стороне комнаты привлекло его внимание.

Там, где всего две секунды назад ничего не было, теперь появилась незнакомая фигура. Четвертый сенобит, тот, который не произнес ни слова, не показал лица. И это было не оно, понял Фрэнк, а она. Женщина сбросила капюшон вместе со всей одеждой. Ее кожа казалась серой, но сияла, ее губы были окровавлены, а ноги раздвинуты так, что во всех подробностях виднелись затейливые шрамы на лобке. Она сидела на куче гниющих человеческих голов и улыбалась, приветствуя Фрэнка.

Столкновение чувственности и смерти ужаснуло его. Разве мог он сомневаться, что именно она лишила жизни всех тех, чьи головы стали ей троном? Их разлагающаяся плоть осталась у нее под ногтями, а языки – двадцать или даже больше – рядами лежали на умасленных бедрах, словно ожидая, кто первым проникнет в нее. Фрэнк не сомневался, что мозги, сочащиеся из ушей и ноздрей голов, сошли с ума до того, как минет или поцелуй остановил сердца их обладателей.

Кирхер солгал ему – или его самого жестоко обманули. Здесь не было и намека на наслаждение; по крайней мере, не в человеческом смысле.

Фрэнк совершил ошибку, открыв шкатулку Лемаршана. Ужасную ошибку.

– О, вы закончили грезить, – сказала сенобит, внимательно рассматривая его, пока Фрэнк лежал, тяжело дыша, на голых досках. – Хорошо.

Она встала. Языки упали на пол, подобно дождю из слизней.

– Теперь мы можем начать, – сказала она.

Два

1

– Не совсем такого я ожидала, – прокомментировала Джулия, когда они остановились в прихожей. Смеркалось; холодный день августа. Не самое лучшее время осматривать дом, который так долго стоял пустым.

– Нужен ремонт, – сказал Рори. – И все. Тут ничего не трогали с тех пор, как умерла моя бабушка. Почти три года. И я уверен, что в конце жизни она с домом вообще ничего не делала.

– И он твой?

– Мой и Фрэнка. Завещан нам обоим. Но хоть кто-нибудь может сказать, когда видел моего братца в последний раз?

Джулия пожала плечами, словно и сама не знала ответа на этот вопрос, но на самом деле все помнила прекрасно. За неделю до свадьбы.

– Говорили, он провел тут пару дней прошлым летом. Как обычно сношался, наверное. Потом опять уехал. Частная собственность его не интересует.

– Но предположим, мы въедем, а он вернется и захочет себе часть?

– Я ее выкуплю. Возьму кредит в банке и выкуплю. У него всегда проблемы с деньгами.

Она кивнула, но слова Рори явно Джулию не убедили.

– Не волнуйся, – сказал тот, подошел к ней и обнял. – Это наше место, куколка. Мы сможем покрасить его, взлелеять и превратить в настоящий рай на Земле.

Он внимательно всмотрелся в лицо Джулии. Иногда – особенно, когда ее одолевало сомнение, как сейчас – красота жены пугала Рори.

– Поверь мне, – сказал он.

– Верю.

– Тогда все хорошо. Ну что, думаю, переезжать начнем в воскресенье?

2

Воскресенье.

В этой части города оно по-прежнему было днем Господним. Пусть владельцы красивых домиков и отутюженных детишек уже ни во что не верили, но все равно соблюдали традиции. Дернулась лишь пара занавесок, когда подъехал льютоновский фургон, и началась разгрузка; несколько любопытных соседей, вроде бы выгуливая собак, раз или два неспешно прошлись около дома, но никто не заговорил с новыми жильцами и тем более не предложил помочь с мебелью. В воскресенье не стоило поднимать тяжести.

Джулия следила за распаковкой, пока Рори организовывал разгрузку фургона, а Льютон и Безумный Боб таскали вещи. Понадобилось целых четыре поездки, чтобы перевезти основную часть барахла с Александра-роуд, и все равно к концу дня на старом месте осталась куча безделушек, которые придется забрать позже.

Где-то в два часа дня на пороге появилась Кирсти.

– Пришла посмотреть, не нужна ли вам помощь, – сказала она, словно извиняясь.

– Лучше заходи внутрь, – ответила Джулия. Она вернулась в гостиную, которая сейчас больше походила на поле боя, где побеждал хаос, и тихо прокляла Рори. Эту заблудшую душу, разумеется, пригласил он. От Кирсти будет больше вреда, чем пользы: ее сонный, вечно унылый вид страшно действовал Джулии на нервы.

– Что мне сделать? – спросила Кирсти. – Рори сказал…

– Да, – вздохнула Джулия. – Уверена, уж он-то сказал…

– А где он? В смысле, Рори.

– Поехал с грузчиками, как будто нам тут бардака не хватает.

– О.

Джулия слегка смягчилась:

– Знаешь, очень мило, что ты вот так пришла, но думаю, сейчас тебе будет нечем заняться.

Кирсти слегка зарделась. Может, она вечно витала в облаках, но глупой не была.

– Понятно. Ты уверена? А не могу я… В смысле, может тебе кофе сделать?

– Кофе, – сказала Джулия. При одной мысли о нем она вдруг поняла, как же пересохло в горле. – Да, это неплохая идея.

Приготовление кофе не обошлось без небольших травм. Ни одно из дел, за которые бралась Кирсти, не оказывалось простым. Она стояла на кухне, кипятила воду в кастрюле, которую искала целый час, думая, что возможно ей вовсе не стоило приходить. Джулия вечно странно смотрела на нее, словно искренне не понимала, почему Кирсти не придушили еще в колыбели. Неважно. Это же Рори попросил ее прийти, разве не так? И такого приглашения было достаточно. Она бы не упустила шанс увидеть его улыбку, несмотря на сотни Джулий.

Фургон приехал через двадцать пять минут, в это время женщины дважды попытались разжечь с трудом тлеющий разговор и дважды потерпели неудачу. У них было мало общего. Джулия, привлекательная, красивая, завоевательница всех взглядов и поцелуев, и Кирсти, девушка с вялым рукопожатием, чьи глаза становились такими же блестящими и яркими, как у Джулии, лишь когда она рыдала или собиралась заплакать. Кирсти уже давно решила, что жизнь несправедлива. Но почему, когда она смирилась с горькой правдой, обстоятельства по-прежнему демонстрировали ей эту самую истину во всей красе?

Кирсти тайком наблюдала за тем, как работает Джулия, и казалось, та была совершенно не способно на уродство или неловкость. Каждый ее жест – то, как она ребром ладони убирала волосы с глаз, как сдувала пыль с любимой чашки – пронизывала непринужденная грация. Видя ее, Кирсти понимала, почему Рори обожает жену, как верный пес, и еще больше отчаивалась.

Наконец, пришел и он сам, явился потный и щурясь на все вокруг. Вечернее солнце было ослепительно свирепым. Он улыбнулся Кирсти, продемонстрировал кривой ряд передних зубов, которые ей сначала казались такими неотразимыми.

– Рад, что ты пришла, – сказал он.

– Рада помочь… – ответила она, но Рори уже отвернулся, смотря на Джулию.

– Как дела?

– Я скоро с ума сойду, – ответила та.

– Ну, теперь ты можешь отдохнуть от своих трудов. В этот раз мы привезли кровать, – он заговорщицки подмигнул Джулии, но она не ответила.

– Я могу помочь с разгрузкой? – предложила Кирсти.

– Льютон и Б. М. все сделают, – ответил Рори.

– О.

– Но я бы руку и ногу отдал за чашку чаю.

– Мы еще не нашли чай, – отозвалась Джулия.

– Ох, тогда может, кофе?

– Хорошо, – сказала Кирсти. – А двум другим?

– Они сейчас человека убьют за горячую чашку кофе.

Кирсти снова отправилась на кухню, наполнила маленькую кастрюльку чуть ли не до краев и поставила на огонь. В вестибюле было слышно, как Рори командует разгрузкой.

Это была кровать, кровать для новобрачных. Хотя Кирсти изо всех сил старалась не думать о том, как Рори обнимает Джулию, но все-таки не смогла. И пока она смотрела на воду, как та медленно закипает, парит и наконец бурлит, одни и те же картины чужого наслаждения возвращались к ней вновь и вновь.

3

Когда вся троица уехала за четвертой и последней партией, Джулия окончательно вышла из себя. Распаковка обернулась катастрофой, так она сказала; все было разложено по коробкам совершенно не в том порядке. Ей приходилось раскапывать бесполезное барахло, чтобы добыть предметы первой необходимости.

Кирсти не встревала, не выходила из кухни и молча мыла грязные чашки.

Ругаясь все громче, Джулия оставила царящий вокруг хаос и вышла покурить на крыльцо. Она прислонилась к открытой двери и вдохнула позолоченный пыльцой воздух. Хотя было только двадцать первое августа, все вокруг уже пропитывал легкий аромат дыма, предвещающий осень.

Джулия не заметила, как пролетел день; пока она стояла, начал бить колокол к вечерне: звон вздымался и опадал ленивыми волнами. Обнадеживал. От него Джулия задумалась о детстве, хотя – и это она помнила – не о каком-то особенном дне или месте. Просто о молодости, о тайне.

Прошло уже четыре года с тех пор, как она последний раз переступила порог церкви; четыре года с момента, как обручилась с Рори. Мысль о том дне – а скорее, об обещании, который он так и не выполнил – испортила момент. Джулия ушла с крыльца, отвернулась от колокольного звона, уже разошедшегося вовсю, и вернулась обратно. После того как солнце коснулось ее поднятого вверх лица, дом казался мрачным и темным. Неожиданно Джулия почувствовала себя настолько усталой, что чуть не разрыдалась.

Им придется собрать кровать, прежде чем лечь спать, а еще решить, какая комната станет главной спальней. Она решила заняться этим прямо сейчас, к тому же так не придется возвращаться в гостиную, к вечно скорбной Кирсти.

Колокол все еще звенел, когда Джулия открыла дверь в гостиную на втором этаже. Это была самая большая из трех верхних комнат – естественный выбор – но солнце сегодня так сюда и не добралось (впрочем, не только сегодня, но и в любой другой день лета), так как окно плотно закрывали жалюзи. Здесь было куда холоднее, чем в остальном доме; воздух – затхлый. Джулия пересекла испятнанные половицы, решив открыть окно.

У подоконника выяснилось нечто странное. Жалюзи были плотно прибиты к раме, полностью блокируя малейшее вторжение жизни с освещенной солнцем улицы снаружи. Она попыталась оторвать их, но не смогла. Кто бы этим ни занимался, свою работу он сделал на совесть.

Неважно; когда Рори вернется, она отправит его сюда с гвоздодером. Джулия отвернулась от окна, и тут неожиданно, помимо воли поняла, что колокол все еще призывает прихожан. Они что, сегодня не идут? Неужто на крючке недостаточно наживки с обещаниями рая? Мысль была еле живой; умерла за секунды. Но звон все не умолкал, эхо от него раскатывалось по комнате. Ноги Джулии и так болели от усталости, а с каждым ударом слабели все больше. Голова невыносимо пульсировала.

Эта комната отвратительна, так решила Джулия; затхлая, с липкими и влажными на ощупь стенами. Несмотря на размер, Джулия не позволит Рори устроить тут хозяйскую спальню. Пусть эта рухлядь гниет.

Джулия уже направилась к выходу, но когда до свободы было рукой подать, в углах комнаты что-то треснуло, и дверь с шумом захлопнулась. Нервы у Джулии задребезжали. Она почувствовала, что сейчас расплачется.

Но вместе этого просто сказала «Пошел ты к черту» и схватилась за ручку. Та легко повернулась (а как иначе? Но Джулия все равно почувствовала облегчение), и дверь распахнулась. Из гостиной внизу – всплеск тепла и охряной цвет.

Джулия закрыла дверь за собой и с каким-то странным удовлетворением, причину которого не могла или не хотела понять, повернула ключ в замке.

И как только сделала это, колокол замолк.

4

– Но это же самая большая комната…

– Мне она не нравится, Рори. Там сыро. Мы можем воспользоваться дальней.

– Если протащим через дверь эту чертову кровать.

– Конечно, протащим. Я уверена.

– По мне так это пустая трата пространства, – начал протестовать он, прекрасно зная, что все уже решено.

– Мамочка лучше знает, – ответила она и улыбнулась ему одними глазами, чей блеск был далек от материнского.

Три

1

Времена года желают друг друга, как женщины и мужчины, для того чтобы излечиться от собственных крайностей.

Весна, если она затягивается хотя бы на неделю дольше положенного срока, начинает алкать лета, чтобы положить конец постоянным обещаниям. Лето же, в свою очередь, жаждет чего-то, что могло бы унять его зной, а самая мягкая осень в конце концов устает от нежности и вожделеет быстрого и жесткого мороза, на корню убивающего ее плодовитость.

Даже зима – самая упрямая, самая неумолимая – мечтает, по мере того как все ближе надвигается февраль, о пламени, что вскоре растопит ее. Со временем все устают и принимаются искать противоположность, дабы спастись от самих себя.

И потому август сменился сентябрем, и никто на это не жаловался.

2

От работы дом на Лодовико-стрит начал выглядеть гостеприимнее. Несколько соседей даже зашли с визитом, и, оценив новую пару, откровенно признались в том, как они счастливы, что номер пятьдесят пять снова занят. Один из них даже вскользь упомянул о Фрэнке, заметив, что какой-то странный парень жил здесь несколько недель прошлым летом. Последовала секунда замешательства, когда Рори сообщил, что таинственный житель был его родным братом, но вскоре все забылось, ибо сила очарования Джулии не знала границ.

Во время их брака Рори редко говорил о Фрэнке, хотя между ними было всего восемнадцать месяцев разницы, а детьми они казались и вовсе неразлучны. Об этом Джулия узнала случайно, во время пьяных воспоминаний – за месяц или два до свадьбы – когда Рори вдруг разговорился о брате. Монолог получился довольно меланхоличным. Пути Коттонов серьезно разошлись уже в подростковом возрасте, и Рори до сих пор об этом жалел. А еще больше жалел о той боли, которую безумная жизнь Фрэнка принесла родителям. Казалось, когда брат в кои-то веки появлялся из какого-нибудь уголка на земном шаре, который в тот момент опустошал, он приносил с собой лишь несчастье. Его рассказы о приключениях в мелководье преступного мира, постоянные упоминания шлюх и мелких краж – все это приводило родителей в ужас. Но было и нечто похуже, по крайней мере, так говорил Рори. В минуты откровенности Фрэнк говорил о жизни, прожитой в бреду, о желании опыта, не подвластного моральным императивам.

Неужели сам тон Рори, смесь отвращения и зависти, так подогрел интерес Джулии? Неважно, по какой причине, но ее быстро охватило неутолимое любопытство, она хотела встретить этого безумца.

А потом, буквально за две недели до свадьбы, паршивая овца появилась во плоти. Последнее время дела у него шли в гору. Он носил золотые кольца на пальцах, был весь загорелым, подтянутым и ничем не походил на чудовище, которое описывал Рори. Братец Фрэнк был гладким, как отполированный камень. Она поддалась его чарам за несколько часов.

Наступило странное время. Дни ползли к свадьбе, а Джулия неожиданно поняла, что все меньше и меньше думает о будущем муже, но все больше и больше о его брате. Кое-чем они же все же походили друг на друга; некий оттенок в голосе, непринужденность явно говорили о том, что они родственники. Но к качествам Рори Фрэнк привносил нечто, чем его брат никогда не мог похвастаться: прекрасное безрассудство.

Возможно, все последующее было неизбежным; как бы Джулия не боролась со своими инстинктами, она лишь откладывала неизбежное завершение. По крайней мере, так она позже пыталась перед собой оправдаться. Но когда с самобичеванием было покончено, она все равно дорожила воспоминанием об их первой – и последней – встрече.

Кажется, когда приехал Фрэнк, еще и Кирсти зашла по какому-то брачному делу. Но благодаря телепатии, что приходит с желанием (и вместе с ним исчезает) Джулия знала, что сегодня именно тот день. Она оставила Кирсти составлять списки или что-то вроде того, а сама увела Фрэнка наверх, сказав, что хочет показать ему свадебное платье. Так она все помнила: что попросила его посмотреть платье и надела фату, смеясь при мысли о себе в белом, а потом он появился рядом, приподнял вуаль, а она опять засмеялась, все смеялась и смеялась, словно проверяя решительность его намерений. Фрэнка ее веселье не охладило; и времени на тонкости соблазнения он тоже не тратил. Изящное обличие почти сразу уступило перед грубой сутью. Секс, если не считать согласия Джулии, по агрессивности и безрадостности напоминал изнасилование.

Разумеется, память приукрасила воспоминания, и в течение четырех лет (и пяти месяцев) Джулия часто проигрывала в воображении ту сцену. Сейчас ей казалось, что синяки были плодом страсти, а слезы – лишь доказательством ее чувств к Фрэнку.

На следующий день он исчез. Сбежал в Бангкок или на остров Пасхи, куда-то, где был никому не должен. Она скорбела по нему и ничего не могла с собой поделать. И ее скорбь не прошла незамеченной. Пусть они никогда специально об этом не говорили, но Джулия часто думала, не начался ли развал их отношений с Рори с того самого дня; с тех пор она постоянно думала о Фрэнке, когда занималась любовью с его братом.

А теперь? Сейчас, несмотря на смену домашней обстановки и шанс на новое начало вместе, казалось, все обстоятельства сговорились, чтобы напоминать ей о Фрэнке.

Не только соседские сплетни воскресили память о нем. Однажды, когда Джулия была дома одна и распаковывала личные вещи, она наткнулась на несколько папок с фотографиями Рори. Там было много недавних, с их отдыха в Афинах и на Мальте. Но среди бесцветных улыбок были похоронены снимки, которые она никогда не видела (неужели Рори скрывал их?): семейные портреты, сделанные десятилетия назад. Фотография его родителей в день их свадьбы, черно-белое изображение, которое с годами выцвело до серого. Крещения, где гордые крестные баюкали детей, завернутых в фамильные кружева.

А потом совместные фотографии братьев; младенцы с широко раскрытыми глазами; насупленные школьники на гимнастических соревнованиях и на школьных торжествах. Потом, когда прыщавая подростковая застенчивость взяла верх, количество снимков уменьшилось – пока лягушки не превратились в принцев, перейдя на другую сторону пубертата.

Когда она увидела, как Фрэнк во всей своей красе кривляется на камеру, то невольно зарделась. В юности, как и ожидалось, он любил выставлять себя напоказ и всегда одевался по последней моде. Рори же по сравнению с ним выглядел неряшливо. Казалось, вся последующая жизнь братьев была набросана на этих ранних портретах. Фрэнк – улыбающийся соблазнительный хамелеон; Рори – надежный гражданин.

Когда Джулия наконец убрала фотографии, то поняла, что не только раскраснелась, но и расплакалась. Не из-за сожаления. Она не видела в нем толку. Нет, глаза кололо от ярости. Каким-то образом буквально между двумя вдохами она потеряла себя.

И совершенно точно знала, когда ее хватка ослабла. Когда она лежала на кровати, покрытой свадебными кружевами, а Фрэнк усыпал ее шею поцелуями.

3

Время от времени Джулия поднималась в комнату с прибитыми к раме жалюзи.

Пока Джулия и Рори не добрались до второго этажа, решив сначала прибраться в тех помещениях, что были на виду. А потому комната осталась практически нетронутой. Закрытой, если не считать редких визитов Джулии.

Она не совсем понимала, зачем туда поднимается или что делать со странными чувствами, которые охватывали ее там. Но что-то давало ей спокойствие в этой тьме; та походила на чрево, чрево мертвой женщины. Иногда, когда Рори отправлялся на работу, Джулия входила в комнату и просто сидела в полной тишине и неподвижности, не о чем ни думая; по крайней мере не о чем, что могла бы облечь в слова.

От этих визитов ее охватывало странное чувство вины, она старалась держаться от комнаты подальше, когда Рори был дома. Но это не всегда получалось. Иногда ноги несли ее туда помимо воли.

Так случилось и в ту субботу, в день крови.

Джулия наблюдала за тем, как Рори чистит кухонную дверь, стамеской снимая несколько слоев краски вокруг петель, когда неожиданно почувствовала призыв комнаты. Довольная тем, что Рори занят как никогда, она пошла наверх.

Там было прохладнее, чем обычно, чему Джулия только обрадовалась. Прикоснулась рукой к стене, а потом приложила холодную ладонь ко лбу.

– Бесполезно, – пробормотала она про себя, воображая мужчину за работой внизу. Она не любила его; и он сам не любил ее, если не считать безрассудной страсти, которая охватывала Рори, когда он видел красивое лицо Джулии. Он окаменел в своем собственном мире; а она страдала здесь, вдалеке от мужа.

Порыв ветра ударил в заднюю дверь на первом этаже. Джулия услышала, как та с шумом захлопнулась.

От грохота Рори отвлекся. Лезвие соскользнуло и глубоко вонзилось ему в большой палец на левой руке. Он вскрикнул, когда обильно потекла кровь. Стамеска упала на пол.

– Проклятье!!!

Джулия услышала крик, но ничего не сделала. Вынырнув на поверхность из меланхолического оцепенения, она слишком поздно поняла, что Рори уже поднимается по лестнице. Нашаривая ключ, пытаясь найти предлог, который бы оправдывал ее присутствие в комнате, она встала, но он уже подошел к двери, пересек порог и ринулся к ней, неуклюже зажимая левую руку правой. Кровь шла ручьем. Она скапливалась у него между пальцами, текла по предплечью, пятная голые доски внизу.

– Ты что наделал? – спросила она его.

– А на что это похоже? – ответил Рори, скрипя зубами. – Порезался.

Его лицо и шея стали цвета оконной замазки. Джулия уже видела такое: как-то Рори упал в обморок при виде собственной крови.

– Сделай что-нибудь, – слабо промямлил он.

– Порез глубокий?

– Я не знаю! – заорал Рори. – И смотреть не хочу.

Он так нелеп, подумала Джулия, но сейчас не время давать волю презрению, которое она чувствовала. Вместо этого она взяла его израненную руку в свою и, когда он отвернулся, убрала ладонь с пореза. Тот оказался внушительным и все еще обильно кровоточил. Кровь шла темная, глубинная.

– Похоже, лучше отвезти тебя в больницу, – сказала Джулия.

– Ты можешь прикрыть рану? – спросил он, в его голосе уже не слышалось гнева.

– Да, надо достать чистый бинт. Пошли…

– Нет, – он покачал головой, лицо у него уже было пепельного цвета. – Если я сделаю хоть шаг, то в обморок упаду.

– Тогда оставайся здесь, – успокоила мужа Джулия. – С тобой ничего не случится.

Не найдя в ванной бинтов, способных остановить кровотечение, она нашла пару чистых платков в ящике Рори и пошла обратно в комнату. Он уже прислонился к стене, его кожа блестела от пота. Рори весь перемазался в собственной крови; ее острый аромат висел в воздухе.

По-прежнему тихо убеждая мужа, что он не умрет от пятисантиметрового пореза, Джулия обернула платок вокруг его руки, перевязала вторым, а потом сопроводила Рори, дрожащего, как осиновый лист, вниз по лестнице (ступенька за ступенькой, как ребенка) и к машине.

В госпитале они час прождали в очереди, прежде чем Рори осмотрели и зашили. Оглядываясь назад, Джулия с трудом могла понять, что было комичнее: его слабость или чрезмерность последующей признательности. Когда от него уже начало тошнить, она сказала, что ей не нужно благодарностей, и это было правдой.

Она не хотела ничего, чтобы он мог ей предложить, за исключением, возможно, его отсутствия.

4

– Это ты вымыл пол в сырой комнате? – спросила она Рори на следующий день. Они называли то помещение «сырой комнатой» с самого первого воскресенья, хотя не нашли и следа гнили от потолка до плинтуса.

Рори оторвался от журнала. Серые мешки набрякли у него под глазами. По его словам, он плохо спал. Порезанный палец и кошмары о смерти. Она же, с другой стороны, спала как ребенок.

– Что ты сказала? – спросил он.

– Пол… На полу была кровь. Ты ее вымыл.

Он покачал головой, спокойно ответив:

– Нет, – и вернулся к журналу.

– Ну, я тоже ничего не убирала.

Рори самодовольно улыбнулся:

– Ты – идеальная домохозяйка. Ты даже не знаешь, когда убираешься по дому.

Так вопрос и закрылся. Рори, по-видимому, обрадовался мысли, что она тихо сходит с ума.

У Джулии же, с другой стороны, появилось странное предчувствие, что вскоре она узнает ответ.

Четыре

1

Кирсти ненавидела вечеринки. Вечно приходилось лепить улыбку поверх паники; толковать чьи-то взгляды; и самое худшее, разговаривать. Она не могла сказать миру ничего интересного, в этом Кирсти уже давно убедилась. Уж слишком много видела остекленевших глаз и самых нелепых средств, известных человечеству, чтобы выбраться из скучной компании, от фраз вроде «Извините, мне надо повидаться с бухгалтером» до того, что один мужчина слишком много выпил и потерял сознание, рухнув ей под ноги.

Но Рори настоял, чтобы она пришла на новоселье. Всего несколько самых близких друзей, так он обещал. Кирсти сказала «да», прекрасно понимая, какой сценарий ее ждет, если она откажется. Останется киснуть дома, варится в самобичевании, проклинать собственную трусость и думать о милом лице Рори.

Впрочем, вечер оказался не такой уж мукой. Пришло девять гостей, всех она, пусть и отдаленно, знала, потому все пошло проще. Они не ждали, что она станет звездой вечеринки, а потому ей надо было лишь кивать и смеяться, когда нужно. А Рори – со все еще забинтованной рукой – был в ударе и кипел от простодушного дружелюбия. Она даже задумалась, не строит ли Нэвилл – один из коллег Рори по работе – ей глазки из-за очков, и позже это подозрение подтвердилось, когда в разгар вечера он подрулил к ней и поинтересовался, интересуется ли она разведением кошек. Кирсти сказала, что нет, но она не против нового опыта. Он, кажется, обрадовался, и под таким слабым предлогом всю ночь поил ее коктейлями. Уже к половине двенадцатого она опьянела, но чувствовала себя превосходно, срываясь на хихиканье от самых обычных замечаний.

Почти сразу после полуночи Джулия объявила, что устала и хочет спать. Все сразу решили, что пора закругляться, но Рори посчитал иначе. Он тут же принялся наполнять бокалы, прежде чем кто-то успел возразить. Кирсти была уверена, что по лицу Джулии пробежала гримаса неудовольствия, но она быстро исчезла, и ее лоб вновь стал безупречен. Она пожелала всем спокойной ночи, в ответ получила обильные комплименты по поводу своих навыков в приготовлении телячьей печенки и отправилась спать.

Безупречно прекрасные были безупречно счастливыми, разве не так? Эта истина всегда казалась Кирсти очевидной. Сегодня, впрочем, алкоголь заставил ее задуматься, не ослепила ли ее зависть. Возможно, безупречность была лишь еще одной формой грусти.

Но голова у Кирсти кружилась, она не могла не на чем остановиться, к тому же в следующую минуту очнулся Рори и рассказал анекдот о горилле и иезуите, от него она чуть не подавилась от смеха еще до того, как он добрался до момента с церковными свечами.

Наверху Джулия услышала новый взрыв хохота. Она, как и говорила, действительно устала, но утомила ее не готовка, а постоянные попытки заглушить презрение к треклятым дуракам, собравшимся в гостиной внизу. Когда-то она называла их друзьями, этих недоумков, с их убогими шутками и еще более убогими претензиями. Несколько часов она им подыгрывала, но теперь хватит. Теперь ей нужно найти прохладное место, темное место.

Как только она открыла дверь в сырую комнату, то сразу поняла: что-то изменилось. Свет от голой лампочки на лестничной площадке озарял половицы, на которые пролилась кровь Рори, но теперь они были девственно чистыми, будто выскобленными. А дальше комната уступила мраку. Джулия вошла внутрь, закрыла за собой дверь. Щелкнул замок.

Тьма была почти безупречной, и Джулия была ей рада. Ночью ее глаза отдыхали, словно остывая.

А потом с дальней стороны комнаты послышался звук.

Словно шорох от таракана, пробежавшего за плинтусом. Через несколько секунд он прекратился. Она задержала дыхание. Звук появился снова. Казалось, в нем появился какой-то ритм: примитивный код.

Там, внизу, гости хохотали, как безумные. Их смех привел Джулию в отчаяние. Что ей сделать, лишь бы освободиться от такой компании?

Джулия сглотнула и заговорила с тьмой.

– Я слышу тебя, – она не совсем понимала, к кому обращается, или почему ей на ум пришли именно эти слова.

Тараканьи шорохи смолкли на мгновение, а потом начались опять, уже настойчивее. Джулия отошла от двери и пошла к источнику шума. Тот все не унимался, словно призывая ее.

Во мраке было легко ошибиться, и она добралась до стены раньше, чем ожидала. Подняв руки, принялась водить ладонями по окрашенной штукатурке. Поверхность была холодной не равномерно. Где-то посередине между дверью и окном она настолько остыла, что Джулии пришлось убрать руку. Таракан перестал скрестись.

Где-то секунду Джулия в совершенном замешательстве плыла во тьме и полной тишине. И вдруг прямо перед ней что-то сдвинулось. Игра воображения, предположила она, ибо здесь мог быть только воображаемый свет. Но уже следующее мгновение показало ей все ошибочность таких мыслей.

Светилась сама стена или точнее нечто за ней горело холодным пламенем, от которого твердый кирпич казался чем-то нематериальным. Более того, стена словно начала распадаться, целые ее части перемещались, уходили в сторону, как декорации фокусника, хорошо смазанные панели, открывающие спрятанные ящики, чьи стороны, в свою очередь, падали, обнажая тайные укрытия. Джулия не могла отвести глаз, не осмеливалась даже моргнуть, боясь, что упустит хотя бы малейшую деталь этого выдающегося трюка, пока на ее глазах мир распадался на куски.

А потом, неожиданно, где-то в этой невероятной сложной системе перемещающихся фрагментов она увидела (или, опять же, ей это лишь показалось) движение. Только сейчас Джулия поняла, что не дышит с тех самых пор, как все началось, и у нее уже начинает кружиться голова. Она попыталась выпустить из легких отработанный воздух, вдохнуть, но тело не подчинилось даже такой простейшей команде.

Где-то во внутренностях забилась паника. Представление закончилось, и теперь одна часть Джулии безмятежно радовалась музыке, доносящейся из стены, а другая сражалась со страхом, что шаг за шагом подступал к горлу.

Она снова попыталась вдохнуть, но тело словно умерло, и она смотрела из него, не в силах дышать, моргать или глотать.

Движение стены прекратилось, и за кирпичами Джулия что-то увидела, угловатое, словно тень, но явно осязаемое.

Это человек, поняла она, ну или когда-то он им был. Но тело разорвали и сшили заново, правда, большинство кусков пропало, или их искорежило, а то и обожгло до черноты, словно в топке. У него был один глаз, – тот, мерцая, смотрел на Джулию, – лестница позвонков, ободранных от мускулов, несколько совершенно неузнаваемых фрагментов анатомии. И все. То, что это существо вообще жило, не укладывалось в разуме – остаток плоти, которым оно еще обладало, был безнадежно изуродован. И все-таки оно не умерло. И глаз, несмотря на гниль, которая его окружала, смотрел на Джулию пристально, изучая ее сверху донизу.

В его присутствии она не чувствовала страха. Пока это существо было куда слабее ее. Оно еле двигалось в своей клетке, пытаясь устроиться поудобнее. Но напрасно, создание с буквально обнаженными нервами не могло найти покоя. Любое прикосновение несло ему боль; это Джулия прекрасно понимала. И ей было жалко этого мученика. А с жалостью пришло облегчение. Ее тело исторгло мертвый воздух и вдохнуло живой. От кислорода изголодавшийся мозг повело.

И тогда существо заговорило, в освежеванном шаре чудовищной головы открылась дыра, и оттуда вырвалось одно-единственное невесомое слово.

И слово это было:

– Джулия.

2

Кирсти поставила бокал и попыталась встать.

– Куда ты? – спросил ее Нэвилл.

– А ты как думаешь? – ответила она, тщательно стараясь говорить внятно.

– Тебе помочь? – поинтересовался Рори. От алкоголя его веки обленились, а улыбка и того больше.

– Я к туалету приучена, – огрызнулась она, колкость все встретили со смехом. Кирсти обрадовалась; обычно импровизация не была ее коньком. Она, покачиваясь, отправилась к двери.

– Последняя комната справа, в конце лестничной площадки, – проинформировал ее Рори.

– Знаю, – сказала она и вышла в прихожую.

Обычно ей не нравилось чувство опьянения, но сегодня она им наслаждалась. Кирсти казалась себе гибкой и беззаботной. Может, она завтра и пожалеет об этом, но утро вечера мудренее. Сегодня же она летала.

Кирсти добралась до ванной, опорожнила уже саднящий мочевой пузырь, потом сполоснула лицо водой. И начала путешествие обратно.

Она сделала три шага по площадке, когда поняла, что, пока находилась в ванной, кто-то выключил свет и теперь стоит в паре метров от нее. Кирсти остановилась.

– Привет? – сказала она. Может, заводчик котов поднялся на второй этаж, надеясь доказать, что не кастрирован?

– Это ты? – спросила Кирсти, смутно понимая совершенную бесполезность своего вопроса.

Ответа не последовало, и она слегка занервничала.

– Ну ладно, – Кирсти решила попробовать игривый тон, стараясь спрятать тревогу, – признавайтесь, кто это?

– Я, – сказала Джулия. Голос у нее был какой-то странный. Гортанный, хриплый, словно она плакала.

– У тебя все нормально? – спросила ее Кирсти. Она вдруг очень захотела посмотреть Джулии в лицо.

– Да, – последовал ответ. – Почему должно быть иначе?

За эти пять слов актриса в Джулии вновь взяла себя в руки. Голос стал звонким, тон легким.

– Я просто устала, – продолжила она. – Судя по звукам, у вас там внизу хорошо.

– Мы не даем тебе заснуть?

– Боже, нет! – какой непринужденный, свободный тон. – Я просто в ванную шла. – Пауза, а потом: – Иди вниз. Веселитесь.

Уловив намек, Кирсти пошла к Джулии. Та в самый последний момент увернулась, избегая даже малейшего физического контакта.

– Спокойной ночи, – сказала Кирсти, добравшись до лестницы.

Но ответа из тени не последовало.

3

Спокойно спать Джулия не смогла. Ни в эту ночь, ни во все последующие.

То, что она увидела в сырой комнате, то, что услышала, почувствовала – всего этого хватило, чтобы навсегда прогнать крепкий сон, или так Джулия полагала.

Он был тут. Все это время Фрэнк находился в доме. Сокрытый от мира, в котором жила и дышала Джулия, он все же был достаточно близко, чтобы установить с ним жалкий, хрупкий контакт. Почему так произошло, куда попал Фрэнк – об этом Джулия понятия не имела; у человеческих останков в стене не было ни сил, ни времени на объяснения того, что же с ними произошло.

Прежде чем проход закрылся, и изуродованную фигуру снова заслонили кирпичи и штукатурка, существо успело произнести имя: «Джулия». Потом – «Это Фрэнк», вот так просто, а в самом конце послышалось слово «кровь».

Затем существо исчезло, а у Джулии подкосились ноги. Она чуть не упала, отшатнувшись к противоположной стене. А к тому времени, как пришла в себя, таинственный свет погас, не осталось и следа от измученного человека в коконе из кирпичей. Хватка реальности стала абсолютной.

Впрочем, не совсем абсолютной. Фрэнк остался здесь, в сырой комнате. В этом Джулия не сомневалась. Пусть он исчез с глаз долой, но из сердца не пропал. Каким-то образом Фрэнк оказался заперт между сферой, которую занимала Джулия, и неким другим пространством: там звенели колокола, и беспокойно кружилась тьма. Он умер? Что это было? Неужели прошлым летом Фрэнк погиб в этой комнате и теперь ждал экзорцизма? Если так, что стало с его земными останками? Только дальнейший разговор с ним или с тем, что от него осталось, мог бы дать объяснение.

Джулия не сомневалась, какими средствами придать сил этому грешнику. Он сам поведал ей о решении.

«Кровь», – так сказал Фрэнк. И это было не обвинение, а приказ.

Рори пролил кровь на пол сырой комнаты; все брызги и пятна со временем исчезли. Каким-то образом она напитала призрак Фрэнка – если, конечно, это был именно призрак, – и тот набрался достаточно сил, чтобы воззвать из своей клетки и установить пусть ненадежный, но контакт с реальностью. Что получится, если крови будет больше?

Джулия вспомнила об объятиях Фрэнка, о его грубости, жесткости, о настойчивости, с которой он давил на нее. Чтобы она отдала, лишь бы почувствовать подобную настойчивость вновь? Вероятно, теперь ее желание стало возможным. И если так – если она сможет дать Фрэнку пищу, которая была так ему нужна – разве он не отблагодарит Джулию? Не станет домашним зверьком, смирным или жестоким по первому ее капризу? Эта мысль прогнала прочь сон. Забрала разум и печаль. Джулия поняла, что все это время любила Фрэнка и скорбела по нему. Если для его воскрешения нужна кровь, то Джулия даст ее, и не станет думать о последствиях.

В последующие дни она вновь обрела способность улыбаться. Рори решил, что она счастлива в новом доме, а улыбка – признак смены настроения. Ее благодушие и в нем воспламенило нечто похожее. Рори принялся за ремонт с новым рвением.

Скоро, сказал он, дело дойдет и до второго этажа. Они найдут источник сырости в большой комнате и превратят ее в спальню, достойную его принцессы. При этих словах Джулия поцеловала Рори в щеку и сказала, что торопиться некуда, что комната, которую они сейчас занимают, и так вполне нормальная. Разговор о спальне сразу раззадорил его, Рори погладил ее по шее, притянул Джулию к себе и принялся шептать на ухо инфантильные непристойности. Она ему не отказала, покорно отправилась наверх, позволила себя раздеть, он это любил делать и сейчас расстегивал ее одежду испачканными краской пальцами. Она даже притворилась, что возбуждена, пусть это и было невероятно далеко от правды.

Лишь одно разжигало в ней хоть какое-то желание, когда она лежала на кровати, а туша Рори двигалась между ее раздвинутыми ногами: Джулия закрывала глаза и представляла себе Фрэнка таким, какой он был.

Не раз его имя чуть не сорвалось с ее губ; снова и снова приходилось следить за собой. Наконец, Джулия открыла глаза, вспомнив об убогой и неуклюжей реальности. Рори покрывал ее лицо поцелуями. Щеки Джулии шли мурашками от каждого прикосновения.

Она поняла, что не сможет выносить такое слишком часто. Слишком много сил уходило на исполнение роли смиреной жены; сердце могло разорваться.

И тогда, лежа рядом с Рори, чувствуя, как из открытого окна до нее доносится дыхание сентября, Джулия начала планировать, как ей раздобыть кровь.

Пять

Пока Фрэнк прозябал в стене, ему иногда казалось, что прошли тысячелетия, тысячелетия, которые, как он впоследствии понимал по какому-нибудь признаку, оказывались лишь часами, а то и минутами.

Но теперь все изменилось; у него появился шанс сбежать. От одной только мысли об этом дух воспарил. Шанс был крошечным, тут Фрэнк не обманывал себя. Существовало несколько причин, из-за которых все его старания могли пойти прахом. Во-первых, Джулия. Он помнил ее: чрезмерно гордая собой посредственность, благодаря воспитанию лишенная страсти. Конечно, один раз ему удалось снять с нее поводок. Ему не раз удавалось провернуть с женщинами нечто подобное, но тот день он помнил с особым удовлетворением. Она сопротивлялась не больше, чем позволило тщеславие, а потом отдалась с таким явным рвением, что он чуть не потерял самообладание.

При других обстоятельствах он бы увел ее из-под носа будущего мужа, но братская политика диктовала иное. Через неделю или две он бы устал от нее и остался не только с женщиной, чье тело уже бы казалось ему уродливым, но и с мстительным братцем, идущим за ним по пятам. Оно того не стоило.

К тому же впереди Фрэнка ждали новые миры. Уже через день он отправился на Восток: в Гонконг и на Шри-Ланку, навстречу богатству и приключениям. И он их получил. По крайней мере, на какое-то время. Но рано или поздно у него все ускользало из рук, и со временем он начал задумываться, что тому причиной: то ли обстоятельства, то ли Фрэнку было просто все равно и недоставало желания удержать то, что он имел. Этот ход мыслей быстро вышел из-под контроля. В руинах вокруг себя Фрэнк видел доказательства одной неприятной истины: в своей жизни он не встретил ни человека, ни состояния души или тела, которых хотел бы достаточно сильно, ради чего был бы готов потерпеть хотя бы малое неудобство.

Так жизнь Фрэнка пошла под откос. Три месяца он мучился от депрессии и жалости к себе, чуть не дошел до самоубийства. Но даже такое решение не давалось ему из-за вновь обретенного нигилизма. Если не за что жить, значит, естественно, не за что умирать. Он брел от одной тщетности к другой, пока все его мысли не сгнили в дурмане любых опиатов, которые могла позволить его распущенность.

Когда он впервые узнал о шкатулке Лемаршана? Фрэнк не мог вспомнить. Наверное, в баре или в какой-нибудь сточной канаве, из уст такого же отщепенца. Поначалу все казалось лишь слухами – эта мечта о дворце, где те, кто устал от заурядных прелестей человеческого существования, могли обрести новое определение наслаждения. Где пролегал путь к этому раю? Как сказали Фрэнку, таких дорог было несколько, маршрутов для контакта между реальностью и еще большей реальностью, и по ним уже проходили странники, чьи кости давно обратились в прах. Один такой маршрут находился в подземельях Ватикана, спрятанный в теологическом труде, не читанном со времен Реформации. Другой, в форме оригами, по преданиям хранился среди вещей маркиза де Сада, когда того заключили в Бастилию, и он передал этот секрет стражнику в обмен на бумагу, на которой в дальнейшем написал «120 дней Содома». А еще один сотворил искусный мастер – конструктор механических певчих птиц – по имени Лемаршан в форме музыкальной шкатулки столь затейливой конструкции, что человек мог играть с ней полжизни, но так и не проникнуть внутрь.

Легенды. Байки. Но так как Фрэнк уже ни во что не верил, ему было довольно просто выбросить из головы тиранию доказуемой истины. К тому же так легче проходило время, с пьяными размышлениями о пленительных фантазиях.

Это случилось в Дюссельдорфе, куда Фрэнк контрабандой ввозил героин, именно там он снова наткнулся на историю о шкатулке Лемаршана. Она вновь разбудила в нем любопытство, но в этот раз он решил пойти по следам и добрался до ее источника. Человека звали Кирхер, хотя он претендовал на еще с десяток имен. Да, немец мог подтвердить существование шкатулки, и да, он мог помочь Фрэнку найти ее. Цена? Небольшие одолжения, то тут, то там. Ничего выдающегося. Фрэнк все исполнил, умыл руки и потребовал платы.

Кирхер дал ему инструкции, как сломать печать шкатулки Лемаршана, инструкции отчасти практические, отчасти метафизические. Решение головоломки и есть путешествие, так он говорил, или вроде того. Казалось, шкатулка – это не просто карта, но сама дорога.

Новая страсть быстро излечила Фрэнка от наркотиков и выпивки. Возможно, существовали иные пути, чтобы прогнуть мир под форму его грез.

Он вернулся в дом на Лодовико-стрит, пустой дом, за чьими стенами сейчас томился в заточении, и приготовился – как наставлял Кирхер – к решению Конфигурации Лемаршана. Никогда в жизни Фрэнк не был так воздержан, так сосредоточен. В дни перед штурмом головоломки он вел жизнь, которая посрамила бы и святого, направив всю свою энергию на грядущую церемонию.

Он был слишком высокомерен в своем разговоре с Орденом Разреза, теперь Фрэнк это понял; но в мире и вне его, повсюду существовали силы, которые только поощряли подобное высокомерие, так как пользовались им. Само по себе оно бы не погубило его. Нет, настоящей ошибкой Фрэнка была наивная вера в то, что его понимание наслаждения значительно пересекается с воззрениями сенобитов.

Как оказалось, они даровали лишь неисчислимые страдания. Сначала его чувства обострили до предела так, что Фрэнк почти сошел с ума, а потом провели сквозь такие испытания, при воспоминании о которых нервы до сих пор дрожали в конвульсиях. Это они называли удовольствием, и вполне возможно, говорили всерьез. А может, и нет. С их разумом было невозможно понять наверняка; они были безнадежно, безупречно двусмысленны. Сенобиты не признавали никаких принципов вознаграждения и наказания, которыми бы Фрэнк мог дать себе хоть какую-то передышку от пыток, их не трогали призывы к состраданию. За те недели и месяцы, что прошли с тех пор, как Фрэнк решил головоломку Лемаршана, он перепробовал все.

По эту сторону Раскола не существовало жалости; были лишь рыдания и смех. Иногда слезы радости (из-за часа без страха, из-за передышки длиной в один вздох), смех, парадоксально вырывающийся при виде нового ужаса, сконструированного Инженером ради умножения горя.

В мучениях появилось еще больше изысканности, ибо пытки изобретал разум, разбирающийся в тонкостях страдания и его природе. Пленникам разрешили смотреть в мир, где они некогда обитали. Из тех мест, где они отдыхали, – когда не проходили испытание очередным наслаждением – можно было увидеть комнаты, в которых они раскрыли тайну Конфигурации. В случае Фрэнка это оказалась спальня на верхнем этаже дома номер пятьдесят пять по Лодовико-стрит.

Почти весь год там царил мрак: никто не заходил внутрь. А потом появились они: Рори и милая Джулия. И тогда вновь ожила надежда…

Есть способ сбежать, шептала она; лазейки в системе, которые позволят достаточно гибкому и коварному разуму проникнуть туда, откуда он пришел. И если пленник устроит побег, иерофанты просто не смогут последовать за ним. Их надо было призвать через Раскол. Без приглашения они больше походили на псов у дверей, скреблись, скреблись, но внутрь зайти не могли. А потому, если бы заключенный выбрался из своей клетки, его свобода стала бы окончательной и безусловной, он бы расторг брак, который по ошибке заключил. Риск того стоил. Да и не было никакого риска. Какое наказание могло оказаться хуже мысли о боли без надежды на освобождение?

Фрэнку повезло. Некоторые пленники ушли из мира, не оставив после себя материала, из которого, при соответствующем стечении обстоятельств, могли бы возродиться их тела. Но не Фрэнк. Если не считать криков, то последним его действием на Земле была эякуляция. Мертвая сперма на полу стала пусть жалким, но достаточным средоточием его сути. Когда любезный братец Рори (милый недотепистый Рори) не удержал долото, от его боли выиграло нечто, оставшееся от Фрэнка. Он зацепился за мир одним пальцем и мельком увидел ту силу, которая позволила бы ему вновь обрести безопасность. Теперь все зависело от Джулии.

Иногда, страдая в стене, он думал, что женщина из страха покинет его. Или найдет видению рациональное объяснение, решит, что ей все приснилось. Тогда ему конец. У Фрэнка не было сил явиться ей вновь.

Но он заметил признаки, дававшие надежду. Например, два или три раза она возвращалась в комнату и просто стояла в темноте, смотря на стену. Во второй даже что-то пробормотала, хотя до него долетели лишь обрывки слов. Среди них было «здесь». А еще «жди» и «скоро». Достаточно, чтобы не отчаиваться.

Был и еще один повод для оптимизма. Джулия была потеряна, разве нет? Он все видел по ее лицу, когда – за день до того, как Рори порезался, – она вместе с его братом зашла в комнату. Он заметил ее взгляд, момент, когда выдержка дала трещину, а печаль и разочарование, которые она чувствовала, стали явными.

Да, она была потеряна. Замужем за человеком, которого не любила, не способная отыскать путь на свободу.

Но вот же он, прямо здесь. Они могли спасти друг друга, как и должны, если верить поэтам, любовники, созданные друг для друга. Фрэнк был тайной, тьмой, он был всем, о чем она только мечтала. И если только Джулия освободит его, Фрэнк станет служить ей – о да! – пока ее наслаждение не достигнет предела, который, как и все пределы, был местом, где сильные становятся сильнее, а слабые гибнут.

Там наслаждение было болью и наоборот. И Фрэнк прекрасно это знал, чувствуя себя в таком состоянии как дома.

Шесть

На третьей недели сентября похолодало: арктические заморозки принесли с собой жадный ветер, который за несколько дней ободрал все листья с деревьев.

Перемена погоды потребовала перемены одежды и планов. Вместо прогулки Джулия поехала на машине. В середине дня она отправилась в центр города и нашла там бар, где в обеденное время было оживленно, но не шумно.

Посетители приходили и уходили: бунтари из юридических и бухгалтерских контор, говорящие только о своих амбициях; любители вина, чью трезвость гарантировали только дорогие костюмы, и, что куда интереснее, одиночки, которые сидели сами по себе и просто пили. Джулия уже собрала неплохой урожай восхищенных взглядов, но в основном от бунтарей. Ей пришлось просидеть здесь почти час, рабы зарплат снова отправились на галеры, когда она заметила, как кто-то наблюдает за ее отражением в зеркале над стойкой. Незнакомец следующие десять минут не сводил с нее глаз. Джулия пила, тщательно скрывала любые признаки волнения. А потом, без всякого предупреждения он встал и подошел к ней.

– Пьете в одиночку?

Ей хотелось сбежать. Сердце стучало так сильно, что Джулия была уверена: он все услышит. Но нет. Он спросил, не хочет ли она еще выпить; она ответила, что не против. Мужчина явно обрадовался и отправился к стойке, заказал два бокала и вернулся к ней. Он был чересчур румян и на размер больше своего темно-синего костюма. Волнение выдавали только его глаза, они лишь на секунду останавливались на Джулии, а потом принимались метаться потревоженной рыбой.

Серьезных разговоров не будет: это Джулия уже решила. Она не хотела ничего о нем знать. Разве только имя. Профессию и семейный статус, если он будет настаивать. А в остальном он останется лишь телом.

Оказалось, неожиданная исповедь ей не грозит. Джулия в жизни попадались булыжники поразговорчивее. Мужчина лишь улыбался время от времени – отрывистой, нервной улыбкой, показывающей слишком ровные зубы, – и предлагал больше выпить. Она ответила «нет», желая закончить охоту как можно скорее, и вместо этого спросила, не хочет ли он кофе. Незнакомец ответил «да».

– Дом в паре минут отсюда, – сказала Джулия, и они отправились к ее машине. Пока ехали, она думала – мясо сидело рядом – почему все так просто. Может, этот мужчина был прирожденной жертвой – с его беспомощными глазами и искусственными зубами – и сам знал об этом, отправляясь к ней? Да, наверное, так и было. Она не боялась, так как все шло совершенно предсказуемо…

Когда Джулия повернула ключ во входной двери и вошла в дом, ей показалось, что она услышала шум на кухне. Неужели Рори вернулся пораньше, может, заболел? Она окрикнула его. Ответа не последовало; дом был пуст. Почти.

С самого порога она все тщательно спланировала. Закрыла дверь. Мужчина в синем костюме изучал свои наманикюренные ногти и ждал отмашки.

– Иногда мне становится одиноко, – сказала ему Джулия, проходя мимо. Эту фразу она придумала, лежа в кровати прошлой ночью.

Он лишь кивнул в ответ, на его лице отражалась смесь страха и недоверия: явно все еще не мог поверить в свою удачу.

– Не хочешь еще выпить? – спросила она. – Или сразу пойдем наверх?

Он лишь снова кивнул.

– Так что?

– Думаю, я уже достаточно выпил.

– Тогда наверх.

Он нерешительно двинулся в ее сторону, словно намеревался поцеловать. Но Джулии не хотелось ухаживаний. Увернувшись от прикосновений, она подошла к подножию лестницы и сказала:

– Я поведу.

Он покорно последовал за ней.

Наверху она обернулась, и заметила, как мужчина платком вытирает пот с подбородка. Джулия подождала, пока он поравняется с ней, а потом повела его в сырую комнату.

Дверь туда была приоткрыта.

– Заходи, – сказала Джулия.

Он повиновался. Не сразу привык к сумраку, долго молчал, а потом прокомментировал:

– Здесь нет кровати.

Джулия включила свет и закрыла дверь. На нее она повесила старый пиджак Рори. В его кармане заранее спрятала нож.

Мужчина повторил:

– Здесь нет кровати.

– А что не так с полом? – ответила она.

– С полом?

– Снимай пиджак. Ты вспотел.

– Это да, – согласился он, но ничего не сделал, потому Джулия подошла и принялась развязывать ему узел галстука. Он походил на дрожащего несчастного агнца. Несчастного, не способного даже блеять. Когда она сняла с него галстук, мужчина принялся расстегивать пиджак.

«Интересно, а Фрэнк сейчас за нами наблюдает?» – подумала она. Ее глаза на мгновение уставились в стену. Он видит. Он знает. Он облизывает губы и чувствует, как подступает нетерпение.

Агнец заговорил:

– А почему ты… почему ты… не сделаешь то же самое?

– Хочешь увидеть меня голой? – подразнила его она. От этих слов его глаза заблестели.

– Да, – хрипло сказал он. – Да. Мне бы этого хотелось.

– Сильно?

– Сильно.

Мужчина принялся расстегивать рубашку.

– Может, и увидишь.

Он снова одарил ее своей недоразвитой улыбкой и решился на вопрос:

– Это игра?

– Если ты так хочешь, – сказала она и помогла ему снять рубашку. Тело у агнца оказалось бледным и восковым, словно мякоть гриба. Грудь – полной, живот тоже. Джулия положила ему руки на лицо. Он поцеловал ее пальцы.

– Ты прекрасна, – он плевался словами, словно они досаждали ему часами.

– Разве?

– Ты и так об этом знаешь. Красивая. Ты – самая красивая женщина, которую я когда-либо видел.

– Какой ты галантный, – сказала она и отвернулась к двери. Сзади послышался звон от пряжки и шорох штанов, скользящих по коже.

До сих пор и не больше, подумала она. Джулия не имела ни малейшего желания видеть его голым. Хватало и того, что он уже был тут…

Она залезла в карман пиджака.

– О боже, – неожиданно протянул агнец.

Она отпустила рукоятку ножа и повернулась:

– Что случилось?

Если бы кольцо на пальце уже не выдало его с головой, она бы поняла, что он женат по трусам: мешковатое и выцветшее от многократных стирок, это неприглядное нижнее белье явно покупала жена, которая давно перестала думать о муже в сексуальном смысле.

– Кажется, мне надо опустошить мочевой пузырь, – витиевато заявил он. – Слишком много виски.

Джулия еле заметно пожала плечами и снова повернулась к двери.

– И секунды не пройдет, – заявил он. Но не успели эти слова вырваться на волю, как она уже опустила руку в карман пиджака, и когда мужчина направился к двери, повернулась к нему, держа в руке мясницкий тесак.

Он шел слишком быстро, до самого конца ничего не замечал, и даже тогда на его лица отразилось изумление, а не страх. Но оно продержалось недолго. Уже через секунду в его тело вонзился нож, взрезав живот, рассекая плоть, как перезревший сыр. Джулия нанесла один удар, потом другой.

Стоило пролиться крови, комната замерцала, а кирпичи и кладка задрожали, когда на них полетели брызги, в этом Джулия была уверена.

Но у нее был лишь вдох, не больше, чтобы полюбоваться всем вокруг, прежде чем агнец хрипло выругался и – вместо того, чтобы увернуться от ножа, как она думала, – пошел прямо на Джулию и выбил оружие из ее руки. Оно зазвенело, упав на пол, и столкнулось с плинтусом. А потом мужчина накинулся на Джулию.

Схватил ее волосы и рванул вниз. Кажется, даже не хотел ее бить, а просто сбежать, так как сразу отпустил руку, как только оттащил Джулию от двери. Она упала, ударившись о стену, а он свободной рукой принялся сражаться с дверной ручкой, другой зажимая раны.

Теперь Джулия действовала быстро. Перекатилась, схватила нож, встала и ринулась к жертве – все одним плавным движением. Он уже приоткрыл дверь, но не успел. Джулия вонзила лезвие прямо в середину испещренной пятнами спины. Мужчина завопил, выпустил ручку. Джулия уже вытащила нож и нанесла второй удар, а потом третий и четвертый. Она сбилась со счета, ее охватила ненависть из-за того, что агнец отказался просто лечь и сдохнуть. Он, шатаясь, брел по комнате, кричал, умолял, а кровь лилась по его ягодицам и ногам. Казалось, этот фарс продлится вечность, но в конце концов жертва рухнула на пол.

В этот раз Джулия знала, что чувства ее не обманывают. Комната, или дух, заключенный в стенах, вздохнули от предвкушения.

Где-то зазвонил колокол…

Почти невольно Джулия заметила, что мужчина не дышит. Она прошла по заляпанному красным полу туда, где лежало тело, и спросила:

– Достаточно?

А потом отправилась умыть лицо.

Когда она спустилась, то услышала, как комната застонала – другого слова было не подобрать. Джулия замерла, борясь с искушением вернуться. Но на руках засыхала кровь, и от липкости Джулию уже тошнило.

В ванной она содрала с себя блузку с цветочным принтом, вымыла сначала руки, потом забрызганные кровью предплечья и наконец шею. Вода одновременно остудила и взбодрила. От нее было хорошо. Закончив с этим, она очистила нож, прополоскала раковину и вернулась к лестнице, даже не подумав высушиться или одеться.

Но ей было не нужно ни то, ни другое. В комнате наверху было как в топке, словно энергия мертвеца толчками выливалась из тела. Но далеко не уходила. Кровь уже ползла по полу к стене, где находился Фрэнк, капли, казалось, закипают и испаряются, стоит им приблизиться к плинтусу. Джулия смотрела на них, завороженная. Вдобавок что-то происходило с самим трупом. Из него высасывали все ценное, оно билось в конвульсиях, внутренности лезли наружу, газы стонали в кишках и глотке, а кожа обезвоживалась. Джулия увидела, как изо рта у мертвеца выпала коронка, так как вокруг нее иссохли десны.

И буквально за несколько минут все было кончено. Все, что тело могло предложить полезного, у него взяли; в оставшейся оболочке даже семейство мух не смогло бы найти пропитания. Джулия была поражена.

Вдруг замигал свет. Она посмотрела на стену, ожидая, что та сейчас выплюнет наружу ее любовника. Но нет. Лампочка просто перегорела. Остался лишь мутный полумрак, которые развеивали лучи, пробивавшиеся сквозь побитые временем жалюзи.

– Где ты? – спросила она.

Стены хранили молчание.

– Где ты?

По-прежнему ничего. Комната остывала. Джулия почувствовала, как на груди проступает гусиная кожа. Посмотрела на светящиеся часы, мерцавшие на иссохшей руке. Они по-прежнему шли, совершенно равнодушные к апокалипсису, который постиг их хозяина. 4:41. Рори вернется в 5:15, если не попадет в пробку. Предстояло много работы.

Скомкав синий костюм и оставшуюся одежду мужчины, Джулия рассовала ее по пластиковым пакетам, затем отправилась искать что-нибудь побольше для останков. Она ожидала, что покажется Фрэнк и поможет ей из благодарности, но все пришлось делать самой. Когда она вернулась в комнату, распад агнца продолжался, хотя гораздо медленнее. Похоже, Фрэнк выжимал из трупа последние капли, хотя в этом она сомневалась. Скорее, высосанное досуха тело, лишенное костного мозга и всех жидкостей, уже не могло поддерживать форму. Когда Джулия упаковала его в пакет, оно весила, как маленький ребенок, не больше. Завязывая тесемки, она уже хотела вынести все следы к машине, когда услышала, как открывается дверь в дом.

Паника, которую Джулия усердно держала поодаль, хлынула потоком. Джулию начало трясти. Пазухи защипало от слез.

– Не сейчас, – сказала она себе, но чувства просто отказались повиноваться ей.

В прихожей внизу послышался голос Рори:

– Милая?

Милая! Она бы засмеялась, если бы не ужас. Если он так хотел найти ее, то вот она – его милая, его дорогуша – с вымытой грудью и мертвецом на руках.

– Ты где?

Она засомневалась, не сразу ответила, думая, не выдаст ли ее гортань.

Он крикнул в третий раз, голос сменил тембр, так как Рори прошел в кухню. Через секунду он поймет, что жена не у плиты, не готовит соус; тогда он вернется и поднимется наверх. У нее осталось секунд десять, максимум пятнадцать.

Стараясь как можно меньше шуметь из страха, что он услышит, Джулия перенесла пакеты в свободную комнату на краю площадки. Слишком маленькая для спальни (разве что детской), они использовали ее под мусорку. Полупустые ящики, мебель, которой не нашли применения, всякий хлам. Сюда она на время перенесла труп, поставив пакеты за перевернутым креслом. Потом заперла за собой дверь, когда снизу лестницы раздался голос Рори. Он уже поднимался.

– Джулия? Джулия, милая, ты здесь?

Она проскользнула в ванную и посмотрела в зеркало, на свое раскрасневшееся отражение. Она подобрала блузку, свисавшую с края ванной, и надела ее. Пахла та затхло, и среди цветов несомненно зияли пятна крови, но больше Джулии было нечего надеть.

Рори уже поднялся на площадку; она слышала его слоновий топот.

– Джулия?

В этот раз она ответила – даже не пытаясь скрыть дрожь в голосе. Зеркало подтвердило все ее страхи; никаким образом она не смогла бы сейчас изобразить спокойствие. Ей было необходимо выдать проблему за добродетель.

– У тебя все хорошо? – спросил Рори, уже стоя за дверью.

– Нет. Меня тошнит.

– Боже, дорогая…

– Выйду через минуту.

Он дернул за ручку, но она заперла дверь.

– Можешь пока оставить меня одну ненадолго?

– Вызвать врача?

– Нет. Нет, серьезно. Но от бренди я бы не отказалась…

– Бренди…

– Буду через две секунды.

– Желание леди – закон, – съязвил он. Она считала шаги, пока он шел по ступеням, потом отправился дальше. Когда поняла, что Рори уже ничего не услышит, Джулия отодвинула засов и вышла на площадку.

Свет позднего вечера быстро угасал; верхний этаж напоминал темный туннель.

Снизу послышался звон стекла о стекло. Она, двигаясь настолько быстро, насколько хватало храбрости, отправилась в комнату Фрэнка.

Из мрака не доносилось ни шороха. Стена больше не дрожала, не звонили далекие колокола. Джулия распахнула дверь; та еле заметно скрипнула.

После своих трудов Джулия прибрала не все. На полу лежала пыль, человеческая пыль, и кусочки высохшей плоти. Джулия встала на колени и принялась старательно их собирать. Рори был прав. Какая же прекрасная домохозяйка из нее вышла!

Когда она встала, что-то дернулось в сгущающихся тенях. Джулия посмотрела туда, но прежде чем глаза смогли распознать форму в углу, раздался голос:

– Не смотри на меня.

Он был усталым – такой голос бывает у человека измотанного и выдохшегося – но вполне материальным. Звуковые волны от него расходились по тому же воздуху, которым дышала Джулия.

– Фрэнк.

– Да. Это я.

Снизу послышался вопрос Рори:

– Тебе уже лучше?

Она подошла к двери:

– Гораздо лучше.

За спиной притаившееся в тени существо неожиданно быстро и яростно произнесло:

– Не подпускай его ко мне.

– Все будет хорошо, – прошептала она ему, затем обратилась к Рори: – Спущусь через минуту. Поставь пока музыку. Что-нибудь расслабляющее.

Рори ответил, что все сделает, и ушел в гостиную.

– Я лишь наполовину восстановился, – раздался голос Фрэнка. – Я не хочу, чтобы ты меня видела… не хочу, чтобы вообще кто-то видел… не таким… – Слова стали сбивчивыми, а тон подавленным. – Мне нужно больше крови, Джулия.

– Больше?

– И скоро.

– Насколько больше? – спросила она у теней. В этот раз Джулия лучше разглядела то, что пряталось в темноте. Понятно, почему он не хотел попадаться кому-то на глаза.

– Просто больше, – ответил Фрэнк. И пусть голос его был чуть громче шепота, в нем чувствовалась настойчивость, которая напугала Джулию.

– Мне надо идти… – ответила она, услышав музыку внизу.

В этот раз мрак ничего не ответил. У двери она обернулась и произнесла:

– Я рада, что ты вернулся.

Уже выходя, услышала звук, похожий то ли на смех, то ли на всхлипы.

Семь

1

– Кирсти? Это ты?

– Да? Кто это?

– Рори…

Связь на линии плыла, словно ливень снаружи каким-то образом просочился в трубку. И все равно Кирсти была рада услышать Рори. Он так редко ей звонил, а когда все-таки это случалось, то обычно говорил за себя и Джулию. Но не сегодня. В этот раз именно Джулия стала предметом разговора.

– С ней что-то не так, Кирсти, – сказал он. – И я не понимаю, что.

– В смысле? Она заболела?

– Возможно. Она просто кажется мне очень странной. И выглядит ужасно.

– Ты с ней говорил?

– Она отвечает, что все нормально. Но это не так. Я тут подумал, может, она поговорит с тобой?

– Я с ней не виделась с новоселья.

– В том и дело. Она не хочет выходить из дома. Это так на нее не похоже.

– То есть ты хочешь… чтобы я с ней поболтала?

– А ты сможешь?

– Не знаю, будет ли от наших разговоров хоть какой-то толк, но я постараюсь.

– Только не говори ей ничего об этом звонке.

– Конечно, не скажу. Позвоню ей завтра…

(«Завтра. Надо все сделать завтра.

Да… я знаю.

Мне кажется, я теряю связь, Джулия. Снова ускользаю».)

– Я в четверг наберу тебя из офиса. Расскажешь, что думаешь и как все прошло.

(«Ускользаешь?

Они уже знают, что я сбежал.

Кто?

Разрез. Уроды, которые меня сюда затащили…

Они тебя ждут?

Уже стоят за стеной».)

Рори рассыпался в благодарностях, а Кирсти в ответ сказала, что зачем иначе нужны друзья? Потом он положил трубку, а она все стояла, слушая дождь на пустой линии.

Теперь они оба стали созданиями Джулии, присматривали за ее благосостоянием, беспокоились, если жену Рори мучили кошмары.

Неважно, это была хоть какая-то близость.

2

Мужчина в белом галстуке не стал тянуть время. Как только он положил глаз на Джулию, то сразу подошел к ней. А она тут же решила, что он не подходит. Слишком большой; слишком уверенный. После того, какое сопротивление оказал первый, Джулия решила выбирать агнцев с большей тщательностью. Потому, когда Белый Галстук подошел и спросил, что она пьет, Джулия ему тут же отказала.

Он явно привык к такому, отнесся спокойно и ушел к бару. Она же выпила еще.

Сегодня на улице лило как из ведра – дождь шел с перерывами уже три дня – и клиентов было меньше, чем неделю назад. Одна или две промокших крысы зашли внутрь, но никто на Джулию лишний раз не взглянул. А часики тикали. Было уже далеко за два. Снова попасться Рори на глаза в таком состоянии Джулия не хотела. Потому осушила бокал и решила, что сегодня Фрэнку не повезло. Вышла из бара под ливень, открыла зонт и направилась к своей машине. А потом услышала шаги за спиной, Белый Галстук появился рядом и сказал:

– У меня отель рядом.

– О… – только и произнесла она, не останавливаясь.

Но его было не так-то легко смутить:

– Я здесь всего на два дня.

«Не искушай меня», – подумала Джулия.

– Мне просто нужна компания… – продолжил он. – Я тут не говорил еще ни с одной живой душой.

– Неужели?

Он схватил ее за запястье. Схватил крепко, она чуть не вскрикнула. И тогда поняла, что убьет его. А он, казалось, увидел желание в ее глазах и сразу спросил:

– В отель?

– Мне не очень нравятся отели. Они такие обезличенные.

– Есть идея получше?

Разумеется, идея была.

Он повесил мокрый плащ на вешалку, она предложила ему выпить, он не отказался. Сказал, что его зовут Патрик, приехал из Ньюкасла.

– Правда, бизнес идет не очень. Не слишком-то я много сделал.

– Почему же?

Он пожал плечами:

– Наверное, я – плохой продавец. Вот и все.

– А что продаешь?

– А какая тебе разница? – слишком резко ответил он.

Она улыбнулась. Надо быстро проводить Патрика наверх, пока ей не начала нравиться его компания.

– А может, обойдемся без светских разговоров?

Фраза была банальной, но она первой пришла Джулии в голову. Он одним глотком расправился с выпивкой и пошел следом за ней.

В этот раз она не оставила дверь приоткрытой. Замок был заперт, что явно заинтриговало Патрика.

– После вас, – сказал он, когда дверь распахнулась.

Джулия пошла первой. Он за ней. В этот раз она решила, что до стриптиза не дойдет. Если какая-то пища и попадет на одежду, так тому и быть; она не даст жертве шанса понять, что в комнате они не одни.

– Значит, трахаться будем на полу? – небрежно спросил он.

– А есть возражения?

– Нет, если тебе так хочется, – сказал Патрик и прижался к ней губами, его язык стал шарить по ее зубам, словно ища в них изъяны. А в нем даже есть страсть, подумала Джулия; она почувствовала, как его твердый член уже прижался к ней. Но ей предстояла работа: пролить кровь, и накормить голодного.

Она прервала поцелуй и попыталась выскользнуть из его объятий. Нож лежал в кармане пиджака, висящего на двери. Без оружия ей ничего было противопоставить Патрику.

– Какие-то проблемы? – спросил он.

– Никаких… – пробормотала она. – Но и спешки нет. У нас уйма времени.

Джулия прикоснулась к его штанам, чтобы приободрить. Как собака, которую погладили, он закрыл глаза и произнес:

– Ты странная.

– Не смотри.

– А?

– Закрой глаза и не открывай.

Он нахмурился, но подчинился. Она сделала шаг назад, к двери, и слегка повернулась, чтобы пошарить в кармане, быстро бросив на мужчину взгляд, чтобы проверить, не обманывает ли он.

Он обманул и уже расстегивал ширинку. И когда рука Джулии схватила рукоятку ножа, тени зарычали.

– Что это? – Патрик резко повернулся и принялся всматриваться в темноту.

– Ничего, – она постаралась убедить его, вытащив нож из тайника. Но мужчина уже пошел вперед, вглубь комнаты.

– Так кто-то…

– Не смей!

– …есть.

Последний слог он произнес неуверенно, заметив нетерпеливое движение во мраке рядом с подоконником.

– Боже… что там… – начал Патрик. Пока он вглядывался в темноту, Джулия кинулась на него и перерезала ему горло с расторопностью мясника. Кровь хлынула мгновенно, мощная струя ударила в стену с влажным шлепком. Джулия услышала довольный возглас Фрэнка, и стон умирающего, долгий и низкий. Он потянулся рукой в шее, закрыть рану, но Джулия рассекла ему ладонь, лицо. Патрик закачался, всхлипнул. А потом рухнул на пол, дергаясь.

Она отступила, чтобы не попасть под удар дрожащих ног. В углу комнаты туда-сюда раскачивался Фрэнк.

– Хорошая женщина… – сказал он.

У нее разыгралось воображение, или его голос уже окреп, стал похож больше на тот, что она тысячи раз слышала в голове за эти украденные у нее годы?

Затрезвонил звонок в дверь. Джулия замерла, неслышно произнесла:

– О боже…

– Все нормально, – ответила тень. – Он уже почти умер.

Джулия посмотрела на мужчину в белом галстуке и поняла, что Фрэнк прав. Судороги практически остановились.

– Он большой, – сказал Фрэнк. – И здоровый.

Он выбрался на свет, слишком жадный, чтобы помнить о собственных запретах; и тогда она впервые разглядела его в деталях. Фрэнк был карикатурой. Не просто на человека, но на саму жизнь. Джулия отвернулась.

Кто-то снова позвонил в дверь. На этот раз дольше.

– Иди и ответь, – сказал Фрэнк.

Джулия не ответила.

– Иди, быстро, – он повернул свою отвратительную голову в ее сторону, и глаза у него были такие яркие в окружающей их мерзости.

Звонок раздался в третий раз.

– Твой гость очень настойчив, – Фрэнк решил поиграть в убеждение там, где команды потерпели неудачу. – Я действительно думаю, что тебе стоит посмотреть, кто пришел.

Она отступила от него, а он снова обратил все свое внимание на тело, лежащее на полу.

Снова звонок.

Наверное, лучше ответить (Джулия уже вышла из комнаты, стараясь не слышать звуки, которые издавал Фрэнк), лучше распахнуть дверь навстречу дню. Скорее всего, там какой-нибудь страховщик или Свидетель Иеговы с вестью о спасении. Да, сейчас она была бы не против услышать о таком. Звонок опять забренчал.

– Да иду я, – сказала Джулия, боясь, что гость уйдет. Она дружелюбно улыбнулась, открывая. Но улыбка тут же умерла.

– Кирсти.

– Я уже хотела уйти.

– Я… я спала.

– О.

Кирсти взглянула на привидение, открывшее ей дверь. По описаниям Рори она ожидала увидеть изможденное сознание. Но реальность оказалась совсем иной. Лицо Джулии раскраснелось: пряди волос приклеились ко лбу от пота. Она не походила на женщину, которая только что проснулась. Может, и встала с постели, но не ото сна.

– Я просто зашла, – сказала Кирсти, – поболтать.

Джулия еле заметно пожала плечами:

– Ну, сейчас время не особо подходящее.

– Я вижу.

– Может, поговорим на неделе?

Взгляд Кирсти остановился на вешалке за спиной Джулии. Там висел все еще мокрый мужской плащ из габардина.

– А Рори дома?

– Нет, разумеется. Он на работе, – лицо Джулии застыло. – Ты за этим пришла? Повидать Рори?

– Нет, я…

– Не нужно просить у меня разрешения. Он – взрослый человек. Вы двое можете заниматься любой херней, какой вам угодно.

Кирсти не стала возражать. От столь крутого поворота в разговоре у нее закружилась голова.

– Иди домой, – сказала Джулия. – Я с тобой говорить не хочу.

И она захлопнула дверь.

Где-то с полминуты Кирсти стояла на пороге, ее трясло. Она мало сомневалась в том, что происходит. Мокрый плащ, волнение Джулии – ее покрасневшее лицо, неожиданный гнев. У нее в доме был любовник. Бедный Рори все понял не так.

Кирсти пошла по дорожке к улице. Мысли сворой толкались друг с другом, борясь за ее внимание. Наконец, одна одержала верх: что сказать Рори? Его сердце будет разбито, это она понимала. И кем тогда станет сама Кирсти? Незадачливой сплетницей, впечатление о которой будет навсегда омрачено этими известиями, разве нет? Она почувствовала, как подступают слезы.

Впрочем, они так и не пролились; другое ощущение, куда настойчивее, овладело Кирсти, когда та наконец ступила на тротуар.

За ней наблюдали. Этот взгляд она чувствовала затылком. Неужели Джулия? Но почему-то Кирсти так не казалось. Тогда любовник. Точно, любовник!

Выбравшись из тени дома, она поддалась любопытству и развернулась.

В сырой комнате Фрэнк наблюдал за ней через дырочку, которую проделал в жалюзи. Гостья – он даже вспомнил, что где-то видел ее раньше, – пристально смотрела на дом, на это самое окно. Уверенный, что она ничего не разглядит, он спокойно изучал ее. Определенно, его взгляд услаждали женщины куда роскошнее, но что-то в таком недостатке обаяния привлекало Фрэнка. Обычно с такими женщинами, как эта, было куда интереснее, чем с красотками, вроде Джулии. Они были всегда благодарны за внимание, а лестью или угрозами их можно было склонить к тому, чего красавицы никогда бы не разрешили. Возможно, она вернется, эта женщина. Фрэнк надеялся, что так и будет.

Кирсти осмотрела фасад дома, но ничего не заметила; в окнах либо ничего не было, либо они были занавешены. Но чувство того, что за ней наблюдают, не исчезало; более того, оно казалось настолько сильным, что Кирсти отвернулась в смущении.

Когда Кирсти отправилась дальше по Лодовико-стрит, снова пошел дождь, и ей это даже понравилось. Он остудил щеки и скрыл слезы, которые она уже не могла сдержать.

3

Джулия, дрожа, отправилась наверх, и увидела, что Белый Галстук лежит у двери. Точнее, его голова. В этот раз, то ли от жадности, то ли от злобы, Фрэнк расчленил труп. Куски костей и высохшего мяса разбросал по всей комнате.

Но сам гурман куда-то исчез.

Она повернулась к двери, и оказалось, что он там, загораживает выход. Буквально несколько минут прошло с тех пор, как она видела Фрэнка, склонившегося над трупом. За это короткое время он преобразился до неузнаваемости. Там, где раньше виднелись сморщенные хрящи, теперь показались не до конца созревшие мускулы; заново прорисовалась карта артерий и вен; они пульсировали от украденной жизни. На голом шаре головы даже пробился клок волос, пусть и несколько преждевременно из-за отсутствия кожи.

Все это совершенно не украсило Фрэнка. Скорее, сделало его еще отвратительнее. Раньше в нем едва ли можно было разглядеть хоть что-то узнаваемое, теперь же повсюду бросались в глаза обрывки человечности, лишь сильнее оттеняя катастрофическую природу его увечий.

А потом стало еще хуже. Он заговорил, и голос его совершенно точно принадлежал Фрэнку. Все прерывистые слоги исчезли.

– Я чувствую боль.

Глаза с наполовину отросшими веками, без бровей, следили за каждым ее движением. Джулия попыталась скрыть тошноту, подступающую к горлу, но понимала, что получилось довольно плохо.

– У меня снова работают нервы, – рассказал он ей, – им больно.

– И как я могу тебе помочь?

– Не знаю… может, забинтовать?

– Забинтовать?

– Да, помоги мне сделать перевязку.

– Ну, если ты так хочешь.

– Но мне нужно больше, Джулия. Мне нужно еще одно тело.

– Еще одно? – спросила она. Когда же все это кончится?

– А что терять-то? – ответил он, сделав шаг ей навстречу. От неожиданной близости она сильно встревожилась. Увидев страх на ее лице, Фрэнк остановился.

– Скоро я снова стану целым… – пообещал он, – и когда это произойдет…

– Мне лучше прибраться, – Джулия не могла смотреть на него.

– И когда это произойдет, милая Джулия…

– Скоро вернется Рори.

– Рори! – Фрэнк чуть ли не сплюнул. – Мой дражайший братец! Боже, да как ты могла выйти замуж за такого олуха?

Она вдруг почувствовала, как ее скрутила злость:

– Я любила его, – но, секунду поразмыслив, Джулия поправила себя: – Я думала, что любила его.

Фрэнк засмеялся, и от хохота его ужасное состояние стало еще очевиднее.

– Да как ты могла в это поверить? Он же слизняк. И всегда таким был. Никакой тяги к приключениям.

– В отличие от тебя.

– В отличие от меня.

Джулия посмотрела на пол; между ними лежала рука мертвеца. На секунду Джулию захлестнула волна отвращения к себе. Все, что она сделала, все, о чем мечтала последние несколько дней, вернулось в тот же миг: череда искушений, закончившихся гибелью, – и все ради вот этой смерти, которая, как она истово надеялась, закончится искушением. Джулия подумала, что, как и Фрэнк, проклята; какая бы отвратительная цель не зарождалась в его разуме, через минуту увещеванием или трепетом она проникала и в нее.

Что ж… все было решено.

– Исцели меня, – прошептал он. Жесткость исчезла из голоса Фрэнка. Он говорил как любовник. – Исцели меня… пожалуйста.

– Исцелю. Обещаю.

– И тогда мы будем вместе.

Джулия нахмурилась:

– А что насчет Рори?

– Глубоко внутри мы все равно братья. Я заставлю его увидеть мудрость такого решения, он поймет, что произошло чудо. Ты не принадлежишь ему, Джулия. Больше нет.

– Больше нет, – повторила она. И это было правдой.

– Мы принадлежим друг другу. Ведь ты же этого хочешь, разве нет?

– Этого я и хочу.

– Знаешь, я тут думал, что если бы со мной была ты, я бы не отчаялся, – произнес Фрэнк. – Не отдал бы свои тело и душу так дешево.

– Дешево?

– Ради удовольствия. Ради одного только сладострастия. В тебе… – он снова сделал шаг ей навстречу. В этот раз слова Фрэнка удержали Джулию; она не отступила. – В тебе я нашел смысл жить.

– Я здесь, – сказала она. А потом, не думая, протянула руку и дотронулась до него. Тело оказалось жарким и влажным. Оно как будто все пульсировало. Бился каждый нежный узелок нервов, каждая зарождающаяся жилка. Прикосновение взволновало Джулию. Как будто до этого самого мгновения она не до конца верила в то, что Фрэнк реален. Теперь же это было неоспоримо. Она создала этого мужчину или переделала его, лишь своим разумом и хитростью придала ему материальность. Трепет, который она сейчас ощущала, дотрагиваясь до этого тела, такого ранимого и хрупкого, был трепетом обладания.

– Сейчас наступило самое опасное время, – сказал он. – Раньше я мог спрятаться. Я был практически ничем. Но теперь все изменилось.

– Да, об этом я уже думала.

– Все надо сделать быстро. Я должен стать сильным и цельным, любой ценой. Ты согласна?

– Разумеется.

– И тогда ожиданию придет конец, Джулия.

При этой мысли его пульс, казалось, участился.

И тогда Фрэнк встал перед ней на колени. Сначала коснулся бедер Джулии своими незаконченными руками, потом ртом.

Отринув остатки отвращения, она положила руку ему на голову, ощутила волосы – шелковые, как у младенца, – и скорлупу черепа под ними. С прошлого раза, когда Фрэнк и Джулия были вместе, он так и не научился нежности. Но отчаяние преподало ей урок, теперь она знала, как выжать кровь из камня; со временем она получит любовь от этой отвратительной твари или узнает, почему все это произошло.

Восемь

1

В ту ночь гремел гром. Бушевала гроза без дождя, от которой воздух пах сталью.

Кирсти всегда спала плохо. Даже ребенком, хотя ее мать знала столько колыбельных, что ими можно было успокоить целые страны. И все равно, девочка никогда не была со сном на короткой ноге. Ей не снились кошмары, по крайней мере такие, которые остаются с тобой до утра. Нет, дело было в самом сне – в том, как ты закрываешь глаза и отпускаешь сознание на волю – к такому Кирсти по своему темпераменту была не слишком пригодна.

Сегодня ночью оглушительно гремел гром, ярко сверкали молнии, а Кирсти была счастлива. У нее появился законный предлог оставить смятую постель, выпить чаю и посмотреть в окно, на великолепное зрелище.

К тому же бодрствование давало время подумать – повертеть в голове проблему, которая досаждала ей с тех самых пор, как она ушла из дома на Лодовико-стрит. Но ответа Кирсти так и не нашла.

Больше всего ее беспокоило сомнение. А если она ошиблась насчет того, что увидела? Неправильно истолковала свидетельства, а у Джулии есть совершенно нормальное объяснение? Тогда Кирсти моментально потеряет Рори.

С другой стороны, как она могла промолчать? Она даже думать не могла о женщине, которая смеется за его спиной, пользуется его учтивостью и наивностью. От одной только мысли об этом в жилах Кирсти кипела кровь.

А значит, оставался единственный вариант: ждать и наблюдать, найти какое-то неопровержимое доказательство. Если подтвердится самое худшее, тогда у нее не останется выбора, и она расскажет Рори обо всем, что увидела.

Да. Вот и ответ. Ждать и наблюдать, ждать и наблюдать.

Гром бушевал еще долго, Кирсти не могла заснуть до четырех утра. Когда же, наконец, добралась до постели, то погрузилась в сон выжидающего наблюдателя. Чуткий и полный вздохов.

2

Из-за грозы дом больше походил на поезд-призрак. Джулия сидела внизу и считала секунды между вспышкой и яростным грохотом, приходящим вслед за ней. Она никогда не любила гром. Она, убийца; она, любовница живого мертвеца. Еще один парадокс из тысячи, что теперь появились в ней. Джулия не раз думала подняться на второй этаж и найти утешение в своем чуде, но понимала, что это будет опрометчиво. Рори мог в любую секунду вернуться со своей офисной вечеринки. И скорее всего, придет пьяный и нежеланно любвеобильный.

Гроза подобралась ближе. Пытаясь заглушить грохот, Джулия включила телевизор, но тот редко справлялся со своей задачей.

В одиннадцать пришел Рори, весь озаренный улыбкой. У него были хорошие новости. В разгар вечеринки начальник отвел его в сторону, поблагодарил за отличную работу и произнес целую речь о том, какое славное будущее ждет Рори. Джулия его слушала и надеялась, что из-за опьянения муж не заметит, насколько ей все равно. Наконец, закончив излагать новости, он снял пиджак и присел на диван рядом с ней.

– Бедняжка! Тебе не нравится гром.

– Со мной все нормально.

– Ты уверена?

– Да, все хорошо.

Рори склонился к ней и повел носом Джулии по уху.

– Ты вспотел, – спокойно заметила она.

Он не прекратил заигрываний, явно не желая убирать дирижерскую палочку, раз уж ее поднял.

– Пожалуйста, Рори… – попросила Джулия. – Я не хочу.

– Почему нет? Что я сделал?

– Ничего, – Джулия притворилась, что ее очень интересует передача по телевизору. – Все хорошо.

– Да неужели? У тебя все хорошо, у меня все хорошо. У всех, блядь, все хорошо.

Она все смотрела на мерцающий экран. Начались ночные новости, как обычно, открылась чаша, до краев полная горечи. Рори все говорил, своими тирадами заглушая речь диктора. Джулия не возражала. Что мог ей предложить мир? Практически ничего. А вот она, она могла поведать миру такое, отчего бы тот вздрогнул. Поведать о том, как живут проклятые; о любви потерянной и обретенной; о том, что общего есть у желания и отчаяния.

– Пожалуйста, Джулия… – все говорил Рори, – просто поговори со мной.

Вняв мольбам, она обратила на него внимание. Он же походит, подумала она, на того ребенка с фотографии: да, тело обрюзгло и покрыто волосами, одежда, как у взрослого, но, по сути, Рори – все еще мальчишка, растерянный и обиженный. Она вспомнила вопрос Фрэнка: «Как ты могла выйти замуж за этого олуха?» При этой мысли губы ее исказились от злобной ухмылки. Рори смотрел на нее, и его удивление только крепло.

– Да что смешного, черт тебя дери?

– Ничего.

Он покачал головой, пробуждающийся гнев уже оттеснял обиду. Раскат грома последовал за молнией практически через секунду. И вместе с ним сверху раздался какой-то шум. Джулия быстро перевела взгляд на телевизор, надеясь переключить внимание Рори. Но тщетно; он все услышал:

– Что это было?

– Гром.

– Нет. Что-то еще, – Рори встал и пошел к двери.

Десятки возможностей пронеслись в ее голове, ни одна из них не казалась особо практической. Он пьяно сражался с ручкой.

– Может, я оставила окно открытым, – Джулия тоже поднялась. – Сейчас пойду и посмотрю.

– Я и сам могу сходить. Я еще не совсем беспомощный.

– Никто и не говорил… – начала она, но он не слушал. Когда вышел в прихожую, ударила молния вместе с громом: громко и ярко. Джулия побежала за ним, и еще одна вспышка последовала за предыдущей, а грохот раздался такой, что добрался до самых внутренностей. Рори уже преодолел пол-лестницы.

– Там ничего не было! – крикнула Джулия. Но он не услышал и поднялся на верхнюю площадку. Она побежала за ним, крикнув в тишине между раскатами:

– Не надо…

В этот раз Рори ее услышал. Или решил услышать. Когда она добралась до последней ступеньки, он ее ждал.

– Что-то не так?

Она скрыла смятение, пожав плечами, и тихо ответила:

– Ты ведешь себя глупо.

– Неужели?

– Это был просто гром.

Его лицо, освещенное светом из прихожей, неожиданно смягчилось, и Рори спросил:

– Почему ты обращаешься со мной, как с дерьмом?

– Ты просто устал.

– И все-таки, почему? – по-детски принялся настаивать он. – Что я тебе сделал?

– Все в порядке. На самом деле, Рори. Все в порядке.

Одни и те же убаюкивающие банальности, снова и снова.

Опять гром. А за грохотом слышался другой шум. Джулия прокляла неосторожность Фрэнка.

Рори развернулся и посмотрел на темную площадку.

– Ты это слышала?

– Нет.

Из-за выпивки он нетвердо стоял на ногах и отошел от нее. Джулия видела, как он исчезает во тьме. Вспышка молнии, пролившаяся из открытой двери спальни, на мгновение осветила его; потом снова тьма. Рори шел к сырой комнате. К Фрэнку.

– Подожди… – Джулия кинулась за ним.

Он не остановился, миновав последние несколько ярдов. Когда она подбежала к нему, Рори уже положил ладонь на дверную ручку.

Вдохновленная паникой, Джулия прикоснулась к его щеке:

– Я боюсь…

Рори, пошатываясь, обернулся к ней.

– Чего?

– Грозы.

Во мраке она видела лишь блеск его влажных глаз и ничего больше. Он заглотнул наживку или решил ее выплюнуть?

А потом Рори сказал:

– Бедняжка.

Заглотнул, возликовала она, и положила руку ему на ладонь, убирая ее от двери. Если бы Фрэнк сейчас просто вздохнул, все было бы потеряно.

– Бедняжка, – повторил Рори и обнял ее. Он плохо держал равновесие, свинцовым грузом повиснув у нее на руках.

– Пошли, – сказала Джулия, лаской уводя его прочь. Он, шатаясь, сделал несколько шагов, но потом потерял равновесие. Она отпустила его и оперлась о стену. Снова вспыхнула молния, и в ее свете она увидела, что он неотступно следит за ней, а его глаза мерцают.

– Я люблю тебя, – сказал Рори, подошел прямо к ней и так навалился на нее, что оказать отпор она просто не могла. Лицом прижался к ямке на шее, бормоча в нее комплименты. А потом принялся целовать. Джулии так хотелось его оттолкнуть. Так хотелось взять Рори за липкую вялую руку и показать ему отринувшего смерть монстра, с которым он чуть не столкнулся.

Но Фрэнк еще не был готов к такому противостоянию, пока нет. А потому Джулия пришлось терпеть ласки Рори и надеяться, что он быстро выдохнется.

– Почему бы нам не пойти вниз? – предложила она.

Он что-то пробормотал ей в шею, но с места не двинулся. Левую руку положил ей на грудь, правой – обнял за талию. Джулия позволила ему залезть ей под блузку. Воспротивившись сейчас, она бы только раззадорила мужа.

– Ты нужна мне, – прошептал Рори ей на ухо, подняв голову. Когда-то, полжизни назад, сердце Джулии подпрыгнуло бы от такого признания. Теперь она была умнее. Сердце не походило на акробата; в кольцах кишок ничего не щекотало. Тело всегда работало стабильно. Вдыхало воздух, гоняло кровь, измельчало и обрабатывало пищу. Думая так о своей анатомии, без всякой романтики – как о собрании естественных императивов, укорененных в плоти и крови, – Джулия с большей легкостью позволила Рори снять с себя блузку и прижаться лицом к груди. Ее нервные окончания исполнительно отреагировали на прикосновения языка, но опять же это был лишь урок физиологии. А сама Джулия, непоколебимая, пребывала под куполом черепа.

Рори принялся раздеваться сам; она мельком увидела его хваленый орган, которым он потерся о ее бедро. А потом он раздвинул ей ноги, стянул с нее трусы, не до конца, лишь бы не мешали. Джулия не сопротивлялась, не издала ни звука, когда Рори в нее вошел.

А он тут же принялся шуметь, слабые признания в любви и похоти сплелись воедино. Она слушала вполуха, пусть играет, зарывшись лицом в ее волосы.

Зажмурившись, Джулия пыталась себе представить лучшие дни, но молния испортила все грезы. Когда за светом раздался гром, она снова открыла глаза и заметила, что дверь в сырую комнату приоткрыта на два или три дюйма. В узкой щели виднелась поблескивающая фигура, наблюдающаяся за ними.

Джулия не могла толком разглядеть Фрэнка, но чувствовала его взгляд, от зависти и гнева такой острый, что он даже не сверлил, а резал. Но она не отвернулась, а все смотрела на эту тень, пока стоны Рори усиливались. И тут одна секунда переродилась в другую, и Джулия уже лежала на кровати, чувствуя под собой смятое свадебное платье, в то время как между ног у нее примостился черно-красный зверь, желая, чтобы она отведала его любви.

– Бедняжка, – сказал Рори и тут же заснул. Он лежал на кровати, все еще одетый; Джулия даже не пыталась его раздеть. Когда его храп стал ровным, она вышла из спальни и вернулась в сырую комнату.

Фрэнк стоял у окна, наблюдая за тем, как гроза уходит на юго-восток. Он сорвал жалюзи. Стены озарял свет от фонарей на улице.

– Он услышал тебя, – сказала Джулия.

– Мне надо было посмотреть на грозу, – просто ответил Фрэнк. – Мне это было нужно.

– Рори чуть не нашел тебя, черт побери.

Фрэнк покачал головой:

– Нет такой вещи как «чуть». – Потом замолчал, все еще смотря в окно, и через какое-то время продолжил: – Я хочу наружу. Я хочу снова все обрести.

– Я знаю.

– Нет, ничего ты не знаешь. Ты понятия не имеешь о том голоде, который меня гложет.

– Тогда завтра. Завтра я достану еще одно тело.

– Да. Ты так и сделаешь. И мне нужно кое-что еще. Во-первых, радио. Я хочу знать, что происходит там, снаружи. Во-вторых, еда. Нормальная еда. Свежий хлеб…

– Все, что хочешь.

– …и имбирь. Маринованный, понимаешь, о чем я? С сиропом.

– Я в курсе.

Он мельком взглянул на нее, но словно все равно не видел. Сегодня он заново знакомился с миром, а того было слишком много.

– Я и не знал, что уже наступила осень, – сказал Фрэнк и снова принялся наблюдать за грозой.

Девять

Когда на следующий день Кирсти свернула к дому на Лодовико-стрит, то сразу заметила, что жалюзи на втором этаже исчезли. Теперь окна были заклеены бумагой.

Кирсти остановилась в тени ограды из падуба, надеясь, что отсюда сможет наблюдать за домом, а сама остаться невидимой. Потом принялась за работу.

Ее старания были вознаграждены не сразу. Только через два с лишним часа из дома вышла Джулия, еще час с четвертью прошли, прежде чем она вернулась, и за это время ноги у Кирсти онемели от холода.

Джулия пришла не одна. Мужчину, который приехал с ней, Кирсти не знала, и на выходца из кругов Джулии он не походил. Судя по всему, средних лет, коренастый и лысоватый. На крыльце, прежде чем войти в дом, он нервно оглянулся, словно боялся соглядатаев.

Кирсти прождала в укрытии еще минут двадцать, не понимая, что делать дальше. Стоит ли постоять здесь, пока мужчина не выйдет на улицу, а потом расспросить его? Или лучше подойти к дому и попытаться уговорами пробраться внутрь? Обе возможности не казались особо привлекательными. Кирсти решила ничего не решать заранее. Подобраться поближе, а там уж как вдохновение подскажет.

Вдохновение подсказало мало. Идя по дороге, она чувствовала, как ноги так и норовят повернуть назад. Когда она уже была на волосок от того, чтобы сбежать, из дома послышался крик.

Мужчину звали Сайкс, Стэнли Сайкс. И это было далеко не все, о чем он рассказал Джулии по дороге из бара. Она узнала, как зовут его жену (Моди), кем он работает (ассистентом подолога), он даже показал ей фотографии своих детей (Ребекки и Итана), поворковав над ними. Мужчина, казалось, не хотел, чтобы она и дальше его соблазняла. Джулия же просто улыбнулась и сказала, что ему повезло.

Но когда они вошли в дом, все пошло наперекосяк. На середине лестницы Сайкс вдруг объявил, что они поступают неправильно – что Бог видит их, знает их сердца и счел их греховными. Она попыталась успокоить Стэнли, но отбить его у Господа не получилось. Вместо этого он вышел из себя и кинулся на нее с кулаками. Он мог бы натворить бед со своим праведным гневом, если бы не голос, который позвал его со второго этажа. Сайкс тут же прекратил бить Джулию и так побледнел, словно его окликнул сам Господь. И тогда на лестничной площадке появился Фрэнк во всей своей красе. Сайкс истошно завопил, попытался убежать. Но Джулия была быстрее. Она вцепилась в него так сильно, что Фрэнк спустился и задержал его уже навсегда.

Она даже не понимала, насколько Фрэнк стал сильным, до тех пор, пока не услышала треск и хруст костей, когда он схватил Сайкса. Тот заорал от одного лишь прикосновения, и чтобы жертва замолчала, Фрэнк своротил ей челюсть.

Второй крик оборвался внезапно, но в нем чувствовалось столько паники, что Кирсти чуть не подбежала к двери и не постучалась.

Только сразу передумала. Вместо этого она пошла в обход, с каждым шагом сомневаясь в мудрости своего поступка, но также понимая, что нападение в лоб ничего ей не даст. На калитке, ведущий в сад позади дома, не хватало засова. Кирсти быстро прошла внутрь, прислушиваясь к малейшему шороху, особенно к топоту собственных ног. Изнутри дома – ничего. Даже стона.

Оставив калитку открытой на случай быстрого отступления, она поспешила к заднему входу. Тот был не заперт. От сомнения Кирсти даже остановилась. Может, лучше позвонить Рори, привести его в дом? Но к тому времени внутри уже все кончится, а Кирсти прекрасно знала, что если только Джулию не застанут с поличным, та увернется от любых обвинений. Нет, есть только один выход. И Кирсти вошла в дом.

Внутри стояла тишина. Даже звука шагов не было слышно, чтобы помочь ей понять, где находятся актеры, которых она видела. Кирсти прошла на кухню, оттуда в столовую. Желудок свело; в горле неожиданно так пересохло, что Кирсти едва могла сглотнуть.

Из столовой в гостиную, а оттуда в прихожую. И по-прежнему ничего: ни шепота, ни вздоха. Джулия и ее спутник могли быть только наверху, а значит, Кирсти лишь послышался страх в криках. Возможно, то было наоборот наслаждение. Оргазмический вопль и никакого ужаса, который ей показался. Такую ошибку легко допустить.

Парадная дверь находилась справа, буквально в нескольких ярдах. Кирсти все еще могла уйти, трусость искушала ее изнутри, говорила, что никто ничего не узнает. Но жуткое любопытство овладело ей, желание узнать (увидеть) все тайны дома и покончить с ними. Когда она поднималась по лестнице, это любопытство превратилось в нечто, похожее на опьянение.

Она добралась до верха и пошла по площадке. Ей в голову неожиданно пришла мысль, что пташки уже улетели, пока она пробиралась через черный ход. Первая дверь слева вела в спальню; если они где и трахались, Джулия и ее ухажер, то явно тут. Но нет. Дверь в комнату была приоткрыта; Кирсти заглянула внутрь. Белье на кровати оказалось идеально гладким, не смятым.

А потом – уродливый крик. Так близко, так громко, у нее замерло сердце.

Она отшатнулась и увидела, как из дальней комнаты вывалилась фигура. Кирсти не сразу узнала нервозного мужчину, который пришел с Джулией, – и то лишь по его одежде. Все остальное изменилось, чудовищно изменилось. За те минуты, которые прошли с тех пор, как она видела его на крыльце, незнакомца, казалось, свалила какая-то жуткая болезнь, иссушившая всю плоть на костях.

Заметив Кирсти, он бросился к ней в надежде получить хотя бы хрупкую защиту. Но не успел сделать и шага, как позади него появилось что-то. Оно тоже казалось пораженным болезнью, его тело было забинтовано с ног до головы – перевязки покрывали пятна крови и гноя. Но в скорости и ярости последовавшей атаки не чувствовалось и намека на недуг. Совсем наоборот. Оно рванулось к убегающему мужчине и схватило его за шею. Кирсти вскрикнула, когда существо заключило жертву в объятия.

Та захныкала, насколько позволяла вывернутая челюсть. А потом ее противник усилил хватку. Тело задрожало, принялось извиваться; его ноги подогнулись. Кровь струями вырвалась из глаз, носа и рта. Капли взметнулись в воздух, подобно горячему дождю, испятнав Кирсти лоб. От этого ощущения она вырвалась из транса. Не было времени ждать и наблюдать. Пришла пора бежать.

Чудовище не погналось за ней. Она добралась до лестницы, и ее никто не схватил. Но когда уже занесла ногу над ступенькой, оно обратилось к Кирсти.

И его голос звучал… знакомо.

– А вот и ты.

Оно говорило тепло, мягко, словно знало ее. Кирсти замерла.

– Кирсти. Подожди.

Разум говорил бежать. Но нутро не слушало мудрого совета. Оно хотело вспомнить, кому принадлежал этот голос, доносящийся из-под бинтов. Кирсти решила, что время есть; у нее была фора ярдов в восемь. Она оглянулась. Тело в руках чудовища свернулось в позе зародыша, прижав ноги к груди. Зверь бросил останки на пол.

– Ты убил его… – сказала она.

Чудовище кивнуло. Оно явно не собиралось извиняться ни перед жертвой, ни перед свидетелями.

– Оплачем его позже, – сказало оно и сделало шаг вперед.

– Где Джулия? – потребовала ответа Кирсти.

– Не беспокойся. Все хорошо… – произнес голос.

Она почти вспомнила, кто перед ней.

Пока Кирсти ломала голову над загадкой, оно сделало еще один шаг к ней, одной рукой держась за стену, так как все еще не слишком уверенно держало равновесие.

– Я видел тебя, – продолжало оно. – И кажется, ты видела меня. В окне…

Ее замешательство только усилилось. Неужели это чудовище было в доме так долго? Если так, то Рори конечно же…

И тут она узнала этот голос.

– Да. Ты помнишь. Я вижу, что ты помнишь.

Голос был как у Рори, или, по крайней мере, невероятно походил на него. Более гортанный, более себялюбивый, но сходство было настолько поразительным, что Кирсти буквально пригвоздило к месту, пока чудовище, шаркая, не подошло слишком близко.

В последний момент Кирсти сумела вырваться из его чар, хотела убежать, но уже проиграла. Услышала, как шаги за спиной ускорились, почувствовала пальцы на шее. Крик уже подступил у губам, но едва вырвался, прежде чем существо прижало морщинистую руку к ее лицу, оборвав как крик, так и дыхание.

Оно оторвало ее от пола и потащило обратно. Тщетно Кирсти пыталась вырваться из хватки; казалось, существо совершенно не обращало внимания на крохотные раны, которые ее пальцы оставляли на его теле – прорывая бинты и углубляясь в окровавленную плоть под ними. На ужасную секунду Кирсти зацепила каблуками труп на полу. А потом ее швырнули в комнату, откуда появились как живые, так и мертвые. Там пахло скисшим молоком и свежим мясом. Когда она упала на доски, те оказались влажными и теплыми.

Желудок чуть не вывернуло наизнанку. Кирсти не стала бороться с инстинктом, ее вырвало всем, что она сегодня съела. В сумятице от отвращения и предчувствия ужаса она не совсем поняла, что случилось потом. Правда ли она разглядела кого-то еще (Джулию) на площадке, когда дверь захлопнулась, или это была лишь тень? Так или иначе, звать на помощь было уже слишком поздно. Она осталась наедине с кошмаром.

Стерев желчь со рта, Кирсти встала на ноги. Тут и там сквозь бумагу на окне пробивался дневной свет, как будто солнечные лучи проходили сквозь ветки. И в этой пасторальной картине к ней, принюхиваясь, приближалось чудовище.

– Иди к папочке, – сказало оно.

За все двадцать шесть лет своей жизни Кирсти никогда не слышала приглашения, от которого было бы легче отказаться.

– Не трогай меня.

Оно склонило голову, словно плененное этим зрелищем пристойности. Потом сделало шаг к ней навстречу: сплошной гной, хохот и – Боже, помоги ей – похоть.

Она отступила на несколько дюймов в угол, дальше идти было некуда.

– Разве ты не помнишь меня? – спросило оно.

Кирсти покачала головой.

– Я – Фрэнк, – последовал ответ. – Братец Фрэнк…

Она встречала его лишь раз, в доме на Александрия-роуд. Он как-то вечером приходил в гости, еще до свадьбы, а больше Кирсти ничего припомнить не смогла. Кроме того, что возненавидела Фрэнка с первого взгляда.

– Оставь меня, – вскрикнула она, когда он потянулся к ней. Чувствовалось какое-то гнусное изящество в том, как его испятнанные пальцы коснулись ее груди.

– Не смей, – завопила, – или, клянусь…

– Что? – произнес голос, так похожий на Рори. – Что ты сделаешь?

Конечно, ответ был «ничего». Она была беспомощна, как бывало только во снах, снах о погонях и нападениях, которые ее психика постоянно разыгрывала на улицах какого-то гетто бесконечной ночью. Никогда – даже в самых глупых фантазиях – она не ожидала, что ареной для таких событий станет комната, мимо которой она ходила десятки раз, в доме, где была счастлива, а снаружи будет самый обычный день, серый на сером.

В бесплодном жесте отвращения она оттолкнула настырную руку.

– Не будь так жестока, – протянуло чудовище, а его пальцы вновь прикоснулись к ее коже, приставучие, как октябрьские осы. – Чего тут бояться?

– Снаружи… – начала она, думая об ужасе, произошедшем на лестничной площадке.

– Мужчине нужно есть, – ответил Фрэнк. – Ты же простишь меня за это?

Почему она вообще чувствовала его прикосновение? Почему ее нервы не прониклись отвращением и не умерли от такой ласки?

– Это нереально, – громко сказала Кирсти, но монстр только посмеялся.

– Я себе тоже так говорил. День за днем. Пытался прогнать агонию грезами. Но ты не можешь. Прими ее от меня. Ты не можешь. Ее придется вынести.

Кирсти знала, что он говорит правду, ту самую неприглядную правду, которую только монстры говорили свободно. Ему не нужно было льстить или обманывать; у него не было философии, он ничего не проповедовал. Его ужасающая нагота казалась своего рода изысканной. Искушенностью, миновавшей ложь веры и уходящей в измерения куда чище обычных.

Еще Кирсти знала, что никакой агонии не вынесет. И когда мольбы ослабеют, а Фрэнк подвергнет ее всем задуманным им мерзостям, Кирсти испустит такой крик, который разобьет ее на куски.

На кону стоял ее разум; выбора не осталось, надо было сражаться и быстро.

Прежде чем Фрэнк сумел настоять на своем, Кирсти вцепилась ему в лицо, вонзив пальцы в глаза и рот. Плоть под бинтами походила на желе; сходила кровавыми шариками, а под ней бился влажный жар.

Монстр закричал, его хватка ослабла. Улучив момент, Кирсти выпрыгнула из-под него, от инерции ударилась об стену так, что перехватило дыхание.

Фрэнк снова взревел. Кирсти не стала терять времени на злорадство, но скользнула по стене – не особо доверяя ногам, чтобы выбежать на открытое пространство, – в сторону двери. Ногой сбила открытую банку консервированного имбиря, разлив сироп.

Фрэнк повернулся к ней, бинты свисали с лица алыми петлями там, где Кирсти сорвала их. В некоторых местах виднелась кость. Даже сейчас он ощупывал свои раны, вопли ужаса раздавались, пока монстр пытался оценить степень увечий. Она ослепила его? Кирсти не могла сказать наверняка. Даже если так, он все равно найдет ее в этой маленькой комнате, и тогда ярость Фрэнка не будет знать пределов. Надо добраться до двери, прежде чем он вновь сориентируется.

Напрасная надежда! Не прошло и секунды, прежде чем он убрал руки от лица и осмотрел комнату. И все увидел, в этом нет сомнений. Мгновение спустя Фрэнк бросился на нее с новой жестокостью.

У ног Кирсти лежал какой-то мусор. Самой тяжелой на вид там казалась обыкновенная шкатулка. Кирсти быстро подобрала ее. Когда она выпрямилась, Фрэнк уже оказался рядом. Кирсти яростно закричала и ударила монстра по голове шкатулкой, зажатой в руке. Послышался тяжелый удар; треснула кость. Зверь отшатнулся, и она метнулась к двери, но не успела добраться до нее, как тень вновь ее схватила и швырнула в противоположную сторону. А потом кинулась следом.

В этот раз Фрэнк хотел лишь одного: убить. Его удары были смертоносными; и то, что Кирсти осталась жива, было доказательством не ее скорости, а скорее неточности из-за охватившей его ярости. Тем не менее, каждый третий выпад достигал цели. Разрезы вскрылись на ее лице и верхней части груди; Кирсти изо всех сил старалась не упасть в обморок.

Чуть не рухнув под напором его атаки, она снова вспомнила об оружии, которое нашла. Шкатулка по-прежнему была зажата в руке. Она подняла ее, решив нанести ответный удар, но стоило Фрэнку увидеть коробочку, как он тут же остановился.

Задыхаясь и получив секундную передышку, Кирсти подумала, не лучше ли смерть, чем дальнейшее сражение. Но Фрэнк поднял руку, показывая жертве раскрытую ладонь, и сказал:

– Отдай.

Кажется, ему была нужна эта безделушка. Но отдавать свое единственное оружие Кирсти не собиралась.

– Нет.

Он потребовал шкатулку во второй раз, и теперь в его голосе послышалось смутное беспокойство. Судя по всему, она была слишком ценна для него, чтобы рисковать и брать ее силой.

– В последний раз говорю. Иначе я тебя убью. Отдай мне шкатулку.

Кирсти взвесила шансы. А что ей было терять?

– Скажи «пожалуйста».

Фрэнк недоуменно посмотрел на нее, в его горле зародился еле слышный рокот. А потом, послушный, как расчетливый ребенок, он сказал:

– Пожалуйста.

Слово стало для Кирсти подсказкой. Она бросила шкатулку в окно со всей силой, которая еще осталась в дрожащей руке. Коробочка пролетела мимо головы Фрэнка, разбила стекло и исчезла из вида.

– Нет! – заорал он и в мгновение ока кинулся к окну. – Нет! Нет! Нет!

Она бросилась к двери, боясь, что подкосятся ноги. Выскочила на лестничную площадку. Ступеньки ее чуть не подвели, она вцепилась в перила, словно старуха, но добралась до прихожей, не упав.

Сверху опять послышался грохот. Фрэнк звал ее. Но в этот раз тщетно. Она подбежала к входной двери и одним движением распахнула ее.

С тех пор, как Кирсти зашла в дом, развиднелось – непокорный всплеск света перед наступлением вечера. Прищурившись, она побежала по дорожке. Под ногами захрустело стекло, и среди осколков Кирсти увидела свое оружие. Подобрала его в память о схватке и собственной непокорности и припустила дальше. Когда добралась до улицы, хлынули слова – бессмысленный лепет, обрывки увиденного и почувствованного. Но на Лодовико-стрит никого не было, и Кирсти все бежала и бежала, пока между ней и забинтованным монстром не оказалось значительное расстояние.

В конце концов, когда она шла по какой-то улице, которую не узнавала, кто-то окликнул ее, спросил, не нужна ли помощь. Это скромное проявление доброты окончательно добило ее: попытка издать членораздельный ответ оказалась непосильной, истощенный разум сдался, упустил хватку, и свет вокруг померк.

Десять

1

Она проснулась, кругом мела метель, или так Кирсти сначала показалось. Над ней совершенная белизна, снег на снеге. Она была укрыта снегом, ее голова покоилась на снеге. От белизны мутило. Казалось, она лезет в горло и глаза.

Кирсти поднесла ладони к лицу; они пахли незнакомым мылом с грубым запахом. Разум начал понимать: стены, девственно чистые простыни, лекарства рядом с кроватью. Больница.

Кирсти позвала на помощь. То ли через несколько часов, то ли через несколько минут, она не могла сказать точно, пришла медсестра, которая просто сказала «Вы проснулись», и побежала звать докторов.

Когда те явились, Кирсти им ничего не сказала. Пока в палате никого не было, она решила, что о такой истории пока говорить не готова. Завтра (возможно) она найдет слова, которые убедят их в том, что она видела. Но сегодня? Если бы Кирсти попыталась объяснить, то они бы ощупали ей лоб, приказали не молоть чепуху, стали бы снисходительны и начали убеждать, что ей все привиделось. И если бы она настаивала, то все стало бы еще хуже. Так что сначала надо все обдумать.

Кирсти так решила до того, как пришли врачи, и потому когда ее спросили, что случилось, выдала заранее заготовленную ложь. Все как в тумане, я свое имя едва помню, так она сказала. Со временем все вернется, заверили ее, и Кирсти смиренно ответила, что, наверное, так и будет. Тогда поспите, посоветовали они, и она ответила, что да, с радостью, после чего зевнула. Затем все ушли.

– Ах, да… – сказал один уже на выходе. – Я забыл…

Он вытащил шкатулку Фрэнка из кармана.

– Вы так ее сжимали, когда мы вас нашли. Пришлось чертовски потрудиться, чтобы вытащить ее из руки. Она для вас что-нибудь значит?

Кирсти ответила, что нет.

– Шкатулку осмотрела полиция. Видите ли, на ней была кровь. То ли ваша. То ли нет.

Он подошел к кровати и спросил:

– Вам ее оставить? Ее вычистили.

– Да. Да, пожалуйста.

– Может, она подстегнет вашу память, – сказал доктор и поставил коробочку на столик у кровати.

2

– Что нам делать? – в сотый раз спросила Джулия. Мужчина в углу ничего не ответил; и никаких внятных выражений нельзя было разглядеть на руине его лица.

– Зачем она вообще тебе понадобилась? – заявила Джулия. – Ты же все испортил.

– Испортил? – отреагировал монстр. – Ты понятия не имеешь о том, что значит «испортить».

Она проглотила свой гнев. Его задумчивость нервировала ее.

– Нам надо уехать, Фрэнк, – Джулия смягчила тон.

Его взгляд походил на жгучий лед.

– Они же придут за нами, – продолжила она. – Она все им расскажет.

– Возможно…

– Тебе что, все равно? – потребовала ответа Джулия.

Перебинтованная глыба пожала плечами:

– Да. Разумеется. Но мы не можем уехать, милая. – «Милая». Слово это было насмешкой для обоих, дуновением чувства в комнате, что знала лишь боль. – Но я не могу встретиться с миром вот так. – Он поднес руку к лицу. – Как думаешь? Посмотри на меня.

Джулия подчинилась.

– Как думаешь? – повторил он, не сводя с нее глаз.

– Не можешь.

– Нет, – он опять принялся внимательно изучать пол под ногами. – Мне нужна кожа, Джулия.

– Кожа?

– И тогда, возможно… возможно, мы еще отправимся на танцы. Разве ты не этого хочешь?

Он упоминал о танце и смерти с одинаковой небрежностью, словно как одно, так и другое не имело особого значения. И ее успокаивало, когда он так говорил.

– Как? – наконец спросила Джулия. Конечно, она хотела узнать, как можно украсть кожу, но еще и том, как сохранить рассудок.

– Есть способы, – произнесло освежеванное лицо и отправило ей воздушный поцелуй.

3

Если бы не белые стены, Кирсти, возможно, никогда бы не прикоснулась к шкатулке. Если бы где-нибудь висела картина с цветами в вазе или пирамидами – с чем угодно, лишь бы нарушить монотонность палаты, она бы спокойно смотрела на нее и думала. Но пустота была невыносима; Кирсти не могла мыслить здраво. Потому и взяла шкатулку со столика.

Та оказалась тяжелее, чем она помнила. Кирсти пришлось сесть на кровати, чтобы осмотреть ее. Но разглядывать было нечего. Ни крышки. Ни замочной скважины. Ни петель. Кирсти могла повернуть коробочку что один, что пятьдесят раз, но так и не найти подсказки, как же та могла открываться. Но цельной она явно не была, в этом Кирсти была уверена. А значит, логика подсказывала, что внутрь можно как-то залезть. Но как?

Кирсти постучала по коробочке, потрясла ее, потянула, сжала, но все безрезультатно. Но когда она слезла с кровати и осмотрела вещицу под лампой, обнаружила намек на то, как эта шкатулка была сконструирована. По бокам виднелись крошечные трещинки, там, где одна часть головоломки упиралась в другую. По идее они были невидимыми, но в них осталась запекшаяся кровь, выдавшая сложную систему отдельных частей.

Кирсти принялась систематически ощупывать каждую грань, проверяя свою гипотезу, опять начала тянуть и сжимать. Трещины подсказали общую географию игрушки; без них Кирсти бы блуждала по этим шести граням целую вечность. Но благодаря подсказкам количество возможностей существенно снизилось; было не так много способов совместить коробку так, чтобы она разъединялась.

Через какое-то время терпение Кирсти было вознаграждено. Щелчок, и неожиданно одна из секций скользнула наружу. Внутри открылась настоящая красота. Отполированные поверхности, мерцающие, словно перламутр, цветные тени как будто двигались в лакировке.

А еще послышалась музыка; из шкатулки донеслась простая мелодия, которую играл пока невидимый механизм. Зачарованная, Кирсти решила пойти дальше. Хотя одна часть сдвинулась с места, остальные не слишком охотно последовали за ней. Каждая была новым вызовом пальцам и разуму, а победы вознаграждались новым мотивом в звучащей мелодии.

Кирсти выуживала четвертый сегмент, пробуя затейливую последовательность поворотов по часовой стрелке и против нее, когда услышала колокол. Она оторвалась от работы и огляделась.

Что-то было не так. То ли глаза играли с ней злую шутку, то ли снежно-белые стены палаты чуть заметно разошлись по швам. Кирсти отложила шкатулку и, поднявшись с кровати, подошла к окну. Торжественный звон все не замолкал. Кирсти на пару дюймов отодвинула занавеску. На улице была ветреная ночь. По больничному газону летали листья; на свет лампы сбились мотыльки. Как бы странно это не казалось, но звук колокола доносился не снаружи. А изнутри. Кирсти опустила занавеску и повернулась лицом к комнате.

И как только она сделала это, лампа рядом с кроватью затрепетала подобно живому пламени. Инстинктивно Кирсти потянулась к частям шкатулки: они и эти странные события были каким-то образом связаны. Но когда ее рука нащупала фрагменты, свет померк.

Но Кирсти не осталась во тьме; и она была не одна. В конце кровати появилось мягкое свечение, а в нем фигура. Состояние ее плоти превосходило любую фантазию – крючки, шрамы. Но когда создание заговорило, по голосу стало понятно, что от боли оно не страдает.

– Это называется Конфигурация Лемаршана, – сказало оно, указав на шкатулку. Кирсти взглянула на нее; та парила в дюймах над ладонью. Она чудесным образом собиралась без посторонней помощи, части скользили друг к другу, пока вся конструкция вращалась, снова и снова. Кирсти снова увидела отполированные внутренности коробочки, в них словно отражались лица призраков – искаженные, как будто от горя или кривого зеркала – и все они выли, взывая к ней. А потом все сегменты, кроме одного, встали на свои места, а гость снова воззвал к вниманию Кирсти.

– Шкатулка – это устройство, позволяющее взломать поверхность реальности, – сказало создание. – Нечто вроде заклинания, которым можно подать весть нам, сенобитам…

– Кому?

– Вы совершили это по невежеству. Я не ошибаюсь?

– Да.

– Такое уже случалось, – последовал ответ. – Но ничего поделать нельзя. Нет иного способа закрыть Раскол, пока мы не возьмем то, что наше по праву…

– Это ошибка, – сказала Кирсти.

– Не пытайтесь сопротивляться. Все уже не в вашей власти. Вам придется составить мне компанию.

Кирсти замотала головой. Ей уже на всю жизнь хватило запугивающих монстров.

– Я не пойду с вами. Будьте вы прокляты, я не…

При этих словах дверь открылась. На пороге стояла незнакомая медсестра – скорее всего, из ночной смены.

– Вы меня звали? – спросила она.

Кирсти посмотрела на сенобита, потом снова на медсестру. Их разделяло не больше ярда.

– Она меня не видит, – пояснило существо. – И не слышит. Я принадлежу только вам, Кирсти. А вы – мне.

– Нет.

– Вы уверены? – уточнила медсестра. – Мне казалось, я слышала…

Кирсти покачала головой. Это было безумие, совершенное безумие.

– Возвращайтесь в кровать, – отчитала ее сиделка. – Со смертью играете.

Сенобит захихикал.

– Я вернусь через пять минут, – сказала медсестра. – Пожалуйста, ложитесь спать.

И она ушла.

– Нам лучше отправиться в путь, – произнесло существо. – Пусть тут и дальше латают больных, не правда ли? Подобные места так угнетают.

– Вы не можете этого сделать, – принялась настаивать Кирсти.

Но оно все равно направилось к ней. Ряд крошечных колокольчиков, торчащих из изрезанной плоти на шее, еле слышно звенел с каждым его шагом. От существа шла такая вонь, что Кирсти чуть не вырвало.

– Подождите, – крикнула она.

– Прошу, без слез. Это напрасная трата хорошего страдания.

– Шкатулка, – в отчаянии произнесла Кирсти. – Хотите знать, откуда у меня эта шкатулка?

– Не особо.

– Фрэнк Коттон. Вам это имя знакомо? Фрэнк Коттон.

Сенобит улыбнулся:

– О да. Мы знаем Фрэнка.

– Он решил головоломку, так?

– Он жаждал удовольствия, пока мы не дали его. И тогда Фрэнк начал юлить.

– Если я отведу вас к нему…

– То есть он жив?

– Это уж точно.

– И что же вы предлагаете? Взять его вместо вас?

– Да! Да! Почему нет? Да!

Сенобит отошел от Кирсти. Комната вздохнула.

– Каков соблазн, – сказал он, но сразу добавил: – Но, возможно, вы пытаетесь меня обмануть. Возможно это лишь ложь, а вы хотите купить себе время.

– Боже, да я знаю, где он. Вот что Фрэнк со мной сделал! – И Кирсти показала существу свои изрезанные руки.

– Если вы лжете, если вы стараетесь увильнуть…

– Нет!

– Доставьте его к нам живым…

Кирсти чуть не разрыдалась от облегчения.

– …заставьте его признаться. И тогда, возможно, мы не разорвем вашу душу на части.

Одиннадцать

1

Рори стоял в прихожей и смотрел на Джулию, его Джулию, с которой он некогда поклялся быть вместе, пока смерть не разлучит их. Тогда это обещание казалось очень легким. Он боготворил ее столько, сколько себя помнил, грезил о ней по ночам, а днем сочинял ужасающе нелепые любовные стихи. Но все изменилось, и пока это происходило, Рори понял, что самая невыносимая пытка часто едва уловима. Последнее время бывали минуты, когда он предпочел бы смерть под копытами диких лошадей этому зуду подозрения, что разрушил его счастье.

Сейчас, когда Рори смотрел на Джулию, стоящую у подножия лестницы, он даже не мог вспомнить, как же хорошо все когда-то было. Теперь остались лишь сомнения и грязь.

Радовало его только одно: она была встревожена. Может, это означало, что пришло время для исповеди, что сейчас она во всем признается, и он сможет простить ее в неразберихе слез и понимания.

– Ты выглядишь грустной, – сказал Рори.

Она заколебалась, но потом ответила:

– Все трудно.

– Что?

Казалось, Джулия хочет сдаться, даже не начав.

– Что? – принялся давить он.

– Мне так много надо тебе рассказать.

Ее рука сжимала перила так сильно, что костяшки пальцев побелели.

– Я слушаю, – произнес Рори. Он снова полюбит ее, если только она будет честна с ним. – Расскажи мне все.

– Думаю, будет лучше… думаю, будет легче, если я тебе покажу…

И Джулия повела его наверх.

2

Ветер, донимавший улицы, не был теплым, если судить по прохожим, которые высоко поднимали воротники и прятали лица. Но Кирсти не чувствовала холода. Возможно, ее невидимый спутник защищал ее от стужи, укрывал огнем, что сотворили Древние, дабы жечь в нем грешников? Или так, или она была слишком испугана и ничего не чувствовала.

Но на самом деле она было не так; она не была испугана. Чувство, угнездившееся внутри, казалось двойственным. Она открыла дверь – ту самую, которую раньше отворил брат Рори, – и теперь шла бок о бок с демонами. И в конце своего путешествия обретет возмездие. Найдет тварь, которая резала ее и мучила, и заставит Фрэнка на своей шкуре испытать всю ту беспомощность, которую она испытала. Она посмотрит, как он будет корчиться. Более того, ей это понравится. Боль сотворила из Кирсти садистку.

Она шла по Лодовико-стрит и высматривала хоть какие-то признаки сенобита, но так и не увидела его. Бесстрашно приблизилась к дому. Никакого плана Кирсти не придумала: иначе пришлось бы жонглировать слишком многими переменными. Например, будет ли в доме Джулия? И если так, насколько она во всем замешана? Невозможно поверить, что жена Рори – всего лишь невинная свидетельница, но, в конце концов, она могла действовать от ужаса перед Фрэнком, и следующие несколько минут дадут ответы на все вопросы. Кирсти позвонила в дверь и приготовилась ждать.

Но на пороге почти сразу оказалась Джулия. В руке она держала полоску белого тюля.

– Кирсти, – произнесла она, по виду сохраняя полную невозмутимость. – Уже поздно…

– Где Рори? – таковы были первые слова Кирсти. Не их она собиралась сказать, но они вырвались непроизвольно.

– Он тут, – спокойно ответила Джулия, словно хотела успокоить перевозбужденное дитя. – Что-то случилось?

– Я бы хотела его увидеть.

– Рори?

– Да…

Кирсти переступила порог, не ожидая приглашения. Джулия не возразила, но затворила за ней дверь.

Только сейчас Кирсти почувствовала холод. Стоя в прихожей, она начала дрожать.

– Выглядишь ужасно, – откровенно заявила Джулия.

– Я сегодня днем тут была, – вырвалось у Кирсти. – Я видела, что случилось, Джулия. Я все видела.

– И что же такого ты увидела? – последовал ответ; самообладание Джулии казалось непоколебимым.

– Ты сама знаешь.

– Если честно, то нет.

– Я хочу поговорить с Рори.

– Разумеется. Но будь с ним аккуратнее. Он себя не очень хорошо чувствует.

Она повела Кирсти в столовую. Рори сидел за столом; в руке держал бокал со спиртным, рядом стояла бутылка. На стуле рядом лежало расправленное свадебное платье Джулии. При его виде Кирсти вспомнила о тюле в руке Джулии: это оказалась фата.

Рори выглядел ужасно потрепанным. На его лице и вдоль линии волос виднелась засохшая кровь. Он улыбнулся тепло, но как-то устало.

– Что случилось?.. – спросила его Кирсти.

– Теперь все в порядке, – голос у Рори казался едва громче шепота. – Джулия мне все рассказала… и теперь все в порядке.

– Нет, – сказала она, понимая, что Рори всей истории не знает.

– Ты приходила сюда сегодня днем.

– Это так.

– Неудачно получилось.

– Ты… ты попросил меня, – она взглянула на Джулию, которая стояла у двери, потом опять на Рори. – Я все сделала так, как ты хотел. Как я думала, что ты хотел.

– Да. Я знаю. Я знаю. Мне очень жаль, что тебя втянули в это ужасное дело.

– Ты хоть знаешь, что сделал твой брат? Ты знаешь, что он призвал?

– Я знаю достаточно. Но суть в том, что сейчас все кончилось.

– В смысле?

– Что бы он тебе не сделал, я хотел бы загладить его вину…

– Что значит «кончено»?

– Он мертв, Кирсти.

(«…доставьте его к нам живым. И, возможно, мы не разорвем вашу душу на части».)

– Мертв?

– Мы уничтожили его, Джулия и я. Это было не так трудно. Он думал, что может верить мне, понимаешь, думал, что кровь – не водица. Но он ошибся. Я бы не потерпел, чтобы такой человек остался в живых…

Кирсти почувствовала, как в животе что-то дернулось. Неужели сенобиты уже запустили в нее крючки, зацепили поверхность кишок?

– Ты такая добрая, Кирсти. Ты так рисковала, но все равно вернулась сюда.

(Что-то стояло с ней рядом. «Отдайте мне свою душу», – сказало оно.)

– Я пойду к властям, когда соберусь с силами. Найду способ, попытаюсь им все объяснить так, чтобы они поняли…

– Ты его убил?

– Да.

– Я в это не верю… – пробормотала Кирсти.

– Отведи ее наверх, – Рори обратился к Джулии. – Покажи ей.

– Ты хочешь все увидеть? – поинтересовалась Джулия.

Кирсти кивнула и последовала за ней.

На лестничной площадке стало теплее, а воздух казался жирным и серым, словно грязная вода из-под посуды. Дверь в комнату Фрэнка была приоткрыта. Тварь лежала на голых досках, в переплетении изорванных бинтов, от которых все еще шел пар. Шея у нее явно была сломана, голова косо сидела на плечах. Монстр был лишен кожи с головы до ног.

Кирсти отвернулась, ее затошнило.

– Удовлетворена? – спросила Джулия.

Кирсти не ответила, но вышла из комнаты. Воздух вокруг нее беспрестанно двигался.

(«Вы проиграли», – сказало что-то совсем рядом.

«Я знаю», – пробормотала она.)

Начал бить колокол, и звонил он по ней, без всякого сомнения; и шум крыльев где-то рядом, целый карнавал стервятников. Кирсти поспешили вниз, молясь про себя, чтобы ее не забрали до того, как она выберется на улицу. Если они вырвут ей сердце, пусть хотя бы Рори этого не увидит. Пусть запомнит ее сильной, со смехом на устах, а не мольбами.

Сзади послышался голос Джулии:

– Куда ты собралась? – Не дождавшись ответа, она принялась настаивать: – Никому ничего не говори, Кирсти. Мы сами во всем разберемся, я и Рори…

Рори поставил бокал на место. Он показался в прихожей. Раны, которые нанес ему Фрэнк, были куда серьезнее, чем сначала показалось Кирсти. На его лице в десятке мест виднелись синяки, а кожа на шее была изрезана. Когда Кирсти поравнялась с ним, он взял ее за руку:

– Джулия права. Мы сами заявим в полицию.

В тот момент Кирсти хотелось ему столько всего сказать, но времени уже не осталось. Колокол все громче бил в ее голове. Кто-то захлестнул петлю из кишок на шее Кирсти и начал ее затягивать.

– Слишком поздно… – пробормотала она Рори и скинула его руку.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он ее, когда она направилась к двери. – Не уходи, Кирсти. Не сейчас. Скажи, что ты имела в виду.

Она не могла не оглянуться, надеясь, что он увидит в ее лице печаль и сожаление, которые она сейчас испытывала.

– Все в порядке, – нежно сказал он, все еще надеясь излечить ее. – На самом деле. – Он открыл объятия ей навстречу. – Иди к папочке.

В устах Рори эта фраза звучала странно. Некоторые мальчики никогда не вырастали в папочек, и неважно, сколько у них было детей.

Кирсти оперлась рукой о стену, сохраняя равновесие.

С ней говорил не Рори.

Это Фрэнк. Непонятно почему, но это был Фрэнк…

Она зацепилась за эту мысль, несмотря на нарастающий грохот колоколов, такой громкий, что череп, казалось, сейчас треснет. Рори все еще улыбался, протянув руки ей навстречу. Он говорил что-то еще, но Кирсти не могла разобрать слов. Нежная плоть на его лице двигалась, но все звуки заглушал звон. И она была за это благодарна; так было проще не верить собственным глазам.

– Я знаю, кто ты… – неожиданно сказала она, не зная точно, слышны ли ее слова или нет, с неистощимой уверенностью, что сейчас говорит правду. Наверху лежал труп Рори в бинтах Фрэнка. Присвоенная кожа теперь породнилась с телом старшего брата, и эту свадьбу скрепило кровопускание. Да! Все так и было.

Кольца на горле сжимались; еще несколько секунд, и они уволокут ее, отчаявшуюся, прочь; и тогда Кирсти пошла навстречу к чудовищу, нацепившему на себя лицо Рори.

– Это ты… – сказала она.

Лицо, ничуть не удивленное, улыбнулось ей.

И тогда она кинулась на него. Потрясенный, он шагнул назад, пытаясь уйти от прикосновения, двигаясь с изящной праздностью, но все равно сумев увернуться. Колокола уже были невыносимы; они превращали в кашу мысли Кирсти, в пыль стирали мозговую ткань. Почти утеряв рассудок, она снова потянулась к лицу Рори, и в этот раз чудовищу уйти не удалось. Ее ногти пропахали плоть на щеке, и кожа, привитая совсем недавно, отошла, подобно шелку. Под ней открылся ужасающий вид: масляное от крови мясо.

Сзади закричала Джулия.

И тут колокола исчезли из головы Кирсти. Они ворвались в дом, в мир вокруг.

Невыносимо ярко вспыхнули лампы в прихожей, а потом – когда перегорели нити накала – резко потухли. На мгновение наступила полная тьма, и в этот момент Кирсти услышала всхлипы, которые то ли срывались с ее губ, то ли нет. Следом в стенах и в полу как будто зажглись фейерверки. Вся прихожая затанцевала. В одну секунду она превратилась в бойню (стены покрылись алым); в следующую – в бордель (аквамариновым и канареечным); а еще через мгновение все вокруг стало напоминать туннель с призрачным поездом – одна скорость и всполохи огня.

В одной такой вспышке Кирсти увидела, что Фрэнк двинулся к ней, сползшее лицо Рори свисало с челюсти. Она увернулась от его руки и, пригнувшись, ринулась в гостиную. Хватка на ее горле ослабла, поняла Кирсти: сенобиты явно признали свою ошибку. Скоро они вмешаются, это точно, и положат конец этому фарсу с разными людьми. Ждать, пока Фрэнка заберут, она не станет, так думала Кирсти; ей уже и так хватило. Вместо этого она сбежит из дома через заднюю дверь.

Но оптимизм Кирсти прожил недолго. Фейерверки в прихожей отбросили свет на столовую, этого хватило, стало понятно, что и в той творится странное. Что-то двигалось над полом, как пепел на ветру, а в воздухе скручивались цепи. Пусть Кирсти и оказалась невинна, но силы, выпущенные ей на волю, были равнодушны; она чувствовала, что стоит сделать лишь шаг, и он приведет ее к новым зверствам.

Из-за сомнений Фрэнк нагнал ее, но как только схватил, фейерверки в прихожей стихли, и Кирсти выскользнула из его рук под покровом темноты. Передышка была краткой. Позади расцветали новые огни – и Фрэнк снова кинулся за ней, заблокировав путь к парадной двери.

Да почему они его не забирают, боже? Разве она не привела их сюда, как обещала, разве не сорвала с него маску?

Фрэнк распахнул пиджак. На поясе у него висел окровавленный нож – явно для свежевания. Он вытащил его и направил в сторону Кирсти.

– С этого момента, – крикнул он, преследуя ее. – я для всех Рори. – Кирсти пришлось отступить, дверь (бегство, здравый смысл) исчезала вдалеке с каждой минутой. – Ты понимаешь меня? Теперь я – Рори. И никто ничего не узнает.

Кирсти уперлась пятками в лестницу, и тут неожиданно сверху, сквозь перила, чьи-то руки схватили ее за волосы. Кирсти оглянулась. Разумеется, это была Джулия – вытянувшееся лицо поглощено страстью. Она задрала голову Кирсти, открыв шею, пока нож Фрэнка мерцал во мраке.

В последний момент Кирсти ухватила Джулию за руку, дернув с третьей или четвертой ступеньки, на которой та расположилась. Потеряв равновесие и отпустив свою жертву, Джулия вскрикнула и упала, ее тело попало между Кирсти и ударом Фрэнка. Лезвие оказалось слишком близко; оно вошло в бок Джулии по самую рукоятку. Женщина застонала и, шатаясь, сделала несколько шагов по прихожей.

Фрэнк, казалось, едва обратил на нее внимание. Он не сводил глаз с Кирсти, и они сверкали от ужасающего возбуждения. Ей не осталось иного пути, кроме как бежать вверх. Все еще взрывались фейерверки, звенели колокола, но она начала подниматься по лестнице.

Мучитель бросился за ней не сразу. Его отвлекли крики Джулии, звавшей на помощь, та лежала на полпути между лестницей и входной дверью. Он вытащил нож из ее тела. Она закричала от боли, а он, словно желая помочь, присел на колени рядом с ней. Джулия потянулась к нему, ища нежности. Фрэнк же, подложив ей руку под затылок, приподнял ее голову к себе. Когда их лица разделяли лишь несколько дюймов, Джулия поняла, что намерения Фрэнка далеки от достойных. Она раскрыла рот, но он оборвал ее крик поцелуем, впился в нее и начал кормиться. Она била ногами, размахивала руками со скрюченными пальцами. Все напрасно.

Оторвав взгляд от этой мерзости, Кирсти взобралась на второй этаж.

Там было негде прятаться, конечно, да и сбежать не получалось, если только не выпрыгнуть в окно. Но увидев тот холодный прием, который Фрэнк оказал собственной любовнице, выпрыгнуть явно было предпочтительнее. При падении Кирсти могла сломать себе все кости, но так она хоть лишит монстра пищи.

Фейерверки, кажется, угасали; площадка погрузилась в дымную тьму. Кирсти скорее спотыкалась, чем шла, кончиками пальцев ведя по стене.

Было слышно, как внизу снова задвигался Фрэнк. С Джулией он покончил.

Поднимаясь по лестнице, он снова затянул свое кровосмесительное предложение:

– Иди к папочке.

Кирсти вдруг подумала, что скорее всего сенобиты с радостью наблюдают за этой погоней и не станут ничего предпринимать, пока на сцене не останется лишь один игрок: Фрэнк. Кирсти была платой за их удовольствие.

– Ублюдки… – выдохнула она, надеясь, что они услышат.

Она уже добралась до конца коридора. Впереди была только мусорная комната. Есть ли там внутри достаточно большое окно, чтобы в него можно было вылезти? Если так, Кирсти решила прыгать – и будь они все прокляты! Бог, дьявол и все, что между ними, она их проклянет, когда будет падать, надеясь, что бетон разберется с ней быстро.

Фрэнк снова окликнул ее, уже добравшись до конца первой лестницы. Кирсти повернула ключ в замке, открыла дверь и проскользнула внутрь мусорной комнаты.

Да, там было окно. Без занавесок, внутрь падали лунные лучи непристойной красоты, освещая хаос из мебели и коробок. Она пробралась сквозь него к окну. То было приоткрыто на дюйм или два, впуская воздух внутрь. Кирсти просунула пальцы под раму, попыталась поднять ее, чтобы выбраться, но та прогнила, а руки у Кирсти были слабыми.

Она быстро принялась искать какой-нибудь рычаг, а часть ее разума холодно подсчитывала число ступенек, которое преследователю понадобиться, чтобы преодолеть лестничную клетку. Меньше двадцати, пришла она к выводу, и стянула простыню с сундука, только чтобы найти внутри мертвеца, уставившегося на нее широко открытыми глазами. Он был изломан в десятке мест, руки разбиты и загнуты назад, ноги подступали к подбородку. Кирсти чуть не вскрикнула, но тут услышала за дверью Фрэнка.

– Где ты? – спросил он.

Она зажала ладонью рот, чтобы наружу не вырвался вопль отвращения. Ручка двери начала поворачиваться. Кирсти спряталась за опрокинутым креслом и затихла.

Дверь распахнулась. Послышалось дыхание Фрэнка, слегка затрудненное, потом глухой стук шагов по половицам. Затем дверь закрылась. Щелкнул замок. Наступила тишина.

Кирсти досчитала до тринадцати, украдкой выглянула из укрытия, ожидая, что Фрэнк все еще стоит внутри, ждет, когда она себя выдаст. Но нет, он ушел.

Сглотнув рвущийся наружу крик, Кирсти получила неприятный побочный эффект: икоту. В первый раз Кирсти икнула настолько неожиданно, что даже не успела ничего с этим сделать, и звук показался ей подобным выстрелу из ружья. Но шагов на лестничной площадке не было. Фрэнк, казалось, ушел куда-то дальше. Вернувшись к окну, обогнув сундук, превратившийся в гроб, она икнула во второй раз. Тихо выбранила собственный желудок, но тщетно. Третий и четвертый пришли быстро, пока Кирсти открывала окно. Эта попытка также оказалась бесплодной: рама не поддавалась.

На секунду Кирсти подумала, не разбить ли ей стекло, позвать на помощь, но быстро отбросила эту идею. Фрэнк выест ей глаза еще до того, как соседи проснутся. Она вернулась к двери и чуть-чуть приоткрыла ее. Глаза привыкли к темноте, и насколько могла сказать Кирсти, Фрэнка нигде не было. Она осторожно открыла дверь чуть шире и снова вышла на площадку.

Мрак казался живым; душил ее своими темными поцелуями. Кирсти сделала три шага, ничего не произошло. Потом четвертый. И на пятом (ее счастливое число) тело решило покончить жизнь самоубийством. Кирсти икнула, рука слишком поздно метнулась ко рту, звук вырвался наружу.

И в этот раз его услышали.

– Вот ты где, – сказала тень, и Фрэнк выскользнул из спальни, загораживая Кирсти дорогу. Поев, он увеличился – казалось, заполнил собой всю площадку – от него несло мясом.

Терять было ничего, и когда он кинулся на нее, Кирсти закричала во все горло. Ей было не стыдно за свой ужас. Плоть и лезвие разделяли буквально дюймы, но она метнулась в сторону и увидела, что уже поравнялась с комнатой Фрэнка. Ввалилась в открытую дверь. Фрэнк ринулся за ней сразу, ликуя от радости.

В этой комнате точно было окно, об этом Кирсти прекрасно знала: она разбила его всего лишь несколько часов назад. Но внутри царила такая тьма, словно ей завязали глаза, даже отблеска луны не пробивалось сюда, зрению было не за что зацепиться. Казалось, Фрэнк тоже растерялся. Его выдал голос: оклик сопровождался свистом ножа, рассекающего воздух. Вверх-вниз, вверх-вниз. Отступая прочь от звука, Кирсти споткнулась о путаницу бинтов на полу и повалилась на пол. Но она тяжело упала не на голые доски, а на скользкий труп Рори. Из-за него не смогла сдержать крик ужаса.

– Вот ты где, – сказал Фрэнк. Звук от рассекаемого воздуха приблизился, нож, судя по всему, находился буквально в дюймах от головы Кирсти. Но она не слышала его. Обняла тело под собой, и подступающая смерть казалось ничем по сравнению с той болью, которую Кирсти испытывала, ощупывая его.

– Рори, – простонала она, радуясь, что умрет с этим именем на губах.

– Все так, – сказал Фрэнк. – Рори.

И почему-то кража имени показалось Кирсти такой же непростительной, как похищение кожи; или так ей говорила скорбь. Кожа – это ничто. У свиней есть кожа; и у змей. Она сплетена из мертвых клеток: их отбрасывали, растили, снова отбрасывали. Но имя? Оно было заклинанием, призывающим воспоминания. И Кирсти не позволит Фрэнку присвоить его.

– Рори умер, – сказала она. Слова обожгли ее, и с ними в голову закралась призрачная мысль…

– Тише, детка…

…о том, что сенобиты ждут, пока Фрэнк не назовет себя. Разве гость в госпитале не говорил что-то о признании?

– Ты не Рори…

– Мы об этом знаем, – последовал ответ, – но больше никто…

– Тогда кто ты?

– Бедняжка. Уже совсем обезумела, да? Это даже хорошо…

– Кто ты?

– …так безопаснее.

– Кто?

– Тише, детка, – сказал он, склонившись к ней во тьме. Его лицо было совсем рядом. – Все пройдет как по маслу.

– Да?

– Да. Фрэнк с тобой, крошка.

– Фрэнк?

– Именно. Я – Фрэнк.

И с этими словами он нанес смертельный удар, но она услышала звук от движения, и увернулась от его благословения. Секунду спустя вновь забил колокол, а голая лампочка посередине комнаты замерцала, оживая. Кирсти увидела Фрэнка рядом со своим братом, нож погрузился в ягодицу мертвеца. Убийца вытаскивал лезвие из раны, но уже смотрел на жертву.

Еще мгновение, Фрэнк вскочил на ноги и уже хотел броситься на Кирсти… если бы не голос.

Тот произнес его имя, спокойно, словно звал ребенка поиграть.

– Фрэнк.

Его лицо «опало», второй раз за ночь. По нему сначала скользнуло удивление, а сразу за ним – ужас.

Он медленно повернул голову, чтобы посмотреть на говорящего. Это был сенобит, его крючки искрились. Позади него появилось еще три фигуры, чья анатомия походила на каталог увечий.

Фрэнк взглянул на Кирсти:

– Это ты сделала.

Та кивнула.

– Уходите отсюда, – сказал один из прибывших. – Теперь это не ваше дело.

– Шлюха! – завизжал Фрэнк. – Сука! Хитрая ебаная сука!

Буря ярости докатилась до нее, когда Кирсти уже была у двери. Схватив дверную ручку, она услышала, как Фрэнк бросился к ней, и повернулась: монстр находился буквально в футе от нее, нож замер в волоске от тела Кирсти. Фрэнк застыл, не мог сдвинуться даже на миллиметр.

В него впились крючки, в плоть рук и ног, вонзились, свернувшись, в лицо. К крючкам были прикреплены натянутые цепи, которые крепко держали сенобиты. Слышался тихий звук: Фрэнк сопротивлялся, и зазубрины рассекали мускулы. Его рот широко растащило, кожа на шее и груди уже вскрылась.

Нож выпал из пальцев. Фрэнк в последний раз неразборчиво выругатался, тело вздрогнуло, когда Фрэнк проиграл битву с теми, кто пришел забрать его. Дюйм за дюймом его подтаскивали на середину комнаты.

– Идите, – раздался голос одного из сенобитов. Кирсти уже не видела их из-за воздуха, красного от крови. Приняв приглашение, она открыла дверь, а Фрэнк за ее спиной начал кричать.

Когда Кирсти вышла на площадку, с потолка посыпалась пыль от штукатурки; дом роптал от подвала до стропил. Надо было уходить быстро, прежде чем вырвавшиеся на свободу демоны, кем бы они ни были, не растащили это место на части.

Но, хотя время было на исходе, Кирсти не смогла не бросить последний взгляд на Фрэнка, убедиться, что больше тот не станет ее преследовать.

Он бился в агонии, крюки пронзили его в десятке мест или даже больше, свежие раны появлялись до сих пор. Распростертое в воздухе под единственной лампочкой, его тело растянуло за пределы выносливости плоти, и Фрэнк кричал, и в другой ситуации Кирсти бы почувствовала жалость, но сейчас все понимала лучше.

Неожиданно его крики прекратились. Последовала пауза. В последнем демонстративном вызове сенобитам Фрэнк с трудом поднял свою тяжелую голову и уставился на Кирсти, вся растерянность, вся злость исчезли из его взгляда. Глаза мерцали, изучая ее, подобно жемчужинам в падали.

В ответ цепи натянулись еще сильнее, но сенобитам не удалось вытянуть из него больше криков. Вместо этого Фрэнк показал Кирсти язык, быстро провел им туда-сюда по зубам: жест похотливого распутства, далекого от раскаяния.

А потом Фрэнк разошелся по швам.

Конечности отделились от торса, голова – от плеч в мешанине из обломков костей и мяса. Кирсти резко захлопнула дверь за секунду до того, как в нее с глухим стуком что-то врезалось. Наверное, его голова.

Спотыкаясь, Кирсти отправилась вниз, а в стенах выли волки, грохотали колокола и повсюду – воздух от этого сгустился, как дым, – парили призраки раненых птиц, не способных летать, со сшитыми воедино кончиками крыльев.

Кирсти добралась до первого этажа, пошла к выходу, но когда до свободы было уже рукой подать, услышала, как кто-то зовет ее по имени.

Это была Джулия. На полу в прихожей виднелся кровавый след, идущий от места, где Фрэнк оставил ее, в столовую.

– Кирсти… – снова позвала она. Звук был жалкий, и пусть воздух уже задыхался от крыльев, Кирсти не могла не пойти на этот зов, войдя в столовую.

Вся мебель превратилась в тлеющие угли; пепел сразу бросился в глаза, покрывая все вокруг дурно пахнущим ковром. И там, посредине этой домашней пустоши, сидела невеста.

Путем какого-то невероятного усилия воли Джулия умудрилась надеть свадебное платье с фатой. Теперь она сидела в грязи, вся одежда была испачкана. Но все равно она как будто сияла, казалась еще прекраснее на фоне разрухи вокруг.

– Помоги мне, – сказала Джулия, и только сейчас Кирсти поняла, что голос идет не из-под вуали, а откуда-то с коленей невесты.

Многочисленные складки платья разошлись, там лежала голова Джулии – на подушке из алого шелка, окаймленная водопадом собственных золотисто-каштановых волос. Как она могла говорить без легких? И все же говорила…

– Кирсти… – взмолилась голова… и вздохнула, катаясь из стороны в сторону на коленях, словно надеясь все объяснить.

Кирсти помогла бы Джулии, схватила бы и раскроила ей череп, если бы фата невесты не стала дергаться и приподниматься, словно по воле чьих-то невидимых пальцев. Под ней задрожал, все ярче разгораясь, свет, он становился сильнее, а со светом пришел голос.

– Я – Инженер, – вздохнул он. И больше не произнес ни звука.

А потом рубчатые складки поднялись еще выше, и голова под ними засияла, как небольшое солнце.

Кирсти не стала ждать, пока этот огонь ослепит ее. Вместо этого она отступила в прихожую – птицы уже стали почти материальны, волки безумствовали – и бросилась к входной двери в обычный мир, когда над ней стал обваливаться потолок.

Ночь встретила ее тьмой и чистотой. Кирсти жадно вдыхала воздух, убегая прочь от дома. Уже во второй раз. Боже, помоги ей, помоги ее разуму, чтобы третьего не случилось никогда.

На углу Лодовико-стрит Кирсти оглянулась. Дом не сдался силам, бушующим внутри. Он по-прежнему стоял, безмолвный, как могила. Нет, еще тише.

Когда Кирсти повернулась, в нее кто-то врезался. Она вскрикнула от удивления, но прохожий, одетый в какие-то лохмотья, уже удалялся прочь, скрываясь в тревожных сумерках, предшествующих наступлению дня. Когда фигура почти растворилась во мраке, она оглянулась, и ее голова вспыхнула конусом белого пламени. Это был Инженер. Кирсти даже не успела отвернуться, он исчез за секунду, оставив лишь ореол у нее в глазах.

Только тогда она поняла цель столкновения. Ей передали конструкцию Лемаршана, та удобно устроилась в руке Кирсти.

Все сегменты были безукоризненно сложены в изначальное положение, отполированы до блеска. Кирсти не осмотрела шкатулку, но была уверена, что все подсказки для решения головоломки исчезли. Следующий открыватель пустится в путешествие по этим граням без карты. Но до тех пор неужели именно Кирсти выбрали хранительницей Конфигурации? По-видимому, да.

Кирсти повертела шкатулку в руках. На долю мгновения ей показалось, что в лакированной поверхности виднеются призраки. Лицо Джулии, а потом и Фрэнка. Кирсти еще раз осмотрела головоломку, гадая, нет ли там Рори: но нет. Где бы он сейчас ни находился, здесь его точно не было. Возможно, существовали и другие ребусы, открывавшие вход в пространство, где он теперь обитал. Например, кроссворд, решение которого снимало засов с врат, ведущих в райский сад, или мозаика, сложив которую можно было попасть в Страну Чудес.

Кирсти будет ждать и наблюдать, как она всегда делала, надеясь, что однажды такая головоломка окажется у нее в руках. Но если ничего подобного не случится, она не станет слишком сильно горевать, боясь лишь того, что воскрешение разбитого сердца – это тайна, неподвластная ни времени, ни умению.

Ночной народ

Посвящается Энни

Мы все – воображаемые звери…

Доминго Д’Ибаррондо.

Бестиарий души

Часть первая

Loco

Я родилась живой. Разве это уже не наказание?

Мэри Хендриксон,

на суде по обвинению в отцеубийстве

I

Истина

Теперь Бун знал, что из всех скоропалительных полуночных обещаний во имя любви нет более зыбкого, чем «я никогда тебя не оставлю».

Что не украло у тебя из-под носа время, украдут обстоятельства. Бесполезно надеяться; бесполезно мечтать, что мир отчего-то желает тебе добра. Все ценное, все то, за что ты цепляешься, лишь бы сохранить рассудок, в конце концов сгниет или пропадет, и бездна разверзнется под тобою, как теперь разверзлась под Буном, и внезапно – без единого слова объяснений – ты сгинешь. Сгинешь в ад или куда похуже, со всеми заверениями в любви.

Мировоззрение Буна не всегда отличалось таким пессимизмом. Было время – не так уж давно, – когда он чувствовал, как бремя душевных волнений спадает с плеч. Все меньше психических припадков, меньше дней, когда он готов был перерезать запястья, лишь бы не терпеть часы до следующей дозы лекарств. Казалось, шанс на счастье есть.

Эта перспектива и вырвала из него признание в любви. «Я никогда тебя не оставлю» – вот что он прошептал на ухо Лори в узкой кровати, от какой не смел даже ждать, что та вместит двоих. И сказал не в припадке страсти. Их любовную жизнь, как и все прочее между ними, пронизывали невзгоды. Но тогда как остальные женщины махнули на него рукой, не в силах простить неудачи, Лори упорствовала – обещала, что у них еще много времени, чтобы добиться желаемого, – все время в мире.

Я с тобой столько, сколько ты пожелаешь, как будто говорило ее терпение.

Еще никто не выказывал ему подобной преданности, и Буну хотелось ответить взаимностью. Эти слова: «Я никогда тебя не оставлю». Вот чем они были.

Память о них и о ее коже, почти светящейся во мраке комнаты, о дыхании Лори, когда она наконец засыпала рядом, – все это до сих пор цепляло за сердце и сжимало до боли.

Он мечтал освободиться и от воспоминаний, и от слов – теперь, когда обстоятельства отняли всякую надежду на их исполнение. Но они не будут забыты. Они по-прежнему терзали из-за его немощи. Жалким утешением служило одно: теперь узнав о Буне все, она сама постарается стереть воспоминания о нем; и со временем преуспеет. Оставалось лишь надеяться, что она поймет его невежество в тот момент, когда он произнес свое обещание. Бун бы никогда не рискнул такой болью, если бы сомневался в том, что сможет, наконец, излечиться.

Мечтай!

Деккер быстро положил конец этим иллюзиям – когда запер дверь кабинета, закрыл жалюзи от весеннего солнца Альберты и сказал почти шепотом:

– Бун. Кажется, мы с тобой в страшной беде.

Он дрожал, Бун это видел: такой махине это не скрыть. У Деккера было сложение человека, который выпускал дневное беспокойство в тренажерном зале. Даже заказные костюмы – всегда черные – не могли скрыть его мощи. От этого в начале их сеансов Бун нервничал: его пугало, что доктор столь внушителен физически и психически. Теперь же он боялся уязвимости этой силы. Деккер – это Скала; это Голос Разума; это Спокойствие. Тревога шла вразрез со всем, что Бун о нем знал.

– Что случилось? – спросил он.

– Можешь присесть? Присядь – и я скажу.

Бун подчинился. В этом кабинете повелителем был Деккер. Доктор откинулся в кожаном кресле и вдохнул через нос, пока уголки рта посуровели, опустившись вниз.

– Ответь… – попросил Бун.

– С чего же начать?

– С чего угодно.

– Я думал, тебе становится лучше, – сказал Деккер. – Правда. Мы оба так думали.

– Я так думаю до сих пор, – сказал Бун.

Деккер чуть качнул головой. Хоть он был человек могучего интеллекта, это не отражалось на его плотно сбитых чертах лица – разве что в глазах, вперившихся сейчас не в пациента, а в стол между ними.

– Ты начал говорить во время сеансов, – сказал Деккер, – о преступлениях, которые, по-твоему, совершил. Помнишь что-нибудь?

– Ты же знаешь, что нет, – трансы были слишком глубокими. – Я вспоминаю, только когда ты ставишь пленку.

– Больше ставить не буду, – сказал Деккер. – Я все стер.

– Почему?

– Потому что… я боюсь, Бун. За тебя. – Он помолчал. – Возможно, за нас обоих.

По Скале пробежала трещина, и Деккеру никак ее было не скрыть.

– Что за преступления? – спросил Бун нерешительно.

– Убийства. Ты навязчиво твердишь только о них. Сперва я думал, это фантазии. В тебе всегда жила склонность к насилию.

– А теперь?

– А теперь я боюсь, что ты их совершил.

Настало долгое молчание, пока Бун присматривался к Деккеру – больше с озадаченностью, чем с гневом. Жалюзи были опущены не до конца. На него и на стол между ними падала полоска солнца. На стеклянной поверхности стояли бутылка воды, два стакана и лежал большой конверт. Деккер наклонился за ним.

– Сейчас я, наверное, в каком-то смысле тоже совершаю преступление, – сказал он Буну. – Конфиденциальность пациента – это одно; покрывать убийцу – другое. Но отчасти я до сих пор надеюсь, что это неправда. Хочу верить, что у меня получилось. Что у нас получилось. Вместе. Я хочу верить, что ты здоров.

– Но я здоров.

Вместо ответа Деккер разорвал конверт.

– Мне бы хотелось, чтобы ты взглянул на это, – сказал он, доставая на свет стопку фотографий. – Предупреждаю: зрелище не для слабонервных.

Он положил стопку на свое отражение, повернул для изучения Буна. Его предупреждение оказалось своевременным. Фотография сверху подействовала как физическое нападение. В Буне проснулся страх, какого он не знал на протяжении всего своего общения с Деккером: что изображение завладеет его воображением. Против этого суеверия он строил стены, кирпич за кирпичом, но теперь они сотряслись и грозили рухнуть.

– Это просто фотография.

– Точно, – ответил Деккер. – Просто фотография. Что ты видишь?

– Мертвого человека.

– Убитого.

– Да. Убитого.

Не просто убитого; распотрошенного. Жизнь вырезали в яростном натиске ударов и кромсания, клинок зачерпывал кровь из шеи и лица и метал на стену позади. На жертве были только шорты, так что раны на теле легко было пересчитать, несмотря на кровотечение. Так Бун и сделал, чтобы им не овладел ужас. Даже здесь, в этой комнате, где доктор изваял другое «я» из заболевания своего пациента, Бун никогда не задыхался от ужаса так, как сейчас. Он почувствовал в горле завтрак – или вчерашний ужин, – противоестественно приливший из кишечника. Дерьмо во рту – как грязь этого преступления.

«Считай раны», – говорил он себе; притворись, что это костяшки на счетах. Три, четыре, пять на животе и груди – одна особенно разодранная, где уже не рана, а рвано зияющая дыра, откуда торчали внутренности. Еще две – на плече. И лицо, разобранное порезами. Столькими, что не сосчитать даже самому отстраненному наблюдателю. Жертву обезобразили до неузнаваемости; глаза вынули, губы срезали, от носа оставили лохмотья.

– Достаточно? – спросил Деккер, словно еще нужно было спрашивать.

– Да.

– Это только начало.

Он открыл вторую фотографию, положив первую подле стопки. Здесь на софе раскинулась женщина, ее тело было выкручено противно жизни. Хотя, скорее всего, она не приходилась родственницей первой жертве, мясник придал жуткое сходство. Та же безгубость, та же безглазость. Рожденные от разных родителей, они стали братом и сестрой в смерти, загубленные одной рукой.

«Не я ли их отец?» – поймал себя на мысли Бун.

«Нет, – говорило его нутро. – Это сделал не я».

Но возражение упиралось в два момента. Во-первых, он знал, что Деккер не рискнет уравновешенностью пациента, не имея на то уважительной причины. Во-вторых – немногого стоит то возражение, когда оба знали, как легко обманывал себя разум Буна в прошлом. Если он несет ответственность за этот ужас, нельзя быть уверенным, что он бы это знал.

И он хранил молчание, не смея взглянуть на Деккера из страха, что увидит рухнувшую Скалу.

– Еще? – спросил Деккер.

– Если нужно.

– Нужно.

Он открыл третью фотографию, и четвертую, выкладывая их на столе, как карты таро – вот только каждая была Смертью. На кухне, у открытой дверцы холодильника. В спальне, рядом с лампой и будильником. На лестнице; у окна. Жертвы всех цветов и возрастов; мужчины, женщины и дети. Кто бы ни был виновным, он не делал различий. Он просто стирал жизнь, где ее видел. Не быстро; не эффективно. Комнаты, где умерли те люди, служили очевидным свидетельством тому, как убийца забавлялся с ними на свой лад. Падала мебель, пока они отшатывались от смертоносного удара, стены и краска оставались захватанными кровавыми отпечатками. Один лишился из-за лезвия пальцев – возможно, хватаясь за него; большинство лишилось глаз. Но никто не сбежал, как бы отважно ни сопротивлялся. В конце концов пали все – путаясь в нижнем белье или в поисках укрытия за шторой. Павший всхлип; павший хрип.

Всего фотографий было одиннадцать. Все отличались – большие и маленькие комнаты, одетые и голые жертвы. Но в то же время все были одинаковы: на них изображалось разыгравшееся безумие, и актер уже удалился со сцены.

Господь всемогущий, неужели это он?

Не зная ответа, он задал вопрос Скале, не отрывая глаз от блестящих карточек.

– Это сделал я? – спросил он.

Бун услышал вздох Деккера, но ответа не последовало, и тогда он рискнул бросить взгляд на обвинителя. Пока выкладывались фотографии, Бун чувствовал на темечке пытливый взгляд, словно саднящие мурашки. Но теперь вновь обнаружил лишь понурившийся взгляд.

– Пожалуйста, ответь, – сказал он. – Это сделал я?

Деккер потер влажные мешки под серыми глазами. Он уже не дрожал.

– Надеюсь, нет, – сказал он.

Ответ был до нелепого беспомощным. Они обсуждали не мелкий проступок. Это одиннадцатикратная смерть; а сколько еще убитых скрыто от глаз?

– Скажи, о чем я говорил, – попросил Бун. – Скажи в точности…

– В основном бред.

– Тогда с чего ты взял, что я виновен? Должны же быть причины.

– Картина не сразу сложилась целиком, – ответил Деккер. Он взглянул на мертвецкую на своем столе, поправив слегка выбившуюся фотографию средним пальцем.

– Я должен делать ежеквартальный отчет о нашем прогрессе. Тебе это известно. И я слушал записи прошлых сеансов, по порядку, чтобы оценить наши успехи… – он говорил медленно, устало. – И я заметил, что в твоих ответах всплывают одни и те же фразы. В большинстве случаев погребенные среди прочих слов – но они были. Ты словно в чем-то сознавался; но в чем-то столь ужасающем, что не мог этого выдать даже в состоянии транса. Взамен перекладывал в какой-то… шифр.

О шифрах Бун знал не понаслышке. В черные времена он слышал их всюду. Послания от воображаемого врага в шуме между радиостанциями; в шепоте машин перед рассветом. Неудивительно, что он сам освоил это искусство.

– Я поспрашивал мимоходом, – продолжил Деккер, – среди полицейских у меня на лечении. Ничего конкретного. И тогда они рассказали мне об убийствах. Конечно, из прессы я знал некоторые подробности. Похоже, убийства длятся два с половиной года. Несколько здесь, в Калгари; остальные – в часе езды. Дело рук одного человека.

– Меня.

– Не знаю, – сказал Деккер, наконец посмотрев на Буна. – Будь я уверен, я бы уже обо всем сообщил…

– Но ты не сообщаешь.

– Я хочу в это верить не больше тебя. Если все правда, то меня это нисколько не красит, – в Деккере чувствовался гнев, причем плохо завуалированный. – Вот почему я выжидал. Надеялся, ты будешь со мной, когда это случится вновь.

– Хочешь сказать, кто-то умер уже тогда, когда ты знал?

– Да, – ровно ответил Деккер.

– Господи!

От этой мысли Бун вскочил, задев ногой стол. Места преступлений разлетелись.

– Говори тише, – потребовал Деккер.

– Умирали люди – и ты ждал?

– Я пошел на этот риск ради тебя, Бун. Ты этого не ценишь?

Бун отвернулся. Его спина похолодела от пота.

– Сядь, – сказал Деккер. – Пожалуйста, сядь и скажи, что для тебя значат эти фотографии.

Бун невольно закрыл рот рукой. Из объяснений Деккера он знал, что говорит этот язык тела. Разум посредством тела хочет заглушить какое-то признание – или замять вовсе.

– Бун. Мне нужны ответы.

– Ничего не значат, – сказал Бун, не поворачиваясь.

– Совсем?

– Совсем.

– Взгляни еще.

– Нет, – твердо ответил Бун. – Не могу.

Он услышал вдох доктора и почти ожидал требования столкнуться лицом к лицу с ужасами снова. Но тон Деккера был умиротворяющим.

– Все хорошо, Аарон, – сказал он. – Все хорошо. Я их уберу.

Бун прижал ладони к закрытым глазам. Глазницы были горячими и мокрыми.

– Их нет, Аарон, – сказал Деккер.

– Нет, есть.

Они все еще были с ним, отпечатанные в памяти. Одиннадцать комнат и одиннадцать тел, застывшие перед мысленным взором и не поддающиеся экзорцизму. Стена, которую Деккер возводил пять лет, рухнула в столько же минут – от руки собственного архитектора. Бун снова сдался на милость безумия. Он слышал, как оно скулит в голове, раздаваясь из одиннадцати перерезанных трахей, одиннадцати вскрытых животов. Дыхание и кишечные газы пели старые безумные песни.

Почему же после всех трудов его оборону прорвали с такой легкостью? Глаза знали ответ, изливая слезы и признаваясь в том, чего не мог признать язык. Он виновен. Почему же еще? Руки, что он прямо сейчас вытирал о штаны, пытали и губили. Притворяться перед собой – лишь толкать их на новые преступления. Вместо того чтобы предлагать им очередной момент самодурства, лучше сознаться – хоть он не помнил ничего.

Бун обернулся к Деккеру. Фотографии лежали в стопке, лицом вниз.

– Ты что-то вспомнил? – спросил доктор, читая перемену на лице Буна.

– Да, – ответил он.

– Что?

– Это я, – просто сказал Бун. – Это все я.

II

Академия

1

Деккер был самым доброжелательным следователем, которого мог желать любой обвиняемый. Часы, проведенные с Буном после того первого дня, заполняли аккуратно сформулированные вопросы, пока вместе – убийство за убийством – они изучали свидетельства тайной жизни Буна. Вопреки настояниям пациента, Деккер рекомендовал осторожный подход. Слова о виновности – не веские улики. Нужно быть уверенными, что признание – не просто следствие стремления Буна к саморазрушению, к самооговору из-за желания быть наказанным.

Бун был не в том положении, чтобы спорить. Деккер знал его лучше, чем он сам. Не забыл он и замечание доктора, что если подтвердится худшее, то репутация доктора пойдет коту под хвост: они оба не имели права на ошибку. Единственным способом убедиться было пройти по подробностям убийств – датам, именам и местам – в надежде, что Бун вспомнит. Или что они обнаружат убийство, произошедшее, когда он неоспоримо находился в обществе людей.

Но был один аспект процесса, которого страшился Бун, – возвращение к фотографиям. Двое суток он сопротивлялся мягкому давлению, уступив лишь тогда, когда учтивость Деккера дала слабину и он накинулся на пациента с обвинениями в трусости и обмане. «Это что, всего лишь игра?» – говорил Деккер; упражнение в самобичевании, которое так ни к чему и не приведет? Коли так, Бун прямо сейчас может убираться из кабинета и плакаться в жилетку кому-нибудь другому.

Бун согласился изучить фотографии.

Ничего в них не подстегнуло память. Большинство подробностей смыла вспышка камеры; осталось только самое обыденное. Единственное, что могло бы вызвать реакцию – лица жертв, – стерто убийцей, изрублено до неузнаваемости; и самому профессиональному из патологоанатомов уже не собрать эти разбитые фасады. Так все свелось к мелким деталям: где Бун был в ту или иную ночь; с кем; что делал. Он никогда не вел дневник, так что сверить факты оказалось сложно, но большую часть времени – за исключением часов с Лори или Деккером, как будто ни разу не совпадавших с ночами убийств, – он был один и без алиби. К концу четвертого дня дело против него стало выглядеть очень убедительным.

– Хватит, – сказал он Деккеру. – С меня хватит.

– Я бы хотел пройтись еще разок.

– Какой толк? – спросил Бун. – Я хочу с этим покончить.

За прошедшие дни – и ночи – вернулись многие старые симптомы: признаки болезни, к избавлению от которой он, казалось, был так близок. Бун не мог проспать и нескольких минут, как устрашающие видения вырывали его в туманную бессонницу; он толком не ел; каждую минуту дня дрожал весь до мозга костей. Хотелось положить этому конец; хотелось признаться и дождаться наказания.

– Дай мне больше времени, – сказал Деккер. – Если обратимся в полицию сейчас, тебя заберут из моих рук. Возможно, даже запретят посещения. Ты останешься один.

– Я уже один, – ответил Бун. С тех пор как он впервые увидел фотографии, он оборвал все связи, даже с Лори, из страха перед своей склонностью к насилию.

– Я чудовище, – сказал он. – Мы оба это знаем. Все нужные доказательства у нас на руках.

– Вопрос не в одних доказательствах.

– А в чем тогда?

Деккер прислонился к окну – в последнее время его стало обременять его же грузное тело.

– Я не понимаю тебя, Бун, – сказал он.

Бун перевел взгляд от человека к небу. Сегодня дул ветер с юго-востока, торопил перед собой обрывки облаков. Хорошо бы оказаться там, думал Бун, быть легче воздуха. Здесь все такое тяжелое; хребет трещал под тяжестью плоти и вины.

– Я четыре года пытался понять твою болезнь, надеясь ее исцелить. И думал, что добился успеха. Думал, есть шанс, что все прояснится…

Он замолк перед лицом своей неудачи. Бун не настолько ушел в собственные мучения, чтобы не замечать, как сильны страдания этого человека. Но ничем не мог сгладить его боль. Просто смотрел, как проходят облака, высоко на свету, и знал, что впереди ждут лишь темные времена.

– Когда тебя заберет полиция… – пробормотал Деккер. – Не только ты останешься один, Бун. Я тоже. Ты станешь чужим пациентом – какого-нибудь психолога-криминалиста. Я не смогу тебя посещать. Вот почему я прошу… Дай мне больше времени. Позволь понять как можно больше перед тем, как между нами все будет кончено.

Он говорит, как возлюбленный, рассеянно подумал Бун; как будто то, что между нами, – это вся его жизнь.

– Я знаю, тебе больно, – продолжал Деккер. – И у меня есть лекарства. Таблетки, чтобы унять самое худшее. Пока мы не закончим…

– Я себе не доверяю, – прервал его Бун. – Я могу причинить кому-нибудь вред.

– Не причинишь, – уверенно и спокойно ответил Деккер. – Ночью об этом позаботятся лекарства. Все остальное время ты будешь со мной. Со мной ты в безопасности.

– Сколько еще ты хочешь?

– Самое большее – несколько дней. Я же немногого прошу? Я должен знать, почему у нас ничего не получилось.

Мысль о том, чтобы вновь пройти по этой окровавленной земле, устрашала, но за Буном оставался долг. Благодаря Деккеру он хотя бы одним глазком увидел новые возможности; теперь он обязан доктору и должен вынести хоть что-то из руин этого будущего.

– Только быстро, – сказал он.

– Спасибо, – сказал Деккер. – Это много для меня значит.

– И мне нужны таблетки.

2

Итаблетки он получил сполна. Деккер за этим проследил. Таблетки настолько мощные, что после приема он сомневался, сможет ли в будущем вспомнить свое имя. Таблетки, с которыми сон давался проще, а пробуждение становилось визитом в полужизнь, откуда он был рад сбежать снова. Таблетки, от которых он стал зависим спустя сутки.

Слово Деккера было твердым. Когда Бун просил еще, то получал еще, и под снотворным действием таблеток они вдвоем вернулись к уликам, пока доктор снова и снова перебирал подробности преступлений Буна в надежде их постичь. Но ничего не прояснялось. Из этих сеансов все более пассивный разум Буна мог восстановить лишь смазанные образы дверей, в которые он проскальзывал, и лестниц, по которым поднимался для совершения убийства. Он меньше и меньше замечал Деккера, делающего все, чтобы извлечь хоть что-либо ценное из замкнувшегося разума пациента. Теперь остались лишь сон и чувство вины, и Бун все больше надеялся на то, что однажды настанет конец и первому, и второму.

Только Лори – точнее, воспоминания о ней, – нарушала лекарственный режим. Иной раз он слышал в среднем ухе, как ее голос отчетливо повторял слова, произнесенные в каком-нибудь обыденном разговоре, всплывшем из взбаламученного прошлого. В этих фразах не было ничего важного; разве что они ассоциировались с образом, который он лелеял, с прикосновением. Теперь он не помнил ни образов, ни прикосновений – лекарства лишили его даже способности воображать. Остались лишь эти потерявшиеся реплики, беспокоившие не тем, что их как будто произносил кто-то над плечом, а тем, что Бун не мог вспомнить какого-либо контекста. Но хуже всего – звучание напоминало о той, кого он любил и кого больше никогда не увидит, разве что в другом конце зала суда. О той, кому он дал обещание, нарушенное всего через несколько недель. В муках, в нечленораздельных мыслях то нарушенное слово казалось не менее чудовищным, чем преступления на фотографиях. Оно обрекало на ад.

Или смерть. Лучше – смерть. Бун уже не знал, сколько времени прошло после заключения сделки с Деккером, когда он выменял этот ступор на еще несколько дней расследования, но не сомневался, что выполнил свои обязательства. Он весь выговорился. Больше нечего ни сказать, ни услышать. Оставалось только сдаться в руки закона и сознаться в преступлениях – или сделать то, на что государство уже не имело власти, и убить чудовище.

Он не осмелился известить об этом плане Деккера; знал, что доктор сделает все возможное, чтобы предотвратить самоубийство пациента. И еще один день разыгрывал покладистого подопытного. Затем, пообещав Деккеру, что вернется в кабинет на следующее утро, отправился домой и приготовился покончить с собой.

Дома Буна ждало еще одно письмо Лори – четвертое после его исчезновения, с требованиями объяснить, что случилось. Он прочел как мог – насколько позволяла затуманенная голова – и попытался написать ответ, не будучи уверенным в том, что хочет сказать. В итоге, сунув ее письмо в карман, он вышел в сумерки на поиски смерти.

3

Грузовик, под который он бросился, не смилостивился. Вышиб дух, но не жизнь. Помятого, истекающего кровью из-за многочисленных ссадин и царапин, его забрали в больницу. Позже он поймет, как это укладывается в общий порядок вещей и что в смерти под колесами ему отказано неспроста. Но в больнице, ожидая в белой палате, пока помогали более несчастным, он мог только проклинать свою неудачу. Чужие жизни Бун забирал с ужасной легкостью; своя же собственная ему не давалась. Даже в этом он выступал против себя.

Но несмотря на свои неказистые стены, палата – хоть он того и не знал, когда его доставили, – таила обещание. Там Бун услышал название, которое со временем сделает из него нового человека. По его зову он выйдет в ночь чудовищем и встретится с чудом.

Название то было Мидиан.

У них было много общего – не в последнюю очередь способность давать обещания. Но тогда как его заверения в вечной любви оказались пустыми всего через несколько недель, Мидиан давал обещания – полуночные, как его собственная глубочайшая полночь, – что не нарушила бы и сама смерть.

III

Рапсод

За годы болезни, посещений и выписок из сумасшедших домов и хосписов редкий собрат Буна по несчастью не был привязан к какому-нибудь талисману – знаку или сувениру, стерегущему врата его сердца и разума. Бун быстро научился не смотреть за эти мелочи свысока. «Что угодно, чтобы ночь протянуть», – эту аксиому он зазубрил на горьком опыте. Большинство подобных предохранителей хаоса были для обладателя чем-то личным. Безделушки, ключи, книги и фотографии – напоминания о хороших временах, лелеявшиеся, как защита против всего плохого. Но иные из них принадлежали коллективному сознанию. То были слова, что он слышал не раз: бессмысленные стишки, чей ритм унимал боль, имена богов.

Среди них – Мидиан.

Он слышал это название не меньше полудюжины раз от людей, встреченных им на жизненном пути – обычно выгоревших внутренне дотла. Когда они взывали к Мидиану, тот представлялся пристанищем, местом, куда хочется унестись. И более того: местом, где будут прощены любые совершенные грехи – реальные или воображаемые. Бун не знал происхождения этой мифологии и не так интересовался, чтобы расспрашивать. Он не нуждался в прощении или, по крайней мере, так думал. Теперь он узнал больше. Ему нужно было очиститься от многого; от мерзостей, которые укрывал разум, пока Деккер не пролил на них свет, и от которых не избавиться известными способами. Бун перешел в иной класс живых существ.

Мидиан призвал его.

Погруженный в страдания, Бун и не замечал, что белую палату с ним уже делит кто-то еще, пока не услышал хриплый голос.

– Мидиан…

Сперва он решил, что это очередной голос из прошлого, как голос Лори. Но когда тот раздался вновь, то прозвучал не над ухом, а из другого угла палаты. Бун открыл глаза, продрав левое веко, слипшееся от крови из пореза на виске, и взглянул на говорившего. Очередной раненый ночью бедолага, доставленный для лечения и предоставленный сам себе, пока не появится возможность его залатать. Он сидел в углу, самом дальнем от двери, к которой приковал свой бешеный взгляд, словно в любой миг мог войти его спаситель. Угадать его возраст или истинную внешность было практически невозможно: все скрыли грязь и запекшаяся кровь. «Должно быть, я выгляжу не лучше, а то и хуже», – подумал Бун. Он не возражал; люди и так на него таращились. И его, и этого человека в углу в нынешнем состоянии любой обходил бы за километр.

Но тогда как он – в джинсах, расцарапанных ботинках и черной футболке – был очередным пустым местом, второй определенно выделялся. Длиннополое пальто отличалось монашеской строгостью; седые волосы туго стянуты в плетеный хвост, как у лошади, и свисали до середины спины. На шее – украшения, почти невидимые за высоким воротником, а на больших пальцах рук кривились два искусственных ногтя в виде крюков, вроде бы сделанные из серебра.

Наконец снова то название, из уст второго человека.

– …Ты заберешь меня? – спросил он тихо. – Заберешь меня в Мидиан?

Его глаза ни на миг не отрывались от двери. Казалось, он никого не замечает – пока без предупреждения не повернул раненую голову и не сплюнул. На пол у ног Буна шлепнулась слюна в прожилках крови.

– Убирайся на хуй отсюда! – крикнул он. – Ты не подпускаешь их ко мне. Они не придут, пока ты здесь.

Бун слишком устал, чтобы спорить, и был слишком помятым, чтобы подняться. Он позволил человеку и дальше яриться.

– Убирайся! – повторил тот. – Они не покажутся таким, как ты. Ты что, не понимаешь?

Бун откинул голову и попытался не дать посторонней боли примешаться к его собственной.

– Блять! – воскликнул незнакомец. – Я их пропустил. Я их пропустил!

Встал и подошел к окну. Снаружи стояла непроницаемая тьма.

– Они прошли мимо, – пробормотал он внезапно хнычущим голосом. В следующий миг он уже стоял в метре от Буна, улыбаясь сквозь грязь на лице.

– Есть что-нибудь от боли? – поинтересовался он.

– Мне что-то дала медсестра, – ответил Бун. Человек снова сплюнул, но в этот раз не на Буна, а на пол.

– Бухло, черт возьми… – сказал он. – Есть выпить?

– Нет.

Ухмылка тут же улетучилась, лицо сморщилось от слез. Он отвернулся от Буна, всхлипывая и вновь затянув жалобу.

– Почему они меня не примут? Почему не приходят за мной?

– Может, придут попозже, – сказал Бун. – Когда меня не будет.

Человек повернулся обратно.

– Что ты знаешь? – спросил он.

Немногое – вот был ответ, но его Бун придержал при себе. В голове уже хватало фрагментов мифологии Мидиана, чтобы захотеть узнать больше. Разве это не место, где могли обрести дом те, у кого кончились все пристанища? И разве сам он теперь не из их числа? У него не осталось источника утешений. Ни Деккера, ни Лори, ни даже смерти. Пусть Мидиан лишь очередной талисман, ему бы хотелось услышать его историю.

– Расскажи, – попросил он.

– Я спросил, что ты знаешь, – ответил бродяга, цепляя крюком на левой руке кожу под небритым подбородком.

– Я знаю, что там забирают боль, – ответил Бун.

– И?

– Я знаю, что там никому не отказывают.

– Неправда, – последовал ответ.

– Нет?

– Если бы там никому не отказывали, думаешь, я бы прохлаждался здесь? Думаешь, он не стал бы тогда самым большим городом на земле? Конечно же там отказывают…

Блестящие от слез глаза вперились в Буна. «Понимает ли он, что я ничегошеньки не знаю?» – спросил себя Бун. Похоже, нет. Человек продолжал говорить, без страха выдать секрет. Или, если точнее, свой страх перед секретом.

– Я не иду туда, потому что могу оказаться недостойным, – сказал он. – А это так просто не прощают. Там вообще не прощают. Знаешь, что там делают с теми… кто недостоин?

Буна заинтересовали не столько обряды посвящения Мидиана, сколько уверенность человека, что это место существует. Он говорил о Мидиане не как о Шангри-Ла сумасшедших, но как о месте, которое можно найти, куда можно войти, с которым можно заключить мир.

– Ты знаешь, как туда попасть? – спросил он. Бродяга отвернулся. Буна захлестнула паника от прерванного зрительного контакта; он испугался, что мерзавец утаит полную историю.

– Мне нужно знать, – сказал Бун.

Тот снова взглянул на него.

– Я вижу, – произнес он, и в его голосе прозвучала издевка, незнакомца явно забавляло отчаяние Буна.

– К северо-западу от Атабаски, – ответил он наконец.

– Да?

– Так я слышал.

– Там пусто, – ответил Бун. – Можно скитаться вечно, если нет карты.

– Мидиан не отмечен на карте, – сказал бродяга. – Ищи к востоку от Пис-Ривера; близ Шир-Нека; к северу от Двайера.

В перечислении ориентиров не промелькнуло ни намека на сомнение. Он верил в существование Мидиана так же – а то и крепче, – как в четыре стены, которые его замкнули.

– Как тебя зовут? – спросил Бун.

Вопрос как будто поставил в тупик. Давно уже никто не заботился спрашивать его имя.

– Нарцисс, – сказал он после паузы. – А тебя?

– Аарон Бун. Никто не зовет меня Аароном. Просто Бун.

– Аарон, – сказал второй. – Откуда ты услышал о Мидиане?

– Оттуда же, откуда и ты, – сказал Бун. – Оттуда же, откуда и все. От других. От страдальцев.

– От чудовищ, – сказал Нарцисс.

Бун их таковыми не считал, но, возможно, бесстрастному оку такими они и кажутся; бредящие и рыдающие, неспособные удержать свои кошмары под замком.

– Только им и рады в Мидиане, – объяснил Нарцисс. – Если ты не зверь, то ты жертва. Верно же? Либо одно, либо другое. Вот почему я не смею идти без сопровождения. Я жду, когда за мной придут друзья.

– Те, кто уже туда попал?

– Именно, – сказал Нарцисс. – Кто-то жив. Кто-то попал туда после смерти.

Буну показалось, что он ослышался.

– После? – переспросил он.

– У тебя нет ничего от боли? – спросил Нарцисс, его голос снова сменился, в этот раз стал клянчащим.

– Есть таблетки, – сказал Бун, вспоминая об остатках запаса Деккера. – Хочешь?

– Что угодно.

Бун был только рад от них избавиться. Они держали разум в оковах, довели до того, что ему стало едино, выживет он или умрет. Теперь все иначе. Есть куда податься, есть место, где наконец можно встретить тех, кто поймет ужасы, что он переживает. Чтобы добраться до Мидиана, не нужны таблетки. Нужна сила – и желание быть прощенным. Второе было. Первое же его израненному телу придется найти.

– Где они? – спросил Нарцисс и обрадовался от предвкушения.

Когда Буна только приняли, с него сняли кожаную куртку – для беглого осмотра ущерба от самовредительства. Она висела на спинке стула – дважды сброшенная кожа. Он нырнул рукой во внутренний карман, но, к своему изумлению, обнаружил, что знакомого флакончика там нет.

– Кто-то лазил в моей куртке.

Он обшарил остальные карманы. Все пусты. Записка Лори, его кошелек, таблетки – ничего нет. Всего через секунду он осознал, зачем им понадобились указания на его личность и вытекающие из этого факта следствия. Он предпринял попытку самоубийства; наверняка считалось, что он готов ее повторить. В кошельке хранился адрес Деккера. Доктор наверняка уже в пути, чтобы забрать блудного пациента и передать властям. В руках закона ему уже не увидеть Мидиана.

– Ты сказал, у тебя есть таблетки! – вскрикнул Нарцисс.

– Их забрали!

Нарцисс вырвал куртку из рук Буна и принялся ее потрошить.

– Где? – кричал он. – Где?

Лицо опять сморщилось, когда он осознал, что не получит своей дозы покоя. Он выронил куртку и отшатнулся от Буна – слезы снова полились, но в этот раз на широкую улыбку.

– Я знаю, что ты делаешь, – сказал он, показывая на Буна со смехом и всхлипами в равной мере. – Тебя подослал Мидиан, чтобы узнать, достоин ли я. Ты пришел убедиться, что я один из вас!

Он не дал Буну возможности возразить – так восторг перерос в истерику.

– Я здесь молюсь, чтобы кто-нибудь пришел; умоляю; а ты все это время сидишь рядом и смотришь, как я обосрался. Как я обосрался!

Он расхохотался. Затем продолжил смертельно серьезно:

– Я никогда не сомневался. Ни разу. Всегда знал, что кто-нибудь придет. Но я ожидал увидеть знакомое лицо. Может быть, Марвина. Надо было понимать, что пришлют новенького. Разумно. И ты видел, да? Ты слышал. Я не стыжусь. Меня так и не заставили стыдиться. Спроси кого хочешь. Они пытались. Снова и снова. Сволочи залезли мне в башку и пытались разобрать по кусочкам, пытались вывести из меня Диких. Но я держался. Я знал, что рано или поздно придешь ты, и хотел быть наготове. Вот зачем я их ношу.

Он выставил перед лицом большие пальцы.

– Чтобы показать тебе.

Посмотрел по сторонам.

– Хочешь увидеть? – спросил он.

Ответ не требовался. Руки уже вскинулись к лицу, крюки коснулись кожи под ушами. Бун смотрел – отрицать или взывать к здравому смыслу было бесполезно. Этот момент Нарцисс репетировал уже бессчетное число раз; он не позволил бы его отнять. Крюки – острые как бритва – рассекли кожу без звука, но кровь побежала мгновенно, по шее и рукам. Выражение лица не изменилось – лишь усилилось: маска, на которой стали едины музы комедии и трагедии. Затем, держа пальцы по сторонам лица, он ровно провел острыми крюками вдоль подбородка – с хирургической точностью. Раны открывались в идеальной симметрии, пока крюки не встретились внизу.

Только тогда он уронил одну руку – с крюка и запястья капала кровь, – а второй провел по лицу, чтобы найти край кожного лоскута.

– Хочешь видеть? – спросил он вновь.

– Не надо, – пробормотал Бун.

Он остался неуслышанным. Резким рывком снизу вверх Нарцисс отделил от мышц маску из кожи и начал рвать, обнажая истинное лицо.

Из-за спины Буна раздался крик. Дверь была открыта, на пороге стояла одна из медсестер. Он видел уголком глаза: лицо белее униформы, рот широко раскрыт; а за ней – коридор и свобода. Но он не мог заставить себя отвернуться от Нарцисса – не раньше, чем откровение явится из-за крови, повисшей в воздухе между ними. Бун хотел видеть тайное лицо: лицо Дикого под кожей, дающее право войти в Мидиан. Красный дождь рассеялся. Воздух очистился. Теперь он видел лицо, отчасти, но не мог разобраться в его сложности. Перед ним шла узлами и скалилась анатомия зверя – или же человеческая ткань, измученная самовредительством? Еще миг – и он узнает…

И тут кто-то схватил Нарцисса, заломил руки и потащил к двери. Он заметил, как Нарцисс поднимает смертоносные ладони, чтобы остановить своих спасителей, затем на него накинулись люди в белых халатах – и заслонили. В самый разгар потасовки Бун рискнул. Оттолкнул медбрата, схватил свою кожаную куртку и бросился бегом в неохраняемую дверь. Побитое тело оказалось не готово к столь решительным действиям. Он запнулся. Тошнота и прострелы в конечностях грозили обрушить его на колени, но вида окруженного и связанного Нарцисса хватило, чтобы придать сил. Он унесся по коридору, пока никто не успел и глазом моргнуть.

Направляясь к двери в ночь, он слышал, как в возмущении Нарцисс повышает голос – гневный вой, до ничтожного человеческий.

IV

Некрополь

1

Хотя от Калгари до Атабаски было немногим более пятисот километров, дорога заводила путника на границу другого мира. К северу отсюда шоссе было мало, а обитателей – и того меньше, тогда как плодородные прерии провинций неуклонно сменялись лесами, болотами и глушью. Здесь же проходила граница познаний Буна. Недолгая работа дальнобойщиком в двадцать лет заводила его ни много ни мало до Боннивиля на юго-востоке, Баррхеда на юго-западе и до самой Атабаски. Но территорию далее он не знал, разве что только в виде названий на карте. Или, вернее, отсутствия названий. Здесь вдаль тянулась земля, редко усеянная мелкими фермерскими поселениями; одно из них носило название, упомянутое Нарциссом: Шир-Нек.

На окраине Калгари Бун украл карту, а также мелочь, которую хватило на бутылку бренди. Он за пять минут прошерстил три автомобиля, стоявших на подземной парковке, и был таков, с картой и деньгами, прежде чем охрана отследила источник сигнализаций.

Дождь омывал лицо; окровавленную футболку он выкинул и только радовался, что любимая куртка стала ближе к телу. Затем нашел попутку до Эдмонтона и еще одну, которая довезла его через Атабаску в Хай-Прери. Это было легко.

2

Легко? Пуститься на поиски места, известного только по слухам меж сумасшедших? Возможно, нелегко. Но необходимо – даже неизбежно. С мига, когда его отринул грузовик, под чьими колесами он собирался умереть, путь был предопределен. Возможно, и задолго до этого, просто Бун никогда не видел приглашения. Но ощущение правильности выбора едва не сделало его фаталистом. Если Мидиан существует и готов его принять, то он отправится туда, где наконец обретет самопознание и покой. Если же нет – если это лишь талисман для испуганных и пропащих, – то и это правильно, и он встретит участь, ожидавшую искателей пустоты. Лучше это, чем таблетки, чем бесплодное стремление Деккера к логике.

Старания доктора искоренить в Буне чудовище были обречены на провал. Это стало ясно как день. Бун-человек и Бун-чудовище неотделимы. Они едины; они шли по одной дороге, единые разумом и телом. И что бы ни ждало в конце той дороги – смерть или слава, – это удел их обоих.

3

Квостоку от Пис-Ривер, сказал Нарцисс, близ Шир-Нека; к северу от Двайера.

В Хай-Прери пришлось спать на улице до следующего утра, когда он нашел попутку до Пис-Ривер. Водителем была женщина около шестидесяти, гордившаяся регионом, который знала с самого детства. Она с удовольствием преподала ему на скорую руку урок географии. Бун не упоминал о Мидиане, но Двайер и Шир-Нек она знала – последний был городом в пять тысяч душ населения к востоку от Трассы 67. Он бы сократил себе путь на добрых триста километров, не отправься до Хай-Прери, а возьми на север раньше, услышал Бун. Не суть, добавила она; ей известно местечко в Пис-Ривер, где фермеры останавливались перекусить перед тем, как отправиться домой, на свои участки. Там он найдет попутку, которая довезет до требуемого места.

«У тебя там родные?» – спросила она. Он сказал, что да.

Когда последняя машина высадила его где-то в миле пути от Двайера, дело близилось к сумеркам. Он смотрел, как пикап отправился по гравийной дороге в сгущающуюся синеву, а затем зашагал к видневшемуся невдалеке городку. Ночь сна под открытым небом и странствия на фермерских автомобилях по дорогам, видавшим лучшие дни, взяли свое от уже изможденного организма. Прошел час, прежде чем он добрался до окраины Двайера, и к этому времени ночь полностью вступила в свои права. Судьба вновь оказалась на его стороне. Днем он бы не заметил мерцающие вдали огоньки – мерцающие не приветственно, а угрожающе.

Перед ним была полиция; судя по всему, три-четыре машины. Возможно, они преследовали кого-то совершенно другого, но в том он сомневался. Скорее всего, Нарцисс, утратив разум, рассказал следователям то же, что и Буну. В таком случае это теплый прием. Его наверняка уже ищут от дома к дому. А раз ищут здесь, то и в Шир-Неке тоже. Его ожидали.

Благодарный ночи за укрытие, он свернул с дороги на поле рапса, где можно было залечь и обдумать следующий ход. Явно не стоило и пытаться заходить в Двайер. Лучше сразу же направляться в Мидиан, забыв про голод и усталость и доверившись в пути звездам и инстинкту.

Он поднялся, пропахший землей, и двинулся, как ему казалось, в северном направлении. Он очень хорошо понимал, что с подобной скудной ориентацией может дать маху мимо цели на мили – и так же просто не заметить ее в темноте. Неважно; другого выбора не осталось, и это по-своему утешало.

За пятиминутный воровской опыт ему не подвернулись плохо лежащие часы, так что о времени он мог судить только по медленному движению созвездий над головой. Воздух стал холодным, затем морозным, но он продолжал свой тяжелый путь, избегая дорог, когда была возможность, хотя идти по ним было бы легче, чем по вспаханной и засеянной земле. Однажды эта предосторожность показала себя обоснованной, когда по дороге, которую он перешел всего минуту назад, практически бесшумно скользнули две полицейские машины спереди и сзади от черного лимузина. Не было никаких доказательств, которые могли бы подкрепить ощущение, внезапно охватившее Буна, но он был более чем уверен, что пассажир лимузина – Деккер, добрый доктор, все еще гоняющийся за пониманием.

4

Затем – Мидиан.

Как из ниоткуда – Мидиан. Только что ночь впереди была безликой темнотой, и вдруг на горизонте горстка зданий, чьи крашеные стены поблескивают серо-голубым в звездном свете. Бун постоял несколько минут, изучая вид. Ни в одном окне и ни на одном крыльце не горел свет. Уже, наверное, за полночь, и жители городка лежат в постелях, предвкушая наступление утра и грядущую работу. Но чтобы ни единого огонька? Это показалось странным. Как бы ни был мал Мидиан – забытый картографами и установщиками знаков, – неужели он претендовал на отсутствие у людей бессонницы; или отсутствие детей, нуждающихся в утешении ночника, который горит все темные часы напролет? Вероятнее, что Буна уже поджидают – Деккер и полиция, – скрывшись в тенях, пока ему не достанет глупости сунуться в их западню. Самым простым решением было бы поджать хвост и оставить их киснуть в своем бдении, но у него было мало сил. Если отступить сейчас, сколько еще придется ждать шанс вернуться в поселение – с каждым часом подвергая себя опасности быть обнаруженным и арестованным?

Он решил обогнуть город по краю и разведать обстановку. Если не найдет признаков полицейского присутствия, то войдет – и примет последствия. Он проделал весь этот путь не для того, чтобы теперь повернуть.

Пока Бун шел по юго-восточному краю, Мидиан не разоблачил ничего – кроме, разве что, пустоты. На улицах не было видно ни одного автомобиля – не только полицейских машин, которые могли затаиться между домами, но и пикапов, и фермерской техники. Он начал задаваться вопросом, что если городок – одно из религиозных поселений, о которых он читал, куда электричество или двигатель внутреннего сгорания не допускает догма?

Однако взобравшись на гребень пригорка, на вершине которого стоял Мидиан, он нашел второе и более простое объяснение. В Мидиане никого не было. От этой мысли он остолбенел. Уставился на дома в поисках признаков ветшания, но ничего не заметил. Крыши, сколько он видел, были целы, ни одно здание не зависло на грани разрушения. И все же в ночи столь тихой, что слышался шорох падающих звезд, из города он не слышал ничего. Раздайся в Мидиане хотя бы стон во сне, ночь донесла бы этот звук, но вокруг стояла тишина.

Мидиан был призрачным городом.

Никогда в жизни Бун не ощущал подобного одиночества. Он был как пес, который вернулся домой, но не нашел хозяев и теперь не знал ни смысла жизни, ни то, обретет ли его вновь.

Только через несколько минут он смог тронуться с места и продолжить обход. И через двадцать метров, с высоты холма, ему открылся вид на сцену намного более загадочную, чем безлюдный Мидиан.

На противоположной стороне городка находилось кладбище. Точка обзора позволяла без помех окинуть его взглядом, несмотря на высокие стены вокруг. Предположительно, его строили для целого региона, так как оно было гораздо больше, чем мог потребовать размер Мидиана. Многие мавзолеи впечатляли габаритами даже на расстоянии, а расположение аллей, деревьев и гробниц придавало кладбищу видимость маленького поселения.

Бун начал спускаться к нему по склону холма, все еще сторонясь самого городка. После притока адреналина от того, что он нашел Мидиан и подошел к нему, запасы сил быстро истощались; боль и измождение, ранее приглушенные предвкушением, теперь вернулись сторицей. Он знал, уже недолго осталось до того момента, когда мышцы совершенно откажут и он рухнет. Возможно, за стенами кладбища найдется ниша, где он сможет спрятаться от преследователей и отдохнуть.

Было два способа войти. Маленькая калитка в боковой стене и большие двустворчатые ворота, выходящие на город. Он выбрал первое. Калитка была заперта на щеколду, но не на замок. Он тихонько толкнул ее и вошел. Сходство кладбища с городом, подмеченное на холме, укрепилось, когда кругом возвысились мавзолеи, как дома. Их масштаб, как только он пригляделся к ним вблизи, и их утонченность озадачивали. Что за великие семьи населяли город или его предместья, если им хватало средств хоронить своих мертвецов в подобной роскоши? Небольшие общины прерий цеплялись за землю, пытаясь себя обеспечить, но она редко обогащала; а если и обогащала – нефтью или золотом, – то не в таком масштабе. И все же вот они: величественные склепы, улица за улицей, выстроенные во всех стилях от классического до барочного и украшенные – хоть Бун и сомневался, что утомленные глаза говорят правду, – узорами противоборствующих теологий.

Это было за пределами его понимания. Ему требовался сон. Гробницы простояли век, а то и больше; на рассвете загадка никуда не денется.

Он нашел себе постель между двумя могилами, подальше от чужих глаз, и прислонил голову. Весенняя трава пахла сладко. Он спал на подушках куда хуже – и будет спать еще.

V

Другая обезьяна

Его разбудило животное – рев пробрался в плавающие сны и вернул с небес на землю. Бун открыл глаза и сел. Он не видел пса, но все еще слышал. Не за спиной ли тот? Звук отдавался туда-сюда между соседствующих склепов. Очень медленно Бун оглянулся через плечо. Темнота была глубокой, но не могла целиком скрыть огромного зверя, чья порода не поддавалась определению. Зато нельзя было неверно истолковать угрозу, рвущуюся из глотки. Судя по тону рыка, зверю не угодил пристальный взгляд.

– Эй, песик… – произнес Бун тихо. – Все хорошо.

Начал со скрипом подниматься, зная, что если останется лежать, то животному станет проще добраться до горла. Конечности затекли от сна на холодной земле; он двигался, как старик. Возможно, это и удержало зверя от нападения; тот просто наблюдал, а полумесяцы белков в глазах – единственное, что можно было разглядеть, – расширялись, пока пристальный взгляд следил за перемещением в вертикальное положение. Оказавшись на ногах, Бун обернулся к созданию, которое начало приближаться к нему. Что-то в его движении заставило Буна подумать, что зверь ранен. Он слышал, как тот подволакивает лапу, опустив голову и рвано шаркая.

С губ уже готовы были слететь слова утешения, когда шею взяла в замок рука, перехватывая и дыхание, и слова.

– Шелохнешься – распотрошу.

С этой угрозой вторая ладонь скользнула вдоль тела, и пальцы впились в живот с такой силой, что Бун не сомневался: человек исполнит угрозу и голой рукой.

Бун сделал слабый вдох. Даже от такого пустяка смертная хватка на шее и животе усилилась. Он ощутил, как по животу в джинсы побежала кровь.

– Ты кто, блять, такой? – потребовал знать голос.

Бун не умел врать; правда была безопаснее.

– Меня зовут Бун. Я пришел… Я пришел найти Мидиан.

Не ослабла ли рука на животе, когда он назвал свою цель?

– Зачем? – теперь потребовал второй голос. В мгновение ока Бун осознал, что голос донесся из теней перед ним, где стоит раненый зверь. Более того – от зверя.

– Мой друг задал вопрос, – произнес голос над ухом. – Отвечай.

Бун, дезориентированный от нападения, остановил взгляд на том, что скрывалось в тенях, и усомнился в своих глазах. Голова вопрошающего не была твердой; почти казалось, что она вдыхает свои зыбкие черты, их вещество темнеет и втекает через глазницы, ноздри и рот.

Забылись все мысли о своем бедствии; теперь его обуял восторг. Нарцисс не врал. И вот тому преображающееся доказательство.

– Я пришел быть среди вас… – сказал он, отвечая на вопрос этого чуда. – Я пришел, потому что здесь мое место.

Из тихого смеха позади возник вопрос.

– Как он выглядит, Пелокин?

Создание выпило свою звериную морду. Под нею осушились человеческие черты на теле скорее рептилии, нежели млекопитающего. Конечность, что он подволакивал, оказалась хвостом; раненая походка – поступью ящера с короткими лапами. Все это тоже исправлялось, когда по торчащему позвоночнику пробежала дрожь перемен.

– На вид Естественный, – ответил Пелокин. – Не то чтобы это что-то значило.

Почему напавший не может взглянуть сам, удивился Бун.

Он бросил взгляд на руку у живота. На ней было шесть пальцев, кончавшихся не ногтями, а когтями, зарывшимися в мышцы уже на полдюйма.

– Не убивайте меня, – сказал он. – Я проделал долгий путь, чтобы добраться сюда.

– Слыхал, Джеки? – спросил Пелокин, отталкиваясь от земли четырьмя ногами, чтобы встать прямо перед Буном. Его глаза, теперь на одном уровне с глазами Буна, оказались ярко-голубыми. Дыхание – как жар, пышущий из открытой печи.

– Что ты тогда за зверь? – продолжил он. Трансформация практически завершилась. Человек внутри чудовища был ничем не примечателен. Сорокалетний, тощий, с кожей болезненного цвета.

– Отведем его вниз, – сказал Джеки. – Лайлсбург захочет на него взглянуть.

– Возможно, – сказал Пелокин. – Но думаю, мы понапрасну потратим его время. Это Естественный, Джеки. Я их чую.

– Я проливал кровь… – пробормотал Бун. – Убил одиннадцать человек.

Его изучили голубые глаза. В них стоял смех.

– Сомневаюсь, – сказал Пелокин.

– Решать не нам, – вставил Джеки. – И не тебе судить.

– У меня же есть голова на плечах, верно? – сказал Пелокин. – Я узнаю чистого за километр, – он покачал пальцем перед Буном. – Ты не из Ночного народа, – сказал он. – Ты мясо. Вот что ты есть. Мясо для зверя.

На этих словах веселье исчезло с его лица, сменяясь голодом.

– Мы так не можем, – возразило второе создание.

– А кто узнает? – спросил Пелокин. – Кто хоть когда-нибудь узнает?

– Мы нарушаем закон.

Пелокина это как будто не тронуло. Он обнажил зубы, из щербин просочился темный дым, поднимаясь к лицу. Бун знал, что будет дальше. Человек выдыхал то, что только что вдохнул, – свою ящерную личность. Пропорции головы уже незаметно менялись, словно под кожухом плоти ломался и перестраивался череп.

– Вы не можете меня убить! – сказал он. – Мое место рядом с вами.

Не отказ ли раздался из дыма перед ним? Если так, то он потерялся в трансформации. Прения закончились. Зверь собирался его съесть…

Он почувствовал в животе острую боль и, бросив взгляд туда, увидел, что когтистая лапа отделилась от плоти. Хватка на шее ослабла, и создание, стоявшее за ним, произнесло:

– Беги.

Уговоры не потребовались. Не успел Пелокин завершить свое перевоплощение, как Бун выскочил из хватки Джеки и ринулся прочь. Всякое чувство ориентации позабылось в отчаянии момента – отчаянии, распаленном яростным ревом голодного зверя и шумом – казалось, почти мгновенным – погони.

Кладбище было лабиринтом. Он бежал вслепую, ныряя вправо и влево, когда бы ни подворачивался проход, и ему не было нужды оглядываться через плечо, чтобы знать: пожиратель близко. На бегу в мыслях отдавалось обвинение:

Ты не из Ночного народа. Ты мясо. Вот что ты есть. Мясо для зверя.

Слова были болью мучительней, чем та, что шла от ноющих ног и легких. Даже здесь, промеж чудовищ Мидиана, ему не место. А если не здесь, то где? Он бежал, как всегда бежит добыча, когда по пятам за ней следует голод, – но в этой гонке ему было не победить.

Он остановился. Обернулся.

Пелокин находился в пяти-шести метрах, со все еще человеческим телом, голым и уязвимым, но с головой совершенно звериной и широкой пастью, усыпанной зубами, как шипами. Он тоже встал, возможно ожидая, что Бун достанет оружие. Когда этого не случилось, поднял к жертве руки. Позади него показался Джеки, и Бун впервые увидел этого человека. Или людей? На бугорчатой голове было два лица, оба – с перекошенными чертами; глаза так разбросаны, что смотрели куда угодно, но не вперед, рты сливались в едином порезе, нос – щели без костей. Лицо зародыша из шоу уродцев.

Джеки воззвал в последний раз, но вытянутые руки Пелокина уже преображались от пальцев до локтя, а их хрупкость сменялась внушительной силой.

Не успели мускулы затвердеть, как он напал на Буна, повалив в прыжке свою жертву. Бун пал перед ним. Поздно уже было жалеть о своем бездействии. Он чувствовал, как когти рвут куртку, обнажая вкусную плоть на груди. Пелокин поднял голову и ухмыльнулся – выражение, не созданное для такой пасти; а потом впился в мясо. Зубы ужасали не размером, а числом. Было не так больно, как ожидал Бун, пока Пелокин не дернулся назад, вырывая мышцы, прихватив кожу и сосок.

Боль пробудила Буна от смирения; он забился под тяжестью Пелокина. Но зверь выплюнул шмат из пасти и вернулся за куском получше, выдохнув запах крови в лицо добычи. Для выдоха была причина; на следующем вдохе он высосет сердце и легкие из груди Буна. Тот позвал на помощь – и она пришла. Перед роковым вдохом Джеки схватил Пелокина и оттащил от его ужина. Бун почувствовал, как подняли вес твари, и через туман агонии разглядел, как его защитник борется с Пелокином, как сплетаются их бьющиеся конечности. Он не ждал, чтобы порадоваться за победителя. Зажимая ладонью рану на груди, поднялся на ноги.

Здесь нет ему пристанища; Пелокин наверняка не единственный местный обитатель с пристрастием к человеческому мясу. Бун шел, спотыкаясь, по некрополю, чувствовал взгляды других – как они ждут, когда он запнется и упадет, чтобы прибрать его безнаказанно.

И все же организм, пусть и травмированный, не подвел. В мышцах била ключом энергия, чего он не чувствовал с тех пор, как перестал заниматься самовредительством, – теперь мысль об этом претила ему как никогда. Даже у раны, пульсирующей под рукой, была своя жизнь – и она ликовала. Боль ушла, уступив место не онемению, а почти эротической чувствительности, искушая Буна запустить руку в грудь и приласкать собственное сердце. Тешась подобным вздором, он позволил инстинкту направлять себя, что вскоре привело его к двустворчатым воротам. Засов не поддался скользким от крови рукам, и тогда он перелез через ворота с легкостью, от которой в горле встал смех. Потом направился к Мидиану – бежал уже не из-за страха погони, а ради удовольствия от движения и чувства скорости.

VI

Глиняные ноги

Город оказался таким же пустым, каким он его знал. Хотя с расстояния в полкилометра состояние домов казалось приличным, более пристальный осмотр показал, что оно заметно хуже – дома стояли нежилыми весь цикл времен года. Все еще чувствуя прилив бодрости, Бун боялся, что со временем потеря крови все-таки сделает свое дело. На рану требовалось что-то наложить, пусть даже примитивное. В поисках обрывка штор или забытого постельного белья Бун отворил дверь в одном из домов и нырнул во тьму.

Он не подозревал, пока не оказался внутри, насколько, до странного, обострились его чувства. Глаза с готовностью пронзили сумрак, обнаруживая жалкий хлам, некогда оставленный жильцами, под слоем сухой почвы прерии, нанесенной через разбитое окно и покосившуюся дверь. Нашлась ткань – сырое запятнанное белье, которое он изорвал зубами и правой рукой на полосы, левой по-прежнему зажимая рану.

Он с головой ушел в процесс, когда услышал скрип половиц на крыльце. Бинты выпали из зубов. Дверь стояла нараспашку. На пороге высился силуэт человека, чье имя Бун отлично знал, хотя лицо его и было в тени. Он чуял одеколон Деккера; слышал сердцебиение Деккера; на вкус чувствовал пот Деккера, разлитый в воздухе между ними.

– Итак, – сказал доктор. – Вот и ты.

На залитой звездным светом улице собирались люди. Неестественно острым слухом Бун уловил звучание их нервных шепотков и ветров, ходивших по урчащим кишкам, слышал, как взводят курок, как оружие готово уложить ненормального, попытайся он улизнуть.

– Как ты меня нашел? – спросил он.

– Нарцисс, верно? – сказал Деккер. – Твой друг в больнице?

– Он мертв?

– Боюсь, что да. Он умер в бою.

Деккер сделал шаг в дом.

– Ты ранен, – сказал он. – Что ты с собой сделал?

Что-то не дало Буну ответить. Не то ли, что в причудливость загадок Мидиана никто не поверит? Или то, что их природа – не дело Деккера? Явно не последнее. Преданность Деккера постижению всего чудовищного не подлежала сомнению. С кем же делиться откровением, как не с ним? И все же Бун колебался.

– Скажи, – повторил Деккер. – Откуда у тебя рана?

– Потом, – ответил Бун.

– Никакого «потом» не будет. Думаю, ты это знаешь.

– Я выживу, – сказал Бун. – Все не так плохо, как видится. По крайней мере, не так плохо чувствуется.

– Я не о ране. Я о полиции. Тебя ждут.

– Знаю.

– И ты не выйдешь без сопротивления, так?

Бун сам уже не знал. Голос Деккера так сильно напоминал о безопасности – он чуть не поверил, что это снова возможно, пожелай того доктор.

Но сейчас Деккер говорил не о безопасности. Только о смерти.

– Ты серийный убийца, Бун. Отчаянный. Опасный. Трудно было убедить их подпустить меня к тебе.

– Я рад, что ты пришел.

– Я тоже рад, – ответил Деккер. – Я хотел попрощаться.

– Почему все обязательно должно быть так?

– Ты сам знаешь.

Нет, он не знал. Что он знал – со всевозрастающей уверенностью, – Пелокин сказал правду.

«Ты не из Ночного народа» – вот что он сказал.

И был прав – Бун невиновен.

– Я никого не убивал, – пробормотал он.

– Я это знаю, – ответил Деккер.

– Вот почему я не помнил эти комнаты. Меня там никогда не было.

– Но теперь помнишь, – сказал Деккер.

– Только потому… – Бун осекся и уставился на человека в черном костюме. – …потому, что ты их показал.

– Научил, – поправил Деккер.

Бун продолжал таращиться, ожидая объяснения – не того, что было в голове. Это никак не мог быть Деккер. Деккер – это Рассудок, Деккер – это Спокойствие.

– Сегодня в Вестлоке погибли два ребенка, – сказал доктор. – Винят тебя.

– Меня никогда не было в Вестлоке, – возразил Бун.

– Зато был я, – ответил Деккер. – И проследил, чтобы они видели фотографии, эти люди снаружи. Детоубийцы хуже всех. Лучше тебе умереть на месте, чем сдаваться.

– Ты? – сказал Бун. – Это ты?

– Да.

– Всех?

– И еще больше.

– Почему?

Деккер на миг задумался.

– Потому что мне это нравится, – ответил он просто.

Он все еще выглядел таким нормальным, в своем ладно скроенном костюме. Даже лицо, которое Бун теперь видел отчетливо, не несло зримых намеков на скрывавшееся за ним безумие. Кто бы усомнился, увидев рядом окровавленного человека и чистого, кто из них сумасшедший, а кто – его целитель? Но внешность обманчива. Только чудовище, дитя Мидиана, меняет свое тело, чтобы выставить на обозрение истинную личность. Остальные прячутся за спокойствием и замышляют смерти детей.

Деккер достал из-за пазухи пистолет.

– Меня вооружили, – сказал он. – На случай, если ты выйдешь из себя.

Его рука дрожала, но на таком расстоянии невозможно промахнуться. Вскоре все будет кончено. Вылетит пуля, и Бун умрет, не раскрыв столько тайн: рана, Мидиан, Деккер. Столько вопросов останется без ответа.

Другого времени не будет – только сейчас. Метнув все еще зажатую в руке тряпицу в Деккера, он бросился за ней следом. Деккер выстрелил, грохот заполнил комнату звуком и светом. Когда тряпка упала на пол, Бун уже был у двери. Когда до нее оставался ярд, снова возник свет. Миг спустя – грохот. А с ним – удар в спину Буна, выбросивший его вперед, через дверь на крыльцо.

Следом вырвался крик Деккера.

– Он вооружен!

Бун слышал, как тени готовятся его уничтожить. Поднял руки в знак капитуляции, открыл рот, чтобы заявить о невиновности.

Люди за машинами видели только его окровавленные ладони; довольно для приговора. Они открыли огонь.

Бун слышал, как в него полетели пули – две слева, три справа и одна ровно спереди, нацеленная в сердце. Успел удивиться, как они медленны и музыкальны. Потом они впились – бедро, пах, селезенка, плечо, щека и сердце. Несколько секунд он стоял прямо; потом кто-то выстрелил снова, и нервные пальцы обрушили второй залп. Две пули прошли мимо. Остальные достигли цели: живот, колено, две в грудь, одна в висок. В этот раз он упал.

Упав на землю, он почувствовал, как, словно второе сердце, забилась рана, оставленная Пелокином, и ее наличие, как ни странно, утешало в последние мгновения.

Где-то поблизости послышался голос Деккера, а следом и его шаги, когда он выходил из дома для осмотра тела.

– Готов ублюдок, – сказал кто-то.

– Он мертв, – сказал Деккер.

«Вовсе нет», – подумал Бун.

А потом уже не думал.

Часть вторая

Сука смерть

Чудесное тоже рождается, живет свой срок и умирает…

Кармел Сэндс. Ортодоксии

VII

Нехоженые дороги

1

Знание, что Бун ушел от нее, – это еще полбеды, но дальше стало намного хуже. Сперва, конечно, тот телефонный звонок. С Филипом Деккером она встречалась только раз и не узнала голоса, пока он не назвался.

– Боюсь, у меня плохие новости.

– Вы нашли Буна.

– Да.

– Он ранен?

Недолгая пауза. Еще до того, как тишину прервали, она знала, что услышит.

– Боюсь, он мертв, Лори.

Вот они – вести, которых она отчасти ожидала, потому что была слишком счастлива, а это не длится долго. Бун изменил ее жизнь до неузнаваемости. То же повторит его смерть.

Она поблагодарила доктора за то, что он любезно известил ее сам, а не переложил эту обязанность на полицию. Потом положила трубку и стала ждать, когда поверит.

Были среди ее круга утверждавшие, что такой, как Бун, никогда бы не стал за ней ухаживать, будь он в своем уме, – имея в виду не то, что из-за болезни он выбирал вслепую, но что его лицо, столь чарующее всех, кто падок на лица, пребывало бы в обществе равной красоты, не будь так неустойчив разум за ним. Эти замечания глубоко ранили, потому что в глубине души она считала их правдой. Буну особо нечем было похвастаться, но лицо стало его богатством, требовавшим преданного изучения, чем его самого смущало и стесняло. Ему не приносило удовольствия, когда на него глазели другие. Более того, не раз Лори опасалась, что он покрывал себя шрамами в надежде испортить то, что привлекало внимание, – позыв, рожденный из полного равнодушия к своей внешности. Она знала, что он целыми днями обходится без душа, неделями – без бритья, полгода – без стрижки. Это несильно переубеждало преданных. Бун тревожил их мысли, потому что у него самого мысли были растревожены, – все так просто.

Она не тратила время на то, чтобы убедить в этом друзей. Более того, сводила разговоры о нем к минимуму, особенно когда речь заходила о сексе. Она спала с Буном всего три раза, и каждый раз оборачивался катастрофой. Она знала, как это извратят сплетни. Но его нежное, открытое отношение намекало, что его попытки – не только следование долгу. Он просто не мог довести их до конца, отчего впадал в ярость и депрессию столь глубокую, что Лори приучилась одергивать себя, охлаждать их любовный пыл, дабы не навлечь очередные неприятности.

Впрочем, он часто ей снился, в сценариях однозначно сексуальных. Никакого символизма. Только она и Бун в голой комнате – трахаются. Иногда в двери барабанили другие, чтобы зайти и посмотреть, но никогда не заходили. Бун принадлежал ей одной; во всей своей красоте и своем несчастье.

Но только во снах. Теперь как никогда – только во снах.

Их общей истории конец. Не бывать больше темным дням, когда ходили по кругу его пораженческие речи, не бывать проблескам внезапного солнца, когда она случайно находила слова, дарившие ему надежду. Лори была готова к внезапному концу. Но не к такому. Не к тому, что в Буне разоблачат убийцу и пристрелят в городе, о котором она никогда не слышала. Это неправильный конец.

Но как бы ни было плохо это, дальше стало еще хуже.

После телефонного звонка настал неизбежный перекрестный допрос в полиции: подозревала ли она его в преступной деятельности? Проявлял ли он жестокость в их общении? Она десяток раз отвечала, что он ее трогал только в моменты любви – и то после уговоров. В рассказе о его робости они как будто нашли негласное подтверждение, обменивались понимающими взглядами, пока она, зардевшись, описывала занятия любовью. Покончив с расспросами, ей предложили опознать тело. Она согласилась на эту обязанность. Несмотря на предупреждение, что опыт будет неприятным, ей хотелось попрощаться.

И вот тогда невразумительность последнего времени стала еще невразумительнее.

Тело Буна исчезло.

Поначалу никто не отвечал, почему с процессом опознания затягивают; от нее отделывались оправданиями, которые казались надуманными. Однако в конце концов им не осталось другого выбора, кроме как признать правду. Труп, оставленный на ночь в полицейском морге, попросту пропал. Никто не знал, как его похитили – морг был заперт, никаких следов взлома не осталось, – или, собственно, зачем. Объявлен розыск, но, судя по издерганным выражениям лиц тех, кто сообщил новости, надежды на поимку похитителей нет. Следствие по делу Аарона Буна пройдет без тела.

2

Ее мучило то, что теперь он не упокоится. Мысль, что труп достался на потеху какому-то извращенцу или, того хуже, превратился в какую-то ужасную икону, терзала ее днем и ночью. Лори поражалась силе своего воображения, представляя, на что может сгодиться его несчастное тело, а разум уходил во все более болезненные размышления, вынудив испугаться – впервые в жизни – за собственное душевное здоровье.

При жизни Бун был тайной, его привязанность – чудом, открывшим в ней то, о чем она не подозревала. Теперь же, в смерти, тайна только усугубилась. Казалось, она не знала его вовсе – даже в мгновения травматичных просветлений, когда он был готов раскроить собственный череп, пока она не заговаривала стресс; даже тогда он скрывал от нее тайную жизнь убийцы.

Едва ли возможно. Когда она представляла его теперь, как он корчил ей смешные рожицы или хныкал у нее на коленях, мысль о том, что она никогда не знала его по-настоящему, переходила в физическую боль. Эту боль требовалось как-то залечить – или быть готовой нести рану его предательства вечно. Лори должна была знать, почему вторая жизнь завела его в то захолустье. Может, лучшее решение – отправиться на поиски туда, где его нашли: в Мидиан. Возможно, там она найдет ответы на загадку.

Полиция велела не покидать Калгари до окончания следствия, но, как и ее мать, Лори жила порывами. В три ночи проснулась с мыслью поехать в Мидиан. Собралась к пяти и двигалась на север по Шоссе 2 через час после рассвета.

3

Сначала все шло неплохо. Было приятно вырваться из офиса – где ее хватятся, но и черт с ним, – и из квартиры, всем напоминавшей о времени с Буном. Лори ехала не наобум, но была к этому чертовски близка; ни на одной карте, попадавшей ей в руки, Мидиана не нашлось. Однако в общении с полицией она слышала упоминания и о других городках. Среди прочих – Шир-Нек, его она помнила, и вот он-то на картах был. Его она и выбрала своей целью.

Лори не знала ровным счетом ничего о местности, которую пересекала. Ее семья вышла из Торонто – цивилизованного востока, как выражалась мать вплоть до своей смерти, так и не простив мужа за переезд вглубь страны. Предубеждение передалось и дочери. Вид пшеничных полей, простирающихся так далеко, насколько хватало глаз, служили скудной пищей для воображения, и ничто из увиденного в дороге не заставило ее передумать. Злаки росли бесхозными, пока будущие жнецы занимались другими делами. Сплошное однообразие утомляло больше, чем она ожидала. Она прервала путешествие в Макленнане – в часе езды от Пис-Ривер – и проспала целую ночь как убитая в постели мотеля, чтобы встать спозаранку на следующее утро и снова отправиться в дорогу. До Шир-Нека, по ее расчетам, она добралась бы к полудню.

Однако вышло иначе. К востоку от Пис-Ривер она заблудилась и проехала, как ей казалось, целых шестьдесят километров в неверном направлении, пока не нашла заправку и того, кто мог помочь.

В грязи у ступенек офиса заправочной станции играли в пластмассовые армии близнецы. Их отец, от которого они унаследовали светлые волосы, затоптал среди батальонов сигарету и подошел к машине.

– Что я могу вам предложить?

– Бензин, пожалуйста. И… кое-какую информацию?

– Это вам дорого обойдется, – сказал он без улыбки.

– Я ищу городок под названием Шир-Нек. Вы его знаете?

Военные игры за его спиной стали громче. Он обернулся к детям.

– Вы заткнетесь? – сказал он.

Мальчишки искоса переглянулись и замолкли, пока он не повернулся обратно к Лори. Долгие годы работы под солнцем состарили его преждевременно.

– На что вам сдался Шир-Нек? – спросил он.

– Я хочу… кое-кого найти.

– Вот как? – ответил он, откровенно заинтригованный. Одарил ее улыбкой, предназначенной для зубов получше. – Я его знаю? У нас тут незнакомцев немного.

От спроса вреда не будет, решила она. Она залезла рукой в окно машины и достала из сумки фотографию.

– Я полагаю, вы никогда не видели этого человека?

У крыльца разворачивался Армагеддон. Перед тем как взглянуть на фотографию Буна, он оглянулся на детей.

– Я сказал вам заткнуться на хуй! – крикнул он и вернулся к фотографии. Реакция была незамедлительной. – Да вы знаете, кто это?

Лори замялась. Обгоревшее лицо перед ней мрачнело. Но поздно уже притворяться незнающей.

– Да, – она пыталась не задеть своим тоном. – Я знаю, кто это.

– И знаете, что он сделал? – губы мужчины скривились, когда он заговорил. – В газете печатали его фотографии. Я видел. – Он снова обернулся к детям: – Вы заткнетесь?

– Это не я, – возразил один из парочки.

– А мне насрать кто! – последовал ответ.

Он с замахом двинулся на них. За секунду они шмыгнули из его тени, бросив в страхе свои армии. Гнев на детей и отвращение при виде фотографии слились в единое возмущение.

– Гребаное животное, – сказал он, возвращаясь к Лори. – Вот кем он был. Зверем.

Он сунул ей обратно оскверненную фотографию.

– Правильно сделали, что его грохнули. А вам чего надо, место освятить?

Не отвечая, она забрала фотографию из масляных пальцев, но он что-то разглядел в ее выражении. Продолжал гнуть свое.

– Таких надо стрелять, как собак, дамочка. Как гребаных собак.

Она отшатнулась перед напором его злобы, а руки дрожали так, что она с трудом открыла дверь машины.

– Бензина не надо? – спросил он вдруг.

– Идите к черту, – ответила она.

Он казался изумленным.

– Да что с вами такое? – сплюнул он.

Она повернула ключ, молясь про себя, чтобы машина не играла с ней шуток. Повезло. Уезжая на всех парах, она бросила взгляд в зеркало и увидела, как ей вслед из поднятой пыли кричит заправщик.

Лори не знала, откуда взялся его гнев, но знала, куда он направится – на детей. Бесполезно переживать. Мир полон отцов-тиранов и безжалостных матерей; а если на то пошло, то и жестоких и равнодушных детей. Таков порядок вещей. Она не может контролировать жизнь целого вида.

Десять минут облегчение от побега сдерживало любую другую реакцию, но потом оно иссякло, и ее пробила дрожь – такая сильная, что пришлось остановиться при виде первых же признаков цивилизации и найти, где успокоиться. Среди десятка магазинчиков подвернулась закусочная, где она заказала кофе и дозу сахара в виде пирога, затем удалилась в туалет, чтобы сполоснуть раскрасневшиеся щеки холодной водой. Уединения, хоть и временного, хватило, чтобы хлынули слезы. Глядя на свое распухшее и взволнованное лицо в потрескавшемся зеркале, она поддалась таким рыданиям, что ничему – даже появлению другого посетителя – было ее не остановить.

Незнакомка не поступила так, как поступила бы в подобных обстоятельствах Лори, и не ретировалась. Вместо этого она поймала взгляд Лори в зеркале и спросила:

– Что такое? Мужчины или деньги?

Лори стерла пальцами слезы.

– Прошу прощения? – сказала она.

– Когда плачу я… – сказала девушка, расчесывая крашенные хной волосы, – …то либо из-за мужчин, либо из-за денег.

– А, – неприкрытое любопытство девушки помогло сдержать новые слезы. – Мужчина, – ответила Лори.

– Бросил?

– Не совсем.

– Господи, – сказала девушка. – Вернулся, что ли? Это еще хуже.

Реплика заслужила от Лори слабую улыбку.

– Обычно это как раз те, кто не нужен, да? – продолжила девушка. – Говоришь им валить, а они все возвращаются и возвращаются, как псы…

Слова о псах напомнили о сцене у гаража, и Лори снова ощутила подступающие слезы.

– Ох, заткнись, Шерил, – упрекнула себя незнакомка, – только хуже делаешь.

– Нет, – сказала Лори. – Правда, нет. Мне нужно поговорить.

Шерил улыбнулась.

– Так же, как мне нужен кофе?

Звали ее Шерил Маргарет Кларк, и она бы вытянула сплетни даже из ангела. Ко второму часу беседы и к пятому кофе Лори пересказала всю свою жалкую историю – от первой встречи с Буном до момента, когда они с Шерил переглянулись в зеркале. Шерил и самой было что рассказать – больше комедию, чем трагедию, о страсти возлюбленного к машинам и своей – к его брату, завершившуюся крепкими словами и расставанием. Она каталась, чтобы проветрить голову.

– Не делала так с детства, – сказала она, – просто еду, куда глаза глядят. Я уже и забыла, как же это хорошо. Может, поедем вместе? В Шир-Нек. Всегда хотела на него посмотреть.

– Правда?

Шерил рассмеялась.

– Нет, конечно, но чем это место хуже другого? Для непривередливых все дороги хороши.

VIII

Где он пал

Они отправились вместе, спросив дорогу у владельца закусочной, заявлявшего, что имеет о местоположении Мидиана более чем расплывчатое представление. Подсказка была верной. Маршрут вел через Шир-Нек – оказавшийся больше, чем ожидала Лори, – и по необозначенной дороге, в теории ведущей в Мидиан.

– На что вам туда? – интересовался владелец закусочной. – Туда больше никто не ходит. Никого там нет.

– Я пишу статью о золотой лихорадке, – ответила Шерил, завзятая врушка. – А она – турист.

– Те еще достопримечательности, – был ответ.

Реплика задумывалась ироничной, но оказалась правдивей, чем предполагал говоривший. День уже клонился к вечеру, свет золотил гравийную дорогу, когда показался город – и, пока они не въехали на сами улицы, не верилось, что это то самое место, потому что с каких пор призрачные города выглядят так гостеприимно? Однако, как только солнце скрылось, это впечатление изменилось. От заброшенных домов веяло чем-то сиротливо-романтичным, но в конце концов зрелище стало тягостным и даже жутковатым. Первой мыслью Лори при виде города было:

«Зачем Бун сюда пришел?»

А второй:

«Он пришел не по своей воле. За ним гнались. Здесь он оказался по случайности».

Они припарковались на середине главной улицы – она же и единственная, плюс-минус переулок.

– Можно не запирать машину, – сказала Шерил. – Здесь ее никто не угонит.

Теперь, оказавшись на месте, Лори была как никогда рада обществу Шерил. Ее жизнерадостность и смешливость казались оскорблением этой угрюмой округе; не подпускали обитавшую рядом тоску.

Призраков можно развеять смехом; несчастье же сделано из чего покрепче. Впервые с телефонного звонка Деккера она почувствовала подобие скорби. Так легко вообразить здесь Буна, одинокого и заплутавшего, знающего, что преследователи нагоняют. Еще легче оказалось найти место, где его застрелили. Дырки от шальных пуль обведены мелом; в доски на крыльце впитались пятна и брызги крови. Она постояла несколько минут в стороне – не могла подойти, но и сбежать не могла. Шерил тактично отправилась на самостоятельные исследования; никто не мог прервать гипнотический эффект от вида его смертного одра.

Ей всегда будет его не хватать. И все же слез не было. Наверно, она все выплакала в туалете закусочной. Взамен в мыслях, только распаляя утрату, стояла загадка, как же тот, кого она знала и любила – или любила и думала, что знала, – мог погибнуть здесь за преступления, в которых она его ни разу не подозревала. Возможно, слезы высушил гнев на него – из-за понимания, что, вопреки всем признаниям в любви, он столько от нее скрывал, а теперь был вне досягаемости для объяснения. Неужели не мог оставить хотя бы знак? Она поймала себя на том, что разглядывает кровавые пятна и гадает, не разобрал бы в них более наметанный глаз какой-то смысл. Если можно читать пророчества по кофейной гуще в чашке, то и последний след Буна в мире нес некое значение. Но она не толковательница. Знаки остались лишь очередной неразгаданной тайной из множества других, где главным было чувство, которое она выразила вслух, глядя на звезды:

– Я все еще люблю тебя, Бун.

Вот это всем загадкам загадка: несмотря на гнев и замешательство, она бы променяла всю оставшуюся в ней жизнь на то, чтобы сию же минуту из этой двери вышел он и обнял ее.

Но ответа на признание не последовало, пусть даже намеком. Ни дыхания с того света на щеке; ни вздоха у среднего уха. Если Бун в какой-то фантомной форме и пребывал здесь, то немой и бездыханный; не освобожден смертью, а заточен.

Кто-то позвал ее по имени. Она подняла взгляд.

– …не думаешь? – говорила Шерил.

– Прошу прощения?

– Нам пора, – повторила Шерил. – Не думаешь, что нам пора?

– А.

– Не обижайся, но выглядишь ты хреново.

– Спасибо.

Лори подняла руку в поисках опоры. Шерил поддержала ее.

– Ты повидала все, что хотела, милая, – сказала она.

– Да…

– Отпусти и забудь.

– Знаешь, это по-прежнему так нереально, – сказала Лори. – Даже если стоять здесь. Даже если все видеть. Не могу поверить. Как он мог уйти так… безвозвратно? Должен же быть способ, хоть какой-то, снова к ним прикоснуться.

– К кому?

– К мертвым. Иначе же это какая-то глупость, нет? Глупость и садизм. – Она отняла руку от Шерил; приложила ко лбу и помассировала его пальцами.

– Прости, – сказала она. – Горожу какие-то глупости, да?

– Честно? Да.

Лори ответила извиняющимся выражением.

– Слушай, – сказала Шерил, – старый город уже не тот, что прежде. Думаю, лучше отсюда проваливать, пусть он себе разваливается дальше. Что скажешь?

– Я за.

– Я тут все думаю… – Шерил замолчала.

– О чем?

– Мне просто не нравится здесь общество, – сказала Шерил. – Это я не про тебя, – добавила она торопливо.

– А про кого?

– Про покойников, – сказала она.

– Каких покойников?

– За холмом. Там чертово кладбище.

– Правда?

– Не самое идеальное зрелище в твоем состоянии, – торопливо сказала Шерил. Но по выражению на лице Лори уже поняла, что не стоило разбрасываться словами.

– Тебе не стоит это видеть, – сказала она. – Правда не стоит.

– Всего на минуточку, – ответила Лори.

– Если задержимся еще, назад поедем в темноте.

– Я больше никогда сюда не вернусь.

– А, тогда конечно. Надо посмотреть достопримечательности. Отличные. Дома мертвецов.

Лори слабо улыбнулась.

– Я быстро, – сказала она, двинувшись по улице в сторону кладбища. Шерил замешкалась. Она оставила свитер в машине, а уже становилось зябко. Но за все время, что они здесь провели, она не могла избавиться от ощущения, что за ними наблюдают. С наступлением сумерек не хотелось оказаться на улице одной.

– Подожди меня, – сказала она и догнала Лори, которая уже завидела кладбищенскую стену.

– Почему оно такое большое? – удивилась вслух Лори.

– Бог знает. Может, умерли все сразу.

– Так много? Городок-то маленький.

– И впрямь.

– И обрати внимание на размер гробниц.

– Мне что, восхититься?

– Ты заходила внутрь?

– Нет. И не очень-то тянет.

– Мы ненадолго.

– Где-то я это уже слышала.

Ответа от Лори не последовало. Она уже была у ворот кладбища, тянула за прутья, чтобы открыть засов. Ей это удалось. Толкнув одну створку, чтобы проскользнуть внутрь, она вошла. Шерил нехотя последовала за ней.

– Почему их так много? – снова поинтересовалась Лори. Повторить вопрос вынудило не одно любопытство; при виде этого странного зрелища она вновь спросила себя, по случайности ли Буна загнали в этом городке – или же Мидиан был его целью. Что, если здесь похоронен тот, кого он надеялся застать живым? Или на чьей могиле хотел исповедаться в преступлениях? Пусть все это лишь догадки, ряды гробниц словно предлагали хотя бы слабую надежду на понимание, которого не выдаст пролитая кровь, сколько ни изучай ее до скончания времен.

– Уже поздно, – напомнила Шерил.

– Да.

– И мне холодно.

– Правда?

– Я хочу уехать, Лори.

– А… Прости. Да. Конечно. Все равно уже слишком темно и ничего не видно.

– Надо же, заметила.

Она двинулись обратно по холму к городу, Шерил – ускоренным шагом.

Последний свет почти исчез ко времени, когда они добрались до окраин. Позволив Шерил пройти к машине, Лори остановилась и бросила прощальный взгляд на кладбище. С этого угла обзора оно напоминало крепость. Возможно, высокие стены не пускали животных – но это казалось ненужной предосторожностью. Мертвые явно в безопасности под своими мемориальными камнями. Вероятнее всего, стены – способ скорбящих не дать мертвым власти над живыми. За воротами начиналась освященная земля, отведенная ушедшим. Мир снаружи принадлежал живым, которым без толку знания тех, кого они потеряли.

Она не была столь самонадеянна. Сегодня ей многое хотелось сказать мертвым; и столько же услышать. Какая жалость.

Как ни странно, к машине она вернулась в приподнятом настроении. Только когда заперли дверь и завели двигатель, Шерил сказала:

– За нами кто-то следил.

– Уверена?

– Клянусь. Я его видела, когда подошла к машине.

Она энергично потерла грудь.

– Господи, на таком холоде аж соски немеют.

– Как он выглядел? – спросила Лори.

Шерил пожала плечами.

– Слишком темно, не разглядеть, – сказала она. – Уже неважно. Как ты и сказала, сюда мы больше не вернемся.

Правда, подумала Лори. Можно уехать прямой дорогой и не оглядываться. Пожалуй, в этом им позавидуют усопшие граждане Мидиана за своими крепостными стенами.

IX

Прикосновение

1

Выбрать жилье в Шир-Неке оказалось несложно; предлагалось всего два места, и одно уже трещало по швам от покупателей и продавцов сельхозтехники с только что закончившейся ярмарки, а их излишки занимали номера во втором заведении – гостинице «Зубровка». Если бы не манера Шерил улыбаться, они бы с Лори и здесь получили от ворот поворот; но после переговоров нашлась комната с двумя кроватями. Простая, но удобная.

– Знаешь, что мне говорила мама? – сказала Шерил, доставая в ванной туалетные принадлежности.

– Что?

– Она говаривала: где-то есть твой мужчина, Шерил; так и ждет, когда ты появишься. Держи в уме: это сказала женщина, которая искала вторую половинку тридцать лет, да так и не нашла. Но до конца цеплялась за эту романтику. Ну, знаешь, мужчина твоей мечты – прямо за углом. И ко мне это прицепилось, черт возьми.

– До сих пор?

– О да. Все еще ищу. Другая бы после всего уже образумилась. Пойдешь в душ первой?

– Нет. Иди ты.

В соседнем номере что-то праздновали, а стены были слишком тонкими, чтобы заглушить шум. Пока Шерил мылась, Лори лежала на кровати и прокручивала в голове события прошедшего дня. Долго это не продлилось. Не успела она задремать, как ее растормошила Шерил – уже ополоснувшаяся и готовая к вечернему выходу в свет.

– Ты идешь? – спросила она.

– Слишком устала, – ответила Лори. – А ты развлекайся.

– Если тут вообще есть места, где бывает весело… – горестно вздохнула Шерил.

– Ты найдешь, – сказала Лори. – Пусть тебя здесь запомнят надолго.

Шерил дала слово и оставила Лори отдыхать, но та уже не чувствовала усталости. Могла разве что дремать, да и то время от времени просыпалась из-за громких приступов хмельного веселья из смежного номера.

Она поднялась в поисках аппарата с водой и льдом и вернулась в уже не такую мирную постель с бескалорийным стаканом на ночь. Наконец она решила принять ванну и расслабиться, пока соседей не утихомирит выпивка или усталость. Погрузившись в горячую воду по шею, она чувствовала, как ослабляются узлы мышц, а когда вышла, уже совсем разомлела. В ванной не было вытяжки, так что оба зеркала запотели. Она была благодарна их тактичности. Перечень ее недостатков и без того казался длинным, чтобы его пополняло очередное самосозерцание. Шея слишком толстая, лицо слишком худое, глаза слишком большие, нос слишком маленький. В сухом остатке нагромождение избытков, а любая попытка с ее стороны возместить ущерб лишь его усугубляла. Ее волосы, которые она отрастила, чтобы прикрыть огрехи шеи, были такими пышными и такими темными, что лицо в их обрамлении выглядело осунувшимся. Губы – губы ее матери от и до, – от природы неприлично алые, но если обуздать цвет бледной помадой, то выражение глаз становилось еще глубже и уязвимей, чем обычно.

Не то чтобы из-за всех черт в совокупности она выглядела непривлекательно. У ее ног побывало достаточно мужчин. Нет, загвоздка в том, что выглядела она не так, как себя чувствовала. Лицо миленькое, а она – не миленькая; не хотела быть миленькой или чтобы миленькой ее считали. Возможно, сильные чувства, затронувшие душу в последние часы, – при виде крови, при виде могил, – со временем оставят на лице свой след. На это она надеялась. Воспоминание о них было еще свежо – и обогащало, хоть и приносило боль.

Все еще голая, она вошла в спальню. Как и надеялась, гуляки за стеной попритихли. Играл уже не рок-н-ролл, а что-то амурное. Она села на краю кровати и провела руками по груди, наслаждаясь их гладкостью. Дыхание переняло медленный ритм музыки из-за стены; тело к телу, губы к губам. Лори откинулась в постели, скользнув правой рукой ниже. Так и чуяла в покрывале, на котором лежала, накопившийся за несколько месяцев сигаретный дым. Из-за этого номер казался каким-то проходным двором с еженощными посетителями. Мысль о своей обнаженности в такой комнате и о запахе чистой кожи на вонючей кровати остро возбуждала.

Она впустила указательный и средний пальцы в щелку, чуть приподнимаясь бедрами навстречу исследованию. Она редко себя так радовала; католическое воспитание ставило чувство вины между инстинктом и пальцами. Но сегодня она была другой женщиной. Быстро нашла захватывающие дух места, уперлась ногами в край кровати и раздвинула их пошире, чтобы дать разыграться обеим ладоням.

С первой волной мурашек представляла она не Буна. Мертвецы – плохие любовники. Его лучше забыть. Лицо было красивым, но больше его не целовать. Красивым был и член, но больше его не ласкать, не принимать в себя. У нее осталась только она, удовольствие ради удовольствия. Это она сейчас и представляла: то самое, чем занималась. Чистое голое тело на вонючей постели. Женщина в незнакомом номере наслаждается незнакомой собой.

Ею больше не управлял ритм музыки. Она нашла свой – тот накатывал и опадал, накатывал и опадал, с каждым разом забираясь все выше. Пика не было. Только вершина за вершиной, пока она наконец не покрылась потом и не пресытилась ощущениями. Несколько секунд пролежала неподвижно. Затем, зная, что сон быстро берет свое и негоже проводить ночь в таком положении, откинула все простыни, кроме одной тонкой, приложила голову к подушке и провалилась в пространство за закрытыми глазами.

2

Пот на теле стыл под тонкой простыней. Во сне она находилась на кладбище Мидиана, и ей навстречу по рядам спешил ветер со всех сторон света разом – с севера, юга, востока и запада, – обдавал ее холодом, трепал волосы над головой, забираясь под блузку. Ветер не был невидим. У него чувствовалась текстура, словно он нес груз пыли: мусор набивался ей в глаза и запечатывал нос, отыскивал и другие пути внутрь, через нижнее белье.

Только когда пыль ослепила совершенно, она осознала, что это: останки мертвецов, древних мертвецов, поднятые ветрами с пирамид и мавзолеев, из крипт и дольменов, боен и крематориев. Гробовая пыль, человеческий прах, размолотые кости – все неслись в Мидиан и ловили ее на перепутье.

Она чувствовала мертвецов внутри себя. Под веками; в горле; поднимавшихся к матке. И, несмотря на холод и ярость четырех бурь, она не боялась их, не желала их изгнать. Они искали ее тепла и женственности. Она не могла им отказать.

– Где Бун? – спросила она во сне, решив, что мертвецам положено знать. В конце концов, он в их числе.

Лори знала, что он недалеко, но ветер крепчал, толкал со всех сторон, завывал над головой.

– Бун? – спросила она снова. – Мне нужен Бун. Приведите его.

Ветер услышал. Завыл громче.

Но поблизости был кто-то еще, отвлекал ее от ответа.

– Он мертв, Лори, – сказал голос.

Она пыталась игнорировать этот дурацкий голос и сосредоточиться на расшифровке ветра. Но уже сбилась с мысли, пришлось начинать заново.

– Я ищу Буна, – сказала она. – Приведите…

– Нет!

Снова этот проклятый голос.

Она попыталась в третий раз, но жестокость ветра уже стала иной; ее трясло.

– Лори! Проснись!

Она цеплялась за сон; за сон о ветре. Тот все еще мог сказать то, что ей нужно знать, если на миг дольше удержаться против натиска сознания.

– Бун! – позвала она вновь, но ветра удалялись и забирали мертвецов с собой. С зудом выходили из вен и чувств. Все знания, какими ее могли наделить, уходили с ними. И она была бессильна их удержать.

– Лори.

Ушли; теперь все ушли. Унеслись в буре.

Не оставалось ничего другого, кроме как открыть глаза, зная, что они встретят Шерил – всего лишь плоть и кровь на другом конце кровати, глядящую на нее с улыбкой.

– Кошмар? – спросила она.

– Нет. Не совсем.

– Ты звала его по имени.

– Знаю.

– Надо было сходить со мной, – сказала Шерил. – Выкинула бы его из головы.

– Может.

Шерил сияла; ей явно было что рассказать.

– Ты кого-то встретила? – предположила Лори.

Улыбка переросла в ухмылку.

– Кто бы мог подумать? – сказала Шерил. – Похоже, мать все-таки была права.

– Настолько хорошо?

– Настолько.

– Рассказывай.

– Рассказывать нечего. Просто пошла искать бар и наткнулась на отличного парня. Кто бы мог подумать? – повторила она. – Посреди чертовой прерии? Никогда не знаешь, где найдешь.

На ее радость было приятно взглянуть; она с трудом сдерживала энтузиазм, целиком пересказывая Лори свой ночной роман. Мужчину звали Кертис; банкир, родился в Ванкувере, недавно переехал после развода в Эдмонтон. Говорила, они идеально дополняли друг друга; знаки зодиака, вкусы в еде и выпивке, семья. А лучше всего, хотя они проговорили несколько часов, он ни разу не пытался уболтать ее в постель. Джентльмен: образованный, интеллигентный и тоскующий по утонченной жизни на Западном побережье, куда, по его намеку, хотел бы вернуться с правильным человеком. Может, это она.

– Завтра вечером я снова с ним встречаюсь, – сказала Шерил. – Может, даже задержусь на несколько недель, если все будет хорошо.

– Будет, – ответила Лори. – Ты заслужила светлую полосу.

– А ты завтра возвращаешься в Калгари? – спросила Шерил.

«Да» – этот ответ готовил разум. Но сон опередил и ответил иначе.

– Думаю, сперва вернусь в Мидиан, – сказал тот. – Хочу посмотреть на него в последний раз.

Шерил скривилась.

– Пожалуйста, не проси ехать с тобой, – сказала она. – Меня туда не тянет.

– Без проблем, – ответила Лори. – С удовольствием съезжу одна.

X

Солнце и тень

Небо над Мидианом было безоблачным, воздух словно искрился. Все треволнения первого визита теперь рассеялись. Хотя это по-прежнему был тот город, где умер Бун, она не могла его за это ненавидеть. Даже напротив: они с городом стали союзниками, отмеченными знакомством с этим человеком.

Однако посетить она приехала не сам город, а кладбище, и оно не разочаровало. Солнце бликовало на мавзолеях, резкие тени льстили их изысканности. Сегодня даже трава между могил пылала от зелени. Ветерок не налетал ни с одной стороны света; ни единого дуновения бури из снов, несущей мертвых. В пределах высоких стен царила необыкновенная тишь, словно бы мира снаружи больше не существовало. Здесь священное место мертвецов – не скончавшихся живых, а почти другой биологической разновидности, требующей обрядов и молитв, посвященных исключительно им одним. Намеки на это окружали со всех сторон: эпитафии на английском, французском, польском и русском; образы женщин в вуали и разбитые урны; святые, о чьей мученической смерти оставалось только гадать; каменные псы, спящие на гробницах своих хозяев, – вся символика, сопровождавшая этот иной народ. И чем дальше углублялась Лори, тем больше задавалась поставленным еще вчера вопросом: почему кладбище такое обширное? И почему – что с каждой осмотренной могилой становилось все более очевидным, – здесь упокоено столько национальностей? Она вспомнила свой сон; ветер, налетевший со всех концов земли. Во сне словно было что-то вещее. Эта мысль не пугала. Если на том стоит мир – на знамениях и пророчествах, – то это хотя бы какая-то система, и Лори уже слишком долго жила без нее. Любовь подвела; возможно, это не подведет.

Только через час блужданий по тихим аллеям она уперлась в заднюю стену кладбища, вдоль которой нашла ряд могил животных – кошек бок о бок с птицами, собак бок о бок с кошками; в согласии друг с другом. Странное зрелище. Хотя она знала о других кладбищах животных, но еще никогда не слышала, чтобы питомцев укладывали на вечный сон в ту же освященную землю, что и их владельцев. Стоит ли здесь чему-то удивляться? Это место само себе хозяин, возведенное вдали от тех, кто может удивиться или осудить.

Повернув от задней стены, она не увидела признаков ворот и не помнила, какие аллеи завели сюда. Неважно. В этой пустоте она чувствовала себя в безопасности, а посмотреть еще было на что – вокруг было полно гробниц, архитектура которых, возвышаясь над своими собратьями, вызывала восхищение. Выбрав маршрут, который охватил бы полдесятка самых многообещающих видов, она прогулочным шагом начала обратный путь. Солнце пригревало с каждой минутой, взбираясь к зениту. Хотя Лори и шла медленно, она чувствовала, что вспотела и что в горле пересохло. До ближайшего места, где можно было бы утолить жажду, предстояла долгая поездка. Но, несмотря на это, она не торопилась. Она знала, что больше сюда не вернется. И перед уходом намеревалась запастись воспоминаниями до отказа.

По пути попадались гробницы, практически задушенные высаженными перед фасадом деревьями. В основном лиственницы, напоминания о вечной жизни, – они зеленели в уединении среди стен и кормились богатой почвой. В некоторых случаях расползающиеся корни ломали те самые мемориалы, ради чьей тени и защиты их сажали. Эти сцены расцвета и развалин казались особенно щемящими. Она как раз задержалась у одной, когда идеальную тишину нарушили.

В укрытии листвы кто-то – или что-то – дышал. Она машинально отступила из тени дерева на жаркое солнце. От шока сердце забилось яростно, заглушая тот звук, который так его встрепенул. Пришлось переждать пару секунд и прислушаться, чтобы убедиться, что она ничего себе не придумала. Ошибки быть не могло. Что-то пряталось под ветками, настолько отягощенными лиственной ношей, что они чуть ли не касались земли. Дыхание, когда она прислушалась, не показалось человеческим; не было оно и здоровым. Грубые и рваные вздохи говорили об умирающем животном.

Еще с минуту она стояла на солнцепеке, просто вглядываясь в массу листвы и тени, стараясь уловить облик животного. Время от времени видела движение: существо тщетно силилось подняться, отчаянно скребло по земле. Ее тронула беспомощность. Если она не сделает все, что в ее силах, животное наверняка погибнет, зная – и эта мысль сподвигла Лори к действию, – что кто-то слышал его агонию, но прошел мимо.

Она ступила обратно в тень. Ненадолго пыхтенье прекратилось совершенно. Возможно, существо испугалось и, увидев в ее приближении агрессию, подобралось для последней обороны. Готовая отступить перед когтями и зубами, Лори раздвинула внешние сучки и заглянула через путаницу веток. Первым заметила не вид или звук, а запах: горько-сладкий аромат, не сказать, что неприятный, а его источником было бледное создание, которое она теперь разглядела в сумраке. Оно уставилось на нее широко раскрытыми глазами. Звереныш, предположила Лори, но неизвестного ей вида. Возможно, какая-то дикая кошка, да только кожа напоминала оленью шкуру, а не мех. Оно с опаской наблюдало, хотя шея с трудом удерживала вес изящно очерченной головы. Стоило Лори ответить на взгляд, как существо будто распрощалось с жизнью. Глаза закрылись, а голова опустилась на землю.

Неподатливость веток препятствовала любым попыткам приблизиться. Вместо того чтобы их отгибать, Лори начала проламываться к умирающему созданию. Дерево было живым и сопротивлялось. На полпути через заросли особенно воинственная ветка хлестнула по лицу с такой жалящей силой, что высекла крик боли. Лори приложила руку к щеке. Поранило кожу справа от губ. Промокнув кровь, она набросилась на ветку с новой силой, наконец подобравшись к зверьку. Тот практически не откликнулся на прикосновение, лишь веки на миг встрепенулись, когда она погладила бок, и закрылись снова. Лори не видела никаких следов раны, но тело под рукой горело и билось в дрожи.

Когда она попыталась поднять зверька, тот опорожнился, намочив руки и блузку, и все же она притянула его к себе – мертвый вес в руках. Не считая спазмов нервной системы, в мышцах не осталось энергии. Конечности вяло обмякли, как и голова. Только запах еще сохранял силу, укрепляясь с приближением последних мгновений.

До ее ушей донеслось нечто похожее на всхлип. Она застыла.

И снова – всхлип. Слева, в отдалении, и едва сдерживаемый. Она попятилась из тени лиственницы и вынесла умирающее животное с собой. Лишь на него пролился свет, как оно свирепо отреагировало, застав врасплох из-за своей кажущейся хрупкости, бешено засучило лапами. Лори вернулась в тень – скорее инстинкт, чем анализ подсказал ей, что виной тому солнце. Только тогда она вновь посмотрела в сторону, откуда донесся звук.

Дверь одного из мавзолеев дальше по аллее – массивной постройки из растрескавшегося мрамора – стояла приоткрытой, а в колонне тьмы за ней можно было слабо различить человеческую фигуру. Слабо, поскольку та носила черное и лицо как будто скрывала за вуалью.

Лори не могла взять в толк, что происходит. Умирающее животное, страдающее от света; всхлипывающая женщина – не иначе как женщина – в дверях, одетая для траура. В чем связь?

– Кто вы? – окликнула она.

Сначала скорбящая словно отступила в тень, когда к ней обратились, затем пожалела об этом и снова приблизилась к открытой двери, но так робко, что общее между животным и женщиной стало очевидным.

«Она тоже боится солнца», – подумала Лори. Они были под стать друг другу, зверь и скорбящая – женщина, плачущая из-за существа в руках Лори.

Она взглянула на мостовую между ней и мавзолеем. Можно ли добраться до двери в гробницу, не заступая за тень и не ускоряя тем самым кончину существа? Пожалуй, если осторожно. Продумав перед движением маршрут, она направилась к мавзолею, пользуясь тенями как камешками при переходе брода. На дверь она не смотрела – все внимание было поглощено тем, чтобы не дать свету упасть на животное, – но чувствовала зовущее к себе присутствие женщины. Однажды та даже нарушила молчание – не словом, но тихим, убаюкивающим звуком, обращенным не к Лори, а к умирающему животному.

Когда до мавзолея оставалось каких-то три-четыре метра, Лори посмела поднять взгляд. Женщина в дверях уже не скрывала нетерпения. Она тянулась из своего убежища, обнажая руки, с которых сбежали рукава, и подставляя кожу солнцу. Кожа была белой – как снег, как бумага, – но лишь на миг. Пальцы, что стремились избавить Лори от ноши, темнели и опухали, словно прищемленные. Скорбящая вскрикнула от боли и едва не упала в гробницу, отшатнувшись, но перед этим кожа лопнула, и из пальцев вырвались пылинки – желтоватые, словно пыльца, – падающие во дворик на солнце.

Через пару секунд Лори была у дверей, затем – в безопасности темноты за ними. Помещение оказалось не более чем предбанником. Отсюда вели две двери: одна – в какую-то часовню, другая – под землю. Женщина в трауре стояла у второй двери, открытой, – как можно дальше от ранящего света. В спешке с нее слетела вуаль. Лицо оказалось точеным и худым, едва ли не чахоточного состояния, что придавало дополнительную выразительность глазам, которые даже в самом темном закоулке ловили остатки света с улицы и оттого почти что сияли.

В Лори не было ни следа страха. Это вторая женщина дрожала, баюкая обожженные руки и перебегая взглядом с непонимающего лица Лори на животное.

– Боюсь, он умер, – сказала она, не зная болезни, от которой страдает эта женщина, но узнавая скорбь по собственным слишком свежим воспоминаниям.

– Нет, – с тихой уверенностью ответила незнакомка. – Она не может умереть.

Ее слова были утверждением, а не мольбой, и все же неподвижность в руках Лори противоречила такой убежденности. Если животное еще не погибло, его наверняка уже не спасти.

– Вы не передадите ее мне? – попросила женщина.

Лори заколебалась. Хотя от веса начали ныть руки и ей хотелось закончить дело, углубляться в склеп вовсе не улыбалось.

– Прошу, – сказала женщина, протягивая израненные ладони.

Сдавшись, Лори покинула уютную дверь и залитый солнцем внутренний дворик за ней. Но стоило сделать всего два-три шага, как она услышала шепот. Источник мог быть только один: лестница. В крипте находились люди. Она остановилась, в ней взбаламутились детские суеверия. Страх перед гробницами; страх перед лестницами вниз; страх перед Преисподней.

– Здесь никого нет, – сказала женщина с лицом, искаженным болью. – Прошу, отдайте мне Бабетту.

Словно чтобы успокоить Лори, она отшагнула от лестницы, что-то бормоча животному, которое назвала Бабеттой. То ли слова, то ли близость женщины, то ли, возможно, зябкая темнота добились отклика от создания: по его спине электрическим разрядом пробежала дрожь, да такая сильная, что Лори едва не выпустила его из рук. Голос женщины становился громче, словно она ругала умирающую зверушку, поддавалась нетерпению воссоединения. Но они оказались в патовой ситуации. Лори к входу в склеп хотелось приближаться не больше, чем женщине делать еще хоть шаг к входной двери, и в эти секунды стазиса зверек обрел новую жизнь. Один из когтей зацепил Лори за грудь, когда тот затрепыхался в объятьях.

Бормотание стало криком…

– Бабетта!

…но если существо и слышало, прислушиваться оно не собиралось. Движение стало еще более яростным – помесь припадка и чувственности. Оно то содрогалось, как под пытками, то начинало виться, как сбрасывающая кожу змея.

– Не смотрите, не смотрите! – услышала Лори женщину, но уже не могла оторвать глаз от этой ужасающей пляски. Как и не могла передать существо под опеку женщины, пока лапа вцепилась так, что любая попытка расстаться пустила бы кровь.

Но «не смотрите» было сказано неспроста. Теперь пришел черед Лори повысить голос в панике, когда она осознала: происходившее у нее в руках противоречило всякому здравому смыслу.

– Господи боже!

Животное менялось на глазах. В изобилии волнений и судорог теряло звериные черты, не перекраивая анатомию, а словно разжижаясь – вплоть до костей, – пока твердой материи не осталось с наперсток. Вот и источник горько-сладкого аромата, встретившего под деревом: вещество от разложения зверя. В миг, когда материя теряла связность, она была готова сочиться сквозь пальцы, но суть существа – возможно, его воля; возможно, душа, – притягивала все назад в процессе переиначивания. Последними растаяли когти существа, и от распада по телу Лори прошла волна удовольствия. Она не отвлекла от понимания, что Лори освобождена из цепкой хватки. В ужасе она как можно быстрее выпустила из объятий то, что держала, опрокинув на поднесенные руки женщины словно экскременты.

– Господи, – повторяла она, отшатываясь. – Господи. Господи.

Впрочем, на лице незнакомки ужаса не было; только радость. По бледным щекам сбегали слезы радости от воссоединения, капая в плавильный котел преображения на руках. Лори отвернулась к свету. После сумрака помещения он ослепил. Она на мгновение потеряла ориентацию и закрыла глаза, чтобы дать себе передышку как от событий в гробнице, так и от солнца.

Снова открыла, услышав всхлипы. На сей раз не женщины, а ребенка, девочки четырех-пяти лет, лежащей нагишом на месте месива трансформации.

– Бабетта, – сказала женщина.

«Невозможно», – ответил рассудок. Худое бледное дитя не могло быть зверьком, спасенным из-под дерева. Это какая-то ловкость рук или дурацкая иллюзия, воображенная самой Лори. Невозможно; все невозможно.

– Она любит играть на улице, – говорила женщина, поднимая взгляд с ребенка на Лори. – А я говорю ей: никогда, никогда не играй на солнце. Никогда. Но она ребенок. Она не понимает.

«Невозможно», – повторил рассудок. Но глубоко внутри Лори уже бросила попытки отрицать. Животное было реальным. Трансформация была реальной. Вот перед ней живая девочка, хнычущая в руках матери. Тоже реальная. Каждый миг, потраченный на упрямое отрицание известного, – миг, украденный у понимания. То, что ее мировоззрение не способно вместить такую загадку, не разошедшись по швам, – проблема самого мировоззрения, причем отложенная до следующего дня. Пока что просто хотелось выйти на солнце, куда, она знала, побоятся последовать оборотни. Не смея отрывать от них глаз, пока не окажется на свету, Лори нащупала стену, чтобы та направила нерешительное отступление. Но мать Бабетты хотела ее задержать.

– Я вам обязана… – говорила она.

– Нет, – ответила Лори. – Я ничего… не хочу… от вас.

Ее подмывало выразить свое отвращение, но сцена воссоединения перед глазами – дочь, что тянется к подбородку матери, унимающиеся всхлипы, – была столь нежна. Брезгливость сменилась изумлением, страхом, замешательством.

– Позвольте вам помочь, – сказала женщина. – Я знаю, зачем вы пришли.

– Сомневаюсь, – сказала Лори.

– Не тратьте здесь время, – ответила женщина. – Здесь вас ничего не ждет, Мидиан – дом Ночного народа. И только его одного.

Ее голос стал тише – едва различимым шепотом.

– Ночной народ? – громче переспросила Лори.

Женщина болезненно поморщилась.

– Ш-ш-ш… – сказала она. – Мне нельзя рассказывать. Но я вам обязана – хотя бы этим.

Лори передумала ретироваться. Инстинкт велел подождать.

– Вы знаете человека по имени Бун? – спросила она.

Женщина открыла рот для ответа, и в ее лице смешались противоречивые чувства. Ей хотелось сказать, это было ясно; но не давал страх. Не суть. Ответом стало одно уже колебание. Она знает Буна – или знала.

– Рейчел.

Голос поднялся из двери, ведущей под землю. Мужской голос.

– Уходи, – потребовал он. – Тебе нечего сказать.

Женщина взглянула на лестницу.

– Господин Лайлсбург, – сказала она формальным тоном. – Она спасла Бабетту.

– Мы знаем, – последовал ответ из темноты. – Мы видели. И все же ты должна уйти.

«Мы», – подумала Лори. Сколько же других там, под землей; сколько их еще в этом Ночном народе?

Черпая уверенность в близости открытой двери, она бросила вызов голосу, пресекавшему ответ ее осведомительницы.

– Я спасла девочку, – сказала она. – Кажется, я что-то за это заслужила.

Молчание во тьме; затем посреди нее разгорелась точка горячего пепла, и Лори осознала, что господин Лайлсбург стоит почти наверху лестницы, где его должен бы освещать свет снаружи, пусть и слабо, но вокруг него отчего-то сгустились тени, оставляя невидимым, не считая сигареты.

– У ребенка нет жизни, чтобы ее спасать, – сказал он, – но то, что есть, – все ваше, если хотите. – Он помолчал. – Хотите? Если да – берите. Она принадлежит вам.

Мысль о таком обмене ужаснула.

– За кого вы меня принимаете? – сказала она.

– Не знаю, – ответил Лайлсбург. – Это вы требуете вознаграждения.

– Я прошу только ответы на вопросы, – возразила Лори. – Мне не нужен ребенок. Я не дикарка.

– Нет, – мягко произнес голос. – Нет, вы не такая. А теперь идите. Вам здесь делать нечего.

Он затянулся сигаретой, и только в ее крошечном огоньке Лори разобрала черты говорившего. Она уловила, что в этот момент он раскрылся добровольно, сбросил завесу тени ради пригоршни мгновений, чтобы встретиться с ней глаза в глаза. Как и Рейчел, он был истощен, тем заметнее из-за более крупных костей, более внушительной облицовки черепа. Теперь, на фоне глубоко запавших глаз и неказистых мышц под пергаментной кожей, господствовал склон его чела – хмурого и болезненного.

– Этого не должно было случиться, – сказал он. – Вы не должны были видеть.

– Я знаю, – ответила Лори.

– Тогда вы знаете и то, что разговоры об этом повлекут страшные последствия.

– Не угрожайте мне.

– Не для вас, – ответил Лайлсбург. – Для нас.

Она почувствовала укол стыда из-за своего недопонимания. Не она здесь уязвима – та, кто может ходить под солнцем.

– Я ничего не скажу, – обещала она.

– Я вам благодарен, – сказал он.

Он снова затянулся, и темный дым заволок его лицо.

– То, что внизу… – произнес он из-за пелены, – …остается внизу.

В ответ на это Рейчел тихо вздохнула, глядя на дочь, которую покачивала в руках.

– Идем, – сказал ей Лайлсбург, и скрывавшие его тени стронулись вниз по лестнице.

– Мне пора, – сказала Рейчел и повернулась за ним. – Забудьте, что вы здесь были. Вам здесь нечего делать. Вы слышали господина Лайлсбурга. То, что внизу…

– …остается внизу. Да, я слышала.

– Мидиан – для Ночного народа. Вы здесь никому не нужны…

– Просто ответьте, – потребовала Лори. – Бун здесь?

Рейчел уже была на лестнице и начинала спускаться.

– Он здесь, да? – сказала Лори, забыв о защите открытой двери и бросаясь за Рейчел. – Это вы украли его тело!

Ужасный макабр, но казавшийся логичным. Эти обитатели гробниц, этот Ночной народ не дает Буну обрести покой.

– Украли! Вы его украли!

Рейчел остановилась и оглянулась на Лори – ее лицо едва ли можно было разглядеть в черноте спуска.

– Мы ничего не крали, – ответила она беззлобно.

– Тогда где он? – потребовала Лори.

Рейчел отвернулась, и тени совершенно украли ее с глаз долой.

– Ответьте! Богом прошу! – кричала Лори вслед. Внезапно она разрыдалась – в замешательстве гнева, страха, досады. – Прошу, ответьте!

Отчаяние понесло ее по лестнице за Рейчел, а крики становились мольбами.

– Подождите… поговорите со мной…

Три ступеньки, вот уже четыре. На пятой она остановилась – или, вернее, остановилось тело, мышцы ног остолбенели без ее команды, отказываясь делать еще хоть шаг во тьму склепа. По коже внезапно побежали мурашки; кровь застучала в ушах. Никакой силе воли не возобладать было над животным инстинктом, запрещавшим спускаться; все, что она могла, – прирасти к месту и таращиться в недра. Даже слезы внезапно пересохли и слюна исчезла изо рта, так что говорить она могла не больше, чем идти. Не хотелось теперь и звать в темноту – из страха, что кроющиеся силы ответят на призыв. Хотя она их не видела, нутром знала, что они гораздо страшнее Рейчел и ее чада-бестии. Оборотничество показалось бы чуть ли не естественным умением в сравнении с тем, что могли показать другие. Их извращенность разливалась в воздухе. Лори ее вдыхала и выдыхала. Та обжигала легкие и подстегивала сердце.

Если труп Буна стал их игрушкой, его уже не вернуть. Придется утешиться надеждой, что дух его находится в месте куда светлее.

Сломленная, она шагнула назад. Однако тени как будто не желали ее высвобождать. Она чувствовала, как они вплетаются в блузку и цепляются за ресницы – тысяча маленьких хваток, замедляющих отступление.

– Я никому не скажу, – бормотала она. – Пожалуйста, отпустите.

Но тени держали, а мощь за ними обещала возмездие, если она посмеет их презреть.

– Я обещаю, – сказала она. – Что еще я могу?

Вдруг они отступили. Она и не осознавала силу их требовательности, пока ту не отозвали. Лори пошатнулась, выпав с лестницы на свет входного помещения. Отвернувшись от склепа, она выбежала за дверь, на солнце.

Слишком ярко. Лори прикрыла глаза, вцепившись в каменный портик, чтобы привыкнуть к беспощадности света. Несколько минут стояла, прислонившись к мавзолею, и то тряслась, то коченела. Только когда стало возможным видеть через полуоткрытые глаза, она попыталась сдвинуться с места – обратный путь к главным воротам стал лабиринтом из тупиков и пропущенных поворотов.

Впрочем, добравшись, она уже более-менее приспособилась к жестокости света и неба. Однако тело еще не вернулось в распоряжение разума. Ноги отказывались сделать всего несколько шагов к холму до Мидиана, угрожая в любой момент подогнуться. Организм, упившись адреналином, теперь шалил. Но она хотя бы жива. Недолгое время, проведенное там, на лестнице, могло окончиться чем угодно. Тени, вцепившиеся в нее, могли бы забрать с собой – в этом она не сомневалась. Унести в Преисподнюю и там прикончить. Почему же отпустили? Возможно, потому что она спасла девочку; возможно, потому что поклялась молчать – и ей поверили. Впрочем, ни тот ни другой мотив не присущ чудовищам; а она вынуждена была верить, что обитавшие под кладбищем Мидиана заслуживали этого названия. Кто, как не чудовища, плетет свои гнезда среди мертвецов? Пусть они сколько угодно зовут себя Ночным народом, но ни слова, ни жесты доброй воли не могли скрыть их истинную природу…

Она сбежала от демонов – созданий тлена и порока – и вознесла бы молитву за избавление, не будь небо столь просторным и светлым, столь наглядно лишенным божеств, которые могли бы ее услышать.

Часть третья

Темные века

…Из города, и ему не спустили обе шкуры. Ни одежды, ни кожи. Три, ежели считать и крайнюю плоть. И сегодня всех их коснутся, да, сэр. Сегодня все их будут растирать, ласкать и любить, да, сэр.

Чарльз Кид. На волоске

XI

Охотничьи угодья

1

Возвращаясь в Шир-Нек с радио на оглушительной громкости – и чтобы убедить себя в окружающей реальности, и чтобы от нее не отвлекаться, – Лори с каждой милей все больше понимала, что, несмотря на свои обещания, не сможет скрыть пережитый опыт от Шерил. Разве он не очевиден – в лице, в голосе? Страхи оказались беспочвенны. Либо она умела прятать чувства лучше, чем думала, либо Шерил оказалась нечуткой. Так или иначе, та задавала о повторном визите в Мидиан самые дежурные вопросы, а затем перешла на разговор о Кертисе.

– Я хочу, чтобы ты с ним познакомилась, – сказала она, – просто чтобы убедиться, что я не сплю.

– Я поеду домой, Шерил, – сказала Лори.

– Но ведь не сегодня же. Уже поздно.

Она была права; день слишком быстро подошел к концу, чтобы думать о поездке домой. Не могла Лори и выдумать причину отказа, не обидев Шерил.

– Ты не будешь киснуть со скуки, это я обещаю, – сказала Шерил. – Он сказал, что сам хочет с тобой встретиться. Я все о тебе рассказала. Ну… не все. Но достаточно – ну знаешь, о нашей встрече, – она изобразила потерянный вид. – Обещай, что пойдешь.

– Пойду.

– Великолепно! Позвоню ему прямо сейчас.

Пока Шерил ушла звонить, Лори решила принять душ. Новости о вечерней встрече поступили уже через две минуты.

– Он встретит нас перед рестораном, который знает, около восьми, – прокричала снаружи Шерил. – Даже приведет для тебя друга…

– Нет, Шерил…

– По-моему, он просто шутил, – был ответ. Шерил появилась в дверях ванной. – У него странное чувство юмора, – сказала она. – Ну знаешь, когда не поймешь, шутит человек или нет? Он из таких.

Отлично, подумала Лори, неудавшийся комик. Но нельзя было отрицать чувство комфорта от возвращения к Шерил и этой девичьей страстности. Бесконечные речи о Кертисе, которые рисовали для Лори портрет не подробнее шаржа уличного художника: сплошь поверхность без откровений, превосходно отвлекали от мыслей о Мидиане и его открытиях. Ранний вечер переполнялся добродушием и ритуалами подготовки к развлечениям в городе, так что временами Лори ловила себя на том, что гадает, не было ли все произошедшее в некрополе галлюцинацией. Но у нее осталось свидетельство в пользу воспоминаний: порез у губ от той непослушной ветки. Знак небольшой, но острая боль не давала усомниться в собственном рассудке. Она была в Мидиане. Она держала на руках оборотня и стояла на лестнице крипты, вглядываясь в миазмы столь тлетворные, что подточили бы и веру святого.

Хоть порочный мир под кладбищем и Шерил с ее ветреной романтикой были далеки друг от друга, как ночь и день, менее реальным Мидиан не становился. В свое время Лори придется примириться с этим фактом; уложить в голове, хотя он противоречил всякому смыслу, всякой логике. Ну а пока она будет держать его на задворках разума – со стражем в виде ссадины – и наслаждаться предстоящим вечером.

2

– Это шутка, – сказала Шерил, стоя перед «Закатом Гудзонской бухты». – Разве я не говорила, что у него чудно́е чувство юмора?

Предложенный им ресторан был полностью уничтожен пожаром еще несколько недель назад, судя по состоянию досок.

– Уверена, что адрес правильный? – спросила Лори.

Шерил рассмеялась.

– Я же говорю, это очередная его шутка.

– Ну, мы посмеялись, – сказала Лори. – А есть когда будем?

– Он наверняка за нами следит, – сказала Шерил; ее смешливость стала несколько натужной.

Лори огляделась в поисках какого-нибудь наблюдателя. Хотя на улицах такого городка бояться нечего, даже в субботу вечером, район с трудом можно было назвать гостеприимным. Все остальные заведения в квартале закрылись – некоторые навсегда, – а тротуары в обоих направлениях обезлюдели. Не то место, где хочется задерживаться.

– Я его не вижу.

– Как и я.

– И что теперь делать? – спросила Лори, изо всех сил не пропуская в голос раздражение. Если так себе представляет развлечение Кавалер Кертис, то вкусы Шерил весьма сомнительны; но кто она такая, чтобы судить, – та, кто в свое время любила и потеряла психопата?

– Он должен быть где-то рядом, – с надеждой сказала Шерил. – Кертис? – позвала она, толкая обожженную дверь настежь.

– Может, лучше подождать его здесь, Шерил?

– Он наверняка внутри.

– Там может быть опасно.

Призыв остался неуслышанным.

– Шерил.

– Я здесь. Все в порядке, – она уже погрузилась в потемки зала. Запах горелого дерева и ткани обжег Лори ноздри.

– Кертис? – услышала она оклик Шерил.

Мимо проехала машина с неотлаженным двигателем. В окно высунулся пассажир – молодой парень с ранними залысинами.

– Вам помочь?

– Нет, спасибо, – крикнула в ответ Лори, не зная, то ли это вежливость, присущая маленьким городкам, то ли попытка подцепить даму. Скорее всего, последнее, решила она, когда машина набрала скорость и исчезла; люди везде одинаковые. Настроение, которое поднималось стремительными темпами с самого возвращения в общество Шерил, теперь быстро падало. Ей не нравилось находиться на пустой улице, когда день был на исходе. Ночь, всегда многообещающее время, уже принадлежала Народу, перенявшему ее название. И почему нет? Вся тьма, в конце концов, одна. В сердце ли, на небесах ли – одна. Прямо сейчас, в Мидиане, они выползают из дверей мавзолеев, зная, что звездный свет им не страшен. Она содрогнулась от одной мысли.

Дальше по улице раздался рев автомобильного мотора, потом визг тормозов. Добрые самаритяне закладывали второй круг?

– Шерил? – позвала она. – Ты где?

Шутка – если это шутка, а не ошибка Шерил, – давно перестала быть смешной, если вообще была. Лори хотелось вернуться в машину и уехать – если потребуется, то обратно в отель.

– Шерил? Ты там?

Изнутри раздался смех; заливистый смех Шерил. Теперь, заподозрив свою подругу в пособничестве этому фиаско, Лори переступила порог в поисках шутников.

Снова раздался смех, затем оборвался, когда Шерил сказала: «Кертис», – с притворным возмущением, скатившимся в очередной придурковатый смех. Значит, великий любовник действительно здесь. Лори уже подумывала вернуться на улицу, сесть в машину и оставить их наедине со своими идиотскими играми. Но мысль об одиноком вечере в номере под звуки очередного веселья у соседей подстегнула ее пройти через полосу препятствий из сгоревшей мебели.

Если бы не светлый кафель на полу, отражающий уличный свет на решетку потолочных балок, она бы не рискнула зайти далеко. Но впереди смутно различалась арка, из которой доплыл смех Шерил. Она направилась туда. Все звуки стихли. Они следили за каждым ее нерешительным шагом. Лори чувствовала взгляды.

– Бросьте, ребята, – сказала она. – Хватит шутить. Я хочу есть.

Ответа не было. Позади, на улице, раздался крик самаритян. Отступать уже неразумно. Она вошла под арку.

Первой мыслью было: он соврал только наполовину – это действительно ресторан. Поиски завели ее на кухню, где наверняка и начался пожар. Тоже облицованную белым кафелем, чья поверхность закоптилась, но еще оставалась яркой, придавая помещению – довольно большому, – странное свечение. Лори встала в дверях и оглядела кухню. В центре стояла самая большая плита, над ней все еще висели блестящие столовые приборы, ограничивая поле зрения. Шутники наверняка спрятались по ту сторону; другого убежища помещение предложить не могло.

Вопреки беспокойству сейчас она ощутила отголоски полузабытых игр в прятки. Самая первая игра – потому что самая простая. Как же она обожала, когда на нее наводил ужас отец; догонял и ловил. Если б только в укрытии был он, неожиданно для себя подумала она, поджидал с объятьями. Но его самого уже давно догнал рак – и поймал за горло.

– Шерил? – сказала она. – Я сдаюсь. Где вы?

Еще не договорив, она уже нашла одного из участников – и игры кончились.

Шерил не пряталась – если только от жизни. Она присела у печи, окружавшая ее чернота казалась слишком мокрой для тени, голова откинута, лицо – растерзано.

– Господи боже.

Позади Лори – звук. Кто-то идет искать. Прятаться уже поздно. Ее поймают. И не любящие руки; не отец, разыгрывающий чудовище. А само чудовище.

Она обернулась, чтобы взглянуть ему в лицо перед своей поимкой, но на нее бежала тряпичная кукла: молния вместо рта, пуговицы вместо глаз, пришитые на белую простыню, так затянутую на лице чудовища, что слюна пропитала ткань у рта темным овалом. От нее скрыли лицо – но не зубы. Их он воздел над головой – поблескивающие ножи, с лезвиями тонкими, как стебельки травы, пикирующие, чтобы выколоть ей глаза. Она отскочила из их досягаемости, но он нагнал вмиг, а рот за молнией звал ее по имени.

– Лучше покончим с этим, Лори.

Клинки снова приближались к ней, но она была быстрее. Маска не очень-то торопился; он надвигался размеренным шагом, с непристойной самоуверенностью.

– Шерил все поняла правильно, – сказал он. – Просто стояла и не мешала.

– Объебешься.

– Может быть, позже.

Он провел одним клинком по ряду висящих кастрюль, высекая визг и искры.

– Позже, когда ты немного остынешь.

Он рассмеялся, раззявив раскрытую молнию.

– Жду не дождусь.

Она не перебивала – соображала в это время, какие перед ней открыты пути отступления. Плохие новости. Пожарная дверь завалена обгоревшей древесиной; единственным выходом оставалась арка, где она вошла, и там стоял Маска – точил друг о друга свои зубы.

Он снова двинулся на нее. В этот раз никаких острот; время разговоров прошло. Пока он приближался, она вспомнила Мидиан. Неужели она пережила его ужасы, чтобы ее зарезал какой-то псих-одиночка?

Пошел он!

Когда ножи скользнули к ней, она схватила с полки над плитой ковш и вскинула навстречу его лицу. Контакт. Ее поразила собственная сила. Маска отшатнулся, выронив один из кинжалов. Но из-за тряпки не раздалось ни звука. Он лишь перехватил оставшийся клинок левой рукой, тряхнул головой, словно обрывая звон в ушах, и налетел опять, и быстро. Она еле успела поднять ковш для защиты. Клинок соскользнул и встретился с ее рукой. Какой-то миг боли не было – не было даже крови. Затем и то и другое последовало в избытке – ковш выпал из рук к ее ногам. Теперь-то Маска издал звук – возглас умиления, а наклон головы намекал, что он разглядывает кровь, побежавшую из нанесенной им раны.

Она взглянула на дверь, прикидывая, сколько времени потребуется, чтобы добраться туда, уступит ли она в скорости своему преследователю. Но не успела решиться, как Маска начал последнее наступление. Он не поднимал нож. Не повышал и голос, когда заговорил.

– Лори, – сказал он. – Нам с тобой надо поговорить.

– Отвали на хрен.

К ее изумлению, он подчинился приказу. Она воспользовалась скудным преимуществом, чтобы завладеть вторым клинком на полу. Здоровая рука подчинялась хуже, но и он представлял собой крупную цель. Она сможет нанести ущерб; предпочтительно – сердцу.

– Этим я убил Шерил, – сказал он. – На твоем месте я бы это положил.

Сталь в ладони была скользкой.

– Да, этим располосовал Шерил от уха до уха, – продолжал он. – А теперь ты оставляешь свои отпечатки. Надо было надеть перчатки – как я.

Мысль о том, что наделал кинжал, ее ужаснула, но она не собиралась его бросать и оставаться безоружной.

– Конечно, всегда можно обвинить Буна, – говорил Маска. – Скажи полиции, что это сделал он.

– Откуда ты знаешь Буна? – спросила она. Разве Шерил не клялась, что ничего не рассказывала своему ухажеру?

– Ты знаешь, где он? – спросил Маска.

– Он мертв, – ответила она.

Тряпичное лицо качнулось, не принимая ответ.

– Боюсь, нет. Он встал и пошел. Бог знает как. Но встал и пошел. Можешь себе представить? Его напичкали свинцом. Ты сама видела, сколько крови он оставил…

«Все это время он наблюдал за нами, – подумала она. – Проследил за нами до Мидиана в первый же день». Но зачем? Вот чего она никак не могла понять: зачем?

– …столько крови, столько пуль – а он отказался лечь и сдохнуть.

– Кто-то похитил тело, – сказала она.

– Нет, – последовал ответ, – все было не так.

– Кто ты такой, черт возьми?

– Хороший вопрос. Незачем скрывать это от тебя.

Рука поднялась к лицу, и он стянул маску. Под ней был Деккер – потный и улыбающийся.

– Жаль, не прихватил камеру, – сказал он. – Ну у тебя и лицо.

Она не могла повлиять на это, хоть ей и претило доставлять ему удовольствие. От шока она разинула рот, как рыба. Кертисом, шериловским суженым, оказался Деккер.

– Зачем? – потребовала она ответа.

– Что зачем?

– Зачем ты убил Шерил?

– По той же причине, по которой убил всех остальных, – легкомысленно ответил Деккер, словно вопрос его не задел. Затем – смертельно серьезно: – Ради развлечения, конечно же. Ради удовольствия. Мы долго говорили об этом «зачем» – мы с Буном. Закапывались, знаешь ли; пытались понять. Но если поставить вопрос ребром, я это делаю просто потому, что мне нравится.

– Бун был невиновен.

– И остается невиновен, где бы ни прятался. А это проблема, потому что он знает, как обстоит дело, и однажды может убедить кого-нибудь в правде.

– И ты хочешь его остановить?

– А ты бы не хотела? Как я расстарался, чтобы он погиб виновным. Даже лично всадил в него пулю – и все же он встал и пошел.

– Мне сказали, что он мертв. Они были уверены.

– Морг открыли изнутри. Это тебе не сказали? На ручке были его отпечатки пальцев; его следы – на полу: это тебе не сказали? Нет, конечно, нет. Но я говорю. Я знаю. Бун жив. И готов спорить, твоя смерть вытащит его из норы. Ему придется показаться.

Медленно, не прекращая говорить, он поднимал нож.

– Пусть даже только для того, чтобы оплакать.

Внезапно он оказался рядом. Она подняла кинжал, убивший Шерил, между собой и его натиском. Это его замедлило, но не остановило.

– И ты правда сможешь? – сказал он. – Я так не думаю. Говорю по опыту. Люди малодушны, даже когда на кону стоит жизнь. А этот нож, понятно, уже затуплен о бедняжку Шерил. Придется тебе постараться, чтобы произвести эффект.

Он говорил почти игриво, все еще наступая.

– Но хотелось бы взглянуть, как ты попробуешь, – сказал он. – Правда хотелось бы. Взглянуть.

Уголком глаза она заметила, что поравнялась со стопкой тарелок – всего в дюймах от локтя. Подарят ли они ей время, чтобы добраться до двери? В поножовщине с этим маньяком ей не победить, здесь нет никаких сомнений. Но перехитрить она его еще может.

– Давай. Попробуй. Убей меня, если сможешь. За Буна. За бедного безумного Буна…

Когда слова перешли в смех, она выкинула раненую руку к тарелкам, загребла и метнула на пол перед Деккером. Последовала вторая стопка, и третья, фарфоровые осколки разлетались во все стороны. Он отступил, закрывая руками лицо, чтобы защититься, и она, воспользовавшись шансом, пока могла, ринулась к арке. Звуки погони настигли ее, когда она уже оказалась в ресторане. К этому времени форы хватало, чтобы достичь входной двери и метнуться наружу, на улицу. Вновь оказавшись на тротуаре, она тут же обернулась лицом к двери, через которую должен был выйти и он. Но в его намерения не входило показываться на свету.

– Умная сучка, – сказал он из тьмы. – Я до тебя доберусь. Когда доберусь до Буна, вернусь за тобой; до тех пор просто считай свои вдохи.

Не сводя глаз с двери, она пятилась по тротуару к машине. Только теперь осознала, что все еще несет орудие убийства – при этом сжимая его так крепко, что едва не сроднилась с ним. Не оставалось ничего другого, кроме как забрать нож с собой и передать вместе с показаниями полиции. Находясь спиной к машине, Лори открыла дверь и села, отвернувшись от сгоревшего здания, только когда закрыла замки. Тогда она бросила нож на пол перед пассажирским сиденьем, завела двигатель и сорвалась с места.

3

Выбор сводился к следующему: полиция – или Мидиан. Ночь допроса – или возвращение в некрополь. Если выбрать первое, она не сможет предупредить Буна о намерениях Деккера. Но если предположить, что Деккер лгал и Бун не пережил расстрел? Она не только сбежит с места преступления, но и окажется в руках Ночного народа – причем без толку.

Вчера бы она выбрала полицию. Доверила бы их процедурам развеять тайны, привлечь Деккера к ответственности. Но вчера она считала зверей за зверей, а детей – за детей; думала, что в земле живут только мертвые и что они обретают там покой. Думала, что врачи исцеляют; и что, когда с лица срывают маску, она скажет: «Ну разумеется, это лицо безумца».

Все не так; все совсем не так. Вчерашние убеждения пошли к черту. Правдой может быть что угодно.

Бун может быть жив.

Она поехала в Мидиан.

XII

Наверху и внизу

1

Видения пришли на полпути, вызванные последствиями шока и кровопотерей из перевязанной, но раненой руки. Начались, как снег, летящий на лобовое стекло: снежники света, презревшие препятствие и с визгом проносящиеся мимо нее. По мере того как Лори погружалась в сонное состояние, ей казалось, как на нее летят лица и отдельные моменты жизни, словно зародыши, что-то шептавшие, кувыркаясь мимо. Зрелище ее не напугало, скорее, напротив, это как будто подтверждало порожденный галлюцинирующим мозгом сценарий: что она, как Бун, заговорена. Ничто не причинит ей вреда – не сегодня. Хотя порезанная рука уже онемела так, что не могла сжимать руль, вынуждая ее вести машину одной рукой по неосвещенной дороге на полной скорости, судьба не дала бы пережить нападение Деккера только ради того, чтобы убить Лори на шоссе.

В воздухе разливалось воссоединение. Вот почему явились видения, которые мчались на свет фар и перескакивали машину, чтобы взрываться над ней снопами белого света. Они привечали ее.

В Мидиане.

2

Раз она взглянула в зеркало, и позади померещилась машина с выключенными фарами. Но стоило взглянуть еще – и уже ничего не было. Возможно, и не было никогда. Впереди лежал город, дома, ослепленные светом ее фар. Она проехала по главной улице до самых кладбищенских ворот.

Смешанный опьяняющий эффект кровопотери и измождения притупил всякий страх перед этим местом. Если она пережила злодейства живых, то переживет и встречу с мертвыми – или их приятелями. И там Бун; по дороге эта надежда переросла в уверенность. Там Бун, и она, наконец, сможет его обнять.

Лори выбралась из машины и едва не упала плашмя.

– Встать… – сказала она себе.

Она уже не двигалась, но в лицо по-прежнему неслись огни, только теперь в них исчез всякий намек на детали. Остался только свет, и его свирепость грозила смыть весь мир. Зная, что скоро организм исчерпает все ресурсы, она подошла к воротам, выкрикивая имя Буна. Ответ последовал незамедлительно – но не тот, которого она ждала.

– Он здесь? – сказал кто-то. – Бун здесь!

Цепляясь за ворота, она повернула свинцовую голову, и сквозь поток света увидела в нескольких метрах Деккера. За ним – его неосвещенную машину. Даже в головокружении она поняла, как ее переиграли. Деккер позволил ей сбежать, зная, что она найдет его врага.

– Дура! – сказала она себе.

– О да. Но что тебе было делать? Ты же не иначе как думала, что можешь его спасти.

Для сопротивления не осталось ни сил, ни смекалки. Выпустив опору ворот, она вошла заплетающимся шагом на кладбище.

– Бун! – кричала она. – Бун!

Деккер не торопился за ней; в том не было нужды. Она – раненый зверь в поисках другого раненого зверя.

Оглянувшись, она увидела, как он проверяет пистолет в свете фар. Затем раздвинул ворота шире и пустился в погоню.

Из-за вспышек света в голове она едва различала перед собой аллеи. Вела себя как слепая, всхлипывая на ходу, не зная, за ней ли Деккер или уже поджидает впереди. В любой миг он с ней расправится. Одна пуля – и заговоренной жизни конец.

3

Под землей ее прибытие слышал Ночной народ, чуткий к панике и отчаянию. Знали они и поступь охотника; слишком часто слышали ее за спиной. Теперь они выжидали, жалея женщину в ее последние секунды, но слишком дорожа своим убежищем, чтобы рисковать. В мире осталось не так много укрытий, где могли найти покой чудовища. Они не подвергнут угрозе свою обитель ради человеческой жизни.

И все же их ранили ее мольбы и зов. А один из их числа вовсе не мог этого вынести.

– Пустите меня к ней.

– Нельзя. Ты знаешь, что нельзя.

– Я могу его убить. Кто узнает, что он вообще приходил?

– Он будет не один. За стенами ждут другие. Вспомни, как они пришли за тобой.

– Я не позволю ей умереть.

– Бун! Прошу, ради бога…

Это было хуже всего, что он перестрадал: слышать, как она зовет его, и знать, что закон Мидиана запрещает ответить.

– Послушайте же ее, господи! – сказал он. – Послушайте.

– Ты поклялся, когда мы тебя приняли, – напомнил Лайлсбург.

– Я знаю. Я понимаю.

– Понимаешь ли? Это были не пустые слова, Бун. Нарушь их – и у тебя не будет места. Ни среди нас. Ни среди них.

– Вы просите меня слушать, как она умрет.

– Так заткни уши. Скоро все будет кончено.

4

Ей больше не хватало дыхания, чтобы выкрикивать его имя. Неважно. Он не здесь. А если и здесь, то мертв, под землей, разлагается. Теперь нет помощи ни ему, ни ей.

Она одна, и человек с пистолетом наступал.

Деккер достал из кармана маску; маску с пуговицами, за которой чувствовал себя в безопасности. О, сколько же раз в те утомительные дни с Буном, когда он учил его датам и местам убийств, которые тот унаследовал, гордыня едва ли не переливалась через край, требуя признать все преступления за собой. Но козел отпущения для того, чтобы унять подозрения, требовался больше сиюминутного наслаждения от признания. Конечно, возьми Бун на себя убийства, на том все не кончилось бы. В свое время Маска снова заговорила бы с хозяином, требуя кровавых подношений, и резня возобновилась бы с удвоенной силой. Но только тогда Деккер нашел бы себе другое имя и другой город, где мог обосноваться. Бун же пустил насмарку все продуманные планы, хотя шанса рассказать о том, что знает, у него не будет. Уж старина Пуговичник об этом позаботится.

Деккер натянул маску. От нее пахло его возбуждением. Стоило вдохнуть, как у него встал. Не так ничтожно, как от секса, но как от смерти; от убийства. Эрекция разнюхивала для него путь, даже сквозь ткань штанов и трусов. Чуяла впереди загнанную жертву. Маске было все равно, женщина его добыча или мужчина; у Деккера вставал от убийства всех. Временами возбуждали старики, которые ссались, падая перед ним; иногда – девушки; иногда – женщины; даже дети. Старина Пуговичник на всех пришитых жертв смотрел одними пришитыми глазами.

Эта – женщина в темноте – для Маски значила не больше других. Стоит им начать паниковать и истекать кровью, как все становятся одинаковы. Он следовал твердым шагом; это тоже почерк Пуговичника – поступь палача. И она мчалась перед ним, пока мольбы скатывались в сопли и вздохи. Хоть ей не хватало сил звать своего героя, она все еще молится о его приходе. Бедная сучка. Неужели она не знает, что они не приходят никогда? За свой срок он слышал, как звали их всех, умоляли, торговались – со святыми отцами и матерями, защитниками, заступниками; никто из них так и не явился.

Но скоро агонии конец. Выстрел в затылок ее утихомирит, и тогда он пустит ее лицо под большой нож, тяжелый нож, – так же, как со всеми. Крест-накрест, крест-накрест – как нитки в его глазах, пока смотреть будет не на что, кроме мяса.

Ах! Она падает. Устала бежать.

Он раскрыл стальной рот Старины Пуговичника, чтобы обратиться к упавшей девушке…

– Спокойно, – сказал он. – Так будет быстрее.

Она попыталась подняться в последний раз, но ноги уже не слушались, а прилив белизны стал практически всепоглощающим. Она нервно обернулась на голос Деккера и между белыми волнами увидела, что он опять надел маску. Ее лицо было ликом смерти.

Он поднял пистолет…

Она почувствовала дрожь в земле под собой. Может быть, отдался грохот выстрела? Ни оружия, ни даже Деккера она уже не видела. Последняя волна смыла его прочь. Но тело чувствовало, как трясется земля, а за скулением в голове слышалось, как кто-то выкрикивает имя человека, которого она надеялась здесь найти.

Бун!

Ответа она не слышала – возможно, его и не последовало, – но оклик повторился, словно призывая его обратно в землю.

Не успела она собрать остатки сил на ответный зов, как под ней поддалась ее здоровая рука, и она упала ничком на землю.

Пуговичник шел к добыче разочарованный, что женщина не будет в сознании для прощального благословения. В этот предпоследний момент ему нравилось произносить несколько слов мудрости; слов, не придуманных заранее, но всегда звучавших стихами изо рта-молнии. Изредка над его проповедью смеялись, и тогда он становился жесток. Но если плакали – а часто так и было, – тогда он мог смилостивиться и убедиться, что последний момент – самый последний – будет быстрым и безболезненным.

Ногой он перевернул женщину на спину, чтобы проверить, не сможет ли пробудить ее ото сна. И да, веки слегка затрепетали и приоткрылись.

– Хорошо, – сказал он, наводя пистолет ей в лицо.

Чувствуя, как к устам подступает мудрость, он услышал рокот. На миг оторвал взгляд от женщины. Откуда-то налетел беззвучный ветер, сотрясая деревья. Стенала земля под ногами.

Маска был неприкасаем. У него не вставали дыбом волосы от блуждания среди могил. Он – Новая Смерть, сегодняшнее лицо самого́ завтра: что ему какая-то пыль?

Он рассмеялся от этой мелодрамы. Закинул голову и рассмеялся.

Женщина у ног застонала. Пора бы ее заткнуть. Он прицелился ей в открытый рот.

Когда он узнал слово, которое складывали губы, тьма впереди расступилась – и это слово вышло из укрытия.

– Бун, – сказала она.

И это был он.

Он выступил из тени трясущихся деревьев, одетый точно так, как помнил Маска: в грязную футболку и джинсы. Но в глазах стоял блеск, какого Маска не помнил; и он шел – несмотря на все пули, – как человек, в жизни не знавший боли.

Загадка. Но и это не все. Выходя на обозрение, он начал меняться, выдохнув пелену дыма, принявшую его плоть за фантазию.

Это был козел отпущения; и в то же время нет. Очень и очень нет.

Маска опустил глаза на женщину, чтобы убедиться, что они оба приобщились к этому зрелищу, но она потеряла сознание. Оставалось довериться своим пришитым глазам, а они говорили об ужасе.

Сухожилия на руках и шее Буна зарябили от света и тьмы; пальцы удлинялись; по лицу за выпущенным дымом словно текли ослепительные волокна, описавшие внутри головы скрытую форму, под которую подлаживались мышцы и кость.

И из этой неразберихи – голос. Не тот голос, что помнил Маска. Не голос козла отпущения, придавленный виной. А яростный вопль.

– Ты покойник, Деккер! – вскричал монстр.

Маска ненавидел это имя; этого «Деккера». Тот человек был просто давним любовником, с которым он время от времени потрахивался. В разгар момента, с таким сильным убийственным стояком, Старина Пуговичник едва ли помнил, жив ли еще доктор Деккер или мертв.

И все же чудовище назвало его этим именем.

– Ты слышишь, Деккер? – сказало оно.

Выблядок, подумал Маска. Вырожденческий, недоабортированный выблядок. Навел пистолет ему на сердце. Оно закончило выдыхать трансформации и стояло перед противником завершенным – если рожденное на свет на мясницком столе можно назвать завершенным. Зачатое волчицей и клоуном, нелепое до невозможности. Не будет ему благословения, решил Маска. Только плевок в гибридное лицо, когда оно издохнет на земле.

Без дальнейших промедлений он выстрелил. Пуля проделала дыру в центре футболки Буна и в изменившейся плоти под ней, – но существо лишь ухмыльнулось.

– Это ты уже пробовал, Деккер, – сказал Бун. – Ничему не учишься?

– Я не Деккер, – ответил Маска и выстрелил снова. Другая дыра появилась рядом с первой, но кровь не хлынула и из нее.

Бун начал наступать на наставленное оружие. Не предсмертный неровный шаг – а уверенное приближение, в котором Маска узнал собственную поступь палача. Он чуял мерзость зверя даже сквозь тряпку на лице. Горько-сладкая, выворачивающая наизнанку.

– Спокойно, – сказал монстр. – Так будет быстрее.

Оскорбительна была уже украденная походка, но, услышав чистоту собственных слов из этой противоестественной глотки, Маска впал в исступление. Он взвизгнул под тряпкой и прицелился в рот Буну. Но не успел отстрелить поганый язык, как распухшие руки Буна схватились за оружие. Даже когда его вырывали, Маска спустил курок, выстрелив в ладонь Буну. Пуля оторвала мизинец. Выражение на морде потемнело от недовольства. Бун вытащил пистолет из рук Маски и отшвырнул. Потом схватился за того, кто его покалечил, и притянул к себе.

Перед лицом неизбежной гибели Маска и ее носитель разделились. Старина Пуговичник не верил, что может умереть. А Деккер – да. Его зубы заскрежетали под молнией, скрывавшей рот, и он начал умолять.

– Бун… ты не ведаешь, что творишь.

Он почувствовал, как из-за трусости маска в ярости натягивается на голове, но продолжал тараторить, стараясь найти тот ровный тон, которым когда-то давным-давно умел успокоить этого человека.

– Ты болен, Бун.

Не умоляй, слышал он Маску: не смей умолять.

– А ты можешь меня вылечить, да? – сказало чудовище.

– О да, – ответил Деккер. – О, разумеется. Просто дай срок.

Раненая рука Буна погладила маску.

– Почему ты за ней прячешься? – спросил он.

– Маска заставляет меня прятаться. Я не хочу – но он заставляет.

Ярость Маски не знала границ. Он вопил в голове Деккера, слыша, как тот предает своего хозяина. Переживи он эту ночь, Маска потребует за эту ложь самой жуткой расплаты. И он заплатит с радостью – завтра. Но чтобы дожить до завтра, нужно перехитрить этого зверя.

– Ты наверняка чувствуешь себя так же, – сказал он. – Под этой кожей, которую обязан носить.

– Так же? – переспросил Бун.

– В ловушке. Вынужденный проливать кровь. Ты же хочешь проливать кровь не больше меня.

– Ты не понимаешь, – сказал Бун. – Я не за этим лицом. Я и есть это лицо.

Деккер покачал головой.

– Не думаю. Я думаю, где-то там ты все еще Бун.

– Бун мертв. Буна застрелили у тебя на глазах. Забыл? Ты и сам приложил к этому руку.

– Но ты выжил.

– Не живым.

Туша Деккера тряслась. Теперь перестала. Окоченел каждый мускул в теле, когда прозвучал ответ на все загадки.

– Ты загнал меня в лапы чудовищ, Деккер. И я стал одним из них. Не таким, как ты. Не бездушным, – он придвинул Деккера вплотную, его лицо зависло в дюймах от маски. – Я мертв, Деккер. Твои пули для меня ничто. В моих венах Мидиан. Это значит, что я смогу исцеляться вновь и вновь. Но вот ты…

Рука, гладившая маску, вцепилась в ткань.

– …ты, Деккер… когда ты умрешь, то умрешь. И я хочу видеть твое лицо, когда это случится.

Бун потянул за маску. Она была надежно привязана и не поддавалась. Пришлось запустить когти в материю, чтобы разодрать и разоблачить под ней потные факты. Сколько часов Бун смотрел на это лицо, ловил каждый проблеск одобрения на нем? Столько потраченного зря времени. Вот истинное состояние его целителя: потерянный, слабый, хнычущий.

– Я боялся, – сказал Деккер. – Ты же понимаешь? Меня бы нашли, наказали. Мне нужно было кого-то обвинить.

– Ты выбрал не того человека.

– Человека? – произнес тихий голос из темноты. – Ты зовешь себя человеком?

Бун принял поправку.

– Чудовище, – сказал он.

Последовал смех. Затем:

– Так ты убьешь его или нет?

Бун повернулся от Деккера к говорившему, присевшему на гробнице. Его лицо было лоскутным одеялом из шрамов.

– Он меня помнит? – спросил человек Буна.

– Не знаю. Ты помнишь? – потребовал Бун у Деккера. – Его зовут Нарцисс.

Деккер только вытаращился.

– Очередной из народа Мидиана, – сказал Бун.

– Никогда не знал, примут ли меня, – протянул Нарцисс. – Пока не начал выковыривать пули из лица. Всё думал, что мне это снится.

– Боялся, – сказал Бун.

– Да. Ты же знаешь, что они делают с естественными.

Бун кивнул.

– Так убей его, – сказал Нарцисс. – Выешь его глаза, или я сделаю это за тебя.

– Только когда добьюсь от него признания.

– Признание… – сказал Деккер, и его глаза распахнулись при мысли об отсрочке. – Если хочешь признания, скажи только слово.

Он начал копаться в куртке, словно искал ручку.

– Какой, на хрен, толк от признания? – сказал Нарцисс. – Думаешь, теперь тебя кто-нибудь простит? Взгляни на себя!

Он спрыгнул с гробницы.

– Слушай, – прошептал он, – если Лайлсбург узнает, что я поднимался, он меня выставит. Просто отдай его глаза, по старой дружбе. Тогда все остальное – твое.

– Не отдавай меня ему, – упрашивал Буна Деккер. – Что захочешь… полное признание… что угодно. Но держи его подальше!

Слишком поздно; Нарцисс уже тянулся к нему – без всякого разрешения Буна. Свободной рукой Бун попытался не подпустить, но Нарцисс рвался до мести. Он втиснулся между Буном и его добычей.

– Взгляни в последний раз, – ухмыльнулся он, поднося крюки на больших пальцах.

Но возня Деккера по карманам не во всем шла от паники. Когда крюки приблизились к глазам, он выхватил из-за пазухи большой нож и вонзил в живот нападавшего. Своему ремеслу он обучался долго и взвешенно. Рана, нанесенная Нарциссу, была маневром для потрошения, пришедшим от японцев: глубоко в кишки и вверх, обеими руками пропахивая ножом вес мяса. Нарцисс вскрикнул – больше из-за памяти о боли, чем от самой боли.

Одним плавным движением Деккер извлек большой нож, зная по своим полевым исследованиям, что за ним обязано последовать утрамбованное содержимое. Он не ошибся. Потроха Нарцисса развернулись, выпадая на колени хозяина мясным фартуком. Ранение – которое живого человека убило бы на месте, – лишь выставило Нарцисса шутом. В отвращении взвыв при виде внутренностей, он повис на Буне.

– Помоги! – заревел он. – Я разваливаюсь.

Деккер не упустил момент. Пока Буна удерживали, бросился к воротам. Расстояние было невелико. К тому времени, когда Бун вырвался от Нарцисса, врагу было уже рукой подать до неосвященной земли. Бун пустился в погоню, но не успел преодолеть и полпути до ворот, как услышал, что дверца машины Деккера хлопнула и заревел двигатель. Доктор сбежал. Сбежал, черт возьми!

– Какого хрена мне с этим делать? – услышал Бун всхлипы Нарцисса. Отвернулся от ворот. Нарцисс сплетал кишки в руках, как длинное вязание.

– Иди вниз, – ровно сказал Бун. Было бесполезно проклинать Нарцисса за его вмешательство. – Тебе кто-нибудь поможет.

– Не могу. Они узнают, что я поднимался.

– Думаешь, они без того не знают? – ответил Бун. – Они знают все.

Нарцисс его больше не заботил. Всем вниманием завладело тело, раскинувшееся на дорожке. В своей жажде растерзать Деккера он совершенно позабыл о Лори.

– Вышвырнут нас обоих, – говорил Нарцисс.

– Возможно, – сказал Бун.

– Что же нам делать?

– Просто поди вниз, – устало сказал Бун. – Скажи господину Лайлсбургу, что это я сбил тебя с пути.

– Ты? – сказал Нарцисс. Затем обрадовался этой мысли. – Да, пожалуй, что так и есть.

Он ухромал, волоча за собой кишки.

Бун присел рядом с Лори. От ее запаха кружилась голова; от мягкости кожи под ладонями он почти лишался чувств. Она была еще жива; пульс сильный, невзирая на травмы от рук Деккера. Пока он рассматривал нежное лицо, без меры тревожила мысль о том, как она может очнуться и увидеть его в другой форме, унаследованной от укуса Пелокина. В присутствии Деккера он с гордостью звал себя чудовищем: щеголял своей Ночной личностью. Но теперь, глядя на ту, кого любил и кем был любим за свои слабости и свою человечность, Бун испытывал стыд.

Он вдохнул, и его воля обратила плоть в дым, который легкие втянули обратно в тело. Этот процесс удивлял своим эффектом столько же, сколько и легкостью. Как быстро он привык к тому, что некогда звал бы чудом.

Но в нем нет ничего удивительного; только не в сравнении с этой женщиной. То, что ей хватило веры прийти в его поисках, пока смерть дышала в затылок, – больше, чем мог бы надеяться любой естественный человек; а для такого, как он, истинное чудо.

Благодаря ее человечности он мог гордиться тем, кем был и кем все еще мог притворяться.

И потому поднял ее в своей человеческой форме и нежно понес под землю.

XIII

Вещее дитя

Лори прислушивалась к беснованию голосов.

– Ты нас обманул!

Первый принадлежал Лайлсбургу.

– У меня не было выбора!

Второй – Буну.

– Значит, Мидиан находится под угрозой из-за твоих тонких чувств?

– Деккер никому не расскажет, – ответил Бун. – Что он раскроет? Что пытался убить девушку, но его остановил мертвец? Бессмыслица.

– А ты вдруг стал в этом что-то понимать. Всего несколько дней среди нас – и уже переписываешь закон. Так делай это в другом месте, Бун. Забирай женщину и уходи.

Лори хотелось открыть глаза и бежать к Буну; успокоить, пока гнев не подтолкнул его сказать или сделать какую-нибудь глупость. Но тело онемело. Даже мышцы лица не слушались прямого приказа. Она могла только неподвижно лежать и прислушиваться к бушующему спору.

– Здесь мое место, – сказал Бун. – Теперь я из Ночного народа.

– Больше нет.

– Мне там не выжить.

– Мы выживали. Поколениями мы рисковали собой в естественном мире, и он едва не загасил наш огонь. А теперь приходишь ты и чуть ли не растаптываешь единственную нашу надежду на выживание. Если на Мидиан прольют свет, ответственность понесешь ты со своей женщиной. Подумай об этом во время скитаний.

Настало долгое молчание. Затем Бун произнес:

– Позвольте искупить вину.

– Слишком поздно. Закон не знает исключений. Второй тоже уйдет.

– Нарцисс? Нет. Вы разобьете ему сердце. Он полжизни провел в ожидании Мидиана.

– Решение уже принято.

– Кем? Тобой? Или Бафометом?

При звуке этого имени по Лори пробежал холодок. Для нее слово ничего не значило, но явно значило для других поблизости. Она расслышала вокруг эхо шепотков, повторяющих фразу, словно слова молитвы.

– Я требую встречи с ним, – сказал Бун.

– Не обсуждается.

– Чего ты боишься? Потерять власть над Народом? Я хочу видеть Бафомета. Если хочешь меня остановить – останови сейчас.

Когда Бун бросил вызов, глаза Лори открылись. Над ней там, где только что находилось небо, выгнулся потолок. Его покрыли рисунками звезд; однако скорее фейерверками, нежели небесными телами; шутихами, что разбрасывали искры, выделывая кульбиты на каменном небосводе.

Она слегка наклонила голову. Она в склепе. По сторонам – закрытые гробы, приставленные к стенам торчком. Слева изобилие низких свечей: воск – чумазый, пламя – слабое, как она сама. Справа Бабетта, скрестившая ноги на полу и пристально наблюдающая за ней. Девочка была во всем черном, глаза ловили свечной блеск и ровно удерживали его мерцание. Ее бы не назвали красавицей. Слишком сумрачное лицо для миловидности. Даже улыбке, какой она одарила Лори при ее пробуждении, не удалось растопить печаль в чертах девочки. Лори изо всех сил попыталась ответить на приветливый взгляд взаимностью, но сомневалась, что мышцы уже подчинялись ей.

– Он сделал нам очень плохо, – сказала Бабетта.

Лори решила, что речь о Буне. Но следующие слова ребенка исправили заблуждение.

– Рейчел очистила рану. Теперь не жжется.

Она подняла правую руку. Большой и указательный пальцы были перебинтованы темной тканью.

– У тебя тоже.

Употребляя всю волю, Лори подняла собственную правую руку. Ее забинтовали точно так же.

– Где… Рейчел? – спросила Лори и едва ли сама услышала собственный голос. Впрочем, Бабетта поняла все ясно.

– Где-то рядом, – сказала она.

– Можешь ее позвать?

Вечная хмурость Бабетты усилилась.

– А ты здесь навсегда?

– Нет, – был ответ, но не от Лори, а от Рейчел, появившейся у дверей, – нет, не навсегда. Очень скоро она уйдет.

– Почему? – спросила Бабетта.

– Я слышала Лайлсбурга, – пробормотала Лори.

– Господина Лайлсбурга, – сказала Рейчел и подошла к лежащей Лори. – Бун нарушил слово, когда поднялся за тобой на землю. Поставил всех нас под удар.

Лори понимала только толику истории Мидиана, но уже достаточно, чтобы знать: максима, услышанная впервые из уст Лайлсбурга – «то, что внизу, остается внизу», – не просто поговорка. Это закон, по которому обитатели Мидиана обязались жить – или же навсегда отказаться от своего места здесь.

– Ты можешь мне помочь? – попросила Лори. Лежа на полу, она чувствовала себя уязвимой.

Однако на выручку пришла не Рейчел, а Бабетта, положив маленькую забинтованную ручку ей на живот. Организм мгновенно отреагировал на прикосновение ребенка – онемения в теле и след простыл. Она вспомнила то же ощущение – или его подобие – из последней встречи с девочкой: то ощущение перенаправленной силы, что курсировало в ней, когда в руках растворялся зверек.

– Она создала с тобой крепкую связь, – сказала Рейчел.

– Похоже на то, – Лори села. – Ей больно?

– Почему не спросишь меня? – сказала Бабетта. – Я тоже здесь.

– Прости, – ответила пристыженная Лори. – Тебя тоже порезали?

– Нет. Но я ощутила твою боль.

– Она эмпат, – сказала Рейчел. – Она чувствует то же, что чувствуют другие, особенно если имеет эмоциональную связь.

– Я знала, что ты придешь, – сказала Бабетта. – Я видела твоими глазами. А ты можешь видеть моими.

– Это правда? – спросила Лори у Рейчел.

– Поверь ей, – последовал ответ.

Лори все еще сомневалась, что готова встать на ноги, но решила испытать тело на прочность. Это оказалось проще, чем ожидалось, и она тут же поднялась: ноги стояли основательно, голова была чиста.

– Вы отведете меня к Буну? – попросила она.

– Если ты этого хочешь.

– Все это время он был здесь, да? – сказала она.

– Да.

– Кто его принес?

– Принес?

– В Мидиан.

– Никто.

– Он же был при смерти, – сказала Лори. – Кто-то должен был забрать его из морга.

– Ты все еще не понимаешь, да? – мрачно спросила Рейчел.

– Мидиан? Нет; не очень.

– Не просто Мидиан. Буна, почему он здесь.

– Он считает себя одним из Ночного народа, – сказала Лори.

– Он им был, пока не нарушил слово.

– Тогда мы уйдем, – ответила Лори. – Этого же и хочет Лайлсбург, верно? А у меня нет желания оставаться.

– Куда вы пойдете? – спросила Рейчел.

– Не знаю. Может, обратно в Калгари. Должно быть, нетрудно доказать, что Деккер виновен. Тогда можно начать сначала.

Рейчел покачала головой.

– Это невозможно, – сказала она.

– Почему? У вас на него больше прав?

– Он пришел потому, что он один из нас.

– «Нас». Что это значит? – резко ответила Лори. Она устала от уклончивости и двусмысленности. – Кто вы? Больные, прозябающие в темноте. Бун не болен. Не безумен. Он здоровый и здравомыслящий человек.

– Предлагаю спросить у него самого, насколько здоровым он себя чувствует, – отрезала Рейчел.

– О, обязательно, когда придет время.

Бабетта не осталась в стороне от этого обмена презрением.

– Не уходи, – сказала она Лори.

– Я должна.

– Только не на свет, – она крепко вцепилась в рукав Лори. – Я не могу пойти туда с тобой.

– Она должна, – сказала Рейчел, расцепляя пальцы своей дочери. – Ей не место с нами.

Бабетта держалась.

– Ты можешь остаться, – сказала она, глядя на Лори снизу вверх. – Это просто.

– Она не хочет, – сказала Рейчел. Бабетта посмотрела на Лори.

– Это правда? – спросила она.

– Скажи ей, – произнесла Рейчел, неприкрыто наслаждаясь смущением Лори. – Скажи, что она больная.

– Но мы ведь живем вечно, – сказала Бабетта. Бросила взгляд на мать. – Правда?

– Некоторые.

– Все. Если захотим, мы можем жить всегда-всегда. А однажды, когда погаснет солнце…

– Хватит! – сказала Рейчел. Но Бабетте еще было что сказать.

– …когда погаснет солнце и будет только ночь, мы станем жить на земле. Она станет нашей.

Теперь пришел черед Рейчел занервничать.

– Она не понимает, что говорит, – пробормотала она.

– Кажется, отлично понимает, – ответила Лори.

Она внезапно похолодела от близости Бабетты и мысли о наличии какой-то связи между ними. Недолгое перемирие ее рассудка с Мидианом быстро рассыпалось. Больше всего на свете хотелось оказаться подальше отсюда – от детей, которые говорят о конце света, от свечей, гробов и жизни в склепе.

– Где Бун? – спросила она у Рейчел.

– Отправился в Табернакль. К Бафомету.

– Кто или что такое Бафомет?

При упоминании Бафомета Рейчел изобразила ритуальный жест – поднесла указательный палец к языку и сердцу. Тот показался столь ей знакомым и столь отрепетированным – Лори сомневалась, что Рейчел сама его замечала.

– Бафомет-Креститель, – сказала она. – Тот, Кто Создал Мидиан. Кто призвал нас сюда.

И снова палец коснулся языка и сердца.

– Ты отведешь меня в Табернакль? – спросила Лори. Ответила Рейчел коротко и ясно:

– Нет.

– Хотя бы подскажи, где это.

– Я отведу, – вызвалась Бабетта.

– Нет, не отведешь, – сказала Рейчел, в этот раз отрывая пальцы дочери от рукава Лори с такой скоростью, что у Бабетты не было ни шанса на сопротивление.

– Я оплатила свой долг, – сказала Рейчел, – исцелила рану. Больше нам говорить не о чем.

Она подхватила Бабетту и подняла на руки. Та завозилась в материнских объятьях, чтобы оглянуться на Лори.

– Я хочу, чтобы ты за меня посмотрела все красивое.

– Молчи, – велела Рейчел.

– Что увидишь ты, увижу и я.

Лори кивнула.

– Да? – спросила Бабетта.

– Да.

Не успело дитя произнести еще хоть одно скорбное слово, как Рейчел вынесла ее из комнаты, оставляя Лори в компании гробов.

Лори откинула голову и медленно выдохнула. Спокойствие, думала она; сохраняй спокойствие. Все скоро кончится.

Над головой резвились нарисованные звезды, как будто вращаясь у нее на глазах. Это буйство – просто прихоть художника, спросила она себя, или так небо видит Народ, когда по ночам выходит из мавзолеев на свежий воздух?

Лучше не знать. Довольно того, что у этих созданий есть дети и искусство; то, что у них может быть еще и свое видение мира, слишком опасная мысль.

Когда она впервые столкнулась с ними на лестнице, на полпути в эту преисподнюю, она страшилась за свою жизнь. Страх остался – в каком-то притихшем закоулке разума. Она опасалась не того, что жизнь отнимут, а что они изменят ее, как-то осквернят своими обрядами и видениями, которые уже будет невозможно выскоблить из разума.

Чем скорее она уберется отсюда под руку с Буном, тем скорее вернется в Калгари. Уличные фонари там светят ярко. Они усмиряют звезды.

Обнадеженная этой мыслью, она вышла на поиски Крестителя.

XIV

Табернакль

Это был истинный Мидиан. Не пустой городишко на холме; даже не некрополь над нею; а эта сеть туннелей и чертогов, раскинувшаяся, предположительно, подо всем кладбищем. Некоторые гробницы населялись лишь непотревоженными мертвецами; их гробы лежали на полках и покрывались плесенью. Были они первыми обитателями кладбища, упокоенными до того, как им завладел Ночной народ? Или же сами были из народа, но погибли в своей полужизни – возможно, угодив на солнце или иссушенные тоской? Во всяком случае, они оставались в меньшинстве. Большинство залов населяли более живучие души, их обиталище озарялось лампами или свечами – а по случаю и самим обитателем: существом, горевшим внутренним огнем.

Она лишь раз заметила такую сущность, лежавшую на матрасе в углу своего будуара. Обнаженная, тучная и бесполая, дряблое тело – пестрый мешок из темной масляной кожи и нарывов от личинок, который сочился фосфором, пропитавшим простое ложе. Казалось, каждая вторая дверь открывается на что-то не менее таинственное, реакция Лори – не менее противоречивая, чем вызывавшее ее зрелище. От одной ли брезгливости выворачивало желудок, когда она видела стигматичку во всем своем зиянии, к чьим ранам смачно присасывались острозубые последователи; или же от возбуждения, когда она встречала вампира – легенду во плоти? И что ей было думать о человеке, чье тело рассыпалось на птиц, стоило ему заметить ее взгляд, или же псоглавом художнике, отвернувшемся от фрески и поманившем присоединиться к его подмастерью, мешавшему краски? Или зверях-машинах, бегающих по стенам на ногах-циркулях? После десятка коридоров она уже не отличала ужаса от интереса. А возможно, не отличала никогда.

Она могла бы днями плутать и дивиться видам, но везение или инстинкт вывели ее достаточно близко к Буну, чтобы дальнейший путь преградили. Появилась перед ней тень Лайлсбурга, как будто выступившая из твердой стены.

– Ни шагу дальше.

– Я собираюсь отыскать Буна, – сказала она ему.

– Ты ни в чем не повинна, – сказал Лайлсбург. – Нам это совершенно понятно. Но и ты, в свою очередь, обязана понять: Бун подверг нас всех опасности…

– Тогда позвольте поговорить о нем. Мы уйдем отсюда вместе.

– Еще совсем недавно это было возможно, – сказал Лайлсбург; голос, доносившийся от его теневого облачения, звучал так же размеренно и властно, как всегда.

– А теперь?

– Его судьба не в моей власти. Как и не в твоей. Он обратился к совершенно иной силе.

Во время его речи из глубин катакомбы донесся шум; гул, какого Лори не слышала еще никогда. На миг она подумала, что причиной ему землетрясение – звук как будто шел в земле и от земли. Но когда нашла вторая волна, ей послышалось что-то звериное: возможно, стон боли; или же экстаза… Не иначе это Бафомет – «Тот, Кто Создал Мидиан», как сказала Рейчел. Чей еще голос мог потрясти саму ткань этого места?

Лайлсбург подтвердил ее мысль.

– Вот с чем Бун ведет переговоры, – сказал он. – По крайней мере, так он думает.

– Пустите меня к нему.

– Оно уже поглотило его, – сказал Лайлсбург. – Отправило в пламя.

– Я хочу увидеть сама, – потребовала Лори.

Не желая тянуть ни мгновения долее, она бросилась мимо Лайлсбурга, ожидая сопротивления. Но руки погрузились во тьму, что он носил на себе, и коснулись стены за ним. Он был неосязаем. И не мог ее удержать.

– Оно убьет и тебя, – услышала она предостережение, пока бежала на гул. Хотя он шел отовсюду, она чувствовала его источник. С каждым шагом он становился все громче, все сложнее – слои обнаженного звука, касавшиеся разных ее частей: головы, сердца, промежности.

Быстрый взгляд через плечо подтвердил то, что она и так уже поняла: Лайлсбург не станет ее догонять. Она повернула за угол, и еще один, – течения в голосе все множились, пока она не пошла против них, как на сильном ветру: опустив голову, задрав плечи.

Теперь вдоль коридора не было проходов в залы; а значит, не было и света. Однако сияние виднелось впереди – прерывистое и холодное, но достаточно яркое, чтобы озарить и все под заплетающимися ногами – то есть голую землю, – и серебристый иней на стенах.

– Бун? – крикнула она. – Ты там? Бун?

После сказанного Лайлсбургом она не слишком надеялась на ответ, но все же его получила. Его голос донесся навстречу из самого ядра света и шума. Но сквозь гул она услышала:

– Не надо…

«Чего не надо?» – спросила она себя.

Не надо подходить? Не надо бросать его одного?

Она замедлила шаг и позвала вновь, но шум Крестителя практически затопил ее собственный голос, не говоря уже об ответе. Зайдя так далеко, она могла только следовать вперед, не зная, был голос предупреждением или нет.

Далее проход стал уклоном – и крутым уклоном. Она помедлила у вершины и прищурилась от яркого света. Это нора Бафомета, сомнений нет. Гул, что он издавал, разъедал стены, поднимал пыль в лицо. Слезы наполнили глаза, чтобы смыть сор, но его все наносило и наносило. Оглушенная гласом, ослепленная прахом, она колебалась на краю уклона, не в силах двинуться ни вперед, ни назад.

Внезапно Креститель замолк – слои звука умерли все и разом, совершенно.

Последовавшая тишина тревожила еще больше, чем предшествовавший рокот. Не потому ли он закрыл рот, что знал о постороннем в своих рядах? Она задержала дыхание, боясь издать хоть звук.

Подножие уклона было священно, в этом она нисколько не сомневалась. Много лет назад побывав с матерью в великих соборах Европы, разглядывая витражи и алтари, она не чувствовала ничего и близко похожего на волну узнавания, налившуюся в ней теперь. И никогда в жизни – наяву или во сне – не боролись в ней такие противоречивые порывы. Ей страшно хотелось бежать от этого места – хотелось бросить его и забыть; и все же оно призывало. Влекло Лори не присутствие Буна, а божественная сила – или же богомерзкая, или же и то, и другое; и она не терпела сопротивления.

Теперь слезы очистили глаза от пыли. Других оправданий оставаться на месте, кроме трусости, не было. Лори начала спускаться по склону. Спуск длился тридцать метров, но она прошла не больше трети, когда у подножия показалась знакомая фигура.

В последний раз она видела Буна на земле, когда он вышел противостоять Деккеру. В секунды до обморока она увидела его таким, как никогда: человеком, абсолютно позабывшим боль и поражение. Но не теперь. Он едва стоял на ногах.

Лори прошептала его имя – слово, набиравшее вес, пока катилось к нему.

Он услышал и поднял к ней голову. Даже в самые худшие времена, когда она его баюкала и обнимала, чтобы не подпустить кошмары, Лори не видела на его лице такой скорби, как сейчас. Слезы лились в три ручья, а черты так скомкала печаль, что они напоминали младенческие.

Она снова продолжила спуск – каждый шаг, каждый ее вдох умножались акустикой туннеля.

Увидев ее приближение, он бросил все силы на то, чтобы прогнать жестом, но при этом лишился единственной опоры и тяжело рухнул. Лори набрала скорость, уже не заботясь о шуме. Какая бы сила ни обитала в яме на дне, та уже знала о ее присутствии. Вероятнее всего, знала и ее историю. В каком-то смысле Лори на это надеялась. Она не боялась осуждения. Она нарушила границы ради любви; пришла безоружная и в одиночестве. Если Бафомет и в самом деле архитектор Мидиана, то он понимает, что такое уязвимость, и не предпримет мер. Лори была уже в пяти метрах от Буна. Тот пытался перекатиться на спину.

– Стой! – сказала она, напуганная его отчаянием.

Но в ее сторону он и не взглянул. Когда Бун перекатился, его взор был отдан одному Бафомету. Ее взгляд проследил за его – в зал со стенами из замерзшей земли и полом из нее же, последним – расколотым от угла до угла, а из расщелины поднимался столп пламени в четыре-пять раз выше человеческого роста. Но шел от огня кусачий мороз, а не жар, и не было в сердце успокаивающего мерцания. Взамен внутренности бурлили, снова и снова переворачивая какой-то груз, который она узнала не сразу, но который в конце концов истолковал ее устрашенный взор.

В огне находилось тело, разрубленное на части, – достаточно человечное, чтобы признать за тело, но не более. Предположительно, дело Бафомета; какая-то пытка для преступника.

Бун называл имя Крестителя даже сейчас, и она приготовилась к зрелищу его лица. И его она удостоилась – но изнутри пламени, когда в кипении пламени создание – не мертвое, но живое; не подданный Мидиана, но его творец – повернуло голову и взглянуло на нее.

Это и был Бафомет. Это четвертованное и разделенное существо. При виде лика она закричала. Никакая книга или телеэкран, никакое отчаяние или блаженство не подготовили ее к создателю Мидиана. Он не мог не быть сакральным – ведь всё столь чрезмерное обязано быть сакральным. Вещь за пределами всех вещей. За пределами любви или ненависти – или их союза; за пределами красоты и чудовищности – или их союза. В конце концов, за пределами сил ее разума постичь или классифицировать. В миг, когда она отвернулась, она уже стерла из сознательной памяти весь его образ до последней крупицы и заперла там, куда не заставят заглянуть никакие уговоры или истязания.

Лори не знала собственной силы, пока исступление от пребывания в его присутствии не заставило взвалить Буна на плечо и потащить по склону. Он мало чем мог помочь. Время, проведенное перед Крестителем, изгнало из его мышц всю силу. Лори казалось, что целый век они ковыляли к вершине склона, пока ледяной свет пламени отбрасывал вперед их тени, как пророчества.

Проход наверху был безлюден. Она почти ожидала появления Лайлсбурга с более материальными когортами, но молчание нижнего зала распространилось по всему туннелю. Пронеся Буна последние ярды от вершины склона, она остановилась – легкие горели от усилий. Он выбирался из тумана скорби или ужаса, в котором она его обнаружила.

– Ты знаешь выход отсюда? – спросила она.

– Кажется, да, – сказал он.

– Тебе придется мне помочь. Я больше не могу тебя нести.

Он кивнул, затем оглянулся на вход в яму Бафомета.

– Что ты видела? – спросил он.

– Ничего.

– Хорошо.

Он закрыл лицо руками. Не хватает пальца, увидела она, и рана свежая. Впрочем, он оставался к этому безразличен, так что она не задавала вопросов, но сосредоточилась на том, чтобы сдвинуть его с места. Он колебался, будучи угрюмым после пережитых эмоций, но она подгоняла, пока они не добрались до крутой лестницы, выводившей через один из мавзолеев в ночь.

После заточения под землей в воздухе пахло расстоянием, но вместо того чтобы наслаждаться подольше, она торопилась убираться с кладбища, прокладывая путь через лабиринт гробниц к воротам. Там Бун замер.

– Машина снаружи, – сказала она.

Он содрогался, хотя ночь была теплой.

– Я не могу… – сказал он.

– Чего не можешь?

– Мое место здесь.

– Нет, – сказала она. – Твое место – со мной. Наше место – друг с другом.

Лори стояла рядом, но он отвернулся к тени. Она взяла его лицо в ладони и перевела взгляд на себя.

– Наше место – друг с другом, Бун. Вот почему ты жив. Неужели ты не понимаешь? После всего. После всего, что мы прошли. Мы выжили.

– Все не так просто.

– Я знаю. Мы оба испытали нечто ужасное. Я понимаю, что жизнь не будет прежней. Я бы этого и не хотела.

– Ты не знаешь… – начал он.

– Тогда ты объяснишь мне, – сказала она. – Когда придет время. Ты должен забыть Мидиан, Бун. Он уже забыл тебя.

Содрогания были не от холода, но предшественниками слез, которые пролились теперь.

– Я не могу уйти, – сказал он. – Я не могу уйти.

– У нас нет выбора, – напомнила она. – У нас есть только мы.

Из-за боли Буна едва не переломило пополам.

– Встань, Бун, – сказала она. – Обними меня. Ночной народ тебя не хочет; ему ты не нужен. А мне – да. Бун. Пожалуйста.

Он медленно распрямился и обнял ее.

– Крепче, – попросила она. – Держи меня крепче, Бун.

Хватка сжалась. Когда она убрала руки от его лица, чтобы ответить тем же, его взгляд уже не вернулся к некрополю. Он смотрел только на нее.

– Мы поедем обратно в гостиницу и заберем мои вещи, да? Так нужно. Там письма, фотографии – много того, чему не стоит попадаться на глаза другим.

– А потом? – спросил он.

– Потом мы найдем, где нас не будут искать, и придумаем, как доказать твою невиновность.

– Я не переношу свет, – сказал он.

– Тогда будем держаться от него подальше, – ответила она. – Пока ты не оправишься от этого места.

Она не видела в его лице ничего похожего на эхо ее оптимизма. Глаза светились – но то лишь непересохшие слезы. Он был таким холодным; все еще частичка тьмы Мидиана. Она ничему не удивлялась. После всего, что приготовила эта ночь (и дни перед ней), Лори поражалась, как сама находит в себе такие силы для надежды. Но надежда была – сильная, как сердцебиение, и Лори не позволит подточить ее страхам, привитым кладбищенским народом.

– Я люблю тебя, Бун, – сказала она, не ожидая ответа.

Быть может, со временем он заговорит. Скажет если не слова любви, то хотя бы объяснения. А если и не заговорит – или не сможет, – что ж. У нее есть кое-что получше объяснений. У нее есть сам факт – его плоть. Осязаемое тело в руках. Как бы ни покорил Мидиан его разум, Лайлсбург выразился предельно ясно: Буну ни за что не позволят вернуться. Взамен по ночам он снова будет с ней, и этот факт дороже любой демонстрации страсти.

А со временем она заговорит пытки Мидиана, как ранее заговаривала пытки самобичевания из-за его безумия. В этом она не потерпела неудачу, как убеждала ложь Деккера. Бун не скрывал от нее тайную жизнь; он невиновен. Как и она. Оба – невиновны, что и сохранило им жизнь на протяжении этой суровой ночи до самой безопасности дня.

Часть четвертая

Святые и грешники

Хочешь моего совета? Поцелуй Дьявола, съешь червя.

Ян де Муй. Другая материя,

или Переделанный человек

XV

Бремя

1

Солнце взошло, как стриптизерша, прикрывшая свою красоту облаками, пока не стало казаться, что шоу вообще не состоится, после чего внезапно сбросило тряпки одну за другой. Чем сильнее становился свет, тем больший дискомфорт испытывал Бун. Пошарив в бардачке, Лори откопала темные очки, которыми Бун закрыл от солнца чувствительные глаза. Но даже тогда ему приходилось пригибаться, отворачиваясь от светлеющего востока.

Они почти не говорили. Усталый разум Лори слишком сосредоточился на том, чтобы следить за дорогой, а Бун не пытался прерывать молчание. У него хватало мыслей, но ни одной он не мог поделиться с женщиной рядом. Он знал, что в прошлом Лори значила для него все, но теперь нащупать связь с этими чувствами было вне его сил. Он совершенно отстранился от жизни не только с ней, но и, собственно говоря, от жизни в общем. В годы болезни он всегда хватался за нити последствий, которые видел вокруг: как одно действие приводит к другому; как это чувство – к тому. Он двигался, пусть и с заминками, только потому, что видел, отчего тропа позади становилась тропой впереди. Теперь он ничего не видел ни впереди, ни позади, разве что смутно.

Яснее всего в мыслях был Бафомет, Разделенный. Из всех жителей Мидиана самый могущественный и самый уязвимый, расчлененный древними врагами, но сохранившийся, вынужденный страдать и страдать в пламени, которое Лайлсбург звал Огнем Испытаний. Бун спускался в яму Бафомета в надежде отстоять свое положение; но говорил там не он, а Креститель, вещал из отрубленной головы. Теперь Бун не помнил его провозглашений, но знал, что вести мрачные.

Среди воспоминаний о цельности и о человечности самыми резкими казались воспоминания о Деккере. Он мог сложить вместе некоторые фрагменты их общей истории и знал, что они должны бы привести его в ярость, но не мог найти в себе ненависти к человеку, который привел его в недра Мидиана, – не больше, чем любви к женщине, которая оттуда вывела. Они были из чьей-то чужой биографии; не его.

Он не знал, что именно Лори понимала в его состоянии, но подозревал, что немногое. О чем бы ни догадалась, она, похоже, смирилась с тем, какой он есть, а он слишком нуждался в ее присутствии – по какой-то примитивной, животной причине, – чтобы рискнуть и рассказать правду, если бы вообще смог найти слова. Он не больше и не меньше, чем есть. Человек. Чудовище. Мертвый. Живой. В Мидиане он увидел все эти состояния вместе в одном существе: скорее всего, к нему относится всё. Единственные, кто мог помочь понять, как сосуществуют подобные противоположности, остались позади, в некрополе. Они только начали долгий-долгий процесс преподавания истории Мидиана, когда он их ослушался. Теперь он изгнан навечно – и не узнает никогда.

Вот парадокс. Лайлсбург ясно предупреждал, пока они стояли в туннелях и слышали призывы Лори о помощи; недвусмысленно сказал, что если Бун нарушит маскировку, то нарушит и уговор с Ночным народом.

– Помни, кто ты сейчас, – сказал он. – Ты не можешь и спасти ее, и просить нас об убежище. Поэтому позволь ей умереть.

И все же он не смог. Хотя место Лори в другой жизни – жизни, утраченной навсегда, – Бун не мог оставить ее на поживу злодею. Что это значило и значило ли вообще, сейчас он был не в силах понять. Не считая этих цикличных мыслей, он жил одним моментом – а потом следующим, и послеследующим; двигался, секунда за секундой, как машина движется по дороге, не ведая о том, где она прошла, и слепая к тому, куда направлялась.

2

До гостиницы «Зубровка» было уже рукой подать, когда Лори пришло в голову: если в «Закате Гудзонской бухты» обнаружено тело Шерил, то есть шанс, что их пункт назначения уже кишит полицией.

Она остановила машину.

– Что случилось? – спросил Бун. Она объяснила.

– Возможно, лучше мне сходить одной, – сказала она. – Если все в порядке, я заберу вещи и вернусь к тебе.

– Нет, – сказал он. – Так не пойдет.

Она не видела глаза за очками, но в голосе звенел страх.

– Я быстро, – сказала она.

– Нет.

– Почему?

– Лучше держаться вместе, – ответил он. Закрыл лицо руками, как тогда, у ворот Мидиана. – Не оставляй меня одного, – сказал он приглушенно. – Я не знаю, где я, Лори. Я даже не знаю, кто я. Будь со мной.

Она наклонилась и поцеловала тыльную сторону ладони. Он убрал руки от лица. Она поцеловала его в щеку, в губы. В гостиницу они поехали вместе.

На деле ее страхи оказались беспочвенными. Если тело Шерил действительно обнаружили за ночь – что маловероятно, учитывая его местоположение, – связь с гостиницей еще не выявили. Более того, полиция не преградила им путь – их вообще никто не встретил. Лишь в одном из верхних номеров тявкала собака и где-то плакал ребенок. Даже вестибюль был безлюдным – клерк слишком увлекся «Утренним шоу», чтобы оставаться на посту. Звуки смеха и музыки следовали за ними по коридору и лестнице до второго этажа. Несмотря на легкость, с которой они преодолели это расстояние, когда Лори дошла до двери, ее руки так дрожали, что она не могла вставить ключ в замок. Обернулась за помощью к Буну и обнаружила, что он не рядом, а мешкает на лестнице, оглядывая коридор. И снова про себя выругала очки, не позволявшие точно определить его чувства. По крайней мере до момента, пока он не попятился к стене, а пальцы не начали искать какую-то опору, которой не было.

– Что случилось, Бун?

– Здесь никого нет, – ответил он.

– Ну, тем лучше для нас, правильно?

– Но я чую…

– Что ты чуешь?

Он покачал головой.

– Скажи.

– Я чую кровь.

– Бун?

– Я чую так много крови.

– Где? Откуда?

Он не ответил и не взглянул в ее сторону, но таращился куда-то в коридор.

– Я быстро, – сказала она ему. – Просто оставайся на месте – и я к тебе вернусь.

Присев на корточки, она неуклюже всунула ключ в скважину, затем встала и открыла дверь. В номере кровью не пахло – только парфюмом с прошлого вечера. Это моментально напомнило о Шерил и обо всем хорошем, что у них было даже в разгар всего плохого. Меньше суток назад в этой самой комнате Шерил смеялась и называла своего убийцу мужчиной мечты.

Вспомнив о нем, Лори оглянулась на Буна. Он все еще вжимался в стену, словно только так мог убедиться, что мир не опрокидывается. Оставив его так, она вошла и принялась собираться. Сначала в ванную, за туалетными принадлежностями, затем обратно в спальню, за разбросанной одеждой. Только положив сумку на кровать, она заметила трещину в стене. Словно чем-то ударили с другой стороны, очень сильно. Штукатурка отваливалась кусками, усеяв пол между двумя кроватями. На миг она уставилась на трещину. Градус вечеринки по соседству поднялся настолько, что там стали швыряться мебелью?

Она с любопытством подошла к стене. Не более чем перегородка из гипсокартона, и удар с той стороны даже пробил дырку. Она отломила кусок шаткой штукатурки и приложилась глазом к отверстию.

Шторы в номере все еще были задернуты, но солнцу хватало сил пробиться, создавая охровый сумрак. Празднования вчерашнего вечера, должно быть, стали еще необузданней, чем в прошлый раз, думала она. Винные пятна на стенах, гуляки спали вповалку на полу.

Но запах… Это не вино.

Она отступила от стены, сердце ушло в пятки.

Ни один фрукт не дает такой сок…

Еще шаг.

…только плоть. И если почувствовала она запах крови, то и видела кровь, а если видела кровь, то спящие не спали, ибо кто уснет на бойне? Только мертвецы.

Она быстро подошла к двери. В коридоре Бун уже не стоял, а присел у стены, обнимая колени. Его лицо, когда он повернулся к ней, захватили нервные тики.

– Вставай, – сказала она ему.

– Я чую кровь, – сказал он тихо.

– Ты прав. Так что вставай. Быстро. Помоги мне.

Но он остолбенел; прирос к полу. Она хорошо знала эту позу по прошлому: забиться в угол, дрожать как побитая собака. В прошлом она находила слова утешения, но сейчас не время для милосердия. Возможно, кто-то пережил кровавую баню по соседству. В этом случае она должна помочь – с Буном или без него. Она повернула ручку двери, ведущей в бойню, и открыла.

Навстречу пахнуло запахом смерти. Бун застонал.

– …Кровь… – слышала она его.

Всюду – кровь. Целую минуту она стояла и не могла оторвать взгляд, пока не заставила себя переступить порог в поисках признаков жизни. Но даже самый беглый взгляд на каждое тело подтверждал, что всех шестерых постиг один и тот же кошмар. Знала она и его имя. Он оставил подпись; стер лица ножами так же, как Шерил. Троих из шести он застал в разгаре удовольствий. Двое мужчин и женщина, полураздетые и сваленные друг на друге на кровати, в смертельном сплетении. Остальные умерли в проспиртованной коме – скорее всего, не приходя в сознание. Зажимая рукой рот, чтобы не пустить запах и не выпустить всхлипы, Лори ретировалась из номера со вкусом собственного желудка в горле. Выйдя в коридор, периферийным зрением она поймала Буна. Он уже не сидел, а решительно двигался к ней.

– Нам… нужно… уходить, – сказала она.

Он не подал виду, что вообще услышал ее голос, и прошел мимо Лори к открытой двери.

– Деккер… – сказала она. – Это был Деккер.

Он все еще не подавал голос.

– Ответь мне, Бун.

Он что-то пробормотал…

– Он все еще может быть рядом, – сказала она. – Нужно торопиться.

…но он уже вошел, чтобы увидеть резню воочию. Она же не горела желанием заглядывать вновь. Взамен вернулась в смежный номер, чтобы второпях закончить сборы. За делом она слышала, как Бун двигается в комнате по соседству, с затрудненным дыханием. Опасаясь оставлять его одного надолго, она махнула рукой на все вещи, кроме самых красноречивых – главным образом фотографий и адресной книжки, – и с этим вышла в коридор.

Там ее встретил шум полицейских сирен, их паника распалила ее. Хотя машины все еще были в отдалении, она не сомневалась в их цели. Становясь громче с каждой секундой, они приближались к «Зубровке», скорые на расправу.

Она позвала Буна.

– Я закончила! Нам пора!

Ответа из номера не было.

– Бун?

Она подошла к двери, стараясь не смотреть на тела. Бун стоял на противоположной стороне комнаты – силуэт на фоне штор. Его дыхание больше не слышалось.

– Ты меня слышишь? – спросила она.

Он не шелохнулся. Она не могла прочитать выражение на лице – слишком темно, – но видела, что он снял темные очки.

– У нас нет времени, – сказала она. – Ты идешь или нет?

Стоило ей открыть рот, как он выдохнул. Не обычным дыханием; это Лори поняла еще до того, как из горла повалил дым. Когда тот появился, Бун поднял руки ко рту, словно чтобы его заткнуть, но у подбородка руки застыли и задрожали.

– Уходи, – сказал он и вместе с тем выпустил еще дым.

Она не могла сдвинуться с места или хотя бы отвести от него взгляд. Мрак был не настолько кромешный, чтобы она не видела перемен – как лицо переиначивается за мглой, как свет горит в руках и ползет волнами по шее, чтобы растопить череп.

– Не хочу, чтобы ты видела, – умолял он пропадающим голосом.

Слишком поздно. Она уже видела в Мидиане человека с огнем в теле; и псоглавого художника, и многое другое: в организме Буна были все их болезни, и они разрушали его человечность у нее на глазах. Он стал живым кошмаром. Неудивительно, что он завыл, откинув голову, когда расстался с прежним лицом.

Впрочем, вой почти что перечеркнули сирены. Не дальше чем в минуте от дверей. Если уйти сейчас, она еще может их обогнать.

Бун перед ней исчез – или возродился. Он опустил голову, пока вокруг улетучивались остатки дыма. Затем сдвинулся, и новые сухожилия понесли его легко, как атлета.

Даже сейчас она надеялась, что он понял свою беду и идет к двери, чтобы спастись. Но нет. Двинулся он к мертвецам, где еще раскинулась оргия, и, не успела она сообразить и отвернуться, как одна из когтистых рук подхватила тело из кучи и потащила в рот.

– Нет, Бун! – вскрикнула она. – Нет!

Голос нашел его – или ту частичку, что еще была Буном, затерянным в хаосе этого чудовища. Он чуть опустил мясо и посмотрел на нее. Посмотрел прежними голубыми глазами, и они были полны слез.

Она двинулась к нему.

– Не надо, – умоляла она.

На миг показалось, что он взвешивает любовь и аппетит. Но он тут же забыл о ней и поднес человеческое мясо к губам. Она не видела, как сомкнулись челюсти, но до нее донесся звук, и потребовались все силы, чтобы остаться в сознании, пока он рвал и жевал.

Снизу раздался визг тормозов, стук дверей. Скоро они окружат здание, перекрыв все надежды на побег; пару мгновений спустя поднимутся по лестнице. Не было другого выбора, кроме как оставить зверя наедине с голодом. Бун для нее потерян.

Она выбрала не тот путь, каким они поднимались, а черный ход. Решение оказалось благоразумным; еще не успела она свернуть за угол, как услышала на другом конце коридора полицейских, колотящих в двери. Почти немедленно сверху раздался грохот вторжения и отвращенные возгласы. Не может быть, чтобы они нашли Буна; его дверь не заперта. Должно быть, на верхнем этаже они обнаружили что-то еще. Ей не пришлось ждать утренних новостей, чтобы догадаться, что. Инстинкт громко и четко сказал, сколь дотошен был Деккер прошлой ночью. Где-то в здании осталась живая собака, и в пылу он проглядел малыша, но все остальное прибрал. Просто вернулся прямиком после краха в Мидиане и убил всех живых до единого.

Что и обнаруживали наверху и внизу офицеры, от шока теряя профессионализм. Ей не составило труда выскользнуть из здания и скрыться в кустах позади него. Только она достигла укрытия деревьев, как из-за угла показался коп, но он занимался вовсе не поисками. Скрывшись от глаз коллег, он выплеснул в грязь свой завтрак, затем скрупулезно протер рот носовым платком и вернулся к работе.

Убедившись, что они не начнут поиски снаружи, пока не закончат внутри, Лори ждала. Что сделают с Буном, когда его обнаружат? Скорее всего, пристрелят. Она ничего не могла придумать, чтобы им помешать. Но шли минуты, и хоть изнутри доносились крики, пальбы не было. К этому времени его уже должны были найти. Может, она лучше поймет произошедшее, если взглянет с фасада.

С трех сторон гостиницу закрывали кусты и деревья. Было несложно пробраться через поросль мимо притока копов с винтовками, спешивших занять позиции у черного входа. На место преступления прибыли еще две патрульные машины. В первой находилась вооруженная подмога; во второй – некоторые заинтересованные стороны. За ними последовали кареты скорой помощи.

«Понадобится больше, – подумала она хмуро. – Намного больше».

Хотя скопище такого количества машин и вооруженных людей привлекло толпу зевак, с фасада сцена казалась тихой, даже обыденной. На здание глазело столько же людей, сколько в него входило. Суть они уже поняли. Это не гостиница, а двухэтажный гроб. Возможно, за ночь здесь убито больше, чем погибло насильственной смертью в Шир-Неке за все время существования городка. Каждый присутствующий здесь этим утром вошел в историю. Понимая это, они умолкали.

Она перевела внимание от очевидцев к группке людей у главной машины. Зазор в кружке спорящих позволил разглядеть человека в центре. В солидном костюме, с блестящими на солнце очками. Парадом заправлял Деккер. Чего он просил: возможности выманить своего пациента на открытое пространство? Если такова была его просьба, на нее наложил вето единственный участник в униформе – предположительно, шеф полиции Шир-Нека, – который отмахнулся от предложения, а затем выпал из обсуждения. На расстоянии реакция Деккера не поддавалась расшифровке, но казалось, что он сохраняет самообладание и наклоняется к уху кого-то еще, кто вдумчиво кивнул тому, что ему нашептывали.

Вчера ночью Лори видела разоблаченного Деккера – безумца. Сейчас ей хотелось разоблачить его вновь. Сорвать маску цивилизованной озабоченности. Но как? Стоит выйти из укрытия и обвинить его – попытаться объяснить все то, что она видела и пережила за последние сутки, – как ее спеленают в смирительную рубашку, не успеет она перевести дыхание.

Это же он здесь в ладно скроенном костюме, с докторской степенью и высокопоставленными приятелями; он – мужчина, голос разума и психоанализа, тогда как она – всего лишь женщина! – и какие у нее рекомендации? Возлюбленная сумасшедшего, а порою и зверя. Полночной личности Деккера ничего не грозит.

Внезапно внутри раздались крики. По приказу шефа отряд снаружи поднял оружие на входную дверь; остальные отступили на несколько ярдов. Спустя секунду на свет вывели Буна в наручниках. Тот едва ли его не ослепил. Бун пытался отвернуться от сияния, попятиться в тень, но за ним следовали двое вооруженных людей, подталкивая его вперед.

Не осталось и следа от существа, которое видела Лори, но в изобилии напоминания о его голоде. Кровь приклеила футболку к груди, забрызгала лицо и руки.

Публика – как в форме, так и без – при виде скованного убийцы разразилась аплодисментами. Деккер подхватил их, кивая и улыбаясь. Буна увели, пока он прятал лицо от солнца, и посадили в одну из машин.

Пока Лори наблюдала за сценой, в ней боролось множество чувств. Облегчение, что Буна не застрелили на месте, мешалось с ужасом от того, что именно теперь она о нем узнала; гнев из-за актерской игры Деккера – и отвращение к тем, кто ему поверил.

Столько масок. Неужели она единственная без тайной жизни; без второго «Я», скрытого в глубинах разума? Если нет, возможно, ей нет места в этой игре личин; возможно, настоящие возлюбленные здесь – Бун и Деккер, которые хоть и обменивались ударами и лицами, но не могли друг без друга.

А она обнимала этого человека, требовала объятий от него, покрывала лицо поцелуями. Больше не сможет, зная, что прячется теперь за этими губами, за этими глазами. Она никогда не сможет поцеловать чудовище.

Так почему же от одной мысли об этом ее сердце забилось сильнее?

XVI

Сейчас или никогда

1

– Что вы мне пытаетесь сказать? Что в этом замешано больше людей? Какой-то культ?

Деккер вдохнул, чтобы снова огласить предупреждение о Мидиане. За спиной подчиненные звали своего шефа как угодно, но только не по имени. Пять минут в его присутствии – и Деккер знал почему; десять – и он уже планировал расчленить этого человека. Но не сегодня. Сегодня ему нужен Ирвин Эйгерман – а Эйгерману, хоть он того не знает, нужен Деккер. В течение дня Мидиан уязвим, но действовать нужно споро. Уже час. Возможно, до ночи еще далеко – но и до Мидиана тоже. Перебросить туда отряд, чтобы выкорчевать это место, – работа на несколько часов; и каждая минута, потраченная в спорах, дорогого стоит.

– Под кладбищем, – вновь начал Деккер с того же места, с которого начал полчаса назад.

Эйгерман едва ли притворялся, что слушает. Его эйфория росла в прямой пропорции к количеству тел, вынесенных из гостиницы «Зубровка», – ныне число достигло шестнадцати. Он надеялся на большее. Единственным выжившим был годовалый младенец в гнезде из пропитанных кровью простыней. Он самолично вынес девочку из здания на камеры. Завтра вся страна узнает его имя.

Все это, конечно, было бы невозможно без наводки Деккера – почему он и решил его выслушать, хотя на этой стадии процедур, когда ждали интервьюеры и вспышки фотокамер, будь он проклят, если отправится за парочкой фриков, которым по нраву трупы, а именно это Деккер и предлагал.

Он достал расческу и начал прихорашивать свои редеющие волосы в надежде обмануть камеры. Он был не красавец и знал это. Забудь он хотя бы на миг, Эни всегда готова ему напомнить. Чистый увалень, любила замечать она – обычно перед сном в субботу ночью. Но люди все-таки видят то, что хотят видеть. И отныне он будет казаться героем.

– Вы слушаете? – спросил Деккер.

– Я слышу. Какие-то люди расхищают могилы. Я слышу.

– Не расхищают. Не люди.

– Фрики, – сказал Эйгерман. – Я на них насмотрелся.

– На таких – нет.

– Вы же не говорите, что они тоже побывали в «Зубровке»?

– Нет.

– Мы взяли виновного?

– Да.

– И посадили под замок.

– Да. Но в Мидиане есть другие.

– Убийцы?

– Наверняка.

– Вы не уверены?

– Просто отправьте туда людей.

– Что за спешка?

– Я и так уже повторяю в десятый раз.

– Ну и повторите в одиннадцатый.

– Брать их нужно днем.

– Кто они? Кровососы какие-то? – он усмехнулся. – В этом дело?

– В каком-то смысле, – ответил Деккер.

– Ну, а я в каком-то смысле говорю, что это потерпит. У меня хотят взять интервью, доктор. Не заставлять же их ждать. Это невежливо.

– На хрен вежливость. У вас есть помощники, да? Или на весь город всего один коп?

Эйгерман заметно ощетинился.

– У меня есть помощники.

– Тогда позвольте предложить отправить их в Мидиан.

– На кой черт?

– Покопаться.

– Кладбище – освященная земля, мистер, – ответил Эйгерман. – Это грех.

– То, что под ней, – нет, – ответил Деккер так веско, что Эйгерман примолк. – Однажды вы мне уже доверились, Ирвин, – сказал он. – И поймали убийцу. Доверьтесь еще раз. Мидиан нужно перевернуть сверху донизу.

2

Ужасов было пережито немало, да, но прежние потребности оставались теми же: телу нужна еда, нужен сон. Покинув гостиницу, Лори удовлетворила первую из них – блуждала по улицам, пока не нашла невзрачный, оживленный магазин – то что надо – и купила еду: пончики с заварным кремом и голландским яблоком, шоколадное молоко, сыр. Потом села с покупками на солнышке, и ошалевший разум не выходил за пределы простого дела – кусать, жевать и глотать. От еды захотелось спать так сильно, что она бы не удержала веки открытыми, даже если бы постаралась. Когда проснулась, ее сторона улицы, залитая солнцем, уже погрузилась в тень. Каменная ступенька остыла, а тело – ныло. Но еда и отдых, пусть и примитивные, принесли пользу. Мысли пришли в порядок.

Причин для оптимизма не имелось, это факт, но, когда она впервые проезжала через этот город к месту гибели Буна, ситуация была еще мрачнее. Тогда она верила, что любимый мертв; это было паломничество вдовы. Сейчас же он, по крайней мере, жив – хотя один Бог знает, какой ужас, заточенный в гробницах Мидиана, им завладел. Если брать это в расчет, то даже к лучшему, что Бун в руках закона: местная бюрократия даст ей время обдумать все проблемы. Главная из них – разоблачение Деккера. Никто не может убить столько людей и не оставить хоть какие-то улики. Возможно, что-то есть в ресторане, где он зарезал Шерил. Она сомневалась, что туда он водил полицию так же, как направил в гостиницу. Знание всех мест преступлений вызовет подозрения в пособничестве обвиняемому. Ему придется дождаться, чтобы второй труп обнаружили случайно, зная, что преступление тоже припишут Буну. А это означало – возможно, – что место преступления еще не тронуто и она еще сумеет найти какую-нибудь улику, которая его разоблачит; или по меньшей мере проделает брешь в его чистеньком облике.

Возвращение туда, где умерла Шерил и где Лори перенесла провокации Деккера, – не пикник, но это единственная альтернатива поражению.

Она поспешила. В дневном свете еще была надежда набраться смелости и войти в ту выжженную дверь. Ночью – совсем другое дело.

3

Деккер наблюдал, как Эйгерман раздавал указания помощникам – четверым мужчинам, схожим со своим шефом выражением исправившихся задир.

– Я доверяю нашему источнику, – говорил он великодушно, бросая взгляд через плечо на Деккера, – и если он говорит, что в Мидиане творится что-то неладное, то я думаю, прислушаться стоит. Хочу, чтобы вы там покопались. Посмотрим, что найдется.

– А что конкретно мы ищем? – хотел знать один из их числа. Его звали Петтин. Сорокалетний мужик с широким и пустым лицом жертвы комика; и голосом слишком громким, и брюхом слишком необъятным.

– Что угодно странное, – ответил Эйгерман.

– Например, кто-то шалит с мертвецами? – спросил младший из четверки.

– Возможно, Томми, – сказал Эйгерман.

– Кое-что похуже, – вставил Деккер. – Я уверен, у Буна на кладбище есть друзья.

– У такого гондона есть друзья? – сказал Петтин. – Теперь прям хочется глянуть на них.

– Ну, так везите их сюда, парни.

– А если добром не пойдут?

– Что ты имеешь в виду, Томми?

– Применяем тогда силу?

– Поступай с другими так, парень, как они не успели поступить с тобой.

– Это хорошие люди, – говорил Эйгерман Деккеру, когда квартет отпустили. – Если там есть что найти – они найдут.

– Меня это устроит.

– Я к заключенному. Присоединитесь?

– Я уже насмотрелся на Буна на всю оставшуюся жизнь.

– Без проблем, – сказал Эйгерман и оставил Деккера с его расчетами.

Тот едва не решил присоединиться к полицейским в поездке в Мидиан, но слишком много работы оставалось здесь, чтобы подготовить почву для грядущих откровений. А откровения грядут. Хотя пока что Бун отказался отвечать даже на самые простые вопросы, рано или поздно он нарушит молчание, и тогда у Деккера найдется что спросить. Нет ни шанса, что к каким-либо обвинениям Буна прислушаются – его же нашли с человеческим мясом во рту, в крови с головы до пят, – но некоторые элементы недавних событий озадачивали даже Деккера. Пока он не расставит все на места и не поймет все переменные в этом сценарии, он будет опасаться.

Что, например, случилось с Буном? Как козел отпущения, начиненный свинцом и записанный в мертвецы, стал хищным монстром, который едва ли не отнял жизнь у Деккера вчера ночью? Господи боже, Бун даже заявлял, что он мертв, – и в ужасе момента Деккер едва ли не поддался его психозу. Теперь он смотрел шире. Эйгерман прав. Они действительно фрики – хоть и причудливей обычного цирка. Твари, оскорбляющие природу, которых следует выгнать палками из-под камней и облить бензином. Он с радостью лично запалит спичку.

– Деккер?

Он оторвался от своих мыслей и обнаружил, что Эйгерман закрывает дверь перед гвалтом журналистов снаружи. Все следы былой уверенности пропали. Он обильно потел.

– Так. Какого хуя происходит?

– У нас проблемы, Ирвин?

– У нас охуеть какие проблемы.

– Бун?

– Ну конечно Бун.

– Что?

– Врачи только что его осмотрели. Такова процедура.

– И?

– Сколько раз вы в него стреляли? Три, четыре?

– Да, наверно.

– Ну, пули все еще в нем.

– Ничего удивительного, – сказал Деккер. – Я же сказал, мы имеем дело не с обычными людьми. Что говорят врачи? Он должен был умереть?

– Он умер.

– Когда?

– Я говорю – не лег и умер, дебил, – сказал Эйгерман. – Я говорю, что он мертв, но при этом сидит в моей сраной камере. Я говорю, у него не бьется сердце.

– Это невозможно.

– Мне два мудака говорят, что это ходячий труп, и предлагают самому послушать. Что ты мне на это скажешь, доктор?

XVII

Делирий

Лори стояла на противоположной от сгоревшего ресторана стороне улицы и, наблюдая за местом уже пять минут, пыталась убедиться, что там никого нет. Тишина. Только сейчас, при свете, она осознала, какой это захудалый район. Деккер сделал хороший выбор. Шансы, что вечером кто-нибудь увидит, как он входит или выходит из здания, равнялись нулю. Даже среди бела дня ни один пешеход не прошел по улице в каком угодно направлении, а редкие машины спешили своей дорогой к чему-то более оптимистичному.

Что-то в этом пейзаже – возможно, солнцепек в контрасте с неотмеченной могилой Шерил – вызвало в памяти воспоминание о Мидиане, а точнее – столкновение с Бабеттой. И девочка возникла не перед одним только мысленным взором. Казалось, их первую встречу переживает все тело. Она ощущала вес зверька, которого подняла под деревом, прижав к груди. В ушах стояло его затрудненное дыхание, ноздри щекотала его горькая сладость.

Ощущения нахлынули с такой силой, что едва не стали призывом: прошедшая опасность звала в настоящем. Лори так и видела, как девочка смотрит на нее с рук, хотя никогда не носила Бабетту в человеческой форме. Рот девочки открывался и закрывался, складывая слова, которые Лори не могла прочитать по одним губам.

Затем, как на экране кинотеатра, гаснущем посреди фильма, образы пропали, и у нее остался лишь один набор ощущений: улица, солнце, сгоревшее здание впереди.

Без толку оттягивать страшный момент. Она пересекла улицу, ступила на тротуар и, не разрешая себе мешкать, прошла через обугленный дверной проем в поджидающий сумрак. Как быстро стемнело! Как быстро похолодало! Один шаг из солнечного света – и она в другом мире. Теперь она немного замедлилась, пробираясь по лабиринту обломков между дверями и кухней. Разум сфокусировался на одной цели: отыскать хотя бы клочок доказательств, которые засадят Деккера за решетку. Остальные мысли следовало держать в узде: отвращение, скорбь, страх. Нужно быть хладнокровной и спокойной. Играть по правилам Деккера.

Собравшись, она вошла в арку.

Однако не на кухню – в Мидиан.

С первого же мига она поняла, куда попала, – холод и тьма склепов узнавались безошибочно. Кухня попросту исчезла, до единой плитки.

На другой стороне зала стояла Рейчел и смотрела в потолок с взволнованным выражением. На миг она бросила взгляд на Лори, не выказывая удивления от ее присутствия. Потом снова стала прислушиваться и присматриваться.

– Что случилось? – спросила Лори.

– Тихо, – резко сказала Рейчел, потом как будто пожалела о своей грубости и раскрыла объятья. – Подойди ко мне, дитя, – сказала она.

«Дитя». Так вот в чем дело. Она не в Мидиане – она в Бабетте, видит глазами ребенка. Образы, так сильно напомнившие о себе на улице, оказались прелюдией к союзу разумов.

– Это по-настоящему? – спросила она.

– По-настоящему? – прошептала Рейчел. – Ну конечно по-настоящему…

Она осеклась и взглянула на дочь с вопросом на лице.

– Бабетта? – сказала она.

– Нет… – ответила Лори.

– Бабетта. Что ты сделала?

Она придвинулась к девочке, но та попятилась. Взгляд через украденные глаза вызывал в памяти далекое прошлое. Рейчел казалась невозможно высокой, ее приближение – нескладным.

– Что ты сделала? – спросила она второй раз.

– Я позвала ее, – сказала девочка. – Чтобы посмотреть.

Рейчел впала в ярость. Дернулась к руке дочери. Но ребенок был намного проворнее. Увернувшись, она выскочила за пределы досягаемости Рейчел. Лори, вскруженная аттракционом, мысленным взором следовало за ней.

– А ну вернись, – прошептала Рейчел.

Бабетта пропустила приказ мимо ушей и бросилась в туннели, ныряя за новые и новые углы с легкостью человека, знавшего лабиринт как свои пять пальцев. Маршрут увел и бегунью, и «пассажира» от основных проходов в темные и тесные, пока Бабетта не убедилась, что погони нет. Они прибыли к бреши в стене – слишком маленькой, чтобы впустить взрослого. Бабетта забралась в каморку не больше холодильника – и столь же зябкую, – где находилось детское убежище. Здесь села перевести дыхание, пока чувствительные глаза пронзали кромешную тьму. Рядом были собраны ее небогатые сокровища. Кукла, сплетенная из травы и увенчанная весенними цветами; два птичьих черепка, коллекция камешков. При всей своей потусторонности в этом Бабетта не отличалась от любого другого ребенка: чувствительная, приверженная ритуалам. Здесь был ее мир. То, что она позволяла Лори его увидеть, немалый комплимент.

Но привела она Лори не просто для того, чтобы показать свой тайник. Наверху были голоса – так близко, что слышались отчетливо.

– Ого-го! Вы только гляньте на эту хрень? Да тут гребаную армию можно спрятать.

– Помолчи, Кэс.

– Что, уже обосрался, Томми?

– Не-а.

– А что-то пованивает.

– Пошел ты.

– Заткнитесь оба. Мы здесь по делу.

– С чего начать?

– Ищем признаки вандализма.

– Здесь люди. Я их чую. Деккер был прав.

– Тогда надо бы взглянуть на этих ублюдков.

– В смысле… спуститься? Я вниз не полезу.

– И ни к чему.

– И как же, блять, мы их вытащим, мудила?

Ответом было не слово, а выстрел, срикошетивший от камня.

– Как сельдь в бочке стрелять, – сказал кто-то. – Если не выйдут, пусть остаются там навечно.

– И на могилах сэкономим!

«Кто эти люди?» – подумала Лори. Стоило задать вопрос, как Бабетта уже карабкалась по узкому проходу, который вел из логова. Он едва вмещал ее тельце; в Лори зашевелилась клаустрофобия. Но была и компенсация. Дневной свет впереди – и аромат свежего воздуха, который, согрев кожу Бабетты, согрел и Лори.

Видимо, проход был частью какой-то сточной системы. Ребенок протиснулся через набившийся мусор, задержавшись только раз, чтобы перевернуть трупик землеройки, издохшей в лазе. Голоса снаружи звучали пугающе близко.

– Предлагаю начать от сих и вскрывать все могилы, пока не найдем, что можно забрать домой.

– Отсюда домой забирать ничего не хочется.

– Блять, Петтин, мне нужны аресты! Столько гондонов, сколько найдем.

– Может, сперва связаться с шефом? – теперь спросил четвертый говоривший. До сих пор этот сомневающийся голос не участвовал в разговоре. – Может, для нас есть новые приказы.

– На хер шефа, – сказал Петтин.

– Только если он скажет «пожалуйста», – был ответ от Кэса.

Среди последовавшего смеха люди обменялись еще несколькими фразами – в основном ругательствами. Веселье прервал Петтин.

– Ладно. Займемся этой хуйней.

– Чем раньше, тем лучше, – сказал Кэс. – Готов, Томми?

– Всегда готов.

Источник света, к которому ползла Бабетта, теперь стал очевиден: решетка в стене туннеля.

«Держись подальше от солнца», – поймала себя на мысли Лори.

«Все хорошо», – ответили мысли Бабетты. Очевидно, она не впервые пользовалась этим смотровым отверстием. Словно пленник без надежды на помилование, она развлекалась, чем могла, чтобы скрасить вялотекущие дни. Одним из таких занятий было наблюдение за миром отсюда, и точку обзора она выбрала мудро. Решетка давала вид на аллеи, но располагалась в стене мавзолея так, что на нее не падали прямые солнечные лучи. Бабетта прижалась к решетке лицом, чтобы лучше охватить сцену снаружи.

Лори видела троих из четырех говоривших. Все – в форме; все – несмотря на громкие речи – выглядели так, будто могли придумать еще с десяток мест, где бы хотели сейчас оказаться. Даже среди бела дня, вооруженные до зубов и в безопасности под солнцем, они вели себя неспокойно. Нетрудно догадаться почему. Приди они арестовать жильцов многоквартирника, не было бы и половины этих взглядов искоса и нервных тиков. Но здесь – территория смерти, и они чувствовали себя посторонними.

В любых других обстоятельствах она бы посмеялась над их волнениями. Но не здесь, не сейчас. Она знала, чего они боятся, и сама боялась того, на что способен их страх.

«Нас найдут», – услышала она мысль Бабетты.

«Будем надеяться, что нет», – ответила она мысленно сама.

«Но найдут, – ответило дитя. – Так сказал Пророк».

«Кто?»

Ответом Бабетты была картинка – создание, которое Лори заметила в поисках Буна в туннелях: зверь с ранами от личинок, лежащий на матрасе в пустой келье. Теперь она увидела его в других обстоятельствах: над головами собравшейся паствы, на руках двоих из Ночного народа, по чьим потным предплечьям бежала горящая кровь этого существа. Оно вещало – хотя Лори не слышала слов. Пророчества, решила она; а среди них – эта сцена.

«Нас найдут и попытаются убить», – подумала девочка.

«И убьют?»

Ребенок молчал.

«Убьют, Бабетта?»

«Пророк не видит, потому что он среди тех, кто умрет. Может, и я умру».

У этой мысли не было голоса, и пришла она в виде чувства, разлившегося волной печали, которую Лори не могла ни остановить, ни исцелить.

Один из полицейских, заметила теперь Лори, бочком подошел к коллеге и тайком показывал на гробницу справа. Ее дверь была слегка приоткрыта. Внутри виднелось движение. Она понимала, что произойдет; как и девочка. Почувствовала, как дрожь пробежала по спине Бабетты, почувствовала, как сжимаются пальцы на решетке в ожидании грядущего ужаса. Неожиданно двое полицейских оказались у двери и с силой ее вышибли. Оттуда раздался вскрик; кто-то упал. Старший коп мигом оказался внутри, за ним – его напарник, а шум известил третьего и четвертого, привлекая их к гробнице.

– С дороги! – кричал коп внутри. Подчиненные отступили, и офицер с ухмылкой удовлетворения на лице выволок из укрытия пленника, которого коллега подгонял пинками.

Лори заметила жертву только краем глаза, но зоркая Бабетта назвала его мыслью.

«Онака».

– На колени, мудак, – потребовал коп, замыкавший шествие, и пнул арестанта. Человек повалился, пригибая голову, чтобы солнце не проникло под широкополую шляпу.

– Хорошая работа, Гиббс, – усмехнулся Петтин.

– И где остальные? – пожелал знать самый молодой из четверки – тощий пацан с зачесом.

– Под землей, Томми, – объявил четвертый. – Как и сказал Эйгерман.

Гиббс навис над Онакой.

– Эта сволочь нам покажет, – сказал он. Взглянул на компаньона Томми – коренастого и широкоплечего человека. – Ты умеешь задавать вопросы, Кэс.

– Мне еще никто не говорил «нет», – ответил тот. – Правду же говорю?

– Правду, – сказал Гиббс.

– Хочешь, чтобы он тобой занялся? – спросил Петтин Онаку. Арестованный промолчал.

– Кажись, не расслышал, – сказал Гиббс. – Спроси-ка ты, Кэс.

– А то.

– Да пожестче спроси.

Кэс подошел к Онаке и сорвал у него с головы широкополую шляпу. Онака тут же закричал.

– Заткнись! – заорал на него Кэс, пнув в живот.

Онака продолжал кричать, скрестив руки над лысиной, чтобы закрыться от солнца, и вскочил на ноги. Отчаянно стремясь к утешению тьмы, он метнулся к открытой двери, но молодой Томми уже преградил дорогу.

– Молодец, Томми! – крикнул Петтин. – Держи его, Кэс!

Оттесненный обратно на солнце, Онака затрясся, словно его хватил припадок.

– Какого хуя? – сказал Гиббс.

У рук пленника уже не осталось сил, чтобы защищать голову. Дымясь, они упали, и прямо перед Томми открылось лицо Онаки. Коп-мальчишка не сказал ни слова. Просто сделал два запинающихся шага назад, уронив винтовку.

– Ты что делаешь, дурень? – заорал Петтин. Потом схватил Онаку за руку, чтобы помешать завладеть выпавшим оружием. В сумятице Лори было трудно разобрать, что случилось дальше, но, судя по всему, плоть Онаки поддалась. Кэс вскрикнул в отвращении, а Петтин – в ярости, когда оторвал руку, роняя на землю пригоршню ткани и праха.

– Какого хуя? – орал Томми. – Какого хуя? Какого хуя?

– Заткнись! – велел ему Гиббс, но мальчишка потерял самоконтроль. Снова и снова один и тот же вопрос: «Какого хуя?»

Незатронутый паникой Томми, Кэс обрушил Онаку ударом на колени. Но удар добился большего, чем он намеревался. Отломил руку Онаки у локтя, и конечность отвалилась к ногам Томми. Его крики сменились на рвоту. Даже Кэс попятился, качая головой в изумлении.

Онака уже прошел точку невозврата. Под ним подломились ноги, тело под натиском солнца становилось все более и более хрупким. Но самые громкие крики вызвало его лицо – теперь обращенное к Петтину, – пока отпадала плоть, а из глаз валил дым, словно в мозгу разгорелся пожар.

Он уже не завывал. В теле не осталось сил даже для этого. Он просто повалился на землю, закинув назад голову, словно торопя солнечные лучи покончить с агонией. Не успел он ее коснуться, как в его существе со звуком, напоминающим выстрел, треснул какой-то последний шов. Дотлевающие останки унесло в порыве кровавой пыли и костей.

Силой воли Лори понукала Бабетту отвернуться – как ради себя, так и ради девочки. Но та отказалась отвести глаза. Даже когда ужас завершился – тело Онаки развеяло по всей аллее, – она все еще прижималась лицом к решетке, словно чтобы познать смерть от солнца во всех подробностях. Не могла отвернуться и Лори, пока смотрела девочка. Она разделила каждую дрожь в конечностях Бабетты; чувствовала слезы, подавленные, чтобы те не затмили зрение. Онака мертв, но его палачи еще не закончили свое дело. Пока было что видеть, дитя смотрело.

Томми пытался стереть с формы разбрызганную рвоту. Петтин пнул кусок трупа Онаки; Кэс взял сигарету из нагрудного кармана Гиббса.

– Огонек будет? – сказал он. Гиббс зарылся дрожащей рукой в карман штанов за спичками, не отрывая глаза от дымящихся останков.

– Никогда не видел ничего подобного, – сказал Петтин почти небрежно.

– В этот раз обосрался, Томми? – спросил Гиббс.

– Пошел ты, – был ответ. Светлая кожа Томми залилась краской. – А ведь Кэс говорил, что лучше позвонить шефу, – сказал он. – И правильно говорил.

– Эйгерман-то что понимает? – прокомментировал Петтин и сплюнул в красную почву у ног.

– Видели лицо этого мудака? – сказал Томми. – Видели, как он на меня посмотрел? Я чуть было не погиб, точно говорю. Он бы меня прикончил.

– Что же здесь происходит? – сказал Кэс.

Гиббс почти угадал ответ.

– Солнечный свет, – сказал он. – Слыхал про такие болезни. Это его солнце так.

– Ни фига, – сказал Кэс. – Никогда не видел и не слышал ничего такого.

– Ну, теперь мы все видели и слышали, – сказал Петтин с немалым удовлетворением. – Это не галлюцинация.

– И что будем делать? – желал знать Гиббс. Он никак не мог поднести дрожащими пальцами спичку к сигарете в губах.

– Будем искать новых, – сказал Петтин, – пока не найдем.

– Я пас, – сказал Томми. – Я, блять, звоню шефу. Мы не знаем, сколько здесь этих уродов. Вдруг их сотни. Ты сам так сказал. Сказал, целую гребаную армию можно спрятать.

– Чего ты так испугался? – ответил Гиббс. – Сам же видел, что с ним делает солнце.

– Ага. А что будет, когда солнце зайдет, дебил? – отбрил Томми.

Спичка обожгла пальцы Гиббса. Он выронил ее и чертыхнулся.

– Я смотрел фильмы, – сказал Томми. – По ночам какая только дрянь не лезет.

Судя по виду Гиббса, он смотрел те же самые фильмы.

– Может, и правда стоит вызвать подмогу, – сказал он. – На всякий случай.

Мысли Лори поспешно заговорили с девочкой.

«Предупреди Рейчел. Скажи, что мы видели».

«Они уже знают», – был ответ девочки.

«Все равно скажи. Забудь обо мне! Скажи им, Бабетта, пока не поздно».

«Я не хочу тебя оставлять».

«Я не могу вам помочь, Бабетта. Мне с вами не место. Я…»

Она попыталась предотвратить мысль, но было поздно.

«…я нормальная. Солнце не убивает меня так, как вас. Я живая. Я человек. Мне с вами не место».

Ей не представилось возможности поправить этот торопливый ответ. Контакт прервался мгновенно – вид из глаз Бабетты исчез, – и Лори обнаружила, что стоит на пороге кухни.

В голове стояло жужжание мух. Не отголосок Мидиана, а настоящий звук. Они кружили по комнате перед ней. Лори отлично знала, какой запах привлек их, нагруженных яйцами и голодных; и с равной уверенностью знала, что после всего виденного в Мидиане не выдержит ни шага в сторону трупа на полу. Теперь в ее мире было слишком много смерти – как в голове, так и снаружи. Если она не сбежит, то сойдет с ума. Нужно выбраться на свежий воздух, чтобы свободно вдохнуть полной грудью. Может, найти какую-нибудь непримечательную кассиршу, чтобы поболтать о погоде, о цене на бумажные полотенца; что угодно, лишь бы банальное, предсказуемое.

Но мухам хотелось жужжать в ушах. Она пыталась отмахнуться. И все же они летели и летели на нее – с крылышками, намасленными смертью, с лапками, красными от нее же.

– Оставьте меня в покое, – всхлипнула она. Но ее возбуждение манило их все большими и большими роями, поднимавшимися при звуке голоса со своего пиршественного стола, невидимого за духовками. Разум силился найти опору в реальности, куда ее выкинуло, тело – повернуться и уйти из кухни.

Но их ждала неудача – и разум, и тело. На нее налетела туча мух, теперь в таком числе, что они сами по себе стали тьмой. Смутно она осознала, что подобное множество невозможно и что ее разум в замешательстве малюет ужас. Но эта мысль оказалась слишком отдаленной, чтобы не подпустить безумие; рассудок к ней все тянулся и тянулся, но туча уже застила глаза. Лори чувствовала их лапки на лице и руках, как они оставляли следы того, в чем прогуливались: кровь Шерил, желчь Шерил, пот и слезы Шерил. Их было так много, что не все находили себе место и начинали пробираться между губ, заползать в ноздри, лазить по глазам.

Разве однажды во сне мертвые не явились к ней прахом со всех концов земли? И разве не стояла она посреди бури – обласканная, обветренная – и с радостью понимала, что мертвые парят на ветру? Теперь же пришел противоположный сон: ужас в противовес великолепию первого. Мир мух под стать тому миру праха; мир непонимания и слепоты, мертвецов без упокоения и без ветра, чтобы унести их прочь. Лишь мухи, чтобы пировать на них, откладывать яйца и родить новых мух.

И Лори знала, что́ предпочитает между прахом и мухами. Знала, когда ее совершенно оставило сознание, что если умрет Мидиан – и это допустит она, – что если Петтин, Гиббс и их приятели раскопают убежище Ночного народа, то и ей – той, кто тоже однажды станет прахом, перейдет в состояние Мидиана, – некуда будет податься на ветрах, и она достанется мухам, и телом, и душой.

А потом она упала на кафель.

XVIII

Гнев праведных

1

Для Эйгермана светлые мысли и опорожнение были неразрывно связаны; лучше всего ему думалось со штанами, спущенными до лодыжек. Не раз он объяснял под мухой первому попавшемуся, что мир во всем мире и лекарство от рака можно обрести в одночасье, если все мудрые и добрые люди просто присядут и вместе посрут.

В трезвом состоянии мысль о том, чтобы разделить столь приватный момент, его ужаснула бы. Сортир – место для одиноких трудов, где люди, придавленные высокими обязанностями, могут урвать время, чтобы присесть и задуматься о своем бремени.

Он изучал рисунок на двери перед собой. Среди ругательств ничего нового – это успокаивало. Все те же потребности, которые неймется излить хоть куда-то. Это ободряло перед лицом его собственных невзгод.

Всего двух, по сути. Во-первых, у него в камере мертвец. Это, как и рисунки, история старая. Но зомби место в новинке проката, как содомии – на стене туалета. В реальном мире они ни к чему. Что приводило ко второй проблеме: звонку от паникующего Томми Каана, который отрапортовал, что в Мидиане творится что-то скверное. К этим двум пунктам Эйгерман по размышлении добавил теперь и третий: доктора Деккера. Одет в хороший костюм и говорит хорошо, но было в этом человеке что-то нездоровое. До этого момента, на толчке, Эйгерман не отдавал себе отчета в подобном подозрении, но стоило задуматься – и все стало очевидно, как его член. Ублюдок знает больше, чем говорит: не просто о мертвеце Буне, но и о Мидиане, и о том, что там творится. Если он готовил для блюстителей порядка Шир-Нека какую-то западню, то его ждет расплата, как пить дать, и он еще пожалеет.

Между тем шефу необходимо было принять решение. Начал день он героем – провел арест Убийцы из Калгари, – но инстинкт подсказывал, что события очень быстро могут выйти из-под контроля. Во всем этом слишком много непостижимого; слишком много вопросов, на которые нет ответов. Конечно, есть простой выход. Можно позвонить начальству в Эдмонтоне и предоставить им разбираться с этим бардаком. Но если сбыть с рук проблему, он отдаст и славу. Альтернативой было решительное действие – до ночи, твердил Томми, а сколько еще до нее, наверное три-четыре часа, – выкорчевать мерзость Мидиана. Если преуспеет, то удвоит свою порцию восхвалений. В один день не только предаст правосудию человеческое зло, но и искоренит притон, где оно нашло подмогу; соображение весьма привлекательное.

Но вновь поднимали голову ответы на заданные ранее вопросы, и радости они не доставляли. Если верить врачам, осмотревшим Буна, и рапортам из Мидиана, то сегодня стало правдой то, о чем раньше он слышал только в байках. Так уж ли ему хочется выставить свою смекалку против мертвецов, что ходят по земле, и бестий, которых убивает солнце?

Он сидел, срал и взвешивал альтернативы. Ушло полчаса, но наконец он пришел к решению. Как обычно, стоит облегчить желудок, как легкой кажется и проблема. Пускай сегодня мир не тот, каким был вчера. Завтра, даст Бог, он снова станет старым добрым собой: мертвецы – мертвы, а содомия – на стенах, где ей и место. Если не воспользоваться шансом и не ковать свою судьбу, другого не представится – по крайней мере, пока он не состарится до того, что сил хватит разве что лечить геморрой. Бог даровал возможность проявить хватку. Он не мог позволить себе эту возможность упустить.

С новообретенным убеждением в сердце Эйгерман подтер зад, натянул штаны, смыл за собой и отправился брать быка за рога.

2

– Мне нужны добровольцы, Кормак, которые поедут со мной в Мидиан на раскопки.

– Когда нужны?

– Сейчас. Времени нет. Начни с баров. Возьми с собой Холлидэя.

– Что мы им скажем?

На миг Эйгерман задумался: что же сказать.

– Скажи, ищем расхитителей могил. Народ откликнется с радостью. Подойдет любой с лопатой и оружием. Хочу сколотить отряд за час. Или меньше, если управишься.

Деккер улыбнулся, когда Кормак ушел выполнять приказ.

– Теперь доволен? – спросил Эйгерман.

– Рад видеть, что ты последовал моему совету.

– Твоему совету? Блять.

Деккер только улыбнулся.

– Проваливай на хер, – сказал Эйгерман. – У меня есть работа. Возвращайся, когда раздобудешь пушку.

– Так я и сделаю.

Эйгерман проводил его взглядом, затем взял трубку телефона. С тех самых пор как он решился отправиться в Мидиан, на уме был один номер; номер, набирать который давно не выпадало повода. Он набрал его теперь. Спустя секунды на линии был отец Эшбери.

– Что-то вы запыхались, отец.

Эшбери понял, кто ему звонил; тот не нуждался в представлении.

– Эйгерман.

– Угадал с первого раза. Что поделываешь?

– Я бегал.

– Хорошая идея. Грязные мыслишки выйдут вместе с потом.

– Что понадобилось?

– А как ты думаешь, что мне понадобилось? Священник, конечно.

– Я ничего не сделал.

– Не это я хочу услышать.

– Я не буду платить, Эйгерман. Бог простил мне мои грехи.

– Речь не об этом.

– Тогда оставь меня в покое.

– Не вешай трубку!

Эшбери вмиг заметил внезапную тревогу в голосе Эйгермана.

– Так-так, – сказал он.

– Чего?

– У тебя проблемы.

– Может, у нас обоих.

– То есть?

– Я хочу, чтобы ты гнал сюда побыстрее, и прихвати, что там у тебя из крестов и святой воды.

– Зачем?

– Просто поверь.

Эшбери рассмеялся.

– Я больше не на твоих побегушках, Эйгерман. Меня ждет паства.

– Сделай это ради нее.

– О чем ты толкуешь?

– Ты же проповедуешь о Судном дне, верно? Ну, в Мидиане к нему готовятся полным ходом.

– Кто?

– Не знаю кто и не знаю зачем. А что я знаю – на нашей стороне не помешает Бог, и ты единственный священник, что у меня есть.

– Разбирайся сам, Эйгерман.

– По-моему, ты не понял. Я тут не ебаные шутки шучу.

– Не буду играть в твои дурацкие игры.

– Я серьезно, Эшбери. Не придешь по своей воле, я тебя заставлю.

– Я сжег негативы, Эйгерман. Я свободный человек.

– Я сохранил копии.

Молчание со стороны отца. Затем:

– Ты поклялся.

– Я соврал, – был ответ.

– Ты сволочь, Эйгерман.

– А ты носишь кружевные трусики. Так когда тебя ждать?

Молчание.

– Эшбери. Я задал вопрос.

– Дай мне час.

– У тебя сорок пять минут.

– Пошел ты.

– Вот что мне нравится: богобоязненная дама.

3

Должно быть, жара, подумал Эйгерман, когда увидел, как много человек Кормак и Холлидэй согнали за какие-то шестьдесят минут. От жары у людей всегда свербит: то тянет блудить, а то убивать. И Шир-Нек – это Шир-Нек, здесь не выйдет блудить, когда захочешь, так что сегодня возрос спрос на стрельбу. Снаружи на солнце стояли двадцать человек и три-четыре бабы за компанию; плюс Эшбери с его святой водицей.

За этот час из Мидиана поступило еще два сообщения. Одно – от Томми, которому было приказано вернуться на кладбище и помогать Петтину сдерживать врага до прибытия подкрепления, второе – от самого Петтина, уведомившего, что один из обитателей Мидиана предпринял попытку побега. Улизнул через главные ворота, когда его сообщники провели диверсию. Суть диверсии объясняла не только почему Петтин заходился кашлем во время рапорта, но и почему они не смогли снарядить погоню. Кто-то поджег покрышки машин. Огонь быстро сожрал транспорт, включая радио, по которому передавался отчет. Петтин как раз объяснял, что больше новостей не будет, когда радиоволны замолчали.

Эйгерман держал эти сведения при себе из страха, что они остудят чей-нибудь пыл на предстоящее приключение. Убийство – это хорошо, но он сомневался, что сейчас было бы столько готовых к выезду, если бы стало общеизвестно, что некоторые сволочи готовы дать отпор.

Когда конвой выдвинулся, он посмотрел на часы. Оставалось, дай бог, два с половиной часа света перед тем, как начнут сгущаться сумерки. Три четверти часа до Мидиана, что оставляло час с тремя четвертями на то, чтобы разобраться с мразью, пока на стороне врага не оказалась ночь. Достаточно долго, если действовать организованно. Лучше относиться к этому, как к обычному шмону, решил Эйгерман. Выгнать сволочей на свет и посмотреть, что будет. Если они развалятся по швам, как твердил ссыкло Томми, то других доказательств, что эти мерзости от лукавого, судье не понадобится. Если же нет – если Деккер врал, Петтин снова на наркотиках, а все это глупости, – то он найдет, в кого еще пострелять, и проездят они не впустую. Можно попросту развернуться и всадить пулю зомби в пятой камере; человеку без пульса, с кровью на лице.

Так или иначе, день кончится слезами.

Часть пятая

Добрая ночь

Да не коснется тебя меч. Если он не мой.

Клятва возлюбленного (аноним)

XIX

Лицо без друзей

1

Зачем нужно было просыпаться? Зачем приходить в себя? Нельзя ли просто тонуть и тонуть, все глубже в ничто, где она нашла укрытие? Но там ее не хотели. Она неохотно вышла из этого состояния и погрузилась в привычную боль жизни и смерти.

Мухи пропали. Хоть что-то. Она поднялась на ноги, тело ее не слушалось – посмешище. Попытавшись стряхнуть грязь с одежды, услышала голос, звавший ее по имени. Похоже, очнулась она не по своей воле. Кто-то ее звал. На одну жуткую секунду ей показалось, что голос принадлежит Шерил; что мухи преуспели в своем деле и свели с ума. Но когда голос раздался второй раз, она приписала его другому имени: Бабетта. Ее звала девочка. Отвернувшись от кухни, Лори взяла сумку и начала выбираться через обломки на улицу. С тех пор как она ее пересекла, освещение изменилось; минули часы, пока она боролась со сном. Наручные часы, разбитые при падении, отказывались говорить сколько.

На улице все еще было жарко, но пекло полудня давно ушло. День подходил к концу. Сумерки не заставят себя ждать.

Лори двинулась вперед, ни разу не оглянувшись на ресторан. Какой бы кризис реальности ни одолел там Лори, голос Бабетты вывел ее из него, и она на удивление воспряла духом, словно что-то прояснилось в том, как устроен мир.

И она поняла, что именно, даже не задумываясь. Какая-то важная частичка – сердце, голова или все сразу – примирилась с Мидианом и тем, что в нем водилось. Ничто в склепах не казалось столь мучительным, как встреченное в сгоревшем здании: одиночество тела Шерил, вонь подбирающегося гниения, неизбежность. На этом фоне чудовища Мидиана – преображающиеся, переиначивающиеся послы завтрашней плоти и напоминания о вчерашней, – как будто несли множество возможностей. Разве не позавидовала она способностям, увиденным у тех созданий? Умение летать; преображаться; знать состояние созданий; презирать смерть?

Все, чему она завидовала или чего вожделела в собственном роде, теперь казалось никчемным. Грезы об усовершенствованной анатомии – лицо из мыльной оперы, тело с разворота, – отвлекали обещаниями истинного счастья. Обещаниями пустыми. Плоти не удержать гламур, глазам – свой блеск. Скоро они обратятся в ничто.

Но чудовища – навсегда. Частичка ее запретной личности. Ее темной, преображающейся полуночной личности. Ее тянуло вступить в их ряды.

Еще со многим предстояло свыкнуться; не в последнюю очередь с аппетитом на человеческую плоть, воочию увиденным в гостинице «Зубровка». Но она научится понимать. В действительности у нее не осталось выбора. Ее коснулось знание, изменившее внутренний мир до неузнаваемости. Теперь нет пути назад к безмятежным краям юности и молодости. Надо двигаться вперед. И сегодня это значило двигаться по пустой улице, чтобы узнать, что припасла наступающая ночь.

Внимание привлек тарахтящий вхолостую двигатель машины на другой стороне. Она бросила на нее взгляд. Окна подняты – несмотря на разлитое тепло в воздухе, – что показалось ей странным. Лори не видела водителя; и окна, и лобовое стекло помутнели от пыли. Но внутри росло неуютное подозрение. Очевидно, водитель кого-то ждал. А учитывая, что на улице никого не было, вероятнее всего, этот кто-то – она.

Если так, водитель мог быть только одним человеком, ведь лишь у одного, как ей известно, имелась причина сюда приехать: Деккер.

Она побежала.

Двигатель взревел. Она оглянулась. Машина тронулась со своего места, медленно. Ему ни к чему торопиться. Вдоль всей улицы не виднелось признаков жизни. Несомненно, помощь найти можно – знать бы только, в какую сторону бежать. Но машина уже наполовину преодолела расстояние между ними. Хоть Лори знала, что машину не обогнать, все равно бежала, а двигатель за спиной становился все громче и громче. Она слышала, как взвизгнули о тротуар стенки шины. Затем машина появилась сбоку, не отставая ярд за ярдом.

Дверь открылась. Она бежала. Машина сохраняла сопутствующие обороты, дверца царапала асфальт.

Затем – изнутри – приглашение.

– Садись.

Ублюдок – такой спокойный.

– Садись ты, пока нас не арестовали.

Это не Деккер. Мысль доходила не постепенно – озарило мгновенно: из машины говорил не Деккер. Лори остановилась, все тело содрогалось от попыток перехватить дыхание.

Машина тоже встала.

– Садись, – повторил водитель.

– Кто?.. – пыталась выдавить она, но легкие слишком ревновали к воздуху, чтобы уступить словам.

Ответ последовал все равно.

– Друг Буна.

И все же она держалась подальше от открытой двери.

– Бабетта сказала, как тебя найти, – продолжал незнакомец.

– Бабетта?

– Ты сядешь или нет? У нас есть дела.

Она подошла к дверце. Стоило это сделать, как водитель сказал:

– Не кричи.

На звук не осталось дыхания, зато в изобилии – желания, когда глаза упали на лицо в сумраке машины. Несомненно, это было одно из созданий Мидиана, но не собрат сказочных диковин, увиденных в туннелях. Внешность ужасала, лицо – мясное и красное, как сырая печень. В любом другом случае Лори бы не доверилась, набравшись опыта в общении с притворщиками. Но это существо притворяться не могло: его рана была жестокой честностью.

– Меня зовут Нарцисс, – сказал он. – Закроешь ты дверь, наконец? Она не пускает свет. И мух.

2

Пересказ его истории – или, по крайней мере, основ, – занял два с половиной квартала. Как он впервые познакомился с Буном в больнице; как позже отправился в Мидиан и встретил Буна вновь; как вместе они преступили законы Мидиана, поднявшись наверх. От того приключения у него остался сувенир, сказал он: рана в животе, которую негоже видеть леди.

– И тебя изгнали, как Буна? – спросила она.

– Пытались, – рассказывал он. – Но я мешкал, надеясь дождаться прощения. И тут, когда пришли полицейские, подумал: что ж, это на Мидиан навлекли мы. Я должен попытаться найти Буна. Попытаться остановить то, что мы начали.

– Солнце тебя не губит?

– Может быть, я еще не пробыл мертвым достаточно долго, но нет – я его переношу.

– Ты знаешь, что Бун в тюрьме?

– Да, знаю. Потому и попросил девочку помочь найти тебя. Думаю, вместе мы его вытащим.

– Бог ты мой, как мы это сделаем?

– Не знаю, – признался Нарцисс. – Но придется постараться. И побыстрее. В Мидиан уже свозят людей, чтобы его разрыть.

– Даже если мы освободим Буна, не представляю, чем он может помочь.

– Он заходил в зал Крестителя, – ответил Нарцисс, и его палец поднялся к губам и сердцу. – Он говорил с Бафометом. Из того, что я слышал, никто, кроме Лайлсбурга, после такого не выжил. Я так думаю, Креститель поделился парочкой трюков. Тем, что поможет нам остановить разрушение.

Лори представила испуганное лицо Буна, вырвавшегося из зала.

– Не думаю, что Бафомет ему что-то рассказал, – сказала Лори. – Он едва выбрался.

Нарцисс рассмеялся.

– Он же выбрался, правильно? Думаешь, Креститель бы это допустил, не будь у него на то причины?

– Ладно… и как добраться до Буна? Его охраняют и не выпустят живым.

Нарцисс улыбнулся.

– Что тут смешного?

– Ты забываешь, что он теперь такое, – сказал Нарцисс. – У него есть силы.

– Я не забываю, – ответила Лори. – Я попросту не знаю.

– Он тебе не рассказал?

– Нет.

– Он отправился в Мидиан, думая, что пролил кровь…

– Об этом я догадалась.

– Разумеется, он ошибся. Он неповинен. А значит, он был мясом.

– То есть на него напали?

– Чуть не убили. Но он сбежал – по крайней мере, до города.

– Где его поджидал Деккер, – сказала Лори, заканчивая историю – или начиная. – Ему чертовски повезло, что его не убил ни один выстрел.

Улыбка, державшаяся на лице Нарцисса более-менее с замечания Лори насчет того, что Буна не выпустят живым, пропала.

– Что ты имеешь в виду… – сказал он, – …«не убил ни один выстрел»? А что, по-твоему, привело его обратно в Мидиан? Почему, по-твоему, для него открыли гробницы во второй раз?

Она уставилась пустым взглядом.

– Я не понимаю, – сказала она, надеясь на это всеми силами. – Что ты хочешь сказать?

– Его укусил Пелокин, – сказал Нарцисс. – Укусил и заразил. В кровь проник бальзам… – Он прервался. – …Мне продолжать?

– Да.

– В кровь проник бальзам. Передал силы. Передал голод. И позволил подняться со стола и пойти…

К концу фразы слова затихали – в ответ на шок на лице Лори.

– Он мертв? – пробормотала она. Нарцисс кивнул.

– Я думал, ты это поняла, – сказал он. – Я думал, ты пошутила… когда сказала… – он умолк.

– Это слишком, – сказала Лори. Кулак сжался на ручке двери, но сил потянуть не хватало. – Слишком.

– Быть мертвым – неплохо, – сказал Нарцисс. – Даже не так уж отличается. Просто… неожиданно.

– Ты говоришь по своему опыту?

– Да.

Рука упала от дверцы. Вся сила до последней капли оставила ее.

– Только теперь не отключайся, – сказал Нарцисс.

Мертвецы; все мертвецы. В ее объятьях, в ее разуме.

– Лори. Поговори со мной. Скажи что-нибудь, даже если только попрощаешься.

– Как… ты… можешь об этом шутить? – спросила она.

– Если это не смешно, то что? Грустно. Не хочу быть грустным. Улыбнись, ну же! Спасем мы твоего милого, ты да я.

Она не ответила.

– Мне считать молчание знаком согласия?

Она все еще не отвечала.

– Значит, да.

XX

Одержимые

1

ВМидиане Эйгерман был только раз – когда прибыл с подкреплением к органам из Калгари на поиску Буна. Тогда же и познакомился с Деккером – героем того дня, рискнувшим жизнью, чтобы выманить своего пациента из укрытия. Естественно, ему не удалось. Все кончилось казнью Буна, стоило тому выйти на всеобщее обозрение. Если и был на свете человек, которому полагалось лечь и умереть, то это он. Ни разу еще Эйгерман не видел столько пуль в одном куске мяса. Но Бун не лег. По крайней мере, надолго. Он пошел бродить по свету – без сердцебиения, цвета сырой рыбы.

Тошнотворно. У Эйгермана от одной мысли бежали мурашки. Впрочем, признаваться он в этом не торопился. Даже пассажирам на заднем сиденье, священнику и доктору, у которых хватало собственных секретов. Секреты Эшбери он знал, тот любил переодеваться в женские вещички. Этот факт Эйгерман раскрыл и применял как рычаг, когда хотел отпущения греха-другого. Но секреты Деккера оставались загадкой. Его лицо не выдавало ничего – даже Эйгерману, поднаторевшему в распознавании вины.

Поправив зеркало, шеф посмотрел на Эшбери, который метнул в ответ мрачный взгляд.

– Когда-нибудь занимался экзорцизмом? – спросил он священника.

– Нет.

– А видел?

Снова:

– Нет.

– Но ты веришь, – сказал Эйгерман.

– Во что?

– В рай и ад, господи ты боже мой.

– Конкретнее.

– А?

– Что ты имеешь в виду под раем и адом?

– Боже, я не собирался дебаты разводить. Ты священник, Эшбери. Тебе полагается верить в дьявола. Правильно, Деккер?

Доктор буркнул. Эйгерман надавил.

– Все повидали то, что не могут объяснить, верно? Особенно доктора, да? У вас бывают пациенты, которые говорят на ангельских языках…

– Не могу сказать, что бывали у меня, – ответил Деккер.

– Правда? И все это объясняется наукой, да?

– Я бы сказал, да.

– Сказал бы он. А о Буне что скажешь? – не отставал Эйгерман. – Сраные зомби тоже объясняются наукой?

– Не знаю, – пробормотал Деккер.

– Вы только поглядите! У меня тут священник, который не верит в дьявола, и доктор, который в науке ни в зуб ногой. Ну, теперь я спокоен.

Деккер не ответил. Ответил Эшбери.

– Ты правда думаешь, что нас что-то ждет? – спросил он. – С тебя пот градом.

– Следи за языком, милочка, – сказал Эйгерман. – Просто не забудь книжку экзорцизма. Хочу отправить этих уродов туда, откуда они повылезали. И ты должен знать как.

– В наши дни есть и другие объяснения, Эйгерман, – ответил Эшбери. – Здесь тебе не Салем. Мы едем не на сожжение.

Эйгерман снова перевел внимание на Деккера, следующий вопрос подал полегче.

– Что думаешь-то, док? Думаешь, надо уложить зомби на кушетку? Спросить, не хотел ли он трахнуть свою сестру? – Эйгерман бросил взгляд на Эшбери. – Или носить ее белье?

– Я думаю, мы правда едем в Салем, – ответил Деккер. В его голосе звучал незнакомый Эйгерману полутон. – А еще я думаю, что тебе насрать, во что я верю и не верю. Ты все равно их всех сожжешь.

– В точку, – сказал Эйгерман, довольно хохотнув.

– И еще я думаю, что Эшбери прав. Ты в ужасе.

Смешок оборвался.

– Мудак, – сказал под нос Эйгерман.

Остаток пути проделали молча: Эйгерман задал новую скорость конвою, Деккер наблюдал, как секунда за секундой гаснет свет, а Эшбери после нескольких минут раздумий пролистал молитвенник, спешно переворачивая восковые страницы в поисках обрядов изгнания.

2

Петтин ждал их в пятидесяти метрах от ворот некрополя, прокопченный дымом все еще догорающих машин.

– Докладывай ситуацию, – потребовал Эйгерман. Петтин оглянулся на кладбище.

– С самого побега никакого движения. Но мы слышали.

– Что, например?

– Что мы сидим на термитнике, – сказал Петтин. – Под землей что-то движется. Тут и думать нечего. Это не только слышится, но и чувствуется.

Подошел и вступил в обсуждение Деккер, перебивая Петтина на полуслове, чтобы обратиться к Эйгерману.

– До захода солнца у нас час двадцать минут.

– Я умею считать, – ответил Эйгерман.

– Так когда начнем копать?

– Когда я скажу, Деккер.

– Деккер прав, шеф, – сказал Петтин. – Эти засранцы боятся солнца. Я вам отвечаю – не захочется нам задерживаться после заката. Их там внизу навалом.

– Пробудем здесь столько, сколько надо, чтобы расчистить это говно, – сказал Эйгерман. – Сколько здесь ворот?

– Двое. Большие и калитка на северо-восточной стороне.

– Ладно. Значит, сдержать их будет несложно. Подгоняй один пикап к главным воротам, а потом вдоль стены расставим людей через интервалы, чтобы точно никто не выбрался. Как только все перекроем, будем наступать.

– Вижу, подстраховались, – прокомментировал Петтин присутствие Эшбери.

– Вот именно.

Эйгерман повернулся к священнику.

– Ты же можешь благословить воду? Делать ее святой?

– Да.

– Тогда вперед. Всю воду, какую найдем. Благословляй. Раздавай людям. Может помочь, если пули подведут. А ты, Деккер, не путайся под ногами. Это теперь, блять, полицейская операция.

Раздав приказы, Эйгерман подошел к кладбищенским воротам. Шагая по пыльной земле, он быстро понял, что Петтин имел в виду под «термитником». Под землей что-то происходило. Даже словно бы слышались голоса, наводящие на мысли о преждевременных захоронениях. Однажды он такое видел – вернее, последствия такого. Сам держал лопату, когда раскопали женщину, чей крик услышали из-под земли. И на то была причина: она родила и умерла в гробу. Ребенок – уродец – выжил. Наверняка закончил в лечебнице. А то и здесь, в земле, с остальной поганью.

Если так, то пусть пересчитают последние минуты своей жалкой жизни по шестипалой лапе. Стоит им высунуться, как Эйгерман вобьет их туда, откуда они пришли, с пулями в башке. Так пусть прут. Ему не страшно. Пусть прут. Пусть только попробуют вырыться.

Его каблук ждет.

3

Деккер следил за построением войск, пока не занервничал. Тогда поднялся чуть выше по холму. Он ненавидел оставаться наблюдателем за чужими трудами. От этого находило бессилие. От этого хотелось показать свою силу. А это всегда опасный позыв. Единственные глаза, каким позволялось видеть его убийственный стояк, – глаза, которые скоро остекленеют, и даже тогда приходилось их удалять, пока они смотрели, из страха, что могут рассказать об увиденном.

Он отвернулся от кладбища и стал тешить себя планами на будущее. После завершения суда над Буном он будет волен начать труд Маски заново. Этого Деккер ждал с предвкушением. Отныне он зайдет дальше. Найдет угодья для бойни в Манитобе и Саскачеване; а может, и в самом Ванкувере. Удовольствие горячило от одних только мыслей. Из чемодана в руке так и слышался вздох Пуговичного Лица сквозь серебряные зубы.

– Тише, – услышал он сам себя.

– Что-что?

Деккер обернулся. В метре от него стоял Петтин.

– Вы что-то сказали? – спросил коп.

– Ему это не понравится, – сказал Маска.

– Да, – ответил Деккер.

– Я не расслышал.

– Просто разговариваю сам с собой.

Петтин пожал плечами.

– Шеф зовет. Говорит, мы готовы наступать. Не хотите помочь?

– Я готов, – сказал Маска.

– Нет, – сказал Деккер.

– Могу понять. Вы доктор только по голове?

– Да. А что?

– Думаю, скоро понадобятся медики. Они не сдадутся без боя.

– Не могу помочь. Даже вида крови не переношу.

Из чемодана раздался смех – такой громкий, что Деккер был уверен: Петтин его слышал. Но нет.

– Тогда лучше держитесь подальше, – сказал коп и развернулся обратно к зоне действий.

Деккер прижал чемодан к груди и крепко стиснул. Изнутри слышалось, как открывается и закрывается молния – открывается и закрывается.

– Заткнись на хуй, – прошептал он.

– Не запирай меня, – канючил Маска. – Только не сегодня. Если не нравится вид крови, дай мне посмотреть вместо тебя.

– Я не могу.

– Ты мне должен, – сказал Маска. – Ты отказался от меня в Мидиане, не забыл?

– У меня не было выбора.

– Теперь есть. Дай подышать свежим воздухом. Ты же знаешь, тебе понравится.

– Меня увидят.

– Тогда скоро.

Деккер не ответил.

– Скоро! – кричал Маска.

– Тише.

– Просто обещай.

– …пожалуйста…

– Обещай.

– Да. Скоро.

XXI

Эта жажда

1

В участке для охраны заключенного в пятой камере остались двое. Эйгерман дал подробные указания. Ни под каким видом не отпирать дверь, что бы они ни услышали изнутри. Как и не подпускать к арестованному никакую внешнюю силу – будь то судья, доктор или сам Господь Всемогущий. А чтобы подкрепить эти указы, полицейским Кормаку и Костенбауму на случай непредвиденных обстоятельств доверили ключи от арсенала и карт-бланш на максимальные меры, если безопасность участка окажется под угрозой. Они не удивились. Скорее всего, в анналы зверства города Шир-Нека больше не проникнет другой такой арестант, как Бун. Если он выберется из-за решетки, доброе имя Эйгермана проклянут от побережья до побережья.

Но это еще не все, и оба это знали. Хотя шеф не распространялся о состоянии заключенного, слухи гуляли в избытке. В чем-то этот человек был ненормальным; обладал силами, опасными даже за дверью, запертой на ключ и на засов.

Потому Кормак не возмущался тем, что ему доверили охранять вход в участок, пока Костенбаум сторожил саму камеру. Участок стал крепостью. Все окна и двери закрыты. Теперь это было только вопросом времени с винтовкой наготове, пока из Мидиана не вернется кавалерия.

Это ненадолго. Человеческие отбросы, которых, вернее всего, найдут в Мидиане – наркоманов, извращенцев, радикалов, – скрутят в несколько часов, и конвой вернется сменить часовых. Затем завтра прибудут силы из Калгари, чтобы этапировать арестованного, и все вернется на круги своя. Кормак пошел на службу не для того, чтобы сидеть и потеть, как сейчас, – он пошел ради чувства легкости в летнюю ночь, когда мог съездить на угол Южной и Эмметт и убедить какую-нибудь профессионалку полчасика поработать ротиком. Вот за что он любил закон. А не за эти осады крепости.

– Помогите, – сказал кто-то.

Он слышал вполне отчетливо. Говорившая – женщина – стояла прямо перед дверью.

– Помогите, пожалуйста.

Обращение казалось таким жалким, что он не мог его проигнорировать. Направился к входу со взведенной винтовкой. В двери не было окна, даже глазка, так что он не видел гостью на пороге. Но вновь услышал. Сначала – всхлип; затем – тихий стук, то и дело сбивавшийся с ритма.

– Подите в другое место, – сказал он. – Сейчас я вам помочь не могу.

– Я ранена, – кажется, сказала она, но он не расслышал точно. Приложил ухо к двери.

– Вы там слышите? – спросил он. – Я не могу помочь. Обратитесь в аптеку.

В ответ раздался даже не всхлип. Лишь слабейшее дыхание.

Кормак любил женщин; любил разыгрывать настоящего мужчину и кормильца. Даже героя – если только это не составит труда. Не по душе ему было не открыть дверь перед женщиной, умолявшей о помощи. Она казалась такой молодой, такой отчаянной. При мыслях о ее уязвимости твердой стала вовсе не его решимость. Сперва убедившись, что поблизости нет Костенбаума, чтобы засвидетельствовать нарушение приказов Эйгермана, Кормак прошептал:

– Погодите.

И сдвинул засовы сверху и снизу.

Стоило приоткрыть дверь всего на дюйм, как внутрь метнулась рука и большой палец рассек ему лицо. Рана была в каком-то сантиметре от глаза, но брызнувшая кровь окрасила половину мира в красный. Полуслепой, он отлетел назад из-за силы, с которой распахнули дверь. Но все же не выпустил винтовку. Он выстрелил – сперва в женщину (промазал), потом в ее спутника, который бежал на него, пригнувшись, чтобы избежать пуль. Вторая пуля, хоть и шальная, как первая, пустила кровь. Вот только не у цели. По полу размазало собственный ботинок – и его же начинку из мяса и кости.

– Боже мой!

В ужасе он выронил винтовку из пальцев. Зная, что не сможет нагнуться и поднять ее, не потеряв равновесия, развернулся и поскакал к столу, где лежал его пистолет.

Но Серебряные Пальцы уже был там и глотал пули, как витаминки.

Оставшись без защиты и зная, что не пробудет в вертикальном положении дольше нескольких секунд, Кормак завыл.

2

Костенбаум дежурил перед пятой камерой. Он получил жесткий приказ. Что бы ни случилось за дверью в сам участок, он должен оставаться на посту, обороняя камеру от любого нападения. Что он и собирался делать, сколько бы там ни вопил Кормак.

Затоптав сигарету, он отодвинул заслонку в двери камеры и заглянул в глазок. За последние несколько минут убийца сдвинулся – мало-помалу отползал в угол, словно преследуемый пятачком слабого солнечного света, падавшего из крошечного окошка высоко над ним. Дальше деваться некуда. Он был зажат в углу, погрузившись в себя. Не считая движения, выглядел он точно так же, как и все это время: развалиной. Неопасным для других.

Внешность, разумеется, обманчива; Костенбаум слишком долго носил форму, чтобы оставаться наивным на сей счет. Но еще он за милю узнавал сломленного человека. Бун даже не поднял глаз, когда Кормак издал еще один вскрик. Просто следил краем глаза за ползущим светом и трясся.

Костенбаум захлопнул окошко и обернулся к двери, через которую войдут напавшие на Кормака – кем бы они ни были. Они найдут его в полной готовности, вооруженным до зубов.

Долго размышлять о своей последней линии обороны не пришлось: выстрел вышиб замок, а с ним и половину двери, и воздух наполнился дымом. Костенбаум стрелял вслепую, увидев, что на него кто-то прет. Человек отбросил винтовку, которой снес дверь с петель, и уже поднимал руки, блеснувшие, когда устремились к глазам Костенбаума. Полицейский замешкался настолько, что успел заметить лицо нападавшего – такое, какому место под бинтами или под шестью футами земли, – и только потом выстрелил. Пуля попала в цель, но не замедлила того ни на йоту, и не успел он выстрелить второй раз, как его прижали к стене, а мясная рожа застыла в миллиметрах от его лица. Теперь он слишком хорошо видел, что же блестело в руках. В дюйме от зеницы его левого ока завис крюк. Второй был у паха.

– Без чего обойдешься? – спросил преступник.

– Не стоит, – раздался женский голос до того, как Костенбаум успел выбрать между зрением и половыми признаками.

– Разреши, – сказал Нарцисс.

– Не разрешайте ему, – пролепетал Костенбаум. – Пожалуйста… не разрешайте.

Теперь показалась женщина. То, что на виду, казалось вполне нормальным, но он бы не поставил деньги насчет того, что у нее под блузкой. Наверняка сисек больше, чем у суки. Он в руках уродов.

– Где Бун? – спросила она.

Ни к чему было рисковать яйцами, глазом или чем угодно еще. Они найдут пленника и без его помощи.

– Здесь, – он показал глазами на пятую камеру.

– А ключи?

– У меня на ремне.

Женщина забрала у него связку.

– Который? – спросила она.

– Синяя бирка, – ответил он.

– Спасибо.

Она прошла мимо к двери.

– Погодите… – сказал Костенбаум.

– Что?

– …пусть он меня отпустит.

– Нарцисс, – сказала она.

От глаза крюк удалился, но тот, что у паха, задержался и все еще колол.

– Нужно действовать быстро, – сказал Нарцисс.

– Знаю, – ответила женщина.

Костенбаум услышал, как распахнулась дверь. Оглянулся и увидел, как она вошла в дверь. Когда повернулся обратно, его встретил кулак в лицо, и он свалился на пол с челюстью, сломанной в трех местах.

3

Кормак пережил тот же заключительный удар, но уже падал, когда его нанесли, так что, вместо того чтобы прочно лишить его сознания, кулак всего лишь оставил в тумане, который полицейский быстро стряхнул. Он пополз к двери и вскарабкался на ногу, хватаясь руками. Потом вывалился на улицу. Шум машин, возвращавшихся с работы домой, уже затих, но движение в обоих направлениях сохранялось, и одноногого полицейского, похромавшего на середину улицы с поднятыми руками, вполне хватило, чтобы траффик с визгом стал.

Но пока водители и пассажиры выходили из пикапов и машин, чтобы прийти ему на выручку, Кормак почувствовал, как отложенный шок от самовредительства отключает организм. Слова доброжелателей доносились до помутненного разума тарабарщиной.

Он думал (надеялся), что кто-то сказал:

– Я схожу за стволом.

Но не мог быть уверен.

Он надеялся (молился), что непослушный язык сказал им, где искать преступников, но в этом был еще менее уверен.

Впрочем, пока кольцо лиц вокруг меркло, он осознал, что его истекающая нога оставила след, который приведет к нападавшим. И потерял сознание с чувством исполненного долга.

4

– Бун, – сказала она.

Его оголенное по пояс землистое тело – в шрамах, без соска, – содрогнулось при звуке имени. Но головы он не поднял.

– Ну же, поторопи его.

Нарцисс был в дверях и таращился на пленника.

– Пока ты орешь, ничего не получится, – сообщила она. – Оставь нас ненадолго, а?

– Времени на потрахушки нет.

– Просто проваливай.

– Ладно, – Нарцисс поднял руки в шутливой капитуляции. – Я ушел.

Он закрыл дверь. Теперь остались только она и Бун. Живая и мертвый.

– Вставай, – сказала она.

Он лишь вздрогнул.

– Ты встанешь или нет? У нас мало времени.

– Тогда оставь меня, – сказал он.

Она проигнорировала его просьбу, но не тот факт, что он нарушил молчание.

– Поговори со мной, – сказала она.

– Тебе не надо было возвращаться, – сказал он с сокрушением в каждом слове. – Рискуешь ни за что ни про что.

Не этого она ожидала. Может, гнева за то, что бросила его на поимку в «Зубровке». Даже подозрений из-за того, что пришла с кем-то из Мидиана. Но не это бубнящее сломленное создание, свалившееся в углу, как боксер, который провел на десяток боев больше, чем мог. Где же тот, кого она видела в гостинице, – менявший порядок собственной плоти у нее на глазах? Где небрежная сила; где аппетит? Он едва ли мог поднять голову, не говоря уже о том, чтобы поднять мясо ко рту.

В этом и беда, внезапно поняла она. То запретное мясо.

– Я все еще чувствую его вкус, – сказал он.

Сколько стыда в голосе; человек, которым он был, в отвращении к существу, которым стал.

– Ты не можешь нести ответственность, – сказала она. – Ты не владел собой.

– Теперь владею, – ответил он. Она видела, как ногти впились в мускулы рук, словно он пытался себя сдержать. – И не собираюсь себя отпускать. Буду ждать здесь, пока меня не вздернут.

– Это ничего не изменит, Бун, – напомнила она.

– Господи… – слово перешло в слезы. – Ты все знаешь?

– Да, Нарцисс рассказал. Ты мертв. Так зачем мечтать о виселице? Тебя нельзя убить.

– Они что-нибудь придумают, – сказал он. – Отрубят голову. Вышибут мозги.

– Не говори так!

– Меня нужно прикончить, Лори. Избавить от мучений.

– Я не хочу, чтобы ты избавлялся от мучений, – сказала она.

– А я хочу! – ответил он, посмотрев на нее в первый раз. Увидев его лицо, она вспомнила, сколько людей в нем не чаяли души, и поняла почему. У боли не могло быть апологетов убедительнее, чем эти скулы, эти глаза.

– Я хочу уйти, – сказал он. – Из этого тела. Из этой жизни.

– Ты не можешь. Ты нужен Мидиану. Его разрушают, Бун.

– И черт с ним! Черт с ним со всем. Мидиан – просто дыра в земле, кишащая тем, чему давно пора сдохнуть. И они это знают, все до единого. Им просто не хватает смелости поступить правильно.

– Правильно только то, что ты сам знаешь и чувствуешь правильным, – сказала она и сама удивилась (тому, как далеко зашла – до этого мрачного релятивизма).

Его слабая ярость унялась. Сменившая ее печаль была глубока как никогда.

– Я чувствую себя мертвым, – сказал он. – Я ничего не знаю.

– Это неправда, – ответила она, делая к нему первые шаги с тех пор, как вошла в камеру. Он вздрогнул, словно боялся, что его ударят.

– Ты знаешь меня, – сказала она. – Ты чувствуешь меня.

Она взяла его за руку, потянула к себе. Он не успел сложить кулак. Она положила ладонь на свой живот.

– Думаешь, ты мне отвратителен, Бун? Думаешь, ты меня пугаешь? Нет.

Она направила руку к груди.

– Мне ты все еще нужен, Бун. Нужен и Мидиану, но мне – больше. Нужен холодным, если таков уж ты есть. Нужен мертвым, если таков уж ты есть. И я сама приду к тебе, если ты не идешь ко мне. Я выйду под их пули.

– Нет, – сказал он.

Теперь ее хватка на руке была неощутима. Он мог бы выскользнуть. Но предпочел оставить руку на месте, на ней, с помехой лишь в виде тонкой ткани блузки. Лори хотела бы растворить ее силой мысли; хотела бы, чтоб его ладонь гладила кожу между ее грудей.

– Рано или поздно они придут за нами, – сказала она.

И она не блефовала. Снаружи слышались голоса. Собирались линчеватели. Может, чудовища и вечны. Но так же вечны и их гонители.

– Они уничтожат нас обоих, Бун. Тебя – за то, какой ты есть. Меня – за то, что люблю тебя. И я уже никогда тебя не обниму. Я этого не хочу, Бун. Не хочу, чтобы мы были прахом на одном ветру. Хочу, чтобы мы были одной плотью.

Язык обогнал намерения. Она не хотела говорить так откровенно. Но теперь все сказано; истина как она есть. Лори этого не стыдилась.

– Я не дам тебе меня отвергнуть, – сказала она. Слова сами себе служили двигателем. Она перенесла руку на холодный затылок Буна. Взяла его густые волосы в кулак.

Он не сопротивлялся. Вместо этого ладонь на ее груди сомкнулась пригоршней на блузке, и он встал на колени, припал к ее паху и лизал так, словно хотел слизать одежду и войти в нее слюной и духом.

Под тканью она намокла. Он чувствовал ее желание. Знал, что ее слова – не ложь. Целовал ее лоно – или ткань, что скрывала его, – снова, снова и снова.

– Прости себя, Бун, – сказала она.

Он кивнул.

Она сжала волосы крепче и оторвала Буна, блаженствующего от ее аромата.

– Скажи, – потребовала она. – Скажи, что ты себя прощаешь.

Он поднял глаза, и она видела, как с лица уходит бремя стыда. За внезапной улыбкой она встретила глаза чудовища – темные, и темнеющие по мере того, как он познавал себя.

От взгляда все заныло.

– Пожалуйста… – пробормотала она, – …люби меня.

Он потянул за блузку. Та порвалась. Ладонь одним плавным движением проскользнула в зазор и сразу под лифчик, к ее груди. Конечно, это было безумием. Горожане обрушатся на них, если не поторопиться. Но именно безумие и затянуло Лори в порочный круг из праха и мух; чему же удивляться, что путь привел к новому сумасшествию? Лучше это, чем жизнь без Буна. Лучше это, чем практически что угодно.

Он поднимался на ноги, выманив грудь из укрытия, касаясь холодными губами горячего соска, щекоча, облизывая, – язык и зубы в идеальном дуэте. Смерть сделала из него любовника. Дала знания о глине и о том, как ее лепить; упростила тайны тела. Он был повсюду – двигал бедрами по ее бедрам медленными круговыми движениями, вел языком от грудей к потовой чашечке между ключицами, затем вверх по горлу к подбородку и оттуда к губам.

Лишь раз в жизни она чувствовала столь душераздирающий голод. В Нью-Йорке, много лет назад, она встретила и потрахалась с мужчиной, чье имя уже никогда не узнает, но чьи руки и губы словно бы знали ее лучше, чем она сама.

– Выпьешь со мной? – спросила она, когда они оторвались друг от друга.

Он отказал почти с жалостью – будто человек, настолько несведущий в правилах, обречен на горе. И она смотрела, как он одевается и уходит, злясь на себя, что спросила, и на него – за такое привычное отстранение. Но еще неделями десятки раз фантазировала о нем, возвращаясь к скудным мгновеньям вместе, снова по ним изголодавшись.

И вот она их получила. Бун был тем любовником из темного закоулка памяти – усовершенствованным. Холодным и страстным, торопливым и пытливым. В этот раз она знала его имя; но он все еще оставался незнакомцем. И она чувствовала, что тот любовник – и все, что были и ушли до него, – сгорели в пылу одержимости Буна, в жаре любви. Теперь в ней остался лишь их прах – на месте языков и членов, – а она обрела над ними полную власть.

Бун расстегнул молнию на джинсах. Она взяла член в свою руку. Теперь пришел его черед вздохнуть, когда она провела пальцами внизу – от яиц до кольца от шрама обрезания, что несло нежную плоть. Там она его ласкала – крошечные движения под ритм его языка, снующего между ее губ. Тут – по велению того же внезапного импульса – игры окончились. Он задрал юбку, порвал трусики, пальцы отправились туда, где слишком долго бывали только ее собственные. Она прижала его к стене; стянула джинсы до колен. И тогда – с одной рукой на его плечах, а второй все еще наслаждаясь шелком члена, пока тот не скрылся, – приняла Буна в себя. Он противился ее скорости – чудесная война желаний, что довела ее до крика через секунды. Никогда она не была столь открытой – и никогда еще в этом не нуждалась. Он наполнил ее до краев.

И тогда все началось по-настоящему. После обещаний – доказательство. Упираясь лопатками в стену, он наклонился, входил снизу вверх, ее вес – сам себе настойчивость. Она лизала его лицо. Он ухмылялся. Она плюнула в него. Он рассмеялся и плюнул в ответ.

– Да, – сказала она. – Да. Продолжай. Да.

Все, что она могла выдавить, – подтверждения. Да – его плевку; да – его члену; да – этой жизни в смерти, и радости в жизни в смерти навеки вечные.

Его ответ через движения приносил с собой еще больше удовольствия; бессловесный труд, сжатые зубы, изборожденный морщинами лоб. От выражения на его лице содрогнулась ее щелка. Видеть, как он жмурится из-за ее удовольствия; знать, что вид ее счастья доводил его до предела. Такой они обладали властью друг над другом. Она захотела двигаться сама. Одной рукой упираясь в кирпич рядом с его головой, она приподнялась вдоль эрекции, прежде чем насадилась вновь. Не было боли утонченнее. Лори мечтала, чтобы та никогда не прекращалась.

Но у двери раздался голос. Слышался даже сквозь гул в голове.

– Быстро.

Это был Нарцисс.

– Быстро.

Бун тоже его услышал – как и гомон сборища линчевателей за голосом. Он подстроился под ее новый ритм – вверх, навстречу ее падению.

– Открой глаза, – сказала она.

Улыбаясь, он подчинился приказу. Для него это было слишком – встретить ее взгляд. Слишком для нее – встретить его. В немом единстве они расстались, пока щелка не присосалась лишь к головке члена – такой скользкой, что он грозил выпасть, – а потом сомкнулись друг с другом в последний раз.

От восторга она вскрикнула, но он задушил вопль языком, запечатав взрыв в их ртах. Внизу же было иначе. После многих месяцев плотина рухнула, и его сперма заструилась по ее ногам – холоднее, чем его затылок или поцелуи.

Из мира двоих в мир всех остальных их вернул Нарцисс. Теперь дверь стояла нараспашку. Он наблюдал без стеснения.

– Закончили? – желал он знать.

Бун вытер губы о губы Лори, размазывая слюну по щекам.

– Пока что, – сказал он, глядя только на нее.

– Ну, можно ехать? – спросил Нарцисс.

– Когда угодно. Куда угодно.

– Мидиан, – был мгновенный ответ.

– Значит, Мидиан.

Любовники отстранились. Лори натянула нижнее белье. Бун пытался загнать за ширинку член, все еще твердый.

– Снаружи немалая толпа, – сказал Нарцисс. – И как, черт возьми, будем выбираться?

– Все они одинаковые… – сказал Бун, – …все боятся.

Лори – стоя спиной к Буну – почувствовала перемену в воздухе. Слева и справа по стенам лезла тень, распространяясь по спине, целуя ее загривок, спину, ягодицы и то, что между. Это была тьма Буна. Он погрузился в нее от и до.

Даже Нарцисс оказался впечатлен.

– Твою мать, – пробормотал он, а потом распахнул дверь настежь, чтобы выпустить ночь на разгул.

5

У толпы свербело без развлечений. Те, что с пистолетами и ружьями, принесли их из машин; те, кому повезло странствовать с веревкой в багажнике, практиковались в узлах; а те, что без оружия и веревки, собирали камни. Для оправдания не пришлось бы ходить дальше размозженных останков ноги Кормака на полу участка. Вожаки – немедленно определенные естественным отбором (у них были громче голоса и больше оружие) – уже прошли по этой красной земле, когда их внимание привлек шум со стороны камер.

Кто-то позади толпы начал кричать: «Пристрелите сволочей!»

Сначала голодные до мишени глаза вожаков упали не на тень Буна. Это был Нарцисс. Его искалеченное лицо вызвало возгласы отвращения у некоторых из толчеи и крики о расправе у многих других.

– Пристрелите гада!

– Цельтесь в сердце!

Вожаки не колебались. Трое выстрелили. Один попал в цель – пуля зацепила Нарцисса за плечо и прошла навылет. Толпа ответила радостными воплями. Воодушевленные первым ранением, они ломанулись в участок еще большим числом: те, что сзади, хотели видеть кровопролитие, те, что спереди, по большей части не замечали, что добыча не пролила ни капли. Как и не упала – вот это они заметили. И теперь пара человек решили исправить положение и дали залп по Нарциссу. Большинство выстрелов прошли мимо цели, но не все.

Однако когда третья пуля достигла цели, помещение потряс яростный рев, взорвав лампу на столе и осыпав пыль с потолка.

Заслышав его, несколько человек, только переступавших порог, мигом передумали. Внезапно, не заботясь о том, что подумают их соседи, они попытались выбраться на свежий воздух. На улице еще было светло; еще оставалось тепло, сгонявшее холодок страха, который пробежал по каждой человеческой спине после такого клича. Но для людей во главе толпы пути назад не было. Дверь закупорилась. Им оставалось только стоять до конца и целиться, когда из тьмы в коридоре возник ревевший.

Один из присутствовавших был этим утром очевидцем у гостиницы «Зубровка» и знал того, кто показался на глаза, – арестованный убийца. Знал и его имя.

– Это он! – завопил он. – Это Бун!

Тот, кто первым подстрелил Нарцисса, поднял ружье.

– Прикончить его! – крикнул кто-то.

Вожак выстрелил.

Раньше в Буна уже стреляли; и стреляли, и стреляли. Эта пулька, проникшая в грудь и чиркнувшая по немому сердцу, – ничто. Он посмеялся над ней и наступал, чувствуя в себе перемену, пока ее выдыхал. Материя стала текучей. Дробилась на капли и становилась чем-то новым; отчасти бестией, унаследованной от Пелокина, отчасти – воином тени подобно Лайлсбургу; отчасти – безумцем Буном, наконец обретшим мир со своими видениями. И какое же удовольствие высвободить и простить эту возможность; удовольствие напирать на человеческое стадо и видеть, как оно ломает строй.

Он чуял их тепло – и жаждал его. Он видел их ужас – и черпал в нем силы. Как же они сами себя обокрали, эти люди. Сделали себя судьями добра и зла, естественного и противоестественного, оправдывали свою жестокость вздорными законами. Теперь они видели в деле самый простой закон, а их нутро вспоминало древнейший страх: страх стать добычей.

Они побежали, и паника распространялась по неуправляемым рядам. Забыты в хаосе ружья и камни, требования крови стали требованиями дороги. Топча друг друга в спешке, они прогрызались и пробивались на улицу.

Один из стрелков стоял до конца – либо прирос к месту от шока. Во всяком случае, оружие из хватки выбила увеличенная рука Буна, и человек бросился в толчею, чтобы избежать продолжения схватки.

На улице все еще правил день, и Буну претило вступать в его владения, но Нарцисс пренебрегал подобными формальностями. Когда путь расчистился, он вышел на свет, незамеченным петляя в суматошной толпе, пока не нашел машину.

Бун видел, что некоторые силы перегруппировываются. На противоположном тротуаре сбился кружок – успокоенный солнцем и расстоянием от зверя – и, разгорячившись, тараторил, словно еще мог выступить фронтом. С земли собирали оброненное оружие. Только вопрос времени, когда шок от трансформации Буна утихнет и люди возобновят натиск.

Но Нарцисс был скор. Он уже сидел в машине и заводил двигатель, когда к двери подошла Лори. Бун обнял ее за плечи – прикосновения тени (растекавшейся за ним дымом) оказалось более чем достаточно, чтобы смести любой еще цепляющийся страх перед переработанной плотью. Более того, она поймала себя на фантазиях, каково будет трахаться с ним в этой конфигурации; раскрыться для тени и для зверя в сердце тени.

Машина уже была у дверей, визжа тормозами в облаке собственных газов.

– Вперед! – сказал Бун, толкая Лори в дверь, пока тень покрывала тротуар, чтобы затруднить вражеское зрение. И вовремя. Выстрел выбил заднее окно, пока она заскакивала в машину; за ним последовал град камней.

Бун уже сидел рядом и хлопал дверью.

– Они поедут за нами! – сказал Нарцисс.

– Ну и пусть, – был ответ Буна.

– В Мидиан?

– Это уже не секрет.

– И то правда.

Нарцисс вдавил педаль – и машина была такова.

– Мы приведем их в ад, – сказал Бун, когда в погоню пустился квартет машин. – Если туда они так торопятся.

Голос существа, которым он стал, был гортанным, но последовавший смех – смехом Буна, словно всегда принадлежал этому зверю; веселье восторженней, чем хватало места в простом человеке, наконец-то нашло свои предназначение и лик.

XXII

Триумф Маски

1

Даже если он больше никогда не увидит такого дня, как сегодня, думал Эйгерман, то ему не на что будет пожаловаться Господу, когда тот наконец призовет пред Себя. Сначала Бун в цепях. Затем – младенец на руках перед камерами со знанием, что наутро лицо Эйгермана будет на передовицах всех газет страны. А теперь это – великолепный вид Мидиана в огне.

Это была идея Петтина, и чертовски удачная: вылить зажженный бензин в стоки одной из гробниц, чтобы выкурить все, что засело под землей, на свет. Вышло лучше, чем кто-либо из них ожидал. Как только дым сгустился, а огонь распространился, врагу не осталось ничего другого, кроме как лезть из своего гадюшника на открытый воздух, где божье солнце развеяло великое множество в два счета.

Но не всех. Некоторым хватило времени подготовиться к выходу и защититься от света любыми отчаянными средствами. Их изобретательность проявилась впустую. Пожар ограничили: ворота под охраной, стены под наблюдением. Не в силах сбежать в небо на крыльях, закрывая головы от солнца, они возвращались в пекло.

В других обстоятельствах Эйгерман не позволил бы себе так открыто любоваться зрелищем. Но твари не были людьми – уж это казалось очевидным даже с безопасного расстояния. Это поганая стервятина – один другого гаже, – и он не сомневался, что сами святые бы рассмеялись, увидев, как их одолели. Ведь осаживать дьявола – спорт самого Господа.

Но это не могло длиться вечно. Скоро наступит ночь. Тогда сильнейшая защита против врага уйдет за горизонт, и ход событий может переломиться. Придется на ночь оставить погребальный костер и на рассвете вернуться, чтобы вырыть выживших из их щелей и добить. Когда стены и ворота оберегаются крестами и святой водой, возможности побега до зари невелики. Он не знал, что за сила усмиряет этих чудовищ: огонь, вода, свет, вера – все вместе или какая-то комбинация. Не суть. Его касалось только то, что сила, способная их растоптать, в его руках.

Крик с холма оборвал нить размышлений Эйгермана.

– Прекратите немедленно!

Это был Эшбери. Похоже, он стоял слишком близко к огню. Лицо потемнело, запеклось в поту.

– Что прекратить? – завопил в ответ Эйгерман.

– Эту бойню.

– Не вижу никакой бойни.

Эшбери был в паре метров от шефа полиции, но все равно ему приходилось перекрикивать шум снизу: какофонию уродов и пожара, время от времени перемежавшуюся более громкой какофонией, когда жар ломал плиты или рушил мавзолеи.

– У них же нет ни шанса! – орал Эшбери.

– Так и задумано, – заметил Эйгерман.

– Но ты же не знаешь, кто там! Эйгерман!.. Ты не знаешь, кого убиваешь!

Шеф ухмыльнулся.

– Отлично знаю, – сказал он с выражением в глазах, которое Эшбери видел лишь у бешеных псов. – Я убиваю мертвецов, что тут плохого? А? Отвечай, Эшбери. Разве неправильно помочь мертвецу улечься в землю и оставаться мертвым?

– Там же дети, Эйгерман, – ответил Эшбери, тыкая пальцем в сторону Мидиана.

– О да. С глазами как фары! И зубищами! Ты видал зубы у этой падали? Это дети дьявола, Эшбери.

– Да ты выжил из ума.

– Что, не хватает мужества поверить, да? Да ты вообще не мужик!

Он шагнул к священнику и схватил за черную рясу.

– Может, ты больше похож на них, чем на нас, – сказал он. – В этом дело, Эшбери? Услыхал зов природы, да?

Эшбери вырвал балахон из хватки Эйгермана. Тот треснул.

– Ну ладно… – сказал он. – Я пытался урезонить тебя. Если твои палачи такие богобоязненные, может, их остановит божий человек.

– Оставь в покое моих людей! – сказал Эйгерман.

Но Эшбери уже сбега́л по холму, а его голос разносился над гомоном.

– Хватит! – кричал он. – Сложите оружие!

Точно перед главными воротами он был на виду немалого числа из армии Эйгермана, и, хотя редкий горожанин – если вообще хоть кто-то – входил в церковь с самой свадьбы или крещения, сейчас они послушались. Им нужно было какое-то объяснение того, что показал последний час; того, от чего они с радостью бежали бы, но какая-то потребность, которую они с трудом считали своей, удерживала у стены – с молитвами из детства на устах.

Эйгерман знал, что их преданность условна. Они подчинялись не из любви к закону. Они подчинялись, потому что больше боялись отступить на глазах у напарников, чем своего дела. Они подчинялись, потому что не могли стряхнуть интерес, наблюдая, как беспомощные создания рассыпаются в труху, – подобно тому, как когда прижигаешь муравьев лупой. Они подчинялись, потому что это проще, чем не подчиняться.

Эшбери мог их переубедить. Со своей рясой, со своим подвешенным языком. Если и не остановит их, то все равно испортит день.

Эйгерман вынул пистолет из кобуры и последовал за священником вниз по холму. Эшбери видел, что он идет; видел оружие в руке.

Но только повысил голос.

– Бог этого не хочет! – кричал он. – И вы этого не хотите. Вы не хотите невинной крови на руках.

Священник до самого конца, думал Эйгерман, – швыряется обвинениями напропалую.

– Заткни рот, пидор, – заорал он.

Эшбери и не подумал; не сейчас, когда слушатели ели у него с рук.

– Это не животные! – говорил он. – Это люди. И вы убиваете их только потому, что вам велит этот ненормальный.

Его слова имели вес – даже среди атеистов. Он дал голос сомнению, которое каждый не раз ощутил, но ни один не смел выразить. Полдесятка человек без формы начали ретироваться к машинам, лишившись всякого боевого энтузиазма. Пост у ворот покинул и один из людей Эйгермана, и медленное отступление перешло в бег, когда шеф сделал выстрел в его сторону.

– Стоять на месте! – проревел он. Но человек уже скрылся в дыму.

Эйгерман обратил ярость на Эшбери.

– У меня плохие новости, – сказал он, наступая на святошу.

Эшбери заозирался в поисках того, кто его защитит, но никто не сдвинулся с места.

– Будете смотреть, как он меня убивает? – воззвал он. – Ради бога, кто-нибудь, помогите!

Эйгерман поднял пистолет. Эшбери не собирался и пытаться обогнать пулю. Он упал на колени.

– Отче наш… – начал он.

– Ты тут сам по себе, хуесос, – промурчал Эйгерман. – Никто не слышит.

– Неправда, – сказал кто-то.

– А?

Молитва запнулась.

– Я слышу.

Эйгерман отвернулся от священника. В дыму, в десяти метрах, проступала фигура. Он перевел пистолет в направлении новоприбывшего.

– Ты еще кто?

– Солнце почти село, – сказал тот.

– Еще шаг – и я тебя пристрелю.

– Ну стреляй, – сказал человек и сделал шаг на пистолет.

Цеплявшиеся лохмотья дыма сдуло, и на глаза Эйгермана вышел заключенный из пятой камеры – с кожей светлой, с глазами горящими. Он был гол. Посреди груди красовалось пулевое отверстие, по всему телу виднелись и другие раны.

– Мертвец, – сказал Эйгерман.

– Еще бы.

– Господи боже.

Попятился на шаг; затем на еще один.

– Еще где-то десять минут до заката, – сказал Бун. – И тогда мир наш.

Эйгерман покачал головой.

– Врешь, меня не возьмешь, – сказал он. – Ты меня не возьмешь!

Его шаги множились, и вдруг он сорвался на бег без оглядки. Оглянись он, видел бы, что Буну неинтересна погоня. Вместо этого он шел к осажденным вратам Мидиана. Эшбери все еще был на земле.

– Встань, – сказал Бун.

– Если хочешь меня убить, убивай, – сказал Эшбери. – Покончим с этим.

– Зачем мне тебя убивать? – спросил Бун.

– Я священник.

– И что?

– А ты чудовище.

– А ты – нет?

Эшбери посмотрел на Буна.

– Я?

– Кружева под рясой, – сказал Бун.

Эшбери запахнул прореху в ризе.

– Зачем скрывать?

– Оставь меня.

– Прости себя, – сказал Бун. – Я себя простил.

Он прошел мимо Эшбери к воротам.

– Стой! – сказал священник.

– На твоем месте я бы уходил. В Мидиане недолюбливают рясы. Дурные воспоминания.

– Я хочу видеть, – сказал Эшбери.

– Зачем?

– Прошу. Возьми меня с собой.

– На твой риск.

– Я рискну.

2

С расстояния трудно было определить, что творится у кладбищенских ворот, но в двух фактах доктор не сомневался: Бун вернулся – и каким-то образом превозмог Эйгермана. При его появлении Деккер поспешил укрыться в одном из полицейских автомобилей. Там теперь и сидел с чемоданчиком в руке, пытаясь спланировать следующий ход.

Это было трудно – когда два голоса советовали каждый свое. Публичная личность призывала к отступлению, пока события не накалились еще больше.

«Уходи сейчас, – говорила она. – Просто поезжай. Пусть они все сдохнут».

В этом имелось зерно мудрости. Теперь, когда почти наступила ночь и вернулся Бун, полчища Мидиана еще могут одержать победу. Если одержат и если найдут Деккера, ему вырвут сердце из груди.

Но требовал внимания и другой голос.

«Останься», – говорил он.

Голос Маски, звучащий из чемодана на коленях.

«Однажды ты мне уже здесь противоречил», – говорил голос.

Так и было – с полного ведома, что настанет время заплатить должок.

– Не сейчас, – шептал он.

«Сейчас», – говорил голос.

Он знал, что рациональные аргументы невесомы перед голодом; как и мольбы.

«Раскрой глаза, – говорил Маска. – У меня есть работа».

Что видел Маска и не видел он? Он уставился в окно.

«Видишь ее?»

Теперь увидел. Завороженный Буном, стоявшим нагишом у ворот, Деккер пропустил другую новоприбывшую: женщину Буна.

«Видишь эту суку?» – спросил Маска.

– Вижу.

«Как раз вовремя, а? Кто в этом хаосе увидит, как я ее добью? Никто. А когда ее не будет, не останется никого, кому известен наш секрет».

– Еще есть Бун.

«Он не даст показаний, – рассмеялся Маска. – Господи, да он же мертвец. Чего стоит слово зомби, скажи мне на милость?»

– Ничего, – сказал Деккер.

«Вот именно. Он нам не опасен. А женщина – да. Позволь мне ее заткнуть».

– А если тебя увидят?

«А если меня увидят, – сказал Маска, – подумают, что все это время я был из клана Мидиана».

– Только не ты, – сказал Деккер.

Мысль, что драгоценную вторую половину могут перепутать с дегенератами Мидиана, вызывала отвращение.

– Ты чистый, – сказал он.

«Дай мне это доказать», – умасливал Маска.

– Только женщину?

«Только женщину. Потом мы уйдем».

Он знал, что в совете есть смысл. Лучшей возможности убить суку уже не представится.

Начал открывать чемодан. Маска внутри заволновался.

«Быстрее, а то упустим».

Пальцы скользили на кодовом замке, пока он выбирал комбинацию.

«Быстрее, чтоб тебя».

Последняя цифра со щелчком встала на место. Замок открылся.

Старина Пуговичник еще никогда не был прекраснее.

3

Хотя Бун советовал Лори не отходить от Нарцисса, вида Мидиана в огне хватило, чтобы привлечь ее спутника с безопасного холма к кладбищенским воротам. Лори прошла за ним, но ее присутствие как будто стесняло его скорбь, потому она держалась в нескольких шагах позади, и скоро их разделили дым с темнеющими сумерками.

Сцена перед ней была полной сумятицей. Все попытки довершить атаку на некрополь прекратились после того, как Бун обратил Эйгермана в бегство. И его люди, и гражданские отступали от стен. Кто-то уже уехал – наверняка опасаясь того, что будет, когда солнце нырнет за горизонт. Впрочем, большинство остались, готовые по необходимости пойти на попятный, но завороженные зрелищем разрушений. Ее взгляд переходил с одного на другого в поисках намеков на их переживания, но все лица казались пустыми. Они напоминали посмертные маски со стертыми эмоциями, думала Лори. Вот только теперь она знала мертвых. Ходила среди них, говорила с ними. Видела их чувства и слезы. Так кто здесь по-настоящему мертв? Немые сердцем, кто еще ведает боль, или их стеклоглазые мучители?

Брешь в дыму открыла солнце, зависшее на краю мира. Красный свет ослепил Лори. Она закрыла глаза.

В темноте, недалеко позади, она услышала дыхание. Открыла глаза и начала поворачиваться, зная, что это зло. Уже поздно бежать. Маска был в ярде от нее и приближался.

Оставались секунды до того, как ее нашел нож, но этого хватило, чтобы увидеть Маску таким, как никогда. Вот вся пустота на увиденных лицах, совершенно усовершенствованная; человеческое зло как миф. Бессмысленно называть его Деккером. Это был не Деккер. Бессмысленно называть его вовсе. Оно было так же далеко за пределами имен, как она – за пределами возможности его остановить.

Оно полоснуло по руке. Раз, и второй.

На сей раз оно не дразнило. Оно пришло с ней расправиться.

Раны жгло. Лори инстинктивно закрыла их рукой, но движение дало возможность сбить ее с ног. Она не успела приготовиться к падению. Удар опустошил легкие. Всхлипывая без воздуха, она отвернулась к земле, чтобы закрыться от ножа. Земля под ней как будто содрогнулась. Наверняка иллюзия. Но это повторилось.

Она оглянулась на Маску. Он тоже ощутил дрожь и смотрел на кладбище. Эта заминка будет единственной отсрочкой; ей надо воспользоваться. Выкатившись из его тени, она поднялась на ноги. Ни следа Нарцисса или Рейчел; никакой надежды на спасение от посмертных масок, оставивших свой караул и торопившихся прочь от дыма, пока усиливалась дрожь. Не сводя глаз с ворот, куда вошел Бун, она, спотыкаясь, спустилась с холма, пока пыльная земля плясала у ее ног.

Источником возмущения был Мидиан. Его сигналом – исчезновение солнца, а с ним и света, запершего местный народ под землей. Это их шум сотрясал землю, когда они разрушали свое убежище. То, что было внизу, больше внизу не останется.

Ночной народ поднимался.

Знание не сбило ее с курса. Что бы ни высвободилось за воротами, Лори давно уже с ним примирилась и могла ожидать пощады. От ужаса за спиной, не отстававшего ни на шаг, ей ждать нечего.

Теперь только огонь от гробниц освещал ее путь – путь, усеянный обломками осады: бензиновыми канистрами, лопатами, брошенным оружием. Она была почти у ворот, когда заметила у самой стены Бабетту с лицом, искаженным ужасом.

– Беги! – закричала Лори, испугавшись, что Маска ранит ребенка.

Бабетта послушалась – тело как будто растаяло в звериное, когда она обернулась и помчалась через ворота. Лори отставала всего на несколько шагов, но когда переступила порог, дитя уже пропало, затерялось на задымленных аллеях. Здесь дрожь была так сильна, что корчевала камни мостовой и низвергала мавзолеи, словно некая сила под землей – возможно, Бафомет, Тот, Кто Создал Мидиан, – сотрясала основания некрополя, обращая округу в руины. Она не ожидала такой жестокости; шансы выжить в катаклизме минимальны.

Но лучше быть погребенной под щебнем, чем сдаться Маске. И, в конце концов, быть польщенной, что судьба хотя бы предлагала ей гибель на выбор.

XXII

Терзания

1

Вкамере в Шир-Неке Буна снедали воспоминания о лабиринте Мидиана. Закрывая глаза из-за солнца, он понимал, что затерялся в нем, только чтобы, открыв снова, найти сходство с лабиринтом лишь в рисунке на кончиках пальцев и вен на руках. Вен, по которым не бежала кровь; напоминание о его позоре, как и Мидиан.

Лори развеяла чары отчаяния, когда пришла не умолять, а требовать, чтобы он простил себя.

Сейчас, вернувшись на аллеи, породившие его чудовищное состояние, он видел в ее любви жизнь, которой его тело больше не обладало.

Это утешение пригодилось ему в пандемониуме. Ночной народ не просто рушил Мидиан – он стирал с лица земли всякий намек на свою суть или память о своем появлении. Бун всюду видел их за работой – они заканчивали то, что начал набег Эйгермана. Собирали ошметки своих павших и бросали в пламя; сжигали свои постели, свою одежду – все, что не могли забрать с собой.

Это была не только подготовка к побегу. Он видел Народ в формах, в каких еще не имел чести лицезреть: расправлялись крылья, распрямлялись конечности. Один становился множеством (человек-стая); множество становились одним (три любовника – облако). Повсюду – ритуалы прощания.

Эшбери все еще шел подле Буна, ошеломленный.

– Куда они?

– Я опоздал, – сказал Бун. – Они покидают Мидиан.

Впереди с гробницы слетела крышка, и в ночное небо взмыла ракетой призрачная форма.

– Великолепно, – сказал Эшбери. – Что они такое? Почему я никогда их не знал?

Бун покачал головой. Он не умел объяснить Народ старыми способами. Они были не от ада; но были и не от рая. Они те, кем не мог быть вид, которому Бун принадлежал раньше. Нелюди; антиплемя; человеческий мешок, распоротый и перекроенный, с луной внутри.

И теперь, не успев их познать – а познав их, познать себя, – он их терял. В своих чертогах они находили средства полета и уносились в ночь.

– Опоздал, – повторил он, и боль от разлуки вызвала слезы на глазах.

Бегство ускорилось. Со всех сторон распахивались двери, переворачивались плиты и возносились в бессчетных формах духи. Не все летели. Кто-то бежал козлом или тигром сквозь огонь к воротам. Большинство поодиночке, но некоторые, чью плодовитость не укротила ни смерть, ни Мидиан, семьями по шестеро и больше, с малышами на руках. Он знал, что видел конец века, толчок которому дал он, когда ступил на землю Мидиана. Он творец этих разрушений, хоть и не разжигал пожаров и не рушил склепов. Он привел в Мидиан людей. Тем самым он его уничтожил. Даже Лори не убедит простить себя за это. Эта мысль искусила бы его броситься в огонь, не услышь он, как его по имени зовет ребенок.

Девочка была человеком не более, чем нужно, чтобы произнести слова; остальное было зверем.

– Лори, – сказала она.

– Что с ней?

– Она у Маски.

Маска? Это могло означать только Деккера.

– Где?

2

Близко – и все ближе.

Зная, что ей не обойти его в скорости, она попыталась обойти его в смелости: идти туда, куда, как она надеялась, он не посмеет. Но Маска слишком разгорячился от вкуса ее жизни, чтобы отстать. Он последовал на территорию, где под ногами разверзалась земля, а вокруг просыпались дымящиеся камни.

Но позвал ее не его голос.

– Лори! Сюда!

Она рискнула бросить отчаянный взгляд, и там – благослови его боже! – манил Нарцисс. Она сошла к нему с тропы – или того, что от нее осталось, – ныряя промеж двух мавзолеев, когда лопнули их витражи и поток тени, испещренный глазами, оставил укрытие ради звезд. Словно лоскут самого́ ночного неба, дивилась она. Ему место на небесах.

Зрелище замедлило ее лишь на один роковой шаг. Маска сократил разрыв и вцепился в блузку. Она бросилась вперед, чтобы избежать неминуемого удара, и ткань разорвалась с ее падением. В это раз она попалась. Уже потянувшись к стене, чтобы подняться на ноги, она почувствовала на шивороте руку в перчатке.

– Мудила? – прокричал кто-то.

Она подняла взгляд и увидела в другом конце прохода между мавзолеями Нарцисса. Он явно привлек внимание Деккера. Хватка на шее ослабла. Еще недостаточно, чтобы вывернуться, но если Нарцисс продолжит в том же духе, то у нее еще все получится.

– У меня для тебя кое-что есть, – сказал тот и достал руки из карманов, демонстрируя серебряные крюки на больших пальцах.

Высек ими искры друг о друга.

Шея ускользнула у Деккера из пальцев. На заплетающихся ногах Лори пошла к Нарциссу. Он двигался по проходу ей навстречу – или, вернее, навстречу Деккеру, с кого не спускал глаз.

– Не надо… – выдохнула она. – Он опасен.

Нарцисс услышал ее – ухмыльнулся ее предупреждению, – но не дал ответа. Просто прошел мимо, чтобы перехватить убийцу.

Лори оглянулась. Когда пара сошлась в метре друг от друга, Маска вытащил из куртки второй нож – с лезвием широким, как у мачете. Не успел Нарцисс защититься, как мясник нанес удар сверху вниз, одним махом отделив левую ладонь Нарцисса от запястья. Качая головой, Нарцисс отшагнул, но Маска не отставал, поднял мачете второй раз и обрушил на череп жертвы. Удар разделил голову от скальпа до шеи. Этой раны не мог пережить даже мертвец. Тело Нарцисса сотряслось, а потом – как у Онаки, оказавшегося на солнце, – с треском развалилось, и на волю вышел хор завываний и вздохов, отправившихся в полет.

Лори издала всхлип, но подавила все остальное. Не время скорбеть. Если она задержится ради хотя бы одной слезинки, Маска завладеет ею и жертва Нарцисса будет напрасной. Она попятилась, пока по бокам качались стены, и знала, что должна просто бежать, но не могла оторвать глаз от низости Маски. Покопавшись среди кусков, он насадил полголовы Нарцисса на свой тонкий клинок, затем водрузил его на плечо вместе с трофеем, прежде чем возобновить преследование.

Вот теперь она побежала, из тени мавзолея обратно в главный проход. Даже если бы ее могла сориентировать память, все монументы низверглись в однообразные обломки; она не отличала севера от юга. В конце концов все стало едино. Куда ни поверни, те же руины, тот же преследователь. Если он будет идти за ней вечно и всегда – а он будет, – то какой смысл жить в страхе? Пусть он добьется своего, страшного. Ее сердце уже билось на пределе.

Но стоило смириться перед ножом, как участок мостовой между ней и мясником треснул, клуб дыма закрыл ее от Маски. Спустя мгновение треснула и разверзлась вся аллея. Она упала. Не на землю. Земли не было. Но в землю…

3

– …Падаю! – сказала девочка.

От шока она едва не свалилась с плеч Буна. Вскинулись руки, чтобы ее поправить. Бабетта яростнее вцепилась в его волосы.

– Держишься? – сказал он.

– Да.

Она не смотрела на сопровождавшего их Эшбери. Его предоставили самому себе в подземном водовороте, пока они искали Лори.

– Впереди, – сказала она, направляя своего скакуна. – Недалеко.

Пожар стихал, пожрав все, до чего мог дотянуться языком. Наталкиваясь на холодный кирпич, он мог только вылизать его дочерна, а потом издохнуть. Но дрожь снизу не прекратилась. Ее движение все еще скрежетало камнем о камень. А под сотрясениями был другой звук, какой Бун не столько слышал, сколько чувствовал: в животе, яйцах и зубах.

Девочка своими поводьями повернула его голову.

– Туда, – сказала она.

Гаснущие огни облегчали путь; яркость была неугодна глазам Буна. Теперь он расторопнее двигался по аллеям, перепаханным землетрясением, и вывернутой земле.

– Далеко еще? – спросил он.

– Тихо, – ответила она.

– Что?

– Стой на месте.

– Ты тоже слышишь? – сказал он.

– Да.

– Что это?

Она ответила не сразу, прислушалась.

Потом сказала:

– Бафомет.

За часы своего заточения не раз он думал о зале Крестителя, о холодном времени, проведенном пред очами разделенного Бога. Разве тот не вещал ему? Не шептал в голове и не требовал слушать? Бафомет предвидел крах. Предсказал, что последний час Мидиана близок. И все же обвинений не было, хотя Бог не мог не знать, что говорит с виновником. Вместо этого разговор казался почти задушевным, что пугало больше всяких нападок. Бун не мог быть наперсником божества. Он обращался к Бафомету как один из новоумерших, чтобы просить о месте в земле. Но приветствовали его как актера в какой-то будущей драме. Даже назвали по имени. Ему это было ни к чему. Ни предзнаменование, ни имя. Бун боролся с ними, отвернулся от Крестителя; поплелся, вытряхивая шепот из головы.

В этом он не преуспел. При мысли о Бафомете вернулись слова и это имя, как Фурии.

Ты Кабал, говорил он.

Он отказался слушать тогда; отказывался сейчас. Как ни сопереживал он трагедии Бафомета, зная, что тому не сбежать от разрушений в своем искалеченном состоянии, для сочувствия были объекты важнее.

Бун не мог спасти Крестителя. Но мог спасти Лори.

– Она там! – сказала девочка.

– Где?

– Прямо. Смотри!

Виднелся только хаос. Аллея перед ними раскололась; свет и дым изливались через разорванную землю. Ни одного признака чего-либо живого.

– Я ее не вижу, – сказал он.

– Под землей, – ответило дитя. – В яме.

– Тогда веди.

– Я не могу зайти дальше.

– Почему?

– Поставь меня. Я вела, сколько могла, – в голос вкралась едва подавляемая паника. – Поставь меня, – твердила она.

Бун сел на корточки, и девочка соскользнула с его холки.

– Что случилось? – спросил он.

– Мне нельзя с тобой. Это не разрешено.

После всего разорения, что они прошли, ее беспокойство поражало.

– Чего ты боишься? – спросил он.

– Я не могу смотреть, – ответила она. – Не могу смотреть на Крестителя.

– Он здесь?

Она кивнула, отступая, пока новая жестокость расширяла трещину все шире.

– Иди к Лори, – сказала девочка. – Выведи ее. Ты все, что у нее есть.

И была такова – на бегу две ноги стали четырьмя, а Бун остался у ямы.

4

Пока Лори падала, ее сознание угасло. Когда очнулась, спустя секунды, она лежала на середине крутого склона. Потолок над головой оставался нетронутым, но растрескавшимся, и щели ширились прямо на глазах, предвещая полное обрушение. Если не пошевеливаться, ее погребет заживо. Она посмотрела на вершину уклона. Поперечный туннель раскрылся небу. Она поползла к нему, пока земля осыпалась на голову, а стены трещали перед требованием сдаться.

– Не сейчас… – бормотала она. – Пожалуйста, только не сейчас…

Только в двух метрах от пика ошарашенные чувства узнали склон. Именно здесь Лори однажды поднимала Буна – прочь от силы, обитавшей в зале у подножия. Там ли она еще, наблюдает ли за ее возней? Или весь катаклизм – следствие ее ухода: прощание архитектора? Лори не чувствовала взгляда, но сейчас она в принципе чувствовала немногое. Тело и разум функционировали только потому, что так велел инстинкт. На вершине склона – жизнь. Дюйм за мучительным дюймом она ползла ей навстречу.

Еще минута – и она достигла туннеля, или же его непокрытых руин. Какое-то время лежала на спине, уставившись в небо. Восстановив дыхание, встала на ноги и осмотрела раненую руку. Порезы залепила грязь, но хотя бы перестала течь кровь.

Как только она убедила ноги сдвинуться, перед ней что-то упало, мокро шлепнувшись. На нее смотрела половина лица Нарцисса. Лори всхлипнула его имя и подняла глаза, чтобы встретиться с Маской. Он стоял над туннелем, как расхититель могил, а потом спрыгнул к ней.

Шип нацеливался в сердце. Будь она сильнее, тот бы достиг цели, но почва на вершине поддалась под ее невольным шагом назад, и она не удержалась от падения кубарем под горку…

Вскрик сориентировал Буна. Он перелез через стоящие торчмя плиты мостовой в разрытые туннели, затем через лабиринт упавших стен и умирающих огней – к ней. Но не ее фигура в проходе обернулась ему навстречу с ножами наготове.

Это был доктор – наконец-то.

С шаткой безопасности склона Лори видела, как Маска отвернулся, отвлеченный от своей цели. Умудрилась прекратить падение, уцепившись за трещину в стене здоровой рукой, и та сослужила свою службу достаточно долго, чтобы Лори разглядела в проходе наверху Буна. Она уже видела, что мачете сделал с Нарциссом. Даже мертвые по-своему смертны. Но не успела она промолвить и слова предупреждения Буну, как по склону за ней хлестнула волна холодной силы. Бафомет не покинул свой огонь. Он все еще там, и его хватка отколупывала пальцы от стены.

Не в силах сопротивляться, она покатилась под уклон в разверзнувшийся зал.

Вознесение Народа не тронуло Деккера. Он взялся за Буна, как работник бойни, чтобы завершить свое кровавое дело: без изысков, без страсти.

Это делало его опасным. Он бил быстро, не выдавая свое намерение. Тонкий клинок прошел через шею Буна.

Чтобы обезоружить врага, Бун просто отступил от него. Нож выскользнул из пальцев Деккера, засев в плоти Буна. Доктор не пытался его вернуть. Вместо этого двумя руками взял свой раскалыватель черепов. Теперь от Деккера послышался звук – низкий стон, превратившийся в пыхтенье, когда он бросился на расправу со своей жертвой.

Бун пригнулся от режущего замаха, и лезвие застряло в стене туннеля. Земля брызнула на обоих, когда Деккер выдернул его назад. Попытался снова – в этот раз промахнувшись мимо лица цели на длину пальца.

Потеряв равновесие, Бун едва не упал, и опущенный взор зацепился за трофей Деккера. Он не мог перепутать изувеченное лицо. Нарцисс; разрубленный и мертвый – в грязи.

– Ублюдок! – заревел он.

Деккер помедлил, глядя на Буна. Потом заговорил. Не своим голосом, но чьим-то еще; злорадствующим свистом, а не голосом.

– Ты можешь умереть, – сказало оно.

С этими словами он взмахнул ножом – не в попытке поранить Буна, а лишь демонстрируя свою силу. Лезвие свистело между стенами, как этот самый голос; музыка мухи в гробу.

Бун отступал перед этим зрелищем со смертным страхом в нутре. Деккер был прав. Мертвые могут умереть.

Сделал вдох – через рот и проколотое горло. Он совершил почти роковую ошибку, оставшись человеком в присутствии Маски. И почему? Из-за какой-то абсурдной мысли, что в конце они должны схлестнуться как мужчина с мужчиной; что они обменяются словами в бою, и он сокрушит эго доктора прежде, чем сокрушить его самого.

Не быть этому. Это не месть пациента своему порочному целителю: это зверь и мясник, клыки против ножа.

Он выдохнул, и истина вышла из его клеток медом. Нервы звенели от блаженства; тело содрогалось и разбухало. Он не чувствовал себя настолько живым при жизни, как в эти моменты, когда срывал человечность и одевался к ночи.

– Хватит… – сказал он, и выпустил зверя во все стороны.

Деккер поднял мачете, чтобы прикончить врага раньше, чем завершится перемена. Но Бун не дожидался. Все еще преображаясь, он ударил по лицу мясника, снимая маску – пуговицы, молнию и прочее – и раскрывая под нею немощь.

Деккер взвыл из-за разоблачения, закрывшись рукой, чтобы наполовину прикрыться от взора зверя.

Бун подцепил маску с земли и начал рвать – когти измельчали ткань. Вой Деккера усилился. Уронив руку от лица, он с безумной самоотверженностью накинулся на своего врага. Лезвие зацепило Буна за грудь, взрезало, но, когда вернулось для второго удара, Бун бросил лохмотья и закрылся от удара, воткнув руку Деккера в стену с такой силой, что переломал кости. Мачете выпало на землю, а Бун нацелился на лицо Деккера.

Резкий вой оборвался, когда появились когти. Рот закрылся. Лицо обмякло. Мгновение Бун смотрел в глаза, которые изучал часами, когда ловил каждое слово доктора. При этой мысли рука перешла от лица к шее, и он перехватил трахею Деккера, источавшую столько лжи. Сомкнул кулак, пронзая когтями мясо в горле. Потом рванул. Все внутренности вышли с потоком крови. Глаза Деккера расширились, прикованные к тому, кто его обезгласил. Бун тянул, тянул и тянул. Глаза остекленели. Тело дернулось, дернулось еще и начало оседать.

Бун не дал ему упасть. Удержал его, как в танце, и расправился с плотью и костями так же, как с маской, и ошметки Деккера били по стенам. Теперь в голове Буна остались только отдаленные воспоминания о преступлениях доктора. Рвал он с пылом Ночного народа, получая чудовищное удовольствие от чудовищного деяния. Сделав все что мог, уронил остов на землю и закончил танец с партнером под ногами.

Это тело не поднимется из могилы. Никакой надежды на воскрешение. Даже в несдержанном пылу атаки Бун не одарил Деккера укусом, который передаст организму жизнь после смерти. Плоть отныне принадлежала только мухам и их потомству; репутация – прихоти тех, кто пожелает рассказать его историю. Буну было все равно. Даже если он никогда не стряхнет преступления Деккера, висящие на шее, теперь это едва ли имело значение. Он перестал быть невиновным. После этой резни он стал убийцей, как и убеждал Деккер. Убив пророка, он воплотил пророчество.

Он оставил тело лежать и отправился на поиски Лори. Она могла быть только в одном месте: ниже по склону, в зале Бафомета. В этом есть закономерность, видел Бун. Креститель привел ее сюда, раздвинув землю под ногами, чтобы за ней привести и Буна.

Пламя, в котором находилось разделенное тело, отбрасывало снизу на лицо холодный ореол. Он начал спуск ему навстречу, облаченный в кровь врага.

XXIV

Кабал

1

Затерянный в разрухе, Эшбери нашел свет, мерцавший между растрескавшихся камней мостовой. Лучи были морозными и липкими, какими свету быть не полагалось, цеплялись за рукав и руку перед тем как погаснуть. Заинтригованный, он следовал к его источнику от одной расселины к другой, и с каждым шагом тот разгорался все ярче.

Ученый в молодости, он бы узнал имя Бафомета, если бы его прошептали на ухо, и понял бы, почему пламя божества звало его с такой силой. Эшбери сказал бы, что это создание – бог и богиня в одном теле. Сказал бы, как пострадали за своего идола его поклонники – сожженные, как еретики, за противоестественные преступления. Он бы устрашился силы, требовавшей таких подношений; и поступил бы мудро.

Но никто ничего ему не объяснил. Был только свет, звавший все дальше.

2

Бун обнаружил, что Креститель в своем зале не один. Насчитал одиннадцать местных жителей вдоль стен, стоявших на коленях спиной к огню, с повязками на глазах. Среди них – господин Лайлсбург и Рейчел.

На земле справа от двери лежала Лори. На руке и лице – кровь, глаза закрыты. Но только он двинулся к ней, как создание в огне опустило на него глаза, развернув ледяным прикосновением. У него было дело к Буну, не терпящее отлагательств.

Подойди, – сказало оно. – По своей свободной воле.

Он боялся. Пламя из земли выросло в два раза против того, что он видел в прошлый раз, и билось о потолок зала. На пол просыпались блестящим дождем осколки земли, обращенной в лед или прах. В десятке ярдов от огня напор энергии казался беспощадным. И все же Бафомет приглашал подойти ближе.

Ты в безопасности, – сказало оно. – Ты пришел в крови своего врага. Она согреет тебя.

Бун сделал шаг к огню. Хотя в жизни после смерти он пострадал и от пули, и от ножа и не почувствовал ничего, холод от огня Бафомета ощущался вполне знакомо. Колол наготу; рисовал инеем на глазах. Но слова Бафомета не были пустыми обещаниями. Пока воздух вокруг стыл, кровь на теле теплела. Он нашел в этом опору и преодолел последние шаги.

Оружие, – сказал Бафомет. – Оставь.

Он и думать забыл о ноже в шее. Теперь выдернул его из плоти и отбросил.

Еще ближе, – сказал Креститель.

Ярость пламени скрывала свой груз, не считая слабых проблесков – вполне достаточных, чтобы подтвердить то, что Бун узнал из первой встречи с Бафометом: если это божество и творило существ по своему подобию, их он еще не видел. Даже во снах ничего не походило на Крестителя. Он был такой один.

Внезапно какая-то его часть коснулась Буна из пламени. Конечность ли, орган ли, все ли сразу – шанса увидеть не выпало. Оно схватило за шею и волосы и притянуло к огню. Больше кровь Деккера не защищала; мороз опалил лицо. Но ему было не высвободиться. Голову погрузили в пламя и держали крепко. Он знал, что это, в тот же миг, когда огонь сомкнулся на голове: Крещение.

И подтверждая эту мысль – голос Бафомета в голове.

Ты Кабал, – сказало оно.

Боль оттаивала. Бун открыл рот, чтобы вздохнуть, и огонь пролился в глотку, в живот и легкие, затем во весь организм. С собой огонь нес новое имя, крестил наизнанку.

Больше он не Бун. Он Кабал. Союз многих.

После этого очищения он будет способен на тепло, кровь и рождение детей: вот дар Бафомета, вот что вручило божество. Но будет он и слаб – или слабее. Не только потому, что сможет истечь кровью, но и потому, что наделен целью.

Сегодня мне должно скрыться, – сказал Бафомет. – У всех нас есть враги, но мои прожили дольше и лучше выучились жестокости. Меня заберут отсюда и утаят от них.

Теперь стало понятным присутствие Народа. Они задержались, чтобы забрать с собой долю Крестителя и спрятать от сил, что придут на его поиски.

Причиной тому ты, Кабал, – сказал Бафомет. – Я не обвиняю. Этому суждено было случиться. Ни одно пристанище не вечно. Но я возлагаю на тебя обязанность…

– Да? – сказал он. – Скажи.

Восстановить уничтоженное.

– Новый Мидиан?

Нет.

– А что?

Ты должен найти нам место в мире людей.

– Помоги мне, – сказал он.

Я не могу. Впредь это ты должен помогать мне. Ты разрушил мир. Теперь воссоздай его.

Пламя содрогнулось. Обряд Крещения почти закончился.

– С чего мне начать? – спросил Кабал.

Исцели меня, – ответил Бафомет. – Найди меня и исцели. Спаси от врагов.

Голос, обратившийся к нему, совершенно изменился. В нем не осталось и следа требования. Только эта мольба об исцелении и сохранении от вреда, произнесенная на ухо с мягкостью. Даже соскользнул с головы поводок, позволяя оглянуться по сторонам. Слово, что он не слышал, призвало прислужников Бафомета от стен. Невзирая на повязки на глазах, они уверенно шли к краю пламени, уже терявшему свою свирепость. Подняли руки под накинутыми саванами, и стена огня нарушилась, когда на ожидающие руки путников упали части тела Бафомета, чтобы их тут же завернули и скрыли из виду.

Это разделение часть за частью шло мучительно. Кабал чувствовал боль как свою, и она переполняла почти до невыносимости. Чтобы избежать ее, он начал отступать из пламени.

Но стоило это сделать, как один из последних кусков скатился прямиком к его лицу. Голова Бафомета. Она обернулась к нему, огромная и белая, со сказочной симметрией. Все тело тянуло к ней – взгляд, слюну и член. Забилось сердце, с первым же ударом излечив свое раненое крыло. Свернувшаяся кровь разжижилась, как мощи святого, и побежала по венам. Натянулись тестикулы; сперма влилась в член. Он эякулировал в пламя, и жемчужины семени пронеслись перед глазами, чтобы коснуться лица Крестителя.

На том встреча окончилась. Он выпал из огня, когда Лайлсбург – последний приверженец в зале, – принял из столба голову и завернул в саван.

Расставшись с обитателями, пламя удвоило свирепость. Кабал отшатнулся, когда оно дало себе ужасающую волю…

На земле Эшбери почувствовал, как накапливается сила, и попытался отступить, но разум переполнялся тем, что он подсмотрел, и груз откровений замедлял. Огонь поймал его, подхватив на своем пути к небу. Эшбери вскрикнул от прикосновения, от послевкусия Бафомета, захлестнувшего организм. Все маски сгорели синим пламенем. Сначала риза, затем кружева, без которых Эшбери не мог прожить ни дня взрослой жизни. Затем – сексуальная анатомия, никогда не приносившая особого удовольствия. И, наконец, плоть, и он выскоблился дочиста. На землю пал более голым, чем был в материнской утробе, и ослепшим. Удар непоправимо раздробил руки и ноги.

Кабал внизу вырвался из тумана откровения. Огонь пробил дыру в потолке и распространялся оттуда во всех направлениях. Плоть он пожрет с той же легкостью, что землю или камень. Нужно уходить раньше, чем он найдет их. Лори уже очнулась. Подозрение в глазах доказывало, что она видела Крещение и теперь боялась его.

– Это я, – сказал он. – Это все еще я.

Он предложил руку. Лори приняла ее, и он поднял ее на ноги.

– Я тебя понесу, – сказал он.

Она покачала головой. Глаза перешли на что-то лежащее за его спиной на полу. Он проследил взгляд. Вблизи расщелины был клинок Деккера, куда его отбросил перед Крещением человек, кем он являлся раньше.

– Хочешь? – спросил он.

– Да.

Пряча голову от обломков, он вернулся по своим следам и поднял нож.

– Он мертв? – спросила Лори, когда он вернулся.

– Он мертв.

От трупа не осталось и следа, чтобы подкрепить его слова. Его уже похоронил, обрушившись, туннель, как похоронил весь Мидиан. Гробница для гробниц.

Кладбище сровнялось с землей, и дорогу до главных ворот найти было нетрудно. По дороге не встретилось ни единого признака жителей Мидиана. Либо их останки пожрал огонь, либо их накрыли щебень и земля.

Снаружи перед самыми воротами, где этого нельзя было не заметить, Лори ждало напоминание об одной из тех, за чью безопасность она молилась больше всего. В круге камней лежала куколка Бабетты – сплетенная из трав и коронованная весенними цветами. Стоило пальцам Лори соприкоснуться с игрушкой, как она словно в последний раз посмотрела глазами девочки – на проносящийся пейзаж, пока кто-то забирал ее в безопасность. Слишком короткий взгляд. Лори не успела передать девочке молитву о благополучии, когда видение спугнул шум сзади. Она обернулась и увидела, как начали рушиться вереи врат Мидиана. Кабал схватил ее за руку, когда две каменные плиты столкнулись, покачнулись, словно равные по силе борцы, и завалились на бок туда, где только что стояли Лори и Кабал.

3

Хотя Кабал не имел часов, чтобы назвать время, он точно знал, сколько осталось до зари – возможно, тоже дар Бафомета. Перед мысленным взором представала планета, как циферблат, украшенный морями, а по нему полз волшебный раздел дня и ночи.

Он не страшился появления солнца над горизонтом. Крещение подарило силу, недоступную его братьям и сестрам. Солнце его не убьет. Это он знал безусловно. Конечно, оно будет мешать. Восход луны навсегда останется зрелищем угоднее зари. Но его труд не будет ограничен ночными часами. Не придется прятать голову от солнца, что вынуждены делать соплеменники. Как раз сейчас они искали убежище до наступления утра.

Он представил их в небе над Америкой или бегущими вдоль шоссе, как разделяются группы, когда кто-то устает или находит подобие пристанища; остальные продолжают путь, отчаиваясь час от часу. Он безмолвно пожелал им счастливого пути и надежной гавани.

Больше того: обещал, что со временем вновь найдет их. Соберет и сплотит, как ранее это сделал Мидиан. Он нечаянно нанес им вред. Теперь нужно этот вред исцелить, сколько бы времени это ни заняло.

– Начинать нужно сегодня же, – сказал он Лори. – Или их след остынет. Тогда их вовек не найти.

– Ты не пойдешь без меня, Бун.

– Я больше не Бун, – сказал он.

– Почему?

Они сидели на холме над некрополем, и он перечислял все, что узнал в Крещении. Тяжелые уроки, которые непросто было облечь в слова. Она устала и дрожала, но не давала ему замолкнуть.

– Продолжай… – повторяла она, когда он запинался. – Расскажи все.

Большую часть она знала. Она была инструментом Бафомета так же, как и он, если не больше. Частью пророчества. Без нее он бы ни за что не вернулся спасать Мидиан, чтобы потерпеть неудачу. Последствия этого возвращения и неудачи и стали новой задачей.

И все же Лори противилась.

– Ты не можешь меня оставить, – сказала она. – Только не после всего, что произошло.

Положила ладонь ему на ногу.

– Вспомни камеру… – пробормотала она.

Он посмотрел на нее.

– Ты велела мне простить себя. И это ценный совет. Но это не значит, что я могу отвернуться от всего, что здесь случилось. Бафомет; Лайлсбург; все… Я уничтожил их единственный дом.

– Не ты его уничтожил.

– Если бы я не приходил, он бы еще стоял на месте, – ответил он. – И на мне лежит возмещение.

– Так возьми меня с собой, – сказала она. – Мы пойдем вместе.

– Так нельзя. Ты живая, Лори. Я – нет. Ты еще человек. Я – нет.

– Ты можешь это изменить.

– Что ты хочешь сказать?

– Ты можешь сделать меня такой же. Это несложно. Один укус – и Пелокин изменил тебя навсегда. Так измени меня.

– Не могу.

– То есть не хочешь.

Она провернула в земле кончик ножа Деккера.

– Ты не хочешь быть со мной. Все так просто, да? – она слабо улыбнулась сквозь сжатые губы. – Не хватает смелости сказать?

– Когда я закончу работу… – ответил он. – Быть может, тогда.

– А, где-то лет через сто? – пробормотала она со слезами. – Тогда-то ты за мной вернешься? Раскопаешь. Расцелуешь. Скажешь, что пришел бы раньше, но дни так и бежали.

– Лори.

– Заткнись, – сказала она – Хватит оправданий. Это просто оскорбления, – она смотрела на нож, а не на него. – У тебя свои доводы. По-моему, это глупости, но ты держись за них. Тебе же надо за что-то цепляться.

Он не шелохнулся.

– Чего ты ждешь? Я не скажу, что все в порядке. Просто иди. Больше никогда не хочу тебя видеть.

Он встал. Ее гнев ранил, но не так тяжело, как слезы. Он попятился на три-четыре шага, затем, понимая, что не удостоится ни улыбки, ни даже взгляда, отвернулся.

Только тогда она подняла глаза. Он уже не смотрел в ее сторону. Сейчас или никогда. Она приложила кончик клинка Деккера к животу. Зная, что не сможет вогнать его одной рукой, встала на колени, уперла рукоятку в землю и позволила весу тела самому довершить дело. Боль была страшная. Она закричала.

Он обернулся и обнаружил, что она корчится, пока здоровая кровь впитывается в почву. Побежал, перевернул ее. Ее уже охватила предсмертная агония.

– Я соврала, – пробормотала она. – Бун… я соврала. Ты все, что я хочу когда-либо видеть.

– Не умирай, – сказал он. – О Господь на небесах, не умирай.

– Так останови меня.

– Я не знаю как.

– Убей меня. Укуси… подари бальзам.

Боль перекосила ее лицо. Она резко вздохнула.

– Или дай умереть, если не можешь забрать с собой. Это лучше, чем жить без тебя.

Он баюкал ее, роняя слезы на лицо. Ее зрачки закатывались под веками. Язык подергивался у губ. Через считаные секунды ее не станет, знал он. Мертвой ее уже не вернуть.

– Это… значит… нет? – с трудом произнесла Лори. Она уже его не видела.

Он открыл рот для ответа, поднес ее шею к зубам. Кожа пахла потом. Он впился в мускулы – с мясистой кровью на языке, с поднимающимся по горлу бальзамом, торопившимся в ее кровоток. Но содрогание тела уже прекратилось. Она обмякла в его объятьях.

Он поднял голову от разорванной шеи, глотая то, что осталось на языке. Слишком долго тянул. Черт возьми! Она была его ментором и исповедником, а он дал ей ускользнуть. Смерть завладела ею прежде, чем он успел превратить укус в обещание.

В ужасе от этой последней и самой прискорбной неудачи он уложил ее перед собой на землю.

Когда отнял от нее руки, Лори открыла глаза.

– Я никогда тебя не оставлю, – сказала она.

XXV

Пребудь со мной

1

Тело Эшбери нашел Петтин, но только Эйгерман опознал в останках священника. В нем еще теплилась жизнь: факт, граничащий с чудом, учитывая тяжесть ранений. В последовавшие дни ему ампутировали обе ноги, а одну руку – по середину бицепса. После операций он не вышел из комы, но и не умер, хотя каждый хирург заявлял, что шансы выжить буквально равны нулю. Но огонь, что изувечил, придал же и сверхъестественную стойкость. Эшбери выжил вопреки всему.

В бессознательные ночи и дни он был не один. Двадцать часов из каждых двадцати четырех подле находился Эйгерман – ждал, как пес у стола ждет подачки с небес, уверенный, что священник сможет привести ко злу, разрушившему жизни их обоих.

Он получил больше, чем надеялся. Когда Эшбери, наконец, пробудился ото сна – после двух месяцев на краю гибели, – пробудился он не немым. Безумным, но не немым. Он назвал Бафомета. Он назвал Кабала. Он рассказал иероглифами безнадежного сумасшедшего, как Ночной народ собрал части божественного тела и спрятал. Больше того. Он сказал, что может найти их вновь. Раз тронутый огнем Крестителя, уже не мечтал он ни о чем другом.

– Я чую Бога, – говорил он снова и снова.

– Можешь нас к Нему отвести? – спрашивал Эйгерман.

Ответом всегда было «да».

– Тогда я буду твоими глазами, – вызвался Эйгерман. – Мы пойдем вместе.

Больше никто не желал слышать свидетельства Эшбери – и так уже было слишком много нелепиц, ни к чему обременять реальность еще больше. Власти с радостью поручили священника Эйгерману. Они друг друга стоят, гласило общее мнение. Ни йоты рассудка на двоих.

Эшбери целиком зависел от Эйгермана: не способный есть, испражняться или мыться без помощи – по крайней мере поначалу. Как ни отвратительно было возиться с имбецилом, Эйгерман знал, что Эшбери – божественный дар. Через него он еще отомстит за унижения последних часов Мидиана. В бреду Эшбери были зашифрованы подсказки о местонахождении врага. Со временем он их расколет.

А когда это сделает – о, когда он это сделает, наступит такой день расплаты, что трубный глас побледнеет в сравнении.

2

Гости приходили ночью, тайком, и укрывались где могли.

Кто-то навещал лежбища, которые предпочитали их предки; деревни под просторными небесами, где верующие до сих пор пели по воскресеньям и каждую весну красили ровные заборчики. Другие обратились к городам: Торонто, Вашингтону, Чикаго – в надежде избежать обнаружения там, где улицы многолюдней, а вчерашняя скверна – завтрашняя коммерция. В подобных местах их присутствие могли не замечать год, а то и два-три. Но не вечно. Где бы они ни прятались – в городских каньонах, байу или пыльном котле, – никто не притворялся перед собой, что это постоянное обиталище. Со временем их обнаружат и искоренят. Повсюду началось новое неистовство – особенно среди их заклятых врагов, христиан, являвших ежедневное зрелище: они без умолку болтали о своих мучениках и призывали к чисткам во имя Его. Стоит им обнаружить промеж себя Народ, как казни не заставят себя ждать.

Так главным правилом стала осмотрительность. К мясу приобщаться, только когда голод снедает беспощадно и только когда пропажу жертв не заметят. Воздерживаться от заражения других, чтобы не афишировать свое присутствие. Попадись один, никто другой не рискнет разоблачением, чтобы прийти на выручку. Тяжелые законы, но не столь тяжелые, как последствия их нарушения.

Все прочее – терпение, а к этому они давно привыкли. Рано или поздно придет освободитель, если только пережить ожидание. Немногие представляли, в какой форме он явится. Но все знали его имя.

Кабал, звали его. Тот, Кто Разрушил Мидиан.

Лишь о нем были их молитвы. «Пусть он придет со следующим ветром. Не сейчас, так завтра».

Они бы не молились так страстно, зная, какие перемены он принесет с собой. Они бы вообще не молились, зная, что молятся самим себе. Но это откровения наступающего дня. Пока что их заботы проще. Не давать детям выходить из-под крова по ночам; скорбящим – рыдать слишком громко; молодым – влюбляться летом в людей.

Такова была жизнь.

Примечания

1

Перевод М. Бородицкой.

Content

Клайв Баркер
Восставший из ада
Ночной народ

Восставший из ада

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Одиннадцать

Ночной народ

Часть первая Loco

I Истина

II Академия

III Рапсод

IV Некрополь

V Другая обезьяна

VI Глиняные ноги

Часть вторая Сука смерть

VII Нехоженые дороги

VIII Где он пал

IX Прикосновение

X Солнце и тень

Часть третья Темные века

XI Охотничьи угодья

XII Наверху и внизу

XIII Вещее дитя

XIV Табернакль

Часть четвертая Святые и грешники

XV Бремя

XVI Сейчас или никогда

XVII Делирий

XVIII Гнев праведных

Часть пятая Добрая ночь

XIX Лицо без друзей

XX Одержимые

XXI Эта жажда

XXII Триумф Маски

XXII Терзания

XXIV Кабал

XXV Пребудь со мной

Примечания