Юлия Гинзбург

Жан Расин и другие

© Ю.А. Гинзбург, наследники, 2017

© Издательство им. Сабашниковых, 2017

* * *

Несколько слов об этой книге и ее авторе

Автор этой книги, Юлия Александровна Гинзбург (1941–2010), была для меня просто Юлей. Мы были знакомы с середины 1980-х годов состояли вместе в организации под названием Профессиональный комитет литераторов; был в советское время такой своего рода «Союз писателей для бедных», не дававший никаких привилегий, кроме права не считаться тунеядцем, но и не требовавший от своих членов ничего, кроме мизерных членских взносов. Но по-настоящему подружились мы позже, в середине 1990-х годов и оставались друзьями до самой Юлиной смерти.

Тем не менее рукопись о Расине я при жизни Юли не читала. Юля была замечательным переводчиком; об этом могут судить не только читатели вышедших в ее переводе «Калигулы» Камю и «Мыслей» Паскаля, «Принцессы Клевской» г-жи де Лафайет и «Дамы с камелиями» А. Дюма-сына, но и те, кто станет читать книгу о Расине: здесь множество отрывков из писем и прозы самого Расина и его современников, и все они переведены просто и точно, без излишней модернизации, но и без навязчивой архаизации, так, что даже самый придирчивый глаз ни обо что не спотыкается. Однако после 1991 года горячо любимая французская литература постепенно отошла для Юли на второй план. Ее несравненно больше волновало то, что называется «судьбой России», и свои силы она отдавала гражданскому строительству и политической публицистике.

Переводами, впрочем, продолжала заниматься, и делала это так, как делала все, за что бралась, талантливо и добросовестно. Назову из последних ее переводов такие несхожие работы, как пьеса Поля Клоделя «Золотоглавый» и монография Жлржа Дюби «Трехчастная модель, или Представления средневекового общества о себе самом» (замечу, кстати, что у Дюби в оригинальном заглавии стоит «L’imaginaire du feodalisme», и боюсь, что многие переводчики на месте Юли вывели бы прямо на титульном листе невнятное буквалистское «Воображаемое феодализма», но для Юли с ее ясным умом и точным слухом это было совершенно невозможно). Но, повторяю, в последнее время не это в первую очередь занимало ее ум и душу; поэтому она и не предпринимала усилий для напечатания «Расина».

И вот теперь, читая эту книгу, я узнавала новое не только о Расине, но и о ее авторе, узнавала черты, мысли и предпочтения Юли в том, что она пишет о людях XVII века. Узнавала, например, ее способность находить общий язык с людьми, от нее, казалось бы, максимально далекими. Юле было свойственно обаяние, можно сказать, широкого действия. Действовало оно на людей самых разных профессий, самого разного жизненного опыта: на генералов и шоферов, на медсестер и сантехников. Не только на людей, но даже на животных. Юля рассказывала, что на каком-то митинге 90-х годов, когда вокруг склубилась не слишком доброжелательная толпа, две совершенно посторонние собаки подошли к ней, легли у ног и послужили весьма внушительной охраной. Собаки, наверное, просто почуяли хорошего человека. А людей, я думаю, трогало то, что она умела говорить и о бытовом, и о высоком серьезно, но не заумно, без опрощения, но и без высокомерия. Она считала, что с людьми нужно разговаривать и тогда окажется, что они гораздо тоньше и умнее, чем может показаться на первый взгляд.

Разумеется, между современными шоферами такси (а они проникались доверием к Юле мгновенно, каковы бы ни были их социальный статус и национальная принадлежность) и суровыми французскими янсенистами XVII века дистанция огромного размера, но умение Юли понимать чужую точку зрения, даже бесконечно далекую от ее собственной, проявлялось и в разговорах с шоферами, и в рассказе о янсенистах.

В книге о Расине, естественно, очень много религиозных, богословских тонкостей, и герои ее люди истово, хотя и по-разному, верующие. Между тем сама Юля если во что и верила, то только в человеческий разум и человеческое благородство (иногда жестоко ошибаясь и разочаровываясь в конкретных носителях этого искомого разума и этого ожидаемого благородства). Ей казалось унизительным совершать добрые дела и правильные поступки не из чувства собственной человеческой порядочности, а по указанию свыше, в надежде на божественное вознаграждение или из страха перед посмертным наказанием.

Про себя Юля говорила в шутку: ну давайте, я буду вам нравственным безменом. В этой шутке была очень большая правда. Юля в самом деле умела разобрать «по разуму» любую коллизию, от самой мелкой, бытовой, до самой серьезной, мировоззренческой, и после разговора с ней становилось совершенно понятно: достойно поступить так, а не эдак. Она не навязывала свою точку зрения, но никогда ею не поступалась ради каких-то преходящих сиюминутных обстоятельств. Взвешивая на этом самом мысленном безмене проблемы своих друзей, она старалась быть максимально снисходительной; друзьям она давала поблажки, но себе никогда. Преодолевая нездоровье, забывая о чудовищно высоком давлении вставала и делала то, что считала своим долгом в данный момент, причем ничуть не рисуясь и не хвалясь своим нравственным совершенством.

Когда-то давно молоденькой девушкой она пришла работать в издательство и вызвала страшную ревность у редакторши, которая была старше и не могла смириться с тем, что девчонка знает больше нее. Много лет спустя, когда эта редакторша, одинокая и всеми заброшенная, умирала от рака, в больницу к ней ездила, конечно же, Юля. И не по велению какой бы то ни было религии, а исключительно по велению собственной совести и собственного сердца.

Все это я к тому, что, казалось бы, для рассказа о религиозных исканиях второй половины XVII века Юля была не самым подходящим человеком. Но тут-то и пригодилось ее умение внимательно и чутко выслушивать других людей, стараться понять их побудительные мотивы, судить о них спокойно, доброжелательно, без истерики как в восхвалениях, так и в порицаниях.

Замечателен тот спокойный тон, которым изложена в книге о Расине суть различных религиозных учений расиновской эпохи. Автор нигде не выдает интонацией или лексикой своих симпатий и антипатий, хотя понятно, что некоторые ему близки, а некоторые чужды. Вот, например, о различиях между католиками-янсенистами («учениками святого Августина») и протестантами-кальвинистами:

«Но в психологических и житейских последствиях богословских теорий, в душевном строе и жизненном поведении их приверженцев ученики святого Августина оказались радикальнее (хотя и не тверже), чем сами кальвинисты. Для протестанта безрассудная, ни на каких разумных доказательствах не основанная вера в свое избранничество означала предприимчивость и хватку в практических делах, строгость и размеренность повседневного уклада; их бытовой аскетизм, обязательный и желанный не для одной лишь горстки подвижников, а для всех и каждого, был замешен на трезвом расчете и бережливости, на уважении к земному успеху, а не на презрении к нему; более того, сам этот успех и считался вернейшим знаком избранности.

У янсенистов же граничившая с отвращением неприязнь ко всему природному, тварному, посюстороннему, не только плотскому, но и духовному, распространялась на мирскую любовь, мудрость, самоотверженность, саму праведность, на все мирские блага, на все виды мирской деятельности, на все виды мирского успеха; печатью отмеченности полагалось как раз какое-нибудь особое несчастье, мучительная и уродующая болезнь. Бездна между миром и Церковью ощущалась непреодолимой».

Вот это, про янсенистов точно не про Юлю. Не было у нее никакой неприязни к природному, тварному, а тем более мудрому и самоотверженному.

А вот это уже про нее:

«Самая представительная фигура для той переломной поры Декарт, современник янсенистов, в чем-то их наставник, а в чем-то совершенная им противоположность. Воспитанник иезуитов, Декарт не менее твердо, чем в Бога, верил в возможности человеческого разума и воли. Его Бог, всеблагой устроитель мироздания, отнюдь не питает презрительной враждебности к природному разуму; напротив, разум есть не только совершеннейшее создание творца, но и лучшее доказательство бытия Божия, лучшее средство познания Бога. […] Безудержный рационализм Декарта, обязывающий разум отважно доходить до конца в сомнении и соглашаться лишь с тем, что может быть непреложно доказано, по рождению и осознанным целям связан с рационализмом традиционного католического богословия, а по непредвиденным последствиям с деизмом энциклопедистов. Непредвиденным, но едва ли случайным: у иезуитов учился и Вольтер…

Распространение и признание декартовских идей приходится на годы более поздние, последнюю четверть XVII столетия. Для янсенистов же младшего поколения Великого Арно, Николя, сестры Паскаля Жяклины (во многом и для самого Паскаля, но это тема особая) картезианство было просто выражением, духом и воздухом времени, в котором они жили, почти независимо от того, как они относились собственно к Декарту. И потому, как ни бичевали они похоть познания, как ни ополчались против природной мудрости, как ни тосковали о просветленной простоте раннего досхоластического христианства, все же по самому складу ума, способу рассуждения, взгляду на любой предмет, отвлеченный или вещественный, они могли быть только теми, кем были, образованными французами середины XVII века, то есть картезианцами».

Это про Юлю, потому что она очень высоко ценила разум и просвещение, верила, несмотря на все разочарования, в их силу. И в янсенистах она сочувственно замечает не только презрение к земному миру, но и разумные компромиссы с ним:

«Разумеется, авторы «Логики» не устают напоминать, что конечной целью каждого человека и первой обязанностью всякого, кто притязает на право поучения и наставничества, является забота о жизни вечной, о благах непреходящих, а не о бренных благах земной жизни, включая все виды земной мудрости. Но это именно конечная цель, путь же к ней на страницах Пор-Рояльского учебника лежит все-таки через обыденное здравомыслие, а накопление познаний и оттачивание ума если и не признаются самодостаточными благами, то не вовсе отвергаются как средства и орудия обретения ценностей более высокого порядка. […] Ирония в том, что янсенизм, целью своей ставивший возврат к чистой, презиравшей сделки с миром вере ранних христиан, сам был порождением и свидетельством своего рационального, секуляризующего века, "разумной", даже по самоощущению, религией, с упором на моральную сторону дела, со сложной системой аргументов, построенной по требованиям самого взыскательного рассудка».

А ближе всех ей, по всей видимости, Мольер, чей идеал описан так: «три самых важных не только для Мольера, но и для всего французского семнадцатого века понятия: человеческая природа, разум, мера». И чей «Дон Жуан» приводит к следующему выводу:

«Без сверхъестественного все-таки не обойтись. Но единственно убедительным доказательством существования Бога служит властная внутренняя потребность человека: Бог есть, потому что он нужен. И не религиозное чувство определяет, направляет душевную жизнь, а Господнее вмешательство в людские судьбы становится силой, подтверждающей человеческие представления о разумном и должном».

Книга Юли недаром названа «Жан Расин и другие». Автору всякого биографического повествования, тем более посвященного эпохе довольно далекой, приходится вводить в текст разнообразные сведения о политической истории и повседневной жизни. Здесь это сделано максимально просто, внятно и выразительно.

Вот, например, краткий очерк французской юриспруденции в эпоху Расина (контекст его комедии «Сутяги»):

«Диву даешься, какие только мельчайшие события не свидетельствовались тогда нотариальными записями и, следовательно, могли служить поводом для судебного разбирательства: ссуда нескольких ливров, два тумака, полученные слугой, паж, проникший в театр без билета, резкое слово соседа, воспринятое как оскорбление, не говоря уж о подробнейших, вплоть до каждой оловянной миски и ночного колпака, описях имущества для брачного контракта или после смерти владельца. Конечно, это доказывает, сколь развито было правовое сознание у французов еще три века назад. Но одновременно какие это создает замечательные предпосылки для роста судейского сословия, для укрепления его власти, а значит, для его продажности, безответственности и невежества. Покупались ведь не только должности, но и адвокатские дипломы. […] Судебное законодательство было запутано донельзя. Вернее сказать, во Франции его и не было толком: в южной части страны действовало римское, так называемое "писаное" право, в северной "обычное" право, а срединные провинции пользовались этой неразберихой и применяли то одни, то другие правила, в зависимости от того, что им было удобней. Нетрудно представить себе, как пышно расцветали в таких условиях крючкотворство и вымогательство. Всяких судебных должностных лиц к тому времени во Франции насчитывалось около семидесяти тысяч. Все судились, и все презирали правосудие».

Это ответ на вопрос, каким было в эпоху Расина «правовое государство».

А вот ответ на другой вопрос из области повседневной жизни, едва ли не самый трудный для всех, кто по ходу повествования о прошлом приводит цены и траты: как оценить, много это денег или мало? Очень просто: приводится письмо госпожи де Ментенон, будущей любовницы и морганатической жены Людовика XIV, а в пору написания письма просто воспитательницы внебрачных детей короля, к брату:

«Посылаю вам примерный расчет трат таких, какие делала бы я, если бы жила не при дворе, и их можно еще сократить. […] Вот ваши примерные расходы, которые не должны превышать 15 ливров в день, 100 ливров в неделю и 500 ливров в месяц. Видите, я накидываю немного, ведь 100 ливров в неделю это всего 400 ливров в месяц; но если добавить сюда стирку, смоляные факелы [чтобы освещать себе дорогу при позднем возвращении уличное освещение еще только-только появлялось, и то в одном лишь Париже Ю.Г.] соль, уксус, приправы, пряности и разные мелкие покупки, столько и получится. Считаю по 4 су на вино для ваших четверых слуг и двоих кучеров; госпожа де Монтеспан дает столько своим; а если у вас есть вино в погребе, понадобится меньше трех су».

Или вот описание так называемого levee du roi «вставания короля»:

«Первыми, когда король был еще в постели, входили справиться, как он почивал, дофин и герцог Мэнский старший из внебрачных детей короля. Затем на короля накидывали халат, и первым делом он выбирал себе парик; парик Людовик начал носить только в 1673 году, но и тогда волосы не остриг, и для него специально изготовляли парики с дырочками для его собственных кудрей. В парике, халате и домашних туфлях он садился в кресло у камина, и тут входили те, кто был допущен на "малое вставание" принцы крови и знатнейшие вельможи. После умыванья (скорее символического: королю брызгали водой на руки, иногда он смачивал себе лицо; брать ванну по тогдашним понятиям означало либо тяжелую болезнь, либо сумасбродство) и бритья (через день) начиналось священнодействие "большого вставания", участниками которого бывала обычно добрая сотня людей первых лиц в государстве».

В каждом случае картина рисуется столь же выразительная, сколь и внятная.

Так же выразительно, внятно и ёмко обрисовывается и контекст эстетический, причем не только расиновской эпохи, но и той, которая столетие спустя придет ей на смену:

«Романтический персонаж примечателен тем, чем он отличается от прочих, он наделен качествами редчайшими, а то и никому в его окружении, ближайшем и дальнем, не присущими. А потому в обществе он изгой: его девиз "куда угодно прочь из этого мира". Классический герой обладает в сгущенном виде, в превосходной степени качествами, общими всем людям. Его нельзя изъять из человеческого общежития, как бы дурно оно ни было устроено».

При этом стандартные, навязшие в зубах определения, из которых, кажется, давно улетучился смысл, этим смыслом наполняются:

«Обычно суть корнелевской коллизии объясняется как борьба чувства (страсти, природы) и долга (разума, самоотречения). Что ж, в известной степени это верно. Но "долг" в корнелевской трагедии прежде всего долг перед самим собой, перед собственным неутолимым честолюбием, перед собственной всепоглощающей жаждой славы. Героическая победа над собой, точнее, над какой-то частью своей души, да, без сомнения. Но волевого самоутверждения в ней куда больше, чем разумного самообуздания. Это торжество гордыни дает пример и урок величия духа. "Великодушный" так обозначал Декарт образцовое человеческое существо. "Великодушный" это определение не сходит и с корнелевских страниц, встречаясь почти столь же часто, как "слава", и почти всегда по соседству с этим словом. Сила. Слава. Величие. На этом можно строить светскую мораль. Но это не совсем то же самое, что любовь, смирение и умаление иначе говоря, христианские добродетели».

Религиозный контекст помогает объяснить разницу между Расином и Корнелем это «разница между янсенистским воспитанием Расина и корнелевской иезуитской закалкой»:

«У иезуитов, как, впрочем, и вообще в ортодоксальной католической теологии, вера обращена прежде всего к Богу-Отцу, Творцу, Создателю мироздания. И само Творение своим величием, многообразием, мудрой слаженностью всех частей свидетельствует о божественном устроителе и славит его. Религиозное сознание, основанное на такой теологии, открыто внешнему миру, его причудливому изобилию, тревожной изменчивости, таинственным чудесам и сияющему великолепию. И порожденное таким сознанием искусство стремится к избыточности, тяжеловесной пышности, неожиданным контрастам».

Иначе у янсенистов:

«Для янсенистов главная ипостась божественной Троицы Христос-Искупитель, их внимание приковано к духовной, внутренней драме природной греховности, человеческого покаяния и сверхъестественного спасения. Это единственное, что имеет подлинный смысл; а все вещественные подробности, события и волнения внешней жизни не более чем дешевые побрякушки, досадные, а то и опасные отвлечения от единой насущной заботы, единого серьезного занятия сокрушения о собственной душе, очищения ее, приуготовления к Божьему суду и переходу в иной мир. В словесности и искусстве поэтому те, кто были так или иначе связаны с янсенизмом, тяготели к самоограничению, аскетической строгости стиля, не только отсекающего все избыточное, все притягательные для глаза прикрасы и ухищрения, но по возможности и исключающей все предметное, осязаемое как лишнее, ненужное, необязательное».

Вера Юли в разум, в осмысленность мира и текстов помогает ей пробиваться сквозь гладкие устойчивые формулы к смыслу. Процитировав академическую речь Расина, в которой оратор уравнивает славу полководца и поэта, она замечает:

«Все это кажется нам риторическими плоскостями и общими местами. Но все общие места когда-то были высказаны впервые, и многие утверждались с боем. Расин, конечно, не первым заговорил о достоинстве поэзии. Но для его слушателей мысль о равенстве поэта с военачальником была отнюдь не очевидна, а житейская действительность и вовсе никак ее не подтверждала. Царедворец Расин это знал лучше кого бы то ни было; да он и говорил о «необъяснимом неравенстве». Но социальное самолюбие интеллектуала не покидало Расина в отличие от Паскаля и после того как он отказался от занятия, принесшего ему такую громкую славу».

Разумеется, в книге о Расине речь идет не только о религии и разуме; рассказ о главных трагедиях Расина: «Андромахе», «Беренике», «Федре» невозможен без разговора о любовной страсти и о том, как Расин ее изображает, о том, чем он в этом отношении отличается от современников, сурового Корнеля и «прециозной» Мадлены де Скюдери:

«Расиновская любовь не приторное томление и не очищающее, возвышающее до идеала чувство. Это тяжелая, мучительная, слепая, все крушащая на своем пути страсть. Она никак не отменяет власти человеческой природы над человеческой душой; в ее царстве природа празднует свое роковое торжество. Новизна, непохожесть, отличие Расина от всех образцов не в предпочтении любви честолюбию, а в более трезвом, недоверчивом, не склонном к возвышающему самоболыцению и безоглядному энтузиазму взгляду и на любовь, и на честолюбие, на все страсти людские, на границы человеческих возможностей. И в этом "нежный" Расин куда суровей "героического" Корнеля».

Но, пожалуй, самый главный и самый тревожный для автора вопрос это возможность примирения религии и поэзии. О последних чисто религиозных стихах Расина в книге говорится так:

«Примирение Муз с Евангелием было достигнуто ценой очевидных потерь с обеих сторон; о душевных борениях человека, "делающего то, что ему ненавистно, и не делающего того, чего он желает", Расин в "Андромахе" или "Федре" говорил куда красноречивее и убедительнее. А христианское назидание все-таки достигает большей силы воздействия, когда звучит из уст апостола Павла».

Понятно, что в это примирение сочинительница книги о Расине не очень верит. Что же касается полного отказа от поэзии (литературы) ради религии или морали, он беспокоит ее и вдохновляет на пространное отступление о разных формах отречения от писательства. Поводом становится Расинов отказ от писания для театра после «Федры»:

«Расин вообще из тех людей, понимание которых приходит скорее из будущего, чем из прошлого. А на рубеже предыдущего и нынешнего веков случилось несколько подобных писательских "отречений" или попыток отречения от искусства».

И далее следует целое эссе о писателях, пришедших после Расина: о Толстом-моралисте, который «хотел, чтобы искусство действительно стало хлебом насущным для духовной жизни, питательным и целительным хлебом, а не пирожным, пропитанным пряными эссенциями и разукрашенным кремовыми розочками, но начиненным ядом», о Клоделе и его «искушении святостью», о Рембо и его попытке посредством поэзии переделать мироздание, которая кончилась поражением и «признанием истинности человеческих установлений». То есть о той цепи отречений от литературы, которую открывает Расин, и открывает не случайно:

«Именно XVII век, кладущий начало Новому времени, век анализа и расчленения, формирующий и осознающий на три столетия вперед европейские понятия о государственном управлении, науке, экономических механизмах, именно XVII век выявляет и то, что духовная жизнь человека больше не представляет собой нерасторжимого единства. Религия, мораль и искусство суть вещи разные. Конечно, на каком-то пространстве, в каких-то обстоятельствах они могут переплетаться, вступать в союз, накладываться друг на друга. Но могут друг другу и противостоять. Религия занята спасением души, а не торжеством земной справедливости, как мораль. А искусство может и вовсе не озабочиваться ни тем, ни другим. Художник, судьбой или темпераментом предназначенный это несовпадение, эту нетождественность чувствовать особенно остро, принужден делать выбор. Можно попытаться примирить искусство и религию, оставляя в стороне житейскую ограниченную мораль, как Клодель. Можно попытаться самой религии придать моралистический характер и отказаться от искусства ради нравственной проповеди, как Толстой. Можно попытаться само искусство превратить в моралистическое назидание, как просветители XVIII века. И попытки эти могут быть весьма успешны. Но бывает, что и пропасть между религией, моралью и искусством кажется непреодолимой, и творчество при их разладе невозможным. Тогда поэт умолкает вовсе с отчаянным вызовом, как Рембо, или с почтительным раскаянием, как Расин».

Разумеется, у Юли и в мыслях не было равнять себя ни с Клоделем, ни с Рембо, и тем не менее это отступление о писателях, которые отказываются от писательства, не только история литературы, но и плод выношенных очень личных размышлений. В сущности, и сама Юля в конце жизни, хотя и из совсем иных побуждений, отступила от «чистых» литературных занятий (перевода, сочинения литературоведческих статей) ради деятельности публицистической, гражданской, политической. Она сделала это осознанно и совершенно не выставляя напоказ свою жертвенность. Но книга о Расине показывает, как много мы потеряли.

Вера Мильчина

Памяти моего отца Александра Михайловича Гинзбурга

У стен монастыря

К весне 1638 года терпение кардинала Ришелье истощилось. Старый знакомец, аббат де Сен-Сиран, становился опасен. Он единственный из парижских священников открыто противился расторжению брака Гастона Орлеанского, брата короля. (Венчание было в свое время совершено строго по обряду, хотя и тайно; но кардинал желал развода, вынашивая план женить принца на собственной племяннице). Аббат утверждал, что раскаяние в грехах можно считать подлинным лишь тогда, когда оно основано на бескорыстной любви к Богу; а кардинал, в бытность свою простым епископом писавший богословские сочинения, полагал, что достаточно и одного страха перед загробным наказанием.

Авторское самолюбие Ришелье-доктринера страдало, а литератором он был ранимым и соперников не любил. Не зря два года назад его так взбесил успех корнелевского «Сида». Но главное, разумеется, было не в кардинальском самолюбии. Непокорство – даже на сцене или в теологическом трактате – вредит равновесию и спокойствию в стране, покоящимся на единоличной власти и удерживаемым превеликими усилиями. От воззрений же Сен-Сирана вред был явный. Достигая ушей короля, они бередили и без того хрупкую, склонную к меланхолии душу Людовика ХШ. Распространяясь в обществе, они сбивали с толку людей достойных, известных и влиятельных. Вот недавно и молодой адвокат Антуан Леметр, блестящий оратор с самым завидным будущим, под влиянием Сен-Сирана бросил все свои светские занятия и удалился в отшельническую каморку, спешно устроенную для него у стен монастыря Пор-Рояль, где жил Сен-Сиран в качестве духовного руководителя монахинь. История Леметра наделала много шума, тем более что за его обращением вскоре последовали и другие, и теперь он был уже не единственным отшельником в Пор-Рояле.

Пора было положить этому конец. Ни лесть, ни посулы на упрямца-аббата действия не возымели; даже от епископского сана он многажды смиренно отказывался – еще один удар по суетному самолюбию кардинала. И 14 мая 1638 года солдаты явились за Сен-Сираном в монастырь и увезли его в замок Венсен, где он и пробыл узником до смерти Ришелье – и почти до конца своих дней: когда он выйдет на свободу, жить ему останется несколько месяцев.

Не мятежный аристократ-заговорщик, не дебошир-святотатец, не смутьян-сорвиголова брошен в темницу, а духовное лицо, почтенный богослов: по тем временам событие необычайное. Но Ришелье отдавал себе отчет в том, что делал: «Если бы Лютера и Кальвина упрятали в тюрьму, как только они взялись за проповеди, государства были бы спасены от многих бед… Сен-Сиран опаснее шести вооруженных армий», – объяснял он свое решение. С точки зрения государственных интересов духовный авторитет человека независимого и неуправляемого порой разрушительнее огня и меча.

Арестом Сен-Сирана поэтому дело не ограничилось. Вскоре и его друзьям-отшельникам пришлось покинуть Пор-Рояль. Ни одна из монашеских общин Парижа не решилась дать им приют. Помощь пришла с другой стороны. Обязанности казначейши в Пор-Рояле исполняла в то время сестра Сюзанна Демулен. Ее племянник, Никола Витар, был в числе детей, которые воспитывались при монастыре, – этим, среди прочего, занимались отшельники. Родители мальчика, жившие в маленьком городке Ла Ферте-Милон, и предложили гостеприимство наставнику их сына, Клоду Лансело, а с ним и двум другим отшельникам – Антуану Леметру и его брату. Дом Витаров невелик и небогат, но радушие, доброта и преданность хозяев делают его надежным убежищем.

Изгнанники пробыли в Ла Ферте лишь немногим более года, но оставили по себе благоговейную память своей терпеливой стойкостью, твердостью в вере и обширными познаниями. Жизнь они вели затворническую, как в Пор-Рояле, выходя только к мессе и на прогулку. И когда на закате они возвращались к себе, молчаливые, со строгими лицами, погруженные в благочестивые размышления, разговоры вокруг стихали, люди почтительно кланялись и расступались, чтобы дать им дорогу. Их отъезд причинил жителям городка настоящее горе.

Среди тех, кто особенно тесно сблизился с «господами из Пор-Рояля» (так называли иногда отшельников), были сестра Сюзанны Демулен и госпожи Витар – Мари, в замужестве Расин, и ее дочь Агнеса. Двенадцатилетняя Агнеса даже представляла на крестинах новорожденного сына Витаров мать братьев Леметр, согласившуюся стать крестной матерью младенца. А через несколько месяцев после того как отшельники покинули Ла Ферте, 22 декабря 1639 года, Мари и Агнеса присутствовали на других крестинах. У Жана Расина (сына Мари и старшего брата Агнесы) и его жены Жанны Сконен родился первенец, названный тоже Жаном, как отец и дед. Это и есть наш Расин.

Ла Ферте-Милон расположен в Иль-де-Франсе, самом сердце Франции. В здешних местах, в соседнем Вилле-Котре, ровно за сто лет до рождения Расина, в 1539 году, король Франциск I издал ордонанс, утверждавший вместо латыни французский язык в качестве официального для всех государственных актов и судопроизводства. От Парижа до Ла Ферте 76 километров на северо-восток. Расстояние по тем временам не такое уж близкое: когда много лет спустя столичный житель Расин соберется навестить сестру, оставшуюся на родине, он напишет в письме, помеченном вторником, 28 сентября 1683 года: «Я намереваюсь завтра отправиться в путь с женой и детьми, чтобы вас повидать. Мы надеемся в четверг вечером ужинать с вами». Значит, за день не добраться.

Но дело даже не в расстоянии. Ла Ферте – местечко глухое, тихое. В зрелости Расин вместе со славой обретет толпу брызжущих ядом завистников и недоброжелателей и среди злейших сарказмов в свой адрес услышит: «Уроженец Ла Ферте-Милона!» Родиться в таком захолустье – позор для порядочного человека. Предки Расина и с отцовской, и с материнской стороны жили здесь спокон веку, занимая разные чиновничьи должности, подоходнее и победнее, судейские и податные, по большей части связанные с механизмом взимания соляного налога – табели. Отец Расина среди многочисленной своей родни оказался едва ли не самым неудачливым и самым злополучным. В 1641 году он теряет жену: Жанна умирает в родах, дав жизнь дочери, Мари. А через два года, в возрасте 27 лет, только-только успев жениться второй раз, умирает и он сам. Какую он занимал должность, нам в точности неизвестно. Во всяком случае, не слишком прибыльную: по его смерти сумма долгов настолько превышала наличное имущество, что опекуны сирот предпочли отказаться от наследства. Детей поделили еще после смерти матери. Девочку взяли на свое попечение Сконены, мальчика – Мари Расин и Агнеса.

Агнесе к тому времени всего пятнадцать лет, но призвание ее уже определилось. Она твердо желала принести монашеский обет в Пор-Рояле, и если медлила с этим шагом, то только из-за маленького племянника. Современник, посвященный в обстоятельства дела, напишет впоследствии: «Она заменяла ему мать в младенчестве, с тех пор как он остался сиротой. Потому-то ей так трудно было оторваться от мира, когда двери Пор-Рояля перед ней распахнулись». Так впервые в расиновской судьбе, пока сам он еще так мал, что может лишь почувствовать последствия чужих решений, но не осознать их, возникает этот мучительный вопрос. Как примирить естественные привязанности и стремления с жаждой сверхъестественного духовного блага, земную любовь с небесным милосердием, природу с Богом? И возможно ли, и следует ли пытаться их примирить?

Агнеса Расин нашла для себя ответ в ранней юности, сразу и бесповоротно. В 1642 году она уходит в Пор-Рояль, где и проживет всю жизнь монахиней под именем Агнесы от святой Теклы. И очевидно, она не ошиблась: мать Агнеса под конец своих дней станет настоятельницей Пор-Рояля. Должность эта выборная, и занять ее без подлинного предназначения было никак нельзя.

Решение Агнесы укрепило связи расиновского семейства с Пор-Роялем. И когда в 1649 году умер Жан Расин-дед, его вдова удалилась в ту же обитель, взяв с собой и внука. Он будет воспитываться при монастыре, учиться в созданной отшельниками школе. Немаловажное обстоятельство: община берет его к себе даром. Между тем, обучение в Пор-Рояле стоило 400–500 ливров в год – сумма весьма значительная. Юноша будет обязан своим благодетелям решительно всем. Сирота станет сыном Пор-Рояля.

Будь живы его родители, детство его наверно было бы счастливей и беззаботней. А в зрелости, скорее всего, ему суждено было бы повторение их участи: скромное место чиновника в родном городке, более или менее благополучное и мирное прозябание. Жизнь его сестры так и сложилась: она вышла замуж за «лабазника при соляном амбаре» (так называлась одна из доброго десятка «табельных» должностей) и перебивалась кое-как, в повседневных треволнениях провинциального мирка.

Расину было уготовано совсем другое.

Пор-Рояль к тому времени – не просто один из сотен монастырей, разбросанных по всей Франции. Здесь, в суровых, почти без мебели и утвари, жилищах отшельников, в кельях монахинь, в приемной аббатисы – средоточие, очаг духовного движения, вокруг которого шли тогда самые яростные теологические, философские, даже политические и литературные споры, «Господа из Пор-Рояля», преподающие в монастырской школе, – настоящие ученые и талантливые педагоги. У аббатства не только могущественные враги, но и знатные покровители. Поэтому получить воспитание в Пор-Рояле – значит несомненно войти в интеллектуальную элиту страны и завязать связи со многими аристократическими семействами. Но это значит и с раннего отрочества внимать самым строгим, самым максималистским, самым беспощадным моральным заповедям и всю жизнь потом так или иначе свои поступки и помыслы с ними соотносить. Стены Пор-Рояля должны были отгораживать его обитателей от мира, мирских соблазнов, понятий и порядков особенно крепко. Начало героической эпохи Пор-Рояля и отсчитывать можно с того дня, 25 сентября 1609 года, когда восемнадцатилетняя его настоятельница велела запереть ворота монастыря перед своими родителями, приехавшими погостить – по обыкновению и в нарушение устава…

Но тут не обойтись без длинного отступления. Ведь у первых двадцати лет жизни Расина нет другой истории, кроме истории Пор-Рояля.

Франция лежит на скрещении двух мощных потоков европейской цивилизации – германского и романского. Когда в XVI столетии – ближайшем прошлом для нашего рассказа – Европа раздирала саму себя в религиозных войнах, Франция оказалась южной границей Реформации. В XVII веке она была единственной романской страной, где протестантство пустило относительно крепкие корни, единственной европейской страной, где благодаря Нантскому эдикту здравомыслящего и терпимого короля Генриха IV в течение нескольких десятилетий два вероисповедания, католическое и протестантское, сосуществовали на легальной основе. Впрочем, мирного содружества не получилось. Война на истребление была доведена до конца. Конечно, разнородные начала жили подспудно в душе Франции не одну сотню лет до Варфоломеевской ночи. Но именно к тому веку – времени, когда и складывался окончательно облик народа и страны, – они кристаллизовались, вырвались на поверхность, вступили в противоборство, осознав себя соперничающими христианскими церквами. От того, какой Франция сделает выбор, во многом зависело ее будущее далеко вперед. Ведь в этой распре речь шла не об одних лишь отвлеченных теологических умствованиях. Вернее, сами эти умствования вовсе не были такими уж отвлеченными. То или иное толкование фразы евангелиста или отца церкви означало различное переживание связи между Божьим промыслом и земным мироустройством, различное понимание природы человека, возможностей его разума и воли, отношений личности с церковью, обществом, государством, различный отбор предпочтительных моральных ценностей, дух искусства, бытовой уклад…

Католицизм во Франции оказался достаточно силен и для победы над внешним врагом – кальвинистским протестантством, и для попыток внутреннего обновления и преобразования. Но в самом себе он заключал частицы необычных для католичества, «пограничных» свойств.

Разрыв с Римом не понадобился французской Церкви и французскому государству отчасти из-за особых их отношений между собой. Во Франции издавна прочнее, чем где бы то ни было в Европе, утверждалось понимание монархии как сакрального установления. Король почитался помазанником Божиим не только в том смысле, что его власть учреждалась и подкреплялась, гарантировалась соизволением небес. Вместе с венцом он словно получал и толику церковной харизматической силы. Не случайно именно французы верили, что прикосновение их государя исцеляет от «королевской хвори» – золотухи; не случайно среди самых чтимых французских святых – король, Людовик IX; не случайно, наконец, Жанна д’Арк видела исполнение воли своих небесных вдохновителей в коронации Карла VII. Король – это и воплощение нации, символ ее целостности, гордости, славы, на нем смыкаются два сильнейших чувства, национальное и религиозное, даже если реальное его могущество невелико. Впоследствии, когда во Франции трон рухнет и алтарь пошатнется, их престиж перейдет не к гражданскому обществу, как во многих других странах Европы, а к государству, причем цезаристского типа. Пока же практическим следствием такого совмещения в лице короля авторитета религиозного и светского была относительная независимость французской Церкви от Рима при большей власти короля во внутрицерковных делах. Поэтому Франциску I не было нужды бунтовать против вездесущего папы, как то делал в Англии его современник Генрих VIII. Над ним угроза двоевластия не висела. Напротив, когда Франциск, ища политической поддержки папы, стремился заключить с Римом компромиссное соглашение – Конкордат 1516 года, – он натолкнулся на упорное сопротивление у себя дома. Конкордат этот, впрочем, мало что изменил на деле. Король по-прежнему мог распоряжаться церковными должностями, испрашивая лишь формального утверждения у римской курии. Французское духовенство подчинялось королю охотнее и беспрекословное, чем папе, и свое достоинство понимало скорее как независимость от папского, а не королевского, престола, как свободу французов от Рима, а не как свободу священнослужителей от светской власти, – течение, получившее название «галликанство». Французская галликанская церковь организационно и политически подходила к пределу, на котором можно было оставаться внутри римско-католического мира. И католическое возрождение в XVII веке – Контрреформация – во Франции имело особый облик и смысл.

Слово «Контрреформация» мы понимаем обычно как «противореформация» – по аналогии с «контрреволюцией» или «контратакой». Между тем католическая Контрреформация была скорее «встречной Реформацией», «Реформацией изнутри»; римская церковь стремилась к укреплению собственного здоровья отнюдь не меньше, чем к подрыванию сил противника. Невежество, распущенность, корыстолюбие монашества, опасность формализации религиозного чувства и распространение суеверий среди мирян, интриганство, расточительность, мания величия у прелатов и самого первосвященника – все то, что толкало зачинателей Реформации к открытому возмущению, к расколу, было источником боли для многих деятелей самой католической церкви. Следовало что-то предпринимать, и безотлагательно, просто для того, чтобы выжить.

Французские церковные преобразователи шли разными путями. Одни, как кардинал де Берюль или настоятель парижской церкви Сен-Сюльпис отец Олье, полагали, что начинать надо с воспитания нового типа священнослужителей – ученых и добродетельных, способных своими поступками, речами и познаниями подавать благой пример мирянам. С этой целью создавались конгрегации, основной своей задачей ставившие профессиональную подготовку будущих церковнослужителей.

Епископа Женевского, святого Франциска Сальского, занимало не столько образование клириков, сколько приобщение людей светских, даже самых суетных, к религиозной морали. Он сам так изъяснялся в предисловии к главному своему сочинению «Введение во благочестивую жизнь»: «Те, кто толковали о благочестии, почти все заботились о наставлении лиц, порвавших сношения с миром, или по крайности проповедовали такое благочестие, что ведет к столь же полному удалению от мира. Я же намереваюсь наставлять тех, кто живет в городах, в семье, при дворе, и кто по положению своему обязан жить во внешнем общении друг с другом; а такие люди весьма часто и помыслить не хотят о том, чтобы обратиться к благочестивой жизни, уверяя себя, будто это невозможно… пока остаешься в гуще дел мирских». Своих учеников и гораздо более многочисленных учениц Франциск Сальский увещевал воспитывать в себе смиренные повседневные добродетели, не пренебрегая и скромнейшими победами над собой в самых мелких будничных неприятностях, вплоть до дурно приготовленного обеда или появления гостей некстати, и не упуская случая проявить милосердие к ближнему в самых простых и обычных обстоятельствах – по мере сил, без натуги и напряжения. Знатных дам, вверявшихся его руководству, он охотнее побуждал к благотворительности в миру, чем к экзальтации самоотречения за монастырскими стенами.

Но подлинным героем деятельной филантропии был святой Венсан де Поль. Сын крестьянина, в течение своей бурной, полной приключений жизни видевший и испытавший немало невзгод и лишений, он старался возбудить сострадание к самым обездоленным – больным, каторжникам, подкидышам; духовные сыны и дочери Венсана де Поля, зачастую из богатых и благополучных семейств, обязывались не просто жертвовать и собирать какие-то суммы денег: они исполняли самую грязную работу в лазаретах и приютах, им же основанных, навещали заключенных в тюрьмах и на галерах, способствовали освобождению тех, кого попросту забыли в темницах, хоронили трупы погибших во время войн, голода и эпидемий, нередко погибая при этом сами. Члены созданных Венсаном монашеских орденов жили в миру; для некоторых устав предусматривал лишь временные обеты, которые каждый год могли по желанию приноситься вновь или расторгаться, в соответствии с замыслом учредителя: «Пусть их часовней станет приходская церковь, монастырем – улицы города или больничные дворы, оградой – святое послушание, а покрывалом – божественная стыдливость».

Все эти усилия были направлены центробежно, от Церкви к миру, с намерением (более или менее четко осознанным) как-то их сблизить, сочетать их ценности, соединить духовные подвиги аскезы и молитвенного созерцания с посюсторонней мудростью, добродетелью и здравым смыслом. То, что происходило в те же годы в Пор-Рояле, наоборот, подчеркивало разделенность, противостояние Церкви и мира.

До первых лет XVII века аббатство это ничем особенно не отличалось от прочих. О его возникновении сохранилось немало легенд; позднейшие историки старались выбрать из них наиболее лестные и занимательные. Самая достоверная версия, пожалуй, та, согласно которой основала монастырь в 1204 году благородная дама Матильда де Гарланд ради спасения и благополучного возвращения своего супруга, Матье де Монморанси-Марли, за два года до того отправившегося в Четвертый крестовый поход. Монастырь отдали ордену бернардинцев; возможно, бернардинцы и присоветовали выбор места для построек обители – столь точно оно соответствовало вкусам патрона ордена, святого Бернарда Клервоского, о котором рассказывали, что он «всегда устраивал монастыри в глубоких низинах, где мир был спрятан от взоров и открывалось взгляду лишь небо». Пор-Рояль возвели в долине Шеврёз близ Парижа (чуть далее от столицы на юго-запад, чем Версаль); узкую лощину окружали покрытые лесом холмы, а рядом с монастырем лежало заболоченное озерцо, часто выходившее из берегов, распространяя сырость и гнилостное зловоние. Старинные описания называют Шеврёз «мрачной и дикой пустыней»; романтики, естественно, видели тут «живописный уголок нетронутой природы». Правда, к тому времени озеро уже осушили. Но, возможно, ему аббатство обязано своим названием: первые упоминания о монастыре сообщают, что он «расположен в Порруа», а «Порруа», в свою очередь, комментаторы возводят к «пора», что на средневековой латыни означало «яма со стоячей водой».

Но к началу XVII века жизнь в Пор-Рояле, как и в большинстве французских монастырей, была вовсе не такой уж мрачной, набожность не столь ревностной, а дисциплина не слишком суровой. Об этом можно судить по отчетам, которые составляли аббаты ордена, в чьи обязанности входили посещения подопечных монастырей. В одном из таких отчетов говорится, что брат Жак, инспектировавший Пор-Рояль, велел монахиням впредь читать молитвы членораздельно, «произнося все слова и слоги», а не проглатывая их второпях; завести часы, чтобы точно соблюдать время служб; построже следить за наружными засовами; бороться с «грехом собственности», искореняя обычай иметь каждой отдельно свои деньги, свою мебель, свои у крашения; а также – «ушить рукава от локтя донизу, так чтобы они не были внизу шире, чем наверху, и чтобы отныне вышеуказанные рукава имели складки не более трех пальцев шириной».

Действительно, мода тех времен требовала рукавов длиннейших и широчайших, «как пушечное жерло», по выражению раздраженного проповедника. Затворницы Пор-Рояля вышли из затруднения весьма хитроумно: они вернулись к традиционной для ордена форменной одежде – с капюшоном и рукавами как раз необъятно широкими. Таким образом и правила как будто соблюдались строже, и отступать от моды, что казалось совсем уж непосильно, не потребовалось. Все это, впрочем, вещи вполне невинные по сравнению с тем, что делалось в других монастырях, – скажем, в бернардинском же аббатстве Мобюиссон, где настоятельницей была сестра знаменитой Габриели д’Эстре, возлюбленной Генриха IV Аббатиса, давшая, как каждая монахиня обет целомудрия, имела двенадцать человек детей от разных отцов. Четверо ее дочерей жили при ней, и обращалась она с ними по-разному, в зависимости от ранга отца.

Должность аббатисы обеспечивала в те времена завидное общественное положение. Ее добивались для своих дочерей самые знатные и влиятельные семейства. Уход младших детей в монастырь вообще был делом обычным, очень часто никак не связанным с духовным порывом: так обеспечивалась возможность не дробить состояние семьи, наделить старшего сына более солидным наследством, а тем из дочерей, которые предназначались для замужней жизни, выделить приданое побогаче. Настоятели же аббатства пользовались большим почетом в обществе, почти неограниченной властью у себя в монастыре и зачастую могли распоряжаться весьма значительными средствами.

Неудивительно, что известный парижский адвокат Антуан Арно, у которого к 1599 году было уже шестеро детей, пожелал одну из своих дочерей, Жаклину, сделать коадьютрисой (помощницей, заместительницей аббатисы) в Пор-Рояле, а другую, Жанну, – настоятельницей соседнего монастыря Сен-Сир. Некоторое затруднение заключалось лишь в том, что Жаклине к тому времени исполнилось семь лет, а ее сестре – пять.

Антуан Арно отнюдь не отличался низменной расчетливостью и цинизмом. Но на земле он стоял крепко. Семья Арно родом из Оверни, а овернцы у французов слывут людьми по-крестьянски основательными, упрямыми и жизнестойкими. В клане Арно и мужчины, и женщины доживали до глубокой старости, заводили многочисленное потомство, если вступали в брак, и до конца дней сохраняли неуемный боевой дух. Отец Антуана, в свое время поменявший шпагу офицера-кавалериста на судейскую мантию, будучи гугенотом, снискал тем не менее такую благосклонность королевы Екатерины Медичи, что во время Варфоломеевской ночи она послала солдат ему для охраны, и весьма кстати: дом его уже был осажден. Сам Антуан Арно от подозрений в принадлежности к «так называемой реформированной религии», как называли протестантство католики, всячески открещивался, но полностью этого обвинения с себя снять не мог. Во всяком случае иезуиты его люто ненавидели, и было за что.

После очередного покушения на жизнь Генриха IV адвокат Арно произнес в Парламенте громовую речь, требуя изгнания иезуитов из Франции. Парижский буржуа Пьер де Л’Этуаль, который много лет вел дневник, аккуратно занося в него все, чему он был свидетелем и о чём слухи до него доходили, записывал 12 июля 1594 года: «… Затем мэтр Антуан Арно начал речь против них, неистовую во всех ее частях, от начала до конца: он назвал вышесказанных Иезуитов разбойниками, растлителями юношества, цареубийцами, заклятыми врагами нашего королевства, чумой для государств и возмутителями общественного спокойствия; короче, представил их людьми, заслуживающими не просто того, чтобы их изгнали из Парижа, от двора и из страны, но чтобы их стерли, соскребли с лица земли; и в доказательство всего этого привел переданные ему памятные записки, каковые составлены были адвокатами, а это не всегда люди вполне надежные. Если бы в свою речь он привнес более умеренности и менее страсти, служащей обыкновенно предубеждению и недоброжелательству, он снискал бы больше одобрения у тех самых людей, что не любят Иезуитов и желали бы всех их отправить в Индию – обращать язычников». Иезуитов выслали из Франции через несколько месяцев, после еще одного покушения на короля. Изгнание их, правда, длилось недолго. Но начало непримиримой вражде между Обществом Иисуса и адвокатом Арно со всеми его потомками было положено – речь мэтра Антуана против иезуитов называли «первородным грехом» семьи Арно.

Впрочем, и связи у адвоката имелись немалые – и при дворе, и в тех церковных кругах, где недолюбливали иезуитов. Добиться от Генриха IV, не слишком щекотливого в вопросах религиозной морали, указа о назначении двух малолетних девочек настоятельницами монастырей не составило особого труда. Получить же папскую буллу, подтверждающую это назначение, оказалось сложнее: в Риме не забыли историю с иезуитами и на первый раз в булле отказали. Ну что ж! Антуан Арно не из тех, кто легко мирится с поражением. Через какое-то время Рим запросили снова. Но поскольку при пострижении девочки изменили имена (Жаклина стада Анжеликой, а Жанна – Агнесой), то теперь речь в ходатайстве шла как бы о другом лице – Анжелике Арно; что касается возраста, то в документе Анжелике попросту прибавили десяток лет. Присоединив к этой уловке умело проведенные дипломатические маневры – друзья нашлись и в Риме, – мэтр Арно в конце концов добился своего. Анжелика стала аббатисой Пор-Рояля (прежняя настоятельница тем временем умерла).

В этом деле имелась, однако, кроме интриг, и другая сторона – душевная жизнь самой Анжелики. Монашество давалось ей нелегко. Формально она имела право, став постарше, отречься от обетов, принесенных почти в младенчестве. Кое-кто и давал ей такие советы, но она отвергала их с негодованием. Негодование это имело в своей основе сложные чувства. Или, может быть, чувство было одно – честолюбивая гордость, но в разных ипостасях. Гордость духовная подсказывала, что нет высшей чести, чем служить Богу, и что в этом ее предназначение, печать отмеченности. А земное честолюбие предупреждало, что жизнь в миру, да еще против воли родителей, не даст ей положения, которое могло бы сравниться с престижем аббатисы. И тем не менее к пятнадцати годам бремя монастырского существования стало для Анжелики настолько невыносимо, что она замышляла бежать из Пор-Рояля куда глаза глядят и выйти замуж. Осуществиться этому намерению помешала серьезная болезнь. Родители тут же послали за Анжеликой, забрали ее домой и выхаживали с такой заботой и нежностью, что тронули ее сердце. Планы бегства были как будто оставлены; но жизнь в богатом светском доме, пусть самом добродетельном, полна соблазнов. Анжелику они так искушали, что она даже заказала для себя тайком корсет на китовом усе – чтобы казаться стройнее. Отец, видимо, догадывался о смятении, бушевавшем в душе Анжелики; но опасаясь взрыва, он чуть не испортил все дело. Выбрав момент, он положил перед дочерью исписанный неразборчивым почерком листок бумаги и, не давая ей времени прочесть, велел подписать. Анжелика повиновалась молча – но, признавалась она много позже, сердце ее разрывалось от негодования. Листок этот был формальным подтверждением ее монашеских обетов.

В Пор-Рояль Анжелика все же вернулась. Жизнь текла как обычно – пожалуй, в большем соответствии с уставом, чем в других монастырях (во всяком случае, генерал ордена бернардинцев, посетивший Пор-Рояль, не высказал иного пожелания, кроме как увеличить число монахинь с двенадцати до шестнадцати), однообразно, но без излишних строгостей. Прогулки, чтение, нередко светское; родные навещали юную аббатису, подолгу гостили в монастыре, проводили там время парламентских каникул.

Но в душе Анжелики шла тайная и сложная работа. Скорее всего, для решительного переворота ей требовался лишь внешний толчок, сколь бы слабым он ни был. И как часто бывает при таком внутреннем созревании, толчок этот не замедлил возникнуть. В пост 1608 года однажды под вечер в двери Пор-Рояля постучался странствующий монах-капуцин. Его впустили; он попросил разрешения прочесть проповедь. Несмотря на поздний час, аббатиса согласилась. Никаким особым даром красноречия капуцин не обладал, и проповедь его – о смирении и уничижении Сына Божьего, рожденного в яслях, – ничем не отличалась от других, таких же. Но Анжелику его слова потрясли. Она рассказывала потом: «Во время проповеди Господь коснулся моей души, и с этого мига я больше почитала счастьем быть монахиней, чем до того полагала несчастьем… Я сразу поняла, сколь необходимы истинное послушание, презрение к плоти и всяким чувственным удовольствиям и как почтенна настоящая бедность».

Юной настоятельницей овладела жажда немедленных и крутых перемен в монастыре и в себе самой. Естественно, она натолкнулась на сопротивление. И со стороны монахинь, прежде всего как раз тех, что вели самый умеренный и благопристойный образ жизни; они считали, что в Пор-Рояле и так все идет как надо, а внезапный реформаторский пыл аббатисы скорее всего быстро угаснет, успев только натворить бед. И со стороны орденского начальства, недоверчиво относившегося ко всяким крайностям. И со стороны родителей Анжелики, беспокоившихся за ее здоровье; не добившись заметных изменений в монастырском укладе, она обратила все свое суровое рвение на саму себя, стала носить зловонное тряпье, спала на гнилой соломе, проводила целые ночи в молитве и доходила до прямых самоистязаний, прижигая себе руки расплавленным воском. Впоследствии мать Анжелика говорила с улыбкой: «Что вы хотите, все было хорошо в те времена», – словно повторяя самого Бернарда Клервоского, отзывавшегося о собственных подобных подвигах как о «грехах молодости».

И все же Анжелика Арно оказалась достаточно сильна волей и верой, чтобы столкнуть монастырскую жизнь с привычного пути. Она обладала даром покорять сердца; и то, что сестры делали на первых порах из любви к аббатисе, стало для них затем внутренним побуждением. Анжелика начала со строгого соблюдения правила общежительства, не допускавшего никакой личной собственности для монахинь. Следующим шагом стало буквальное исполнение обета затворничества, и этот шаг дался Анжелике куда труднее. Ведь для Пор-Рояля главным нарушителем этого закона было ее собственное семейство. И следовательно, от нее требовалось переступить через родственную любовь, дочернее почтение (дело происходит во времена, когда отцовская власть – отнюдь не звук пустой), наконец, соображения иного, более низменного порядка: мэтр Антуан вкладывал в Пор-Рояль, монастырь с очень скудными средствами, немало денег и забот, приглядывая за постройками и угодьями обители.

И вот 25 сентября 1609 года, с наступлением очередных парламентских каникул, Антуан Арно с женой и двумя старшими детьми – Робером Арно д’Андийи и Катриной Леметр, той самой, которую 30 лет спустя будет представлять на крестинах юная Агнеса Расин, – приехал погостить в Пор-Рояль. Ограда оказалась заперта; Анжелика открыла лишь смотровое окошечко в двери и попыталась объяснить отцу свой поступок. Тот не желал ничего слушать, в бешенстве от гнева и оскорбления. Двадцатилетний Робер называл сестру «чудовищем» и «отцеубийцей», мать упрекала ее в неблагодарности. Анжелика оставалась непреклонна; но когда отец, приказав уже кучеру поворачивать назад, заговорил с ней нежно, умоляя лишь не разрушать здоровье неумеренной аскезой, она упала в обморок. Перепуганные и растроганные родители согласились на все.

Возможно, правда, что в подоплеке поведения Анжелики лежали более сложные чувства, чем кажется на первый взгляд. Сохранилось свидетельство о таких ее словах, брошенных во время этой сцены: «Поистине забавно: меня сделали монахиней в девять лет, когда я того не желала, да и не могла желать в таком возрасте; а теперь, когда я этого хочу, они требуют, чтобы я погубила свою душу, не соблюдая монастырского устава. Но я этого не сделаю. Они не спрашивали моего согласия, отдавая меня в монахини; я не стану спрашивать согласия у них, чтобы жить, как подобает монахине, и спасти свою душу». Сколько в этих словах благочестивого рвения, а сколько неизжитой горечи и мирской гордыни?

Но как бы то ни было, этот день действительно стал поворотным в истории Пор-Рояля. Монастырская жизнь своей суровой бедностью, строгим распорядком и, главное, духовным напряжением все ближе подходила к заветам основателей ордена, словно возвращаясь к давнему, изначальному, доренессансному облику и смыслу монашества. У господина Арно денег больше не брали. Многие монахини, Агнеса Арно, перебравшаяся в Пор-Рояль и ставшая здесь коадъютрисой, сама Анжелика часто отправлялись по приказу церковных властей в другие обители, способствуя их преобразованию в духе подлинного благочестия. Так Анжелику послали в пресловутое аббатство Мобюиссон на смену тамошней аббатисе; ей удалось навести порядок, хотя и с большим трудом и не без ропота со стороны монахинь. Их особенно возмущало, что мать Анжелика приняла в монастырь тридцать бедных девушек безо всякого приданого. Возвращаясь в Пор-Рояль, Анжелика взяла этих девушек с собой, несмотря на то, что Пор-Рояль был аббатством куда более скромным, чем Мобюиссон, и его доходы были рассчитаны на 12–13 сестер. В Пор-Рояле вновь прибывших встретили с распростертыми объятиями и делились с ними всем, что имели. Филантропию здесь понимали иначе, чем Венсан де Поль (или позднейшие социальные утопии): бедность почиталась не злом, а благом, ее стремились не уменьшить и смягчить, а разделить. Итак, число монахинь в Пор-Рояле росло; холод и сырость делали его помещения все менее пригодными для жилья. В 1625 году госпожа Арно купила и переоборудовала для монастыря дом в Париже, и Пор-Роялей стало два; тот, что в Шеврёз, называли для отличия Пор-Рояль-в-Полях.

В то время как Людовик XIII во главе своих войск вел осаду крепости Ла Рошель, последнего укрепления гугенотов, монастырь посетила королева-мать, Мария Медичи. «Не хотите ли вы о чем-нибудь меня попросить? – обратилась она к Анжелике. – У меня есть обычай исполнять то, о чем меня просят, когда я впервые вхожу в какой-нибудь монастырь». Просьба у Анжелики нашлась: она желала, чтобы король, вернувшись в Париж, сделал должность аббатисы Пор-Рояля выборной. Желание это было исполнено: с 1630 года настоятельницу стали выбирать на трехлетний срок. Анжелика и ее сестра коадъютриса тут же отказались от своих постов. Впрочем, до конца их дней выбор чаще всего на них же и падал.

Так текла жизнь в Пор-Рояде до середины тридцатых годов. Обитель слыла образцовой, подобных ей существовало немного. Но то, что в ней происходило, хотя и отличалось по духу, скажем, от филантропических усилий Венсана де Поля, вполне укладывалось в общее движение французской Контрреформации. Анжелика Арно находилась в самых дружеских отношениях с Франциском Сальским и его ближайшей ученицей, основательницей ордена визитандинок госпожой де Шанталь. Мечта Анжелики и ее подруг об утраченной чистоте первых веков монашества оставалась всего лишь душевным порывом, не имевшим, да и не искавшим специального теологического осмысления и оправдания.

Все изменилось с приходом аббата де Сен-Сирана (под этим именем стал известен Жан Дювержье де Оран – духовные владыки именовались по названиям своих приходов и епархий, как светские феодалы по своим владениям; к примеру, Ришелье в бытность его епископом Люсонским называли «господин де Люсон»). В августе 1620 года Сен-Сиран познакомился с Робером д’Андийи, едва ли не самым деятельным и конечно самым светским человеком в семье Арно. Уже много позже, изменив привычки и образ жизни, он писал о себе не без самодовольства: «Среди сильных мира сего нет ни одного, кого бы я не знал близко, и полагаю, что вправе сказать: нет во Франции человека моего положения, который был бы с ними так запросто и накоротке, как я».

Сен-Сиран совершенно покорил Робера д’Андийи, и тот использовал все свои блестящие знакомства, повсюду до небес превознося замечательные добродетели и таланты аббата. И прежде всего, разумеется, он постарался завязать отношения (поначалу заочные, письменные) между Сен-Сиранон и своей сестрой аббатисой. А Сен-Сиран к тому времени и вправду нуждался в адептах: вместе со своим другом, голландским священником Корнелием Янсеном (по-ученому – Янсением), он разработал новое богословское учение и, видя в нем единственно спасительную для человечества истину, мечтал о быстрейшем его распространении и утверждении; как сам он писал Роберу, его честолюбие «метило выше, чем у тех, кто стремится царствовать над миром». Роли между друзьями распределялись соответственно темпераменту: Сен-Сиран, натура беспокойная, пылкая, неуравновешенная, при всей своей нелюдимости и подверженности внезапным приступам необъяснимой тоски, обладал каким-то магическим даром властвовать над сердцами и был потому настоящим, вдохновенным мастером в искусстве духовного руководительства. А Янсений, человек более книжный, писал по-латыни обширное теоретическое сочинение под названием «Августин, или Учение святого Августина о здравии, недуге и врачевании человеческой природы, против пелагиан и массилийцев»; оно увидело свет только два года спустя после смерти Янсения, в 1640 году. По имени Янсения новую доктрину и окрестили «янсенизмом».

Громоздкое название янсениева труда на самом деле очень точно и кратко выражает его суть: что есть человеческая природа, определяемая границами свободы людской воли перед лицом Господнего промысла. Крайние точки во взглядах на этот предмет в XVII веке были представлены, с одной стороны, теми, в ком Янсений видел наследников пелагианской ереси (по имени Пелагия, британского монаха IV столетия, современника и противника Августина). Массилийцы же – это жители Марселя, по-старому Массилии, где существовал некогда очаг так называемого «полупелагианства» – представленного с одной стороны иезуитами, почитателями испанского теолога Луиса Молины; с другой – протестантами, последователями Кальвина.

Для каждого христианина итог, результат того испытания, которое зовется жизнью, – спасение или погибель его души, запятнанной первородным грехом прародителей, Адама и Евы, райское блаженство или адские муки в другой, вечной жизни за гробом. Зависит ли этот итог, и в какой мере, от усилий разума и воли самого человека или определяется исключительно тем, дарована ли человеку сверхъестественная помощь – благодать? И кому она в таком случае даруется? Молинисты отвечали на этот вопрос так. Человеческая природа изъедена, испорчена первородным грехом, и своими силами, без божественной поддержки, возвыситься до спасения не может; но и после грехопадения она достаточно чиста для того, чтобы человек мог содействовать этой сверхъестественной силе; более того, сотрудничество человека необходимо для его спасения. Благодать как возможность спасения дается каждому, и Христос умер на кресте, чтобы искупить грехи всего человечества, без исключений. Но свободная воля всякого человека – употребить этот дар во благо или оттолкнуть его. Воля Божия проявляется в предвидении и предустановлении этой свободы, а затем – в осуждении или оправдании души, но сообразно тому, как человек воспользовался даром благодати, как прожил он отпущенный ему на земле срок.

Кальвинисты же говорили, что люди созданы Богом одни на спасение, а другие на погибель независимо от их поступков и устремлений, а в соответствии с предвечным и тайным предопределением. Христос был послан в мир не для всех людей, а лишь для избранных, тех, кому Господним промыслом уготовано спасение. Им и дается благодать, действие которой неодолимо, которую нельзя принять или отвергнуть по своему усмотрению. Тем же, кого Бог еще до творения осудил на погибель, благодать не посылается; а без нее все дела и заслуги тщетны, ибо природа человеческая насквозь, непоправимо порочна и участвовать в деле спасения души, способствовать ему никак не может. Спасется не тот, кто праведен перед людьми, но тот, кому ниспослана благодать; и погибнет не тот, кто перед людьми грешен, а тот, кто лишен благодати. Никому не дано знать, принадлежит ли он к избранным или к осужденным; но каждый должен верить в свое избранничество и вести себя так, как если бы то было непреложно известно.

Иезуитская теология, будучи крайним течением католицизма, в Риме одобрялась не во всем и не всегда. Но и ортодоксальная католическая доктрина к земному, посюстороннему если не добрее, то снисходительней, чем протестантство. В католических представлениях промысел Божий, при всей его непостижимости, все-таки соотносим с человеческой мудростью и справедливостью, поскольку вознаграждает доброго и наказывает злого. Мораль такого небесного кнута и пряника, конечно, не столь высока, как протестантское требование чистой, «незаинтересованной» – не выслуживающей награды, ибо ее и нельзя выслужить – любви к Богу; но она оптимистичнее и доступнее. Коль скоро между человеком и Богом устанавливается многоступенчатая иерархия посредников – Церковь, от приходского священника до епископа и самого папы, блаженные и святые, ангелы, Богоматерь-предстательница, – то и степень духовного подвижничества неодинакова для мирянина и затворника-монаха, и даже слабое движение души к добру и малейший добрый поступок не презираются небом. (Более того, чрезмерное аскетическое рвение и внезапные пылкие порывы благочестия внушают скорее опасливое недоверие мудрым пастырям. Вот что, к примеру, писал Франциск Сальский госпоже де Шанталь, узнав о ее намерении вступить в монашеский орден кармелиток, известный строгостью устава: «К кармелиткам? Вот как, к кармелиткам? Нам трудно дается послушание в малом, а на беспредельное послушание мы готовы!.. И потом, доброта сердца, смирение духа, простота жизни стоят больше, чем возвышенные упражнения и нескромная набожность»). Но в тяжелые для католической церкви времена Реформации и последующих религиозных смут такая теологическая терпимость становилась нередко – у иезуитов прежде всего – обоснованием лаксизма, то есть попустительской политики по отношению к верующим, готовой идти на любые компромиссы, закрывать глаза на любые слабости, принимать любое формальное проявление благочестия за истинную ревностность, оправдывать любые прегрешения – лишь бы удержать и приумножить паству в ограде храма.

Янсений и Сен-Сиран, удрученные существующим состоянием Церкви, выход видели в обращении к ее первоистокам, но не порывая с ней, как протестанты, а оставаясь внутри нее, желая не разрушать, а укреплять ее здание. В отличие от иезуитов, они искали поддержки не в сочинениях современных им богословов, а у отцов Церкви – в первую очередь и преимущественно у святого Августина (сами янсенисты и называть себя предпочитали «учениками святого Августина»). И в этом смысле заверения янсенистов в том, что они выбирали средний путь между пелагианством и кальвинизмом, справедливы: Августин, богослов и церковный деятель времен заката Римской империи, во многих томах глубоко и подробно развивавший учение о благодати и предопределении, но возросший на античной, светской философии и риторике, и впрямь находится на полпути между позднейшими казуистами, основной пищей иезуитов, и посланиями апостола Павла, вообще Священным Писанием – единственным авторитетом для протестантов, признававших лишь прямые, непосредственные отношения между каждым человеком и словом Божиим.

«В миру», в политической и военной борьбе между католиками и протестантами, янсенисты занимали позицию недвусмысленно антипротестантскую, не в пример иным высокопоставленным католическим прелатам. В 1635 году Янсений даже опубликовал памфлет «Галльский Марс», яростно нападая на Ришелье, кардинала, министра католической страны, выступавшего в Тридцатилетней войне на стороне германских князей-протестантов против императора католика, поскольку Франция была заинтересована в ослаблении империи Габсбургов, давнего своего соперника в Европе. Янсений эти политические игры принимать в расчет не желал; он ставил в вину Ришелье и предательство братьев-единоверцев, и бесчинства французских войск на земле его родной Фландрии. Но в том, что касается существа теологической доктрины, янсенисты, несмотря на все свои протесты, куда ближе к Кальвину, чем к теоретикам католической Контрреформации. По выражению одного тогдашнего богослова, «Янсений прочел святого Августина сквозь Кальвиновы очки». Между Кальвином и «учениками святого Августина» было едва ли не единственное важное расхождение в теологических тонкостях: Кальвин полагал, что приговор предопределения вынесен еще до грехопадения, даже до сотворения человека, янсенисты же – что предопределению род людской подлежит лишь в состоянии утраченной после грехопадения невинности. Остальные различия считались скорее делом словоупотребления, которым янсенисты старались чуть-чуть смягчить и прикрыть жестокую, неумолимую суровость кальвинистских представлений. Но в психологических и житейских последствиях богословских теорий, в душевном строе и жизненном поведении их приверженцев ученики святого Августина оказались радикальнее (хотя и не тверже), чем сами кальвинисты. Для протестанта безрассудная, ни на каких разумных доказательствах не основанная вера в свое избранничество означала предприимчивость и хватку в практических делах, строгость и размеренность повседневного уклада; их бытовой аскетизм, обязательный и желанный не для одной лишь горстки подвижников, а для всех и каждого, был замешен на трезвом расчете и бережливости, на уважении к земному успеху, а не на презрении к нему; более того, сам этот успех и считался вернейшим знаком избранности.

У янсенистов же граничившая с отвращением неприязнь ко всему природному, тварному, посюстороннему, не только плотскому, но и духовному, распространялась на мирскую любовь, мудрость, самоотверженность, саму праведность, на все мирские блага, на все виды мирской деятельности, на все виды мирского успеха; печатью отмеченности полагалось как раз какое-нибудь особое несчастье, мучительная и уродующая болезнь. Бездна между миром и Церковью ощущалась непреодолимой. У Паскаля, который несколько последних своих лет провел рядом с янсенистами, как никто проживая, излагая и защищая суть их учения, есть текст, озаглавленный: «Сравнение первых христиан с нынешними». Сопоставление делается тут с едкой ностальгией по чистоте минувших веков:

«В давние времена нужно было уйти из мира, чтобы присоединиться к Церкви, тогда как нынче в Церковь и в мир вступают одновременно. Через этот шаг познавали тогда глубочайшее различие между миром и Церковью. Их почитали двумя противоположностями, двумя непримиримыми врагами, из коих один неустанно преследует другого, из коих по видимости слабейшему уготовано некогда торжествовать над сильнейшим; так что надо было покинуть один стан, чтобы присоединиться к другому; отречься от законов одного, чтобы принять законы другого; скинуть с себя помышления одного, чтобы облечься в помышления другого; наконец, оставить, бросить, отвергнуть мир, в котором родились, чтобы безусловно предаться Церкви, в которой словно рождались заново».

Эту пропасть между «заклятыми врагами», землей и небом, затворницы Пор-Рояля и ученики святого Августина чувствовали одинаково остро. И когда в 1634 году Сен-Сиран стал духовным руководителем монахинь Пор-Рояля, стремление Анжелики Арно и ее сподвижниц укрепить стену между собой и миром из наполовину безотчетного порыва превратилось в теологически осмысленную установку, а янсенисты нашли надежный очаг для своих идей. К этому очагу и тянулись те, кто разными путями духовного и житейского опыта познавал тщету мира и желал бежать от него.

Первой и самой неожиданной в чреде таких обращений стала история Антуана Леметра. Внешние события жизни блестящего молодого человека никакого подобного поворота не предвещали. Он находился на вершине адвокатской, ораторской карьеры и собирался жениться на одной из самых красивых и благонравных девиц в Париже. С деловой карьерой Антуана его тетки-монахини еще как-то мирились (семейное тщеславие – великая сила), но в ответ на известие о его матримониальных планах мать Агнеса написала ему: «Дражайший мой племянник, это последний раз, что я так к вам обращаюсь, Сколь вы мне были дороги, столь станете безразличны. Мне нет больше причин питать к вам особую привязанность, Я буду любить вас христианской любовью, как и всех прочих; но коль скоро вы собираетесь вести самый обыкновенный образ жизни, то и чувства мои к вам будут самыми обыкновенными. Вы хотите превратиться в раба и оставаться царем в моем сердце; это невозможно… Вы скажете, что я кощунствую против великого таинства брака, которое вы так почитаете; но не тревожьтесь о моей совести. Я умею отличить священное от мирского, высокое от презренного. Я вас прощаю… довольствуйтесь этим, если хотите, но не требуйте от меня одобрения и похвал».

Антуан был уязвлен и разгневан, от намерения своего не отказался – но и не исполнил его. Когда три года спустя другая тетка Антуана, жена Робера д’Андийи, женщина добродетельная, но вполне светская, оказалась на смертном одре, Сен-Сиран почти не отходил от нее, увещевая, напутствуя и ободряя умирающую. Антуан также часто навещал больную, и все грозные и пронзительные слова Сен-Сирана относил к самому себе, ужасаясь фальшивой пустоте своей прежней жизни. День смерти госпожи д’Андийи стал для Антуана Леметра днем отречения от мира.

Сен-Сиран, выслушав признание молодого адвоката, испытал сильную радость, смешанную с не менее сильной и, как мы уже знаем, обоснованной – тревогой. Он понимал, чем грозит им обоим такое событие: уход от мира власти воспринимают как вызов миру, а окружающие – как безумие. Чем удержать в повиновении тех, кто не боится терять блага земные? Можно ли понять и простить человека, презревшего ценности, за которые я душу готов положить? Антуан согласился не спешить со своим шагом, чтобы хоть как-то приготовить и успокоить молву. Своему доброжелательному покровителю, канцлеру Сегье, он отправил такое письмо:

«… Я не полагаю себя обязанным, Монсеньер, оправдывать мой поступок, благой сам по себе и необходимый для такого грешника, как я; но чтобы совершенно вам объяснить те слухи, которые, возможно, будут ходить обо мне, я должен объявить вам самые сокровенные мои намерения и сказать, что я отказываюсь от церковных должностей столь же безусловно, как и от гражданских; что я хочу не просто переменить область честолюбия, но не иметь его вовсе… Я знаю, Монсеньер, в наш век люди будут полагать, что отнеслись ко мне милостиво, если обвинят не более чем в болезненной совестливости; но я надеюсь, что кажется безумием перед людьми, не покажется таковым перед Богом».

Леметр не ошибался: всяких толков, удивленных, восхищенных и возмущенных, его поступок вызвал немало. Но его самого это уже не могло волновать. Вскоре и его младший брат, Симон Леметр де Серикур, успевший несмотря на молодость пережить немало приключений в своей солдатской судьбе, решил, потрясенный примером Антуана, ему последовать. Их мать, Катрина Леметр, к тому времени давно уже жила отдельно от своего супруга, человека отнюдь не строгих нравов; она даже дала обет целомудрия, хотя и оставалась до поры в миру, принимая на себя заботы о разнообразных практических нуждах Пор-Рояля. Она спешно выстроила для своих сыновей небольшое помещение, примыкавшее к парижскому зданию монастыря. Там они и поселились, и долгое время убежище их оставалось тайной для всех непосвященных. Позднее они перебрались в Пор-Рояль-в-Полях. Антуан Леметр вел жизнь самую суровую и простую: возделывал землю, в зной косил, в стужу обходился без огня, а вечера посвящал упорным занятиям: изучал древнееврейский, чтобы читать в подлиннике и переводить Писание, собирал сведения для сочинений своих единомышленников и собственных; и притом не снимал власяницы, не расставался с молитвенником и негромко пел псалмы в своей келье.

Но парадоксальная логика событий состояла в том, что именно Пор-Рояль, где так стремились отгородиться от мира, оказался теснее любого другого монастыря во Франции связан с миром, с его жизнью не только духовной, но и политической, зависим от борьбы мирских интересов и хитросплетения мирских интриг. Число отшельников росло, в иные годы достигая семидесяти. Росла и слава Пор-Рояля, привлекая к нему дочерей самых знатных семейств и в качестве послушниц, и воспитанницу в качестве пансионерок, которые, не давая монашеских обетов, устраивали себе скромные жилища рядом с Пор-Роялем и проводили там по нескольку дней сряду, таким способом если не обрывая, то ограничивая свои связи с миром.

Среди этих дам встречались такие громкие имена, как маркиза де Сабле, в будущем приятельница герцога де Ларошфуко и, может быть, в какой-то мере соавтор его «Максим», как принцесса Мария Гонзаго, ставшая вскоре королевой Польши. Порывы их были вполне искренни, но не слишком глубоки и долговечны. Сен-Сиран и мать Анжелика не выражали поэтому особого восторга по поводу их благочестия и в отношении к ним сохраняли, при всем доброжелательстве, недоверчивые оговорки. Как-то Анжелике рассказали, что польская королева раздает непомерно щедрую милостыню, а на уговоры приберечь что-нибудь на черный день отвечает: «Нет, я не хочу копить; если я овдовею, как бы ни было скудно мое имение, его всегда достанет, чтобы мать Анжелика приняла меня в Пор-Рояль-в-Полях».

Анжелика на это сказала: «Не знаю, следует ли нам желать, чтобы она стала одной из наших монахинь. Королева, если только она не настоящая святая, несомненно занесет с собой в монашескую обитель рассеянье и расслабленность. Они избалованы до крайности, и к тому же я не вижу особых причин надеяться, что с ней произойдет чудо: ведь короли и королевы суть ничто перед Богом, и весь блеск их титулов призывает на их головы скорее отвращение Господне, чем его любовь».

Хотели того руководители Пор-Рояля или нет, отсветы этого суетного блеска ложились на монастырские стены. Самый арест Сен-Сирана по приказу Ришелье, его заточение привлекали к Пор-Роялю все больше взглядов, сочувственных, негодующих и, конечно, просто любопытствующих. Тем более что Сен-Сиран и из темницы продолжал наставлять своих духовных детей – а среди них того, кому будет суждено стать признанным главой нового поколения янсенистов, их теоретиком, политиком и бойцом, кто более всех будет способствовать превращению учеников святого Августина из горстки отшельников и монахинь в некое подобие идеологической партии: последнего из детей Антуана Арно, Антуана Арно-младшего, прозванного современниками «Великим Арно».

Антуан Арно был моложе своего брата Робера д’Андийи на двадцать четыре года. Он с юности готовился к церковной карьере, изучал теологию на богословском факультете Сорбонны под руководством отца Леско – духовника кардинала Ришелье, одного из тех, кто будет допрашивать Сен-Сирана в Венсене. С блеском защитив диссертацию, он получил несколько выгодных церковных должностей и вел жизнь наполовину светскую, что не считалось зазорным для тогдашнего священника, но его строгих родственников в Пор-Рояле (в том числе и его мать, принесшую монашеские обеты после смерти мужа) огорчало. Сен-Сирана же более всего беспокоило в молодом докторе теологии его тщеславие ученого, для янсениста едва ли не самая опасная разновидность суетной человеческой гордыни. Советуя своему духовному сыну смирять честолюбие молитвой и постом (дважды в неделю), а любовь к благам земным – дарственной Пор-Роялю на все имущество, Сен-Сиран позаботился и о том, чтобы найти должное применение его талантам и темпераменту.

В 1640 году вышел в свет Янсениев «Августин» и сразу же вызвал ожесточенные споры. Заточение Сен-Сирана длилось уже третий год, здоровье его было подорвано, да и душевные силы временами оставляли его: в минуту слабости он даже поддался уговорам друзей и написал уклончиво-объяснительное письмо Ришелье по поводу давних их теологических контроверз об истинном раскаянии – о чем, впрочем, сразу же пожалел и впредь стоял на своем твердо. Но так или иначе, для прямого полемического боя сам Сен-Сиран не годился. Миссию открытой защиты правого дела он возложил на Антуана Арно: «Tempus tacendi et tempus loquendi[1]. Настало время говорить; молчать было бы преступлением…» К увещеваниям наставника в душе молодого доктора теологии присоединялся последний завет матери. Когда она умирала, Антуан Арно не имел еще ни священнического сана, ни ученого звания, и ему не разрешили участвовать в церемонии соборования, что противоречило бы обряду и к тому же «означало бы слишком большую уступку природе»; тогда он попросил хотя бы узнать, какие слова мать хотела передать ему в качестве последнего напутствия. Слова звучали так: «Пусть он никогда не ослабляет рвения в защите истины».

Исполнением этих наказов и стала книга Арно «О частом приобщении Святых Тайн», появившаяся в 1643 году, вскоре после освобождения Сен-Сирана. Непосредственный повод к ней дало происшествие не слишком значительное. Маркиза де Сабле, в духовниках которой состоял в ту пору иезуит, уговаривала другую знатную даму, принцессу де Гемене, последовательницу узника Сен-Сирана, ехать на бал в тот самый день, когда та причащалась. Принцесса отказалась, сославшись на запрет своего наставника. Маркиза пришла в крайнее удивление: ее духовник не видел в таком совмещении акта набожности со светским удовольствием ничего дурного. Обе дамы обратились к своим руководителям за разъяснениями; иезуит изложил свои мысли письменно; маркиза показала эту записку госпоже де Гемене, а та отдала ее Антуану Арно. Он настолько возмутился содержанием записки, утверждавшей: чем грешнее и суетнее человек, тем больше он нуждается в Святых Дарах, – что не откладывая засел за капитальное сочинение об этом предмете, определившее во многом и его судьбу, и судьбы янсенистского учения. Насмешливый Ларошфуко называл с тех пор двух дам, чей спор послужил толчком для книги Арно, «основательницами янсенизма».

Между тем эта история как предлог для серьезной книги не столь уж анекдотична. Она просто переносит отвлеченные на первый взгляд теологические тонкости в область каждодневного житейского поведения верующего мирянина, каждодневных практических решений духовного руководителя; такое смещение упора было сделано и в самом сочинении Арно. Символика причастия означает приобщение человеческой души к Богу. Янсенисты полагали, что человек может совершать этот акт, лишь чувствуя себя достойным такого приобщения. А для того ему мало просто не отвлекаться в такой день на всякие суетные занятия; следует поглубже заглянуть к себе в душу, честнее разобраться в истинных своих побуждениях и строже себя судить. Ведь испорченность человеческой природы заставляет подозревать, что за самыми, казалось бы, невинными и даже добрыми поступками и чувствами могут таиться дурные, себялюбивые, греховные движения сердца. Сплошь и рядом люди бывают щедрыми из тщеславия, благожелательными из корысти, снисходительными из слабости, твердыми из упрямства. Даже такие деяния, как помощь бедным, справедливость к обиженным, самоотверженное служение отечеству сами по себе заслуживают похвалы и одобрения лишь до тех пор, пока не вскрыты подлинные их внутренние пружины.

Но кто тогда окажется вправе с неколебимой уверенностью счесть себя достойным приблизиться к Святым Дарам? Ведь коль скоро только благодати доступно радикальное удаление скверны из человеческой души, любой праведник может оказаться неспособным выполнять евангельские заповеди. «Праведник без благодати», наделенный всеми природными добродетелями, но не свободный от первородного греха и потому с ужасом сознающий всю бездну своих пороков, тщетно бьющийся из нее вырваться, – едва ли не главный персонаж в янсенистской психологической и моральной драме. (А тот, кто ощущает себя осененным благодатью избранником Божиим, – на каком основании так о себе думает? Не исполнен ли он просто самой непомерной гордыни? И добрый Венсан де Поль не без яду писал о докторе Арно: «Даже если закрыть глаза на все прочие соображения и обратиться лишь к тому, что у него во многих местах сказано о замечательном расположении духа, без которого он не считает возможным причащаться, найдется ли на земле человек столь высокого мнения о собственной добродетели, чтобы полагать себя достойным причастия? На это имеет право один лишь господин Арно, который, предъявив требования столь строгие, что и святой Павел убоялся бы идти к причастию, не устает многажды хвалиться в своей апологии, что служит мессу каждый день; из чего видно, что его смирение столь же восхищения достойно, как и его милосердие…»).

И само раскаяние может питаться не чистой любовью к Богу, не сокрушением о собственной порочности, не искренним желанием исправиться и жить впредь, как должно, а всего лишь страхом загробного наказания, зачастую испытываемым лишь в последнюю минуту, на смертном одре; в таком случае духовник не должен давать отпущения грехов и допускать кающегося к причастию. Это вновь та самая проблема, из-за которой спорил Сен-Сиран с Ришелье и которая стоила ему свободы. Она касается уже не столько совести паствы, сколько политики Церкви. В сущности, это главный вопрос и политики вообще как таковой, но для церкви особенно мучительный: возможность и желательность компромисса. Разумеется, лучше всего для Церкви было бы привести христианское человечество к строгому и неформальному исполнению всех суровых заповедей религиозной нравственности.

Но за долгие века реальной церковной истории оказалось, что это возможно лишь для очень немногих, в таком смысле и вправду избранных, душ. Как же быть с остальными? Отступиться от них – или двинуться к ним навстречу, блюсти верность незамутненным истокам церковной догмы и морали, с риском остаться в праведном одиночестве, – или пытаться саму эту мораль смягчить, истолковать снисходя к движению времени и человеческому несовершенству, с опасностью постепенными уступками исказить и обесценить саму суть учения? Прижигать и резать кровоточащие раны или смазывать их болеутоляющим бальзамом? Разрушать тело церкви малочисленностью верных – или подтачивать дух потворством толпам слабых?

Знаменитый богослов, проповедник и оратор, в будущем воспитатель наследника престола и верховный авторитет в делах французской церкви, глава ее галликанского крыла, Жак-Бенинь Боссюэ оценивал ситуацию так: «Два опасных недуга поразили в наши дни тело Церкви: иных ученых богословов обуяла преступная и бесчеловечная снисходительность, убийственная жалость, подвигающая их подкладывать подушки под локти грешникам, искать покрывала для их страстей… Другие, столь же неумеренные, держат души под игом незаслуженных строгостей: они не терпят никакой слабости… разрушают противоположными крайностями дух благочестия, повсюду отыскивают все новые прегрешения и еще отягощают налагаемое на нас Господом бремя, делая его непосильным для слабости человеческой. Можно ли не видеть, что такая суровость раздувает высокомерие, питает надменность, поддерживает горделивую скорбь и чванливое сознание своей особенности, представляет добродетель слишком тяжкой, Евангелие чрезмерным, христианство невозможным?»

Книга Антуана Арно, разумеется, не впервые эту проблему обозначила и не самым глубоким образом ее разработала. Но благодаря тому, что чистое богословие здесь как никогда прежде тесно увязано с прикладной моралью и злободневными вопросами церковной тактики, ни одно теологическое сочинение прежде не вызывало такого оживленного общественного интереса, не имело такого светского – и великосветского – успеха. Только за первые полгода книга издавалась четырежды. Со дня ее появления число отшельников Пор-Рояля стало заметно расти; слово «янсенизм» уже не сходило с уст знатных дам, важных чиновников, салонных литераторов, ученых мужей – всех образованных людей во Франции. Проповедь отвращения к миру становилась предметом мирского суесловия, упражнений в мирском мудрствовании, борьбы мирских страстей. А ученики святого Августина оказались лицом к лицу с иной задачей, представлявшейся им, быть может, еще более сложной и трудноразрешимой, чем сами поиски истины: защитой неотмирной правды в неправедном миру.

Начало нового периода в жизни Пор-Рояля и его друзей отмечено, кроме книги Арно, и другим событием – смертью Сен-Сирана, лишь незадолго до того получившего свободу. Его кончина была обставлена ритуалом столь странным для современного сознания, что знаменитый критик романтической эпохи, Сент-Бёв, оставивший подробнейшую и очень сочувственную историю Пор-Рояля, не решился рассказать все, что знал по этому поводу. Свидетель и участник этого действа, один из отшельников первого призыва, Клод Лансело, вспоминал о нем так: «Я велел вымочить несколько тряпиц в его [Сен-Сирана] крови. Я распорядился вынуть его сердце, которое по завещанию он оставил своему ближайшему другу, господину д’Андийи, при условии, что тот удалится от мира… отложить внутренности, которые предназначались Парижскому Пор-Роялю, дабы насытить благоговейную любовь матери Анжелики… верхнюю часть головы сохранить для его племянника… В понедельник вечером прибыл из Пор-Рояля-в-Полях господин Леметр; он желал получить кисти рук…»

Хоронили Сен-Сирана в присутствии множества прелатов и титулованных особ. Но святость его, в которую столь жарко верили ученики и друзья, так и не была официально признана церковью. Новые светила восходят на небосклоне Пор-Роядя: Антуан Арно, спутник и сподвижник его на всю жизнь Пьер Николь – и самое яркое созвездие: семейство Паскалей.

А по ту сторону монастырских стен меняются судьбы всей страны. Ришелье умирает, и вслед за ним, как всегда покорный, сходит в могилу Людовик XIII. На троне малолетний Людовик XIV; регентшей при нем королева-мать, Анна Австрийская; власть в руках преемника Ришелье, им самим себе назначенного, кардинала Мазарини. И близится Фронда.

Вот в эти годы и попадает в Пор-Рояль маленький Жан Расин. Душевная жизнь подростка всегда тайна, даже для окружающих, даже для самых близких. А у нас, спустя три с половиной столетия перебирающих скудные и отрывочные сведения о малолетнем Жане Расине, и вовсе немного оснований судить, что ему довелось перечувствовать в годы сиротского младенчества и отрочества в Пор-Рояле. Одно лишь можно сказать с уверенностью: детство это было нелегкое. Достаточно вспомнить скупые фразы из «Мемуаров» его младшего сына Луи, написанных спустя пятьдесят лет после кончины отца: «По большим праздникам этот достойный человек[2] собирал у себя все свое многочисленное семейство, и детей, и внуков. Мой отец рассказывал, что его приглашали на эти трапезы вместе с другими, но едва удостаивали взглядом». Это значит, что с первых дней жизни мальчик ощущал себя буквально «бедным родственником», во всем обделенным и во всем зависящим от милости благодетелей. Какое действие может оказать такое постоянное сознание своей житейской неполноценности на юную душу? Во всяком случае, бесследно оно не проходит, коль скоро и на склоне лет Жан Расин хранил уязвленное воспоминание об этих торжественных застольях в доме богатого деда.

Но отношение к тем, кто тебе благотворит, «едва удостаивая взглядом», – еще не самая сложная психологическая задача. Куда труднее душе, даже окрепшей, выдержать испытание чужой добротой, когда она подлинна, идет от сердца и никакими внешними обязательствами не вынуждена, когда доброхота не в чем упрекнуть, не в чем заподозрить, и надо просто нести груз вечной и неоплатной благодарности. Вот так, по всей видимости, обстояло дело между сиротой Жаном Расином и «господами из Пор-Рояля».

Мысль о том, что Пор-Роялю следует заняться воспитанием детей, принадлежала еще Сен-Сирану. В самой такой идее монастырского обучения, конечно, не было ничего необычного. Образования вне Церкви и монашеских орденов практически и не существовало. Но «маленькие школы» Пор-Рояля замысливались на основаниях, совершенно отличных от порядков в прочих учебных заведениях, особенно в самых многочисленных и престижных из таких заведений – иезуитских коллежах.

Сен-Сиран исходил из представлений равноудаленных как от современников-иезуитов, готовых играть на природных слабостях человека, каковы суть честолюбие, суетность, робость, ради высшей цели – блага его же души, впрочем, полагаемого совместимым с мирской славой, так и от потомков-руссоистов, преклонявшихся перед единственно подлинной, не испорченной цивилизацией природной добродетелью. Для него ребенок – существо самое хрупкое, менее всего защищенное от темных природных искушений. Эти идеи восходят к святому Августину, который утверждал, что и в грудных младенцах уже таятся пороки, ревность и жадность. Он рассказывал, что сам в детстве никому не мог уступать первенства в играх и шел на любые хитрости и обманы, чтобы первенство это удержать, тогда как такие же уловки у других детей вызывали его бурный гнев. И Августин продолжал: «Так это и есть младенческая невинность? Нет, Господи, младенческой невинности не бывает; нет, позволь мне это сказать, о Боже мой. Ничего не меняется, когда люди от наставников, учителей, орехов, мячей, птиц переходят к префектам, царям, имениям, рабам; возраст человеческий следует за возрастом, как за ферулой следуют худшие наказания, но все остается по-прежнему». А потому дети особенно нуждаются в неусыпном попечении воспитателей, силящихся оградить их понадежнее от их собственного греховного естества. И прежде всего – от самой страшной опасности, подстерегающей человека, похоти в трех ее видах: как сказано в Писании, «все, что в мире, похоть плоти, похоть очей и гордость житейская», а в янсенистекой терминологии – похоть чувствования, похоть познания и похоть властвования.

Детей следовало поэтому помещать подальше от соблазнов света и даже от родительского дома, где они могли бы получать слишком много пестрых, будоражащих впечатлений и расслабляющей ласки. Жить им лучше всего в сени монастыря или подобного ему дома молитвы. Дети нуждаются в обществе сверстников, но это общество должно быть не слишком многочисленным, чтобы они не подавали друг другу дурного примера. Воспитывать нужно прежде всего человека благочестивого и нравственного, а уж затем – ученого. Иначе, по мнению Сен-Сирана, Церковь получит в служители людей случайных, не призванных к тому, а государство – толпу бездельников, почитающих себя превыше всех, коль скоро они выучили обрывки латыни, и усматривающих бесчестье для себя в том, чтобы заниматься отцовским ремеслом. Но пуще всего нужно избегать духа соперничества, за добрые поступки и успехи ребенка не расточать похвалы ему, а благодарить Господа, дурные же его наклонности искоренять терпеливо, не прибегая к наказаниям, разве что к угрозе отослать обратно в родительский дом. (Для контраста надо сказать, что в иезуитских коллежах существовала сложная система наград и отличий для учеников, а телесные наказания в те времена считались делом столь привычным, что даже дофина, сына Людовика XIV, гувернер попросту избивал за каждую провинность).

Правда, Паскаль видел и оборотную сторону такого метода воспитания: «Похвалы портят нас с детских лет. О, как это хорошо сказано! Какой прекрасный поступок! Как он умен! etc. Дети в Пор-Рояле, которых не подгоняют такими укусами зависти и тщеславия, впадают в нерадивость».

Воплощением заветов Сен-Сирана и должны были стать «маленькие школы» Пор-Рояля, основанные уже после его смерти. Название «маленькие школы» нужно понимать как «начальные», подготовительные к коллежу. На деле, впрочем, выпускники этих школ уже не нуждались в продолжении образования, не уступая, а то и превосходя ученостью тех, кто кончал учебные заведения с менее скромными вывесками. А вот по числу учеников школы Пор-Рояля вполне оправдывали свое название: в годы наибольшего процветания общее число воспитанников не превышало пятидесяти. Брали туда мальчиков из «хороших семей» – не обязательно аристократических, даже чаще из судейской, чиновничьей, торговой буржуазии, но непременно добропорядочных и почтенных. Постоянного места у школ не было, они размещались и вблизи парижского монастыря, и в разных уголках долины Шеврёз; работа их то и дело прерывалась из-за преследований, которым стал подвергаться Пор-Рояль, пока в 1660 году они не были закрыты вовсе. Но дух Пор-Рояля ощущался в школах всегда и повсюду, куда бы ни гнали их превратности судьбы: ведь руководили ими сами «господа».

Вот как описывает свидетель тамошний распорядок жизни: «Школы эти все были устроены одинаковым образом. В каждой спальне жил наставник с пятью или шестью детьми. Кровати стояли так, чтобы наставник все их мог видеть со своей постели. У каждого – свой стол, и расставлены столы так, чтобы все ученики были видны наставнику, но разговаривать между собой не могли. Всякий имел свой ящичек, свой пюпитр и все необходимые книги, так что им не приходилось что-либо занимать друг у друга. Число пансионеров невелико, потому что каждому наставнику давали учеников не более, чем могло поместиться кроватей в его комнате. Вставали в пять часов и одевались сами. Тем, кто слишком мал, помогал мальчик постарше. После общей молитвы в спальне каждый учил свой урок; по утрам это был отрывок прозы. В семь часов все по очереди отвечали урок наставнику. Потом завтракали и в зимнее время грелись у огня. После завтрака возвращались к своему столу и занимались переводом, который им советовали писать красиво и разборчиво. Сделав перевод, они один за другим читали его наставнику. Если оставалось время, им объясняли следующий кусок текста того же автора, им еще незнакомый. В одиннадцать часов шли в трапезную, и один из тех, над кем было уже совершено таинство конфирмации, читал по-латыни какой-нибудь стих из Нового Завета. Дети, живущие в одной комнате, сидели за одним столом, вместе с наставником, который заботился о том, чтобы они ели и пили. Во время обеда кто-нибудь читал вслух. Выйдя из трапезной, во всякое время года отправлялись в сад на прогулку; помешать ей могла лишь дурная погода или темнота. Поскольку сад очень обширен, с рощами и лугами, запрещалось уходить за пределы указанного пространства. Наставники прохаживались тут же, никогда не теряя из виду своих подопечных.

С часу до двух находились в общей зале. Дети учили там в один день географию, в другой – историю. В два часа они снова поднимались в свои спальни и учили стихи, а в четыре отвечали их наставнику, после чего полдничали. Затем учили греческий таким же образом, что и другие уроки, и так же его отвечали.

Около шести часов ужинали. Все происходило тут, как за обедом. Рекреация после ужина длилась до восьми часов, когда дети снова поднимались в спальни, чтобы повторить уроки на завтра. В половине девятого шли на общую молитву. На нее собирались Господа, все дети из разных спален и слуги. После молитвы каждый возвращался к себе и ложился спать. Наставник в каждой спальне при сем присутствовал, так что он ложился последним, а вставал первым.

По воскресеньям в восемь часов старший священник обучал катехизису и давал к нему разъяснения. Затем шли к мессе в приходскую церковь.

Свободное время бывало только после полудня. Его проводили за играми в саду или отправляясь на прогулку в дома, расположенные по соседству».

Такая размеренность и уединенность жизни, такая удаленность от всех соблазнов, такое заботливое наблюдение за каждым взглядом и шагом ребенка как будто точно отвечают замыслам Сен-Сирана. Но двойственность, пограничность воззрений его приверженцев сказалась в том, чему и как учили в «маленьких школах», быть может, особенно отчетливо. Ведь они должны были разрешать на деле мучительное противоречие: как быть истово верующему интеллигенту, то есть человеку, чья жизнь, с одной стороны, состоит в упражнении своих природных умственных способностей, следовательно, так или иначе в потворстве похоти познания (столь трудно отделимой от желания блеснуть, первенствовать, превзойти всех прочих – гордости житейской, похоти властвования), а с другой стороны, обязанному особенно щепетильно соотносить свою деятельность с рядом сверхприродных, сверхъестественных ценностей и с добродетелью смирения? Проблема эта особенно остра для XVII столетия, когда нехристианское сознание в разных его формах – от равнодушного скептицизма до эпатирующего вольнодумства – из умозрительной гипотезы, воображаемого оппонента множества «апологий веры» постепенно превращается во вполне ощутимую, близкую реальность, а умственный труд уже не исключительная привилегия клира, результаты же этого труда могут быть в различных отношениях с религией – не только подчиненно-служебных, но и независимых, могут ее положения перетолковывать, оспаривать или попросту не принимать в расчет.

Самая представительная фигура для той переломной поры – Декарт, современник янсенистов, в чем-то их наставник, а в чем-то совершенная им противоположность. Воспитанник иезуитов, Декарт не менее твердо, чем в Бога, верил в возможности человеческого разума и воли. Его Бог, всеблагой устроитель мироздания, отнюдь не питает презрительной враждебности к природному разуму; напротив, разум есть не только совершеннейшее создание творца, но и лучшее доказательство бытия Божия, лучшее средство познания Бога. (Не зря протестанты обвиняли Декарта в пелагианской ереси.) Безудержный рационализм Декарта, обязывающий разум отважно доходить до конца в сомнении и соглашаться лишь с тем, что может быть непреложно доказано, по рождению и осознанным целям связан с рационализмом традиционного католического богословия, а по непредвиденным последствиям – с деизмом энциклопедистов. Непредвиденным, но едва ли случайным: у иезуитов учился и Вольтер…

Распространение и признание декартовских идей приходится на годы более поздние, последнюю четверть XVII столетия. Для янсенистов же младшего поколения – Великого Арно, Николя, сестры Паскаля Жаклины (во многом и для самого Паскаля, но это тема особая) – картезианство было просто выражением, духом и воздухом времени, в котором они жили, почти независимо от того, как они относились собственно к Декарту. И потому, как ни бичевали они похоть познания, как ни ополчались против природной мудрости, как ни тосковали о просветленной простоте раннего досхоластического христианства, все же по самому складу ума, способу рассуждения, взгляду на любой предмет, отвлеченный или вещественный, они могли быть только теми, кем были, – образованными французами середины XVII века, то есть картезианцами.

И конечно, ни в чем это не сказывалось так наглядно, как в разработанных Пор-Роялем методах обучения, взывавших к здравому смыслу и враждебных косному педантству. Одно из главных новшеств состояло в том, что детей учили грамоте по-французски, а не по-латыни, пока еще им незнакомой, как поступали во всех других школах (на что уходило три-четыре года!). Само обучение чтению велось по способу, предложенному Паскалем. Известно, что для детей часто оказывается труден переход от чтения отдельных букв к целому слову; они знают, к примеру, что этот значок – «дэ», этот – «о», а этот – «эм»; почему же все вместе читается не «дэоэм», а «дом»? Паскаль предложил называть детям по отдельности только гласные, а согласные – лишь в различных сочетаниях с гласными: не «д» и «м» сами по себе, а сразу «да» или «ум». Такая метода как будто себя оправдывала.

Первыми книгами для чтения служили обычно в «маленьких школах» добротные французские переводы тщательно отобранных отрывков из античных авторов. Затем переходили к самой латыни – основе тогдашнего образования. И здесь все шло не совсем обычным путем. Господа из Пор-Рояля старались «оживить» для своих учеников мертвый латинский язык, приблизить его постижение к тому, как происходит «в природе» постижение родного языка – вот и окошко для гонимой в дверь природы. Для этого латинские тексты не переводились письменно, а сначала читались вслух и устно же переводились, чем создавалась иллюзия естественной латинской речи. Ведь и «в природе» дети сначала воспринимают язык со слуха, а уж потом учатся на нем писать. И сложные правила латинской грамматики, от которых, увы, никуда не денешься, усваивались не зазубриванием в отрыве от текстов, а по большей части из примеров – приблизительно так, как теперь обучают живым языкам.

Затем наставал черед древнегреческого. Уже само внимание к этому предмету было для Франции в диковинку по тем временам: греческих авторов если и читали, то в переводах, по большей части латинских. И обучали греческому, когда это вообще случалось, через посредство латыни, что еще осложняло дело. В Пор-Рояле же греческому начинали учить почти одновременно с латинским и с помощью объяснений, переводов и толкований по-французски, а не по-латыни. Здесь справедливо полагали, что главная трудность древнегреческого языка заключается в его лексике и морфологии, а не в синтаксисе, как у латыни; заучивать же слова и формы легче в раннем возрасте, тогда как синтаксические сложности нужно преодолевать в сочинениях, то есть в упражнениях для старших. Такая разница в отношении к греческому языку не случайна: хороший эллинист получал прямой доступ к сочинениям многих отцов Церкви, что для янсенистов было весьма желательно, а иезуитами не поощрялось.

Но отшельники не ограничивались разработкой практической методики преподавания. Они выпустили несколько книг, правда, уже после того как «маленькие школы» были закрыты. Самые известные из этих трудов – «Логика, или Искусство мыслить», написанная Арно и Николем, и «Всеобщая грамматика» Арно и Лансело. Грамматика Пор-Рояля, в отличие от множества ученых сочинений той поры, сосредоточена не на описании языковых явлений, не на регламентации употребления, но на осмыслении самой сути, природы языка, на выяснении общих для разных наречий законов. «Говорить – значит изъяснять свои мысли с помощью знаков, изобретенных людьми для этой цели», – сказано в начале «Грамматики». Язык как создание разума, как результат сознательно направленной творческой деятельности человека – вот приложение и развитие картезианских идей в той области, которой сам Декарт прямо не занимался. Язык как система знаков – вот мысль, столь чуждая романтическим и позитивистским лингвистическим представлениям XIX века и столь важная для структурной лингвистики века XX. Современные ученые-структуралисты вспоминают с благодарностью «картезианскую грамматику» Пор-Рояля, хотя, разумеется, Арно и Лансело располагали слишком ограниченным материалом для своих размышлений, не знали многих языковых семейств и лингвистических фактов, открытых как раз сравнительно-историческим языкознанием со времен Гумбольдта и Боппа.

В этом смысле их «Грамматика», конечно, выглядит сегодня наивной. Но сама догадка о том, что за видимым беспорядочным, произвольным многообразием языковых организмов можно усмотреть некий жесткий остов, рациональную и умопостигаемую систему, что за конкретностью языкового случая можно уловить всеобщую лингвистическую законосообразность, – сама эта догадка из тех, чье значение осознается много спустя, не сыновьями, бунтующими против родительских понятий, а внуками.

Что касается «Логики» Пор-Рояля, то она была, по сути, популярным и прикладным изложением мыслительных правил, установленных Декартом в «Рассуждении о методе». Как и у Декарта, это не схоластическая логика, но логика здравого смысла. Только законы здравого смысла здесь – не основание, фундамент для возведения будущего здания науки и философии, не методология ученого, как то предполагал Декарт, а практическое руководство для житейского поведения достойного человека: «Разум используют как инструмент для овладения науками, а следовало бы, напротив, использовать науки для совершенствования разума… Люди рождаются не для того, чтобы измерять линии, рассматривать соотношения углов, исследовать различные движения материи. Их дух слишком велик, жизнь слишком коротка, время слишком драгоценно, чтобы занимать его столь ничтожными предметами. Но они обязаны быть честными, справедливыми, рассудительными во всех своих речах, во всех поступках и во всех подлежащих им делах. Вот в чем они должны постоянно упражняться и воспитывать себя». Разумеется, авторы «Логики» не устают напоминать, что конечной целью каждого человека и первой обязанностью всякого, кто притязает на право поучения и наставничества, является забота о жизни вечной, о благах непреходящих, а не о бренных благах земной жизни, включая все виды земной мудрости. Но это именно конечная цель, путь же к ней на страницах Пор-Рояльского учебника лежит все-таки через обыденное здравомыслие, а накопление познаний и оттачивание ума если и не признаются самодостаточными благами, то не вовсе отвергаются как средства и орудия обретения ценностей более высокого порядка.

(Много лет спустя после появления «Логики» эта промежуточная, компромиссная позиция Пор-Рояля подтвердилась в споре о месте учености в монашеской жизни. Спор вели с одной стороны бенедиктинцы – древнейший монашеский орден, важной частью деятельности которого испокон веку было сохранение и приумножение книжной премудрости, а с другой – аббат де Рансе. Рансе, воплощение крайностей этого взыскующего «меры» века, в молодости вел жизнь не просто светскую, но самую рассеянную, а круг его чтения едва ли приличествовал духовному сану, который он принял чуть ли не в детстве: известно, что в 12 лет он подготовил издание Анакреона с собственными комментариями. Но после утраты возлюбленной и покровителя, пережитой как ощущение тленности и тщеты посюстороннего, после нескольких лет сосредоточенного одиночества в добровольном изгнании – всего того, что составляло тогда обычные перипетии душевного переворота, называемого «обращение», – он возглавил аббатство Ла Трапп и ввел там устав самый строгий, превращавший жизнь монахов-траппистов в каждодневный подвиг умерщвления плоти и самоуничижения духа. Рансе, между прочим, полагал, «что монахи предназначены не для наук, а для покаяния, им положено проливать слезы, а не поучать». В этом споре Николь, хотя и был связан с Рансе давними дружескими отношениями, как и многие другие господа из Пор-Рояля, принял сторону бенедиктинцев).

И сами тексты, по которым в «маленьких школах» учили древнегреческому и латыни, отнюдь не сводились к сочинениям отцов Церкви и средневековых богословов. Среди «книг для чтения», которые издавались, переводились и комментировались отшельниками и служили пособиями для их учеников, были басни Федра, комедии Теренция и Плавта, письма Цицерона, поэмы Вергилия – конечно, процеженные, очищенные от неблагопристойных и неудобопонятных мест, но все же светские, языческие сочинения.

Что получалось в результате такого сплава самого набожноблагочестивого воспитания с самым здраво-рациональным образованием? Пожалуй, идеальный случай – примерный ученик «маленьких школ», историк Себастьян Ленен де Тиймон. Он происходил из семьи добропорядочного парижского чиновника, близкого к янсенистам; двумя годами старше Расина, он попал в Пор-Рояль (вместе со своим братом, ставшим впоследствии траппистом) почти одновременно с ним. Один из его наставников вспоминает: «Я знал его еще ребенком; в этом нежном возрасте он был невинен, как и бывают невинны дети в доме отца-христианина; но у него с невинностью сочетались удивительная серьезность и рассудительность. Возрастая на наших глазах и под нашим наблюдением, он изучал языки, что отрывало его от невинных игр. Пока другие дети, его товарищи, давали передышку голове в те дни, что отведены для этого, и целиком погружались в свои ребяческие развлечения, он запирался один у себя в комнате. Занимаясь историей и географией, он разносил по алфавитам все имена, встречавшиеся на карте[3], и так в возрасте девяти-десяти лет закладывал основания исторической науки, в коей выказал чрезвычайную проницательность и непостижимую точность». Он и в старости оставался таким же чистым сердцем, кротким и послушным ребенком.

К восемнадцати годам его интересы определились окончательно: церковная история, история первых веков христианства. С тех пор он не читал ничего, что не относилось к этим предметам, и в любое время года, где бы ни жил, отрывался от занятий лишь для того, чтобы прочитать молитву или отправиться на прогулку с какой-нибудь благотворительной целью. Но едва ли кому удавалось так, как Тиймону, отделить одержимость, упорство, почти маниакальную добросовестность в труде от стремления отличиться, первенствовать, снискать известность и славу. Первоначально он вообще не предназначал собранные им материалы к печати, а видел в них лишь подспорье для работы его друзей. Кое-что он согласился издать, но под чужими именами – заботясь, правда, о том, чтобы имена эти принадлежали не модным знаменитостям, а людям серьезным, честным и нечестолюбивым. И только под конец жизни, уступая настояниям близких и в надежде принести какую-то пользу, он начал (и не успел при жизни закончить) публикацию главных своих сочинений: шеститомной «Истории императоров» и шестнадцатитомных «Записок к Церковной истории первых шести веков».

Но смиренная скромность Тиймона, равно как и склад его научных способностей, более всего сказывается даже не в равнодушии к успеху, не в отвращении к похвалам, а в самом духе и методе его работы. «Записки» построены как ряд отдельных биографий-житий, а не как связный хронологический рассказ. Здесь тщательнейшим образом выверено каждое обстоятельство, каждая мелочь, причем во всех случаях первоисточникам отдается преимущество перед позднейшими толкователями и комментаторами. Тиймон позаботился и о том, чтобы типографские выделения исключили возможность спутать его собственные замечания со словами цитируемых им писателей. Сам он так определял задачи своего труда: «Первейшей целью автора в этих занятиях было набраться познаний самому. Впоследствии к ней присоединилась и другая: быть в состоянии помочь тем, кому Господь ниспошлет благодать и желание работать над подлинной историей Церкви или. Житиями святых. Он желал бы избавить их от труда устанавливать истинность происшествий и разбираться в сложностях хронологии. Эти две вещи суть основание истории. Меж тем часто случается, что самые прекрасные и возвышенные дарования оказываются наименее способными снизойти до них. Им слишком тяжело обуздывать огонь, их одушевляющий, и заниматься такими скучными предметами, достойными скорее посредственных умов».

И верно, Тиймон не заявлял никаких притязаний на оригинальность обобщений и концептуальную смелость. Зато достоверность кропотливо добытых им сведений такова, что «Записки» действительно почти век спустя после их появления послужили подспорьем для знаменитого сочинения, посвященного, правда, не церковной, а светской истории – «Истории упадка и разрушения Римской империи» Эдуарда Гиббона. Гиббон, ученый как раз философского склада, никогда не забывал с признательностью и восхищением помянуть своего скромнейшего предшественника.

В сущности, Тиймон одним из первых стал подходить к истории как науке, имеющей предметом установление объективной истины, требующей беспристрастных исследований и тщательной проверки, – в полном соответствии с заветами Декарта относительно любой научной деятельности. Такие плоды давало картезианское обучение в Пор-Рояле. Но тамошним же янсенистским воспитанием внушенный страх перед похотью познания и похотью властвования повелевал не заноситься умом, раствориться в других, достойнейших, – и тем сдерживал воображение, дерзость догадок, широту мысли.

У Расина в Пор-Рояле судьба складывалась совсем иначе. Сиротство, отсутствие каких-либо связей и корней во внешнем мире, лишь укрепляющее узы с монастырем, и без того тесные (Агнеса, Витары), наконец, блистательные способности мальчика – все способствовало тому, что отшельники питали к нему особую нежность и, по всей видимости, возлагали на него особые надежды. Более других был к нему привязан Антуан Леметр. Он часто приглашал мальчика к себе в келью, читал и разбирал с ним разные светские тексты – поэтов, ораторов; знаменитый адвокат хотя и презрел свою мирскую профессию, а все же ученика своего видел не священником, не отшельником, но адвокатом. Он учил Расина декламации – искусству, в котором сам слыл большим мастером. И конечно, они много и прилежно занимались переводом.

Но литературные пристрастия учителя и ученика едва ли сходились. Луи Расин рассказывает о своем отце: «Посреди этих занятий непреодолимая душевная склонность влекла его к поэзии, и величайшим его наслаждением было бродить по окружавшим аббатство лесам с томиком Софокла или Еврипида, которых он знал почти наизусть. Память у него была удивительная. Он наткнулся случайно на греческий роман «Любовь Феагена и Хариклеи»[4]. Он с жадностью поглощал роман, и тут ризничий Клод Лансело, застав его за этим чтением, выхватил у него из рук книгу и бросил в огонь. Он нашел средство раздобыть другой экземпляр, который постигла та же участь; это подвигло его купить третий; и чтобы не опасаться больше уничтожения книги, он выучил ее наизусть и принес ризничему со словами: «Вы можете сжечь и эту, как другие».

Но несмотря на такие опасные наклонности и такую строптивость подростка, Леметр не лишал «малыша Расина» своей нежной заботы. Попечение о юноше делил с ним Жан Амон. Этот врач пережил свое обращение и пришел в Пор-Роялъ немного позднее, чем другие «господа», в 1650 году. Своим прямым ремеслом, врачеванием, он занимался и в Пор-Рояле, лечил монахинь, знатных пансионерок, отшельников и бедных в округе. Большой книжник, он читал не только по-гречески и по-латыни, но и по-испански и по-италъянски, был наделен богатым и несколько путаным воображением и склонен к затейливому, мистико-символическому истолкованию каждой фразы, каждого образа в тексте. Даже среди своих собратьев-отшельников Амон выделялся смирением и евангельской простотой жизни. Он положил себе за правило половину своего дневного пропитания, и без того скудного, отдавать бедной вдове. Больных он объезжал верхом на осле; к седлу ему приделали подставочку для книги, так чтобы и в пути не прерывать чтения; а руки свои он в это время частенько занимал вязаньем.

Меж тем жизнь в Пор-Рояле и за его стенами шла бурная, «маленьким школам» не всегда удавалось выдержать регулярный порядок занятий, детям приходилось переезжать с места на место, а то и возвращаться к родным. У Расина не было никого; когда оставаться в школе становилось небезопасно, убежище для него искали наставники. Два-три года он провел в коллеже города Бовэ, к северу от Парижа; коллеж этот выбрали неслучайно, в нем царили проянсенистские настроения, так что отшельники могли не беспокоиться о духовной пище, которую получал там их воспитанник. О более низменных его нуждах они позаботились: очевидно, расходы по содержанию Расина в бовэзийском коллеже взял на себя Пор-Рояль. Там, в Бовэ, мальчика застала Фронда, и Луи Расин рассказывает об одном случае, свидетельствующем, что нрава подросток был неробкого: «В то время гражданская война вспыхнула в Париже и распространилась на все провинции. Школяры тоже в нее вмешались, каждый вставая на чью-то сторону по своему усмотрению. Моему отцу пришлось драться вместе с остальными, и он получил в лоб удар камнем, от которого на всю жизнь остался шрам над левым глазом. Он говорил, что принципал [директор] того коллежа показывал его всем как храбреца» – «о чем отец рассказывал смеясь», добавляет Луи, чтобы подчеркнуть его скромность.

На чьей стороне находился Расин во время Фронды, Луи не сообщает (и может быть, не зря), а угадать это непросто. Янсенисты настаивали на своей монархической верноподданности с не меньшей страстью и не менее чистосердечно, чем на своей католической ортодоксальности. Одно из первых сочинений Сен-Сирана возникновением своим обязано такому случаю. Генрих IV однажды предложил придворным задачу: что бы они сделали, если бы оказались с королем в лодке, заброшенной бурей далеко в море, без всякого пропитания? Один из придворных ответил, что убил бы себя в пищу королю. Но ведь самоубийство – страшный грех, и король задал вопрос: могут ли быть оправдания такому поступку?

Вопрос этот живо обсуждался, дошел он и до молодого Сен-Сирана, загоревшегося такой темой и вскоре издавшего книжечку под названием: «Королевский вопрос, где показывается, в каких крайностях, особливо же в мирное время, подданный может быть обязан сохранить жизнь Государя ценою своей собственной». Таких возможных «крайностей» Сен-Сиран насчитал более тридцати. А Великий Арно, даже принужденный к старости удалиться в изгнание за границу, неустанно свидетельствовал свою лояльность по отношению к Людовику XIV и свою преданность его интересам. Но на деле – как в теологии янсенисты достаточно далеко уходили от католической догмы, так и в гражданской жизни зачастую оказывались среди несогласных с королевской политикой. Впрочем, это случай вообще нередкий, когда нонконформистами становятся именно из-за более ревностной, бескомпромиссной и наивно-последовательной приверженности принципу, чем сами его непосредственные носители, из-за готовности быть больше католиками, чем папа, и больше роялистами, чем король. А семейство Арно и его друзья были к тому же тысячей нитей связаны с вождями Фронды – принцами де Конде и де Конти, их сестрой герцогиней де Лонгвиль, кардиналом де Рец, чье оспаривавшееся властями право на сан архиепископа Парижского Пор-Рояль признавал и которого даже снабжал деньгами в трудную минуту. И конечно, янсенисты не могли питать добрых чувств к лукавому, своекорыстному политикану – кардиналу Мазарини. Так что скорее всего были правы и те, кто, как впоследствии сам Расин, утверждали, что у короля не было более верных слуг, чем «господа из Пор-Рояля», и те, кто, как Людовик и его приближенные, видели в Пор-Рояле очаг беспокойства и неповиновения.

Как бы то ни было, бурные пятидесятые годы подросток Расин провел в самой гуще событий, и если по молодости лет не мог принимать в них прямое участие, то, без сомнения, был, по живости ума, их наблюдательным свидетелем. Тем временем споры вокруг янсенизма не только не утихали, а наоборот, разгорались с новой силой, все чаще перемещаясь из области отвлеченно-доктринальной в житейскую, личную, от ученой полемики переходя к административным санкциям. Книга Арно «О частном приобщении Святых Тайн» подлила масла в огонь теоретических контроверз, а успехи янсенистов как духовных руководителей, особенно среди высшей знати, и растущая слава «маленьких школ» составляли нешуточную конкуренцию иезуитам. Уже в 1643 году по их настоянию тогдашний папа, Урбан VIII, издал буллу, осуждающую учение Янсения, – правда, в достаточно мягких выражениях. А через несколько лет, в 1649 году, синдик Богословского факультета Сорбонны Никола Корне представил на рассмотрение ученых мужей Пять Положений, в которых, как он утверждал, была сформулирована самая суть Янсениева «Августина», и требовал осудить их как еретические.

Мнения французского духовенства разделились; после двухлетнего спора часть епископов решила воззвать к верховному авторитету Рима. Папа Иннокентий X, сменивший к тому времени Урбана VIII, назначил для разбирательства дела специальную комиссию из пяти кардиналов и тринадцати консультантов-теологов. У обеих сторон – и янсенистов, и иезуитов – имелись свои доверенные лица в Риме. В конце концов иезуиты одержали верх: в 1653 году появилась новая булла, прямо называвшая Пять Положений ересью. Конечно, в принципе папская булла должна приниматься всеми католиками немедленно и безоговорочно. Но во Франции ее, так сказать, ратификация местной Церковью и властями могла сопровождаться долгими проволочками, предложениями поправок и уточнений. Так случилось и на сей раз: кроме проянсенистски настроенных прелатов, членов парламента, вельмож, принятию буллы противились и те, кто просто стоял на страже галликанских свобод, независимо от догматической сути конфликта. Тем не менее булла не только провозглашалась королевским указом обязательной для страны, но и был составлен «Формуляр», подписать который предлагалось всем лицам духовного звания, даже простым священникам, даже монахиням: «…Душою и изустно осуждаю Пять Положений Корнелия Янсения, содержащихся в его книге «Августин», которые осуждены Папой и Епископами; каковое учение вовсе не есть учение святого Августина, дурно истолкованное Янсением вопреки истинной мысли сего святого Учителя».

До поры, однако, подписание формуляра духовенством откладывалось, а «дело» янсенистов ширилось, находя все новых сторонников и защитников. Среди них находился старый герцог де Лианкур, глубоко почитавший отшельников, построивший себе домик-убежище в долине Шеврёз и поместивший свою внучку в Пор-Рояль в качестве пансионерки, а в своем парижском особняке приютивший двух священников-янсенистов. Когда он в январе 1655 года отправился в очередной раз на исповедь к своему приходскому священнику (дело происходило в приходе Сен-Сюльпис, которым руководил глава ордена ораторианцев отец Олье), тот не дал ему отпущения грехов, заявив, что главное свое прегрешение – связь с янсенистами – герцог от него утаил. История эта наделала много шума. Разгневанный Арно взялся за перо и опубликовал «Письмо к одной знатной особе». Естественно, противная сторона не осталась в долгу: на это «Письмо» появилось девять ответов. Арно тогда выпустил целую книгу под названием: «Письмо к Герцогу и Пэру» – имелся в виду господин де Люинь, один из «сочувствовавших» вельмож, к владениям которого относилась долина Шеврёз и управителем у которого служил не кто иной, как Никола Витар, двоюродный дядя Расина.

В этом обширном сочинении основной огонь неприятеля вызвали две мысли: 1) что осужденные папой Пять Положений, как бы к ним ни относиться, на самом деле не содержатся в книге Янсения; 2) что – тут Арно повторял первое из Положений – праведник может быть лишен благодати, необходимой, чтобы поступать как должно; в доказательство Арно приводил излюбленный янсенистами пример самого апостола Петра, трижды отрекшегося от Иисуса в ночь перед распятием. Первый тезис составлял так называемый «вопрос факта»; второй – «вопрос права»; на различении этих областей Арно и будет строить свою защиту в последующие годы: если в «вопросах права», то есть догматических, авторитет папы непререкаем, то в «вопросах факта» допустимо предположить, что папа мог заблуждаться, основываясь на неточной информации. Бесконечные богословски-юридические словопрения такого рода в немалой степени заслонят суть и масштаб расхождений между янсенистами и иезуитами, превратят их в спор личностей, а не идей. Правда, от исхода спора и впрямь зависели человеческие судьбы.

Дело снова передали в Сорбонну. Заседания происходили крайне бурно, без всякой заботы о соблюдении правил благопристойности, приличествующих сану собравшихся и предмету обсуждения. Это послужило поводом королю дать повеление самому канцлеру Сегье присутствовать на заседаниях – якобы для обеспечения порядка, на деле же скорее для давления при голосовании – в пользу иезуитов. Для выступавших устанавливался строгий получасовой регламент; сторонники Арно в него не укладывались. Состав имевших право голоса также вызывал у друзей Арно протесты. Так или иначе, дело Арно в Сорбонне было явно проиграно.

Шарль Перро, будущий автор знаменитых сказок, в своих мемуарах рассказывает, что во время дебатов в Сорбонне он, его братья, один из которых был доктором богословского факультета и присутствовал на заседаниях, и их друзья сошлись у него в доме, чтобы попробовать разобраться в этом деле. За разъяснениями они обратились к доктору Перро. Тот говорил долго, но непосвященным показалось, что вся эта история не стоит вызываемых ею волнений. «Мой брат – сборщик податей, – пишет Перро, – поведал об этой нашей беседе господину Витару, управляющему герцога де Люиня, который жил в Пор-Рояле, и сказал ему, что Господам из Пор-Рояля следовало бы известить публику о том, что делается в Сорбонне против господина Арно, и разуверить ее в существующем ныне мнении, что господина Арно обвиняют в совершенно ужасных вещах. Через неделю господин Витар явился к моему брату-сборщику, с которым мы жили вместе на улице Святого Франциска в квартале Маре, и принес ему первое "Письмо к провинциалу" господина Паскаля. "Вот, – произнес он, показывая это Письмо, – плоды тех слов, что вы сказали мне неделю назад"».

Скорее всего, братья Перро несколько преувеличивают свою роль в истории появления «Писем к провинциалу». Такое воззвание к общественному мнению было насущно необходимо янсенистам, и они это понимали. Паскаль, человек, лишь недавно пришедший к ним из мира и в ту пору еще с миром не порвавший, с умом не только глубочайшим, но и пронзительным, с темпераментом молодости и жаром неофита, а главное, с живым, отточенным в научных спорах, неотразимым пером, годился для подобного предприятия куда лучше, чем Арно с его суховатой и тяжеловесной манерой изложения или почти еще безвестный в то время Николь (он, впрочем, и позднее страдал некоторой многоречивостью, вялостью и водянистостью слога, за что его так и называли «Паскаль без стиля»).

«Письма» – за первым последовало в течение года еще семнадцать – построены как рассказ человека беспристрастного, бесхитростного и далекого от теологических распрей, но наделенного твердым благочестием, здравым смыслом и острой любознательностью. Желая вникнуть в суть дела, он расспрашивает самих иезуитов об их учении, выслушивает обширные цитаты из сочинений иезуитских авторов, – словом, как бы предоставляет им самим говорить за себя. И тем убийственнее оказывается его ирония, тем обоснованнее его негодование, что иезуиты сами выставляют напоказ все логические неувязки, все сомнительные новоизобретения своей доктрины, а главное – всю моральную опасность своих попыток поставить религиозную нравственность в зависимость от мирских соображений, истолковывать ее заповеди применительно к сиюминутным нуждам. Ведь стоит разрешить себе однажды мысль об относительности моральных законов, об их приспособляемости к меняющимся временам, о возможности их смягчать сообразно различным обстоятельствам – и уже не обозначишь предела допустимого, не удержишься от губительных сделок с совестью. Иезуитская теория «благих намерений», которые, если рассуждать умело и подыскать нужную словесную околичность, можно обнаружить за любым дурным поступком, и служит тому, чтобы облегчить подобные компромиссы, найти такие уловки и оговорки, чтобы можно было оправдать даже ложь, даже разврат, даже убийство, даже – настаивает логика «Писем» – ледяное равнодушие в вере, при условии лишь послушания духовным руководителям и самого формального и нестрогого соблюдения внешних обрядов.

Таковы последствия политики, принципы которой простодушно изъясняет добрый отец-иезуит, один из основных персонажей «Писем»: «Увы! Мы хотели бы главной своей целью сделать единственно установление евангельских заветов во всей их суровости. И строгость наших собственных нравов свидетельствует с очевидностью, что если мы допускаем какое-то послабление для других, то это скорее из снисходительности, чем по намерению. Мы принуждены к этому. В наши времена люди так испорчены, что коль уж мы не можем заставить их идти к нам, приходится нам самим идти к ним. Иначе они бы совсем расстались с нами и вели бы себя еще хуже, будучи предоставлены самим себе. Вот для того, чтобы удержать их, наши казуисты и считаются с пороками, наиболее распространенными во всех сословиях, и вводят правила столь мягкие, не оскорбляя все же при этом истины, что только самые закоренелые упрямцы могут быть ими недовольны. Ибо главнейшее намерение, принятое нашим Обществом для блага религии, – не отталкивать кого бы то ни было, чтобы не ввергать в отчаяние человечество». Паскаль же так определял результат подобных забот о «благе религии» (в тексте, созданном несколько позднее «Писем»):

«… Эти новые богословы вместо того, чтобы соглашать жизнь людскую с заповедями Иисуса Христа, взялись соглашать заповеди и законы Иисуса Христа с нуждами, страстями и наслаждениями человеческими. И вот посредством такой ужасной перестановки те, кто выдает себя за ученых и богословов, подменяют истинную мораль, которая должна основанием своим иметь единственно слово Божие, а целью – христианскую любовь, моралью совершенно человеческой, имеющей основанием только разум, а целью – только похоть и страсти нашего естества».

Эффект «Писем», печатавшихся тайно и сначала анонимно, затем под псевдонимом, превзошел все ожидания. Паскаль нашел свой стиль, сжатый и блистательный, выработал язык, с которого, по сути, начинается современная французская проза. Он нашел нужный тон, идеальное сочетание пафоса и иронии, глубокомысленности и остроумия. Он создал жанр, который подхватят Монтескье и Вольтер, которому будет суждено самое завидное будущее. Экземпляры «Писем» рассылались по всей стране, их читали друзья и враги, ученые мужи и светские дамы, Мазарини (который им посмеялся) и канцлер Сегье (которого от них чуть не хватил удар). Николь переводил «Письма» на латынь и задавал переводить отрывки из них своим ученикам в «маленьких школах». Тираж этого сочинения превысил десять тысяч: цифра неслыханная по тем временам. Никола Витар принимал самое деятельное участие в его подпольном издании и распространении. Типограф Дени Ланглуа, которого арестовали за печатание пятого «Письма», показал на допросе, что рукопись он получил от «некоего Витара», каковой «наблюдал за изданием, делавшимся по заказу Господ из Пор-Рояля».

Иезуиты попытались, конечно, защищаться, указывали на неточность и пристрастность Паскаля в отборе цитат, на неувязки в ходе его рассуждений. Все напрасно. Сто лет спустя Вольтер в своем «Веке Людовика XIV» оценивал ситуацию так: «Иезуиты, за которых стояли папы и короли, в мнении публики совершенно погибли… Были испробованы все способы представить их отвратительными. Паскаль сделал больше: он представил их смешными. Его «Письма к провинциалу», появившиеся в то время, были образцом красноречия и остроумия. В лучших комедиях Мольера не больше колкости, чем в первых из «Писем»; у Боссюэ не больше возвышенности, чем в последних из них. Правда, вся книга строится на ложном основании. Целому ордену умело приписываются крайние воззрения нескольких испанских и фламандских иезуитов. Такие воззрения можно было бы столь же легко обнаружить и у доминиканских или францисканских казуистов; но обвиняли в них одних иезуитов. Автор «Писем» старается доказать, что иезуиты имели твердый умысел развращать людские нравы, умысел, которого никогда не было и не может быть ни у одной секты, ни у одного ордена. Но его задачей было – не выяснять истину, а завоевывать публику. Иезуиты, не имевшие тогда ни одного хорошего писателя, не смогли смыть позора, которым покрыла их книга, написанная лучше, чем какая бы то ни было до нее во Франции».

Такие упреки самого Паскаля не смутили бы. Он никогда не отрекался от «Писем», был уверен в справедливости своих мыслей и в научной добросовестности своего метода полемики и уже под конец жизни говорил, что доведись ему вернуться к этому предмету, он написал бы еще резче. А вот литературные лавры, которыми увенчивает его Вольтер, могли бы его тяготить. Сомнения в том, насколько чисты подлинные побуждения пылкого защитника правого дела, разящего врагов блистательным пером, мучили его все сильнее. Он писал незадолго до смерти: «Мы ведем себя так, как если бы на нас был возложен долг добиваться торжества истины, тогда как долг наш состоит только в том, чтобы сражаться за нее. Стремление к победе так нам свойственно от природы, что когда оно прикрывается стремлением помочь торжеству истины, мы часто принимаем одно за другое и полагаем, что ищем славы Божией, когда на самом деле ищем лишь своей собственной». Увы! Какие-то основания выводить такие наблюдения из собственного опыта имелись и у автора «Писем к провинциалу»: хотя бы то, что в начале третьего «Письма» он поместил несколько восторженных отзывов, якобы полученных им от незнакомых читателей.

Да и в самом Пор-Рояле даже в дни появления «Писем к провинциалу» не все им восторженно аплодировали. Те, кто принадлежал к старшему поколению «учеников святого Августина» – Анжелика Арно, отец Сенглен, сменивший Сен-Сирана в качестве духовного руководителя аббатства, – относились к «Письмам» скорее сдержанно. Их настораживал не только тон сочинения, непринужденный и откровенно светский, но и сам замысел бороться против мирского зла мирскими средствами, неизбежно таящий опасность впасть в мирские грехи. Они предпочли бы оставить этот путь иезуитам и претерпевать безропотно и молчаливо ниспосланные свыше испытания.

А испытания не заставили себя ждать. Успех «Писем» увеличивал число сочувствующих, но тем более раздражал власть имущих. Если Мазарини скорее придерживался нейтралитета в этой «церковной Фронде», то Анна Австрийская, остававшаяся испанкой и на французском троне, дела иезуитов принимала близко к сердцу и смеяться шуткам по этому поводу, даже самым остроумным, решительно отказывалась. Вся ультрамонтанская партия кипела негодованием. Антуана Арно все-таки исключили из числа докторов Сорбонны, и вслед за этим ему грозила Бастилия; пришлось скрываться. Как и в случае Сен-Сирана почти за двадцать лет до того, опала на вождя янсенистов повлекла за собой административные меры против его друзей. Снова отшельникам предписали покинуть Пор-Рояль; снова явился в монастырь королевский офицер наблюдать за исполнением приказа. Воспитанников «маленьких школ» разослали по домам. Расин, по всей очевидности, один оставался в Пор-Рояле – разве что уезжал в Вомюрье, расположенный неподалеку от аббатства замок герцога де Люиня, где его дядя Витар служил управляющим и где жил в то время Клод Лансело в качестве воспитателя одиннадцатилетнего сына герцога. Антуан Леметр, вынужденный покинуть свою келью, и в изгнании не забывал любимого ученика. До нас дошло письмо, адресованное им «малышу Расину», которому тогда исполнилось 16 лет:

«Сын мой, прошу вас прислать мне как можно скорее "Апологию святых Отцов"; это моя книга, и это первое издание – ин-кварто, в переплете крапленой кожи. Пять томов «Соборов», которые вы так хорошо упаковали, я получил, за что очень признателен. Дайте знать, все ли мои книги расставлены на полках как следует, и там ли мои одиннадцать томов святого Иоанна Златоуста; навещайте их время от времени и обметайте с них пыль. Надо поставить там глиняные миски с водой, чтобы мыши их не сгрызли. Поклонитесь от меня вашей тетушке [Агнесе Расин] и следуйте во всем ее советам. Юноши должны всегда быть послушны своим руководителям и не своевольничать ни в чем. Быть может, Бог даст нам вернуться туда, где вы сейчас. Впрочем, надо стараться обратить во благо эти обстоятельства, чтобы они послужили к нашему удалению от мира, представляющегося столь враждебным благочестию. Прощайте, дорогой мой сын, и любите всегда вашего папочку, как он вас любит; пишите мне иногда. И пришлите мне моего Тацита ин-фолио».

Но худшие опасения не сбылись, монахинь на сей раз оставили в аббатстве, да и отшельникам вскоре разрешили туда вернуться. И к вящей радости матери Анжелики, помощь пришла не из суетной людской борьбы, а как бы прямо с небес – и опять-таки через семейство Паскалей. Случилось чудо, которому Расин если и не был непосредственным свидетелем, то о котором знал из первых рук и оставил самый обстоятельный рассказ.

«В парижском Пор-Рояле была юная пансионерка лет десятиодиннадцати, по имени мадемуазель Перье, дочь господина Перье, советника палаты сборов в Клермоне, и племянница господина Паскаля. Она уже три с половиной года страдала от слезной фистулы в углу левого глаза. Эта фистула, очень большая снаружи, наделала много бед внутри. Она совершенно разъела кость носа и пробуравила нёбо, так что сочившийся из нее гной постоянно тек по щекам и из ноздрей и даже попадал в горло. Глаз девочки заметно уменьшился, и вся часть лица вокруг так исказилась и вздулась, что нельзя было притронуться к голове с той стороны, не причиняя боли. Невозможно было смотреть на нее без содрогания; а гной, вытекавший из язвы, источал такое невыносимое зловоние, что по совету врачей пришлось отделить ее от других пансионерок и поместить в одну комнату с девицей много старше, у которой нашлось достаточно милосердия, чтобы пожелать такого соседства. Ее показывали всем знаменитым окулистам, хирургам и даже операторам[5]; но все средства только растравляли язву, и, опасаясь, как бы она не разрослась на все лицо, три самых искусных хирурга в Париже, Крессе, Гийар и Далансе, согласились в том, что следует применить прижигание, и как можно скорее. Их мнение передали господину Перье, который тотчас же отправился в путь, чтобы присутствовать на операции; прибытия его ожидали со дня на день.

Это происходило в то время, когда над монастырем Пор-Рояль готова была разразиться гроза… Монахини непрестанно молились; а тогдашняя аббатиса уединилась от всех и день и ночь только воздевала руки к небу, лишившись всякой надежды на помощь от людей.

В то же самое время в Париже жил почтенный и благочестивый священник по имени господин де Ла Потри, который утверждал, что среди многих собранных им с превеликим усердием святых реликвий есть один из шипов тернового венца, что был надет на Господа нашего. Многие монастыри возымели святое любопытство поглядеть на эту реликвию. Монахини Пор-Рояля тоже попросили разрешения ее увидеть, и она была принесена к ним 24 марта 1656 года, что пришлось в тот год на пятницу третьей недели поста…

Получив святое терние, монахини устроили для него небольшой алтарь на хорах, против решетки; и общине было наказано собраться после вечерни и пройти в благоговейной процессии мимо этого алтаря… Когда юная Перье поравнялась с алтарем, воспитательница пансионерок, стоявшая у решетки и наблюдавшая шествие этого маленького народца, увидела, как она обезображена, и почувствовала такой ужас и сострадание, что сказала: "Препоручите себя Господу, дочь моя, и коснитесь больным глазом святого терния". Девочка так и сделала и говорила потом, будто и нисколько не сомневалась, что святое терние ее исцелит, по слову наставницы.

После церемонии пансионерки разошлись по своим комнатам. Как только она оказалась у себя, то сказала своей подруге: «Сестра моя, я больше не больна, святое терние меня исцелило». И вправду, подруга, осмотрев ее внимательно, убедилась, что ее левый глаз так же здоров, как и другой, и нет ни опухоли, ни гноя, ни даже шрама. Легко вообразить, какое волнение вызвало бы столь необычайное происшествие в любом другом монастыре, кроме Пор-Рояля, и как поспешили бы оповестить о нем всю общину. Однако же, поскольку то был час молчания и поскольку в пост молчание соблюдается строже, чем в другое время, и к тому же все в монастыре были более сосредоточенны, чем обычно, эти две юные девицы остались у себя в комнате и легли спать, не сказав никому ни слова.

На следующее утро монахиня, приставленная к пансионеркам, пришла, чтобы причесать маленькую Перье; опасаясь причинить ей боль, она как всегда старалась поменьше прикасаться к ее голове с левой стороны; но девочка сказала: "Сестра моя, святое терние меня исцелило. – Как, сестра моя, вы исцелились? – Взгляните и увидите", – отвечала девочка. И в самом деле, взглянув, монахиня увидела, что больная совершенно исцелилась. Она тотчас же уведомила об этом мать аббатису. Та пришла и возблагодарила господа за столь чудесное проявление его могущества; но рассудила за благо не разглашать эту весть за пределами аббатства, будучи убеждена, что при тогдашнем дурном расположении умов против монастыря не следовало давать каких-либо поводов для разговоров о нем в миру. И такое молчание царило в этой обители, что и по прошествии шести дней после чуда еще были сестры, которые о нем не слыхали».

Тем не менее в монастырь были призваны врачи, удостоверившие чудесное исцеление, весть о котором, конечно же, распространилась повсюду. Позднейших почитателей Пор-Рояля (того же Сент-Бёва), неверующих или верующих со всеми рационалистическими оговорками, эта история очень смущала как проявление суеверного невежества, и они были крайне озабочены поисками каких-нибудь естественных, физических объяснений «чуда», до сих пор, впрочем, так и не найденных. Современники же в чуде не сомневались, только истолковывали его по-разному: друзья янсенистов – как знамение правоты гонимых, враги – как обращенное к Пор-Роялю свыше увещевание смириться. Благоприятное впечатление все же оказалось гораздо сильнее и заставило призадуматься саму Анну Австрийскую. Отшельникам разрешили вернуться в любезный их сердцу приют; вернулся и Антуан Леметр, которому оставалось жить всего два года. В «маленьких школах» возобновились занятия. Жизнь в Пор-Рояле снова потекла своим порядком – до очередных потрясений.

А Расин приближался к своему двадцатилетию. Осенью 1658 года его послали заканчивать образование в парижский коллеж Аркур, одно из лучших учебных заведений столицы; принципалом в нем был также друг господ из Пор-Рояля, принимавший участие в издании «Писем к провинциалу». Все вокруг юноши дышит жаром борьбы, партийных пристрастий, экзальтации побед и невзгод, сознанием интеллектуальной и моральной высоты «своих» и смехотворного ничтожества противников. Кучке преследуемых и свойственны обычно такие настроения; независимо от степени их обоснованности, они сплачивают и помогают выжить. И первое дошедшее до нас письмо Расина, относящееся как раз ко времени его учения в коллеже Аркур, выдает несомненную уверенность в своем умственном превосходстве, в своем праве на иронию. Такую уверенность дает ощущение принадлежности к кругу избранных и упоение своим местом в этом кругу. А место, очевидно, и впрямь завидное для такого юнца: письмо адресовано не кому иному, как Роберу д’Андийи, признанному патриарху Пор-Рояля. Д’Андийи выполнил завет своего друга Сен-Сирана и поселился отшельником вблизи загородного монастыря, «проводя дни в уединении и возделывая фруктовый сад. Уединение это, впрочем, было не слишком строгим, а плоды своего сада он посылал Анне Австрийской, по-прежнему к нему благоволившей и даже сделавшей для него исключение, когда отшельников изгоняли из Пор-Рояля. Вот этому человеку, годящемуся ему в деды, почитаемому монахами и епископами, герцогами и министрами, Мазарини и самой королевой, безродный школяр Жан Расин пишет запросто и непринужденно. Он рассказывает о благочестивом спектакле, устроенном отцами-иезуитами для детей, обучающихся катехизису, и их родителей. Чувствуется, что автор хорошо усвоил литературные уроки Паскаля – и что он был бы не прочь ознакомить с этим письмом не одного лишь адресата.

«Сударь, я должен поведать вам о чудных вещах, которые мы видели и слышали вчера… Мы пришли как раз к началу представления по катехизису. Людей набралось очень много, но мы уселись вполне удобно. Жаль только, что места обошлись нам по целому су. Шли большие приготовления – Иисус в яслях, ангелы, волхвы и младенцы Вифлеемские. Мы поняли из этого, что попали на одно из самых торжественных их [иезуитов] представлений; оно и давалось в годовщину того, о котором говорится в X "Письме к провинциалу"[6]. Они не стали мудрее – как вы увидите, на сей раз они наделали несравненно больше глупостей, чем тогда. Отец-наставник, едва показавшись, объявил, что все здесь говорящееся предназначается не только для детей, но и для особ самых зрелых и ученых. Сначала по его знаку явились ангелы и возвестили, что родился Спаситель всех людей. Потом представили поклонение волхвов. Затем Император обратился к Императрице с такими словами: «Поскольку невинные младенцы были первыми, после ангелов и волхвов, кто поклонился яслям спасителя всех людей, теперь будет уместно выйти тем, кто их представляет. Как вам кажется, дорогая сестрица?» Императрица отвечала, что и вправду это было бы уместно, но что так как сами младенцы спасли нашего обожаемого Спасителя, дав себя умертвить за него, следовало бы представляющим их почтить его тем, чтоб отомстить его врагам и задушить это опасное чудовище, это пагубное учение[7], которое делает из Него всего лишь полуспасителя. Отец-наставник нашел таковое сравнение очень точным…

Тотчас же на помост поднялись сии отважные бойцы, числом пятеро[8], трое мальчиков и две девочки. Первым они нанесли такой удар: «О Иисусе, любезный и милосердный Спаситель, дай нам исполнять Твои святые заповеди, что всегда для нас возможно по Твоей благодати, никогда нас не оставляющей». – «Прекрасно, – сказал наставник, – ведь мы, католики, утверждаем, что заповеди всегда для нас исполнимы и что благодать никогда нас не покидает, тогда как враги Иисуса говорят, что заповеди неисполнимы для нас, а благодать нас покидает».

Не припомню, в каких выражениях был нанесен второй удар, потому что внимание мое отвлекло появление иезуита, из-за которого мы едва не задохнулись от смеха – такой он был вылитый Эскобар[9]…

Отец-наставник громко восклицал: "Ну же, Генриетта, смелей, дочь моя! Пятый удар мечом по этому чудовищу: оно уже испускает дух, вы его прикончите". И Генриетта делает такой выпад: "О Иисусе и т. д., Ты, умерший не только за евреев, которые Тебя распяли, но и за Твоих врагов, за этих несчастных нынешних еретиков; молю Тебя, обрати их, сделай так, чтобы они отреклись от своих мерзких заблуждений". – "Какая чудесная молитва, – вскричал он, – вот это прекрасно! Повторите, дочь моя, пусть вас все услышат".

…Он долго еще говорил о сем предмете и наконец дошел до раздачи наград. Он дал им книгу, с которой обращался весьма почтительно; переплет у нее, во всяком случае, был хороший. Он объявил, что сам ее написал и что эта книга необходимее всех прочих. "Вот ее заглавие, – сказал он, – «Наука наук, или Как научиться хорошо умирать». Отцы, давайте эту книгу своим детям, мужья – женам; господа, давайте ее своим слугам… Смерть бродит повсюду, а потому и книга эта должна быть повсюду. Вот бедные слуги на смертном одре. Священник, конечно, принесет им святых даров; но вы думаете, он пожелает остаться при умирающем? Как бы не так! Но вы возьмите только эту книгу и велите вашему лакею предать себя воле Божией, как тут написано, – и он непременно спасется".

Я пересказываю вам его собственные слова, а он еще и сопровождал их красноречивейшими жестами. Было уже поздно, и у нас не хватило терпения дожидаться конца. Мы и так потеряли тут достаточно времени».

Можно не сомневаться, что письмо это понравилось Роберу д’Андийи и его друзьям. «Малыш Расин» хорошо знает все, чему его учили. Но ему уже двадцать. И пора выбирать себе будущее.

От монастыря к театру

Выбор надо делать при таких условиях: средств к существованию – никаких; положение в обществе – самое неопределенное; образование – отличное; дарования – очевидно, немалые; ум – наблюдательный и гибкий; характер – живой и своевольный; знакомства – немногочисленные, но полезные. Чего можно достичь при подобных обстоятельствах в Париже в 1660 году?

Три самые обычные, распространенные вида деятельности – военная, судейская и церковная. Наш герой не дворянин, поэтому офицерского звания получить не может. К тому же за армейский чин надо платить, роту или полк под свое начало покупают за деньги, и немалые. Адвокатская должность для «неблагородного» не запретна и больше соответствует полученному Расином воспитанию. Но для того чтобы стать адвокатом, тоже нужны большие деньги: платить придется не только за место, но и за экзамен на право его занять. Денег таких нет, да и Антуан Леметр, мечтавший видеть своего ученика адвокатом, в могиле.

Что касается церковной карьеры, то духовенство делится на два резко отличных слоя. Священники, живущие в своих приходах и отправляющие многочисленные обязанности, не только собственно церковные, но и государственные (они, среди прочего, объявляют с кафедры королевские указы, ведут записи гражданского состояния, им вручаются завещания) получают очень скромное постоянное жалованье. В середине XVII века оно составляет 200 ливров в год. Для сравнения: наемный рабочий зарабатывает в год около 150 ливров, и это нищета. Конечно, священнику и кроме жалованья перепадает кое-что – но немного. Такие сельские кюре происходят по большей части из самой мелкой буржуазии или из крестьянства; несмотря на все усилия вождей Контрреформации, на более строгий отбор духовных лиц, на число вновь открываемых семинарий, они зачастую невежды, пьяницы, распутники. Среди них Расину явно делать нечего.

Другая категория священников – те, кто имеет бенефиции, доходы, отчисляемые от церковной десятины. Это чистая синекура, в самом прямом и исторически точном значении слова: «бенефициарии» не живут в своих приходах, не обременены никакими обязанностями, иной раз даже не приносят церковных обетов, но ренту получают изрядную. Размеры ее сильно колеблются в зависимости от прихода: парижское аббатство Сен-Дени, скажем, приносит до 100 000 ливров в год. Но обычный доход от бенефиция – от 500 до 1500 ливров годовых. Правда, кое-кому удается иметь несколько бенефициев одновременно. Вот эти церковные должности достаются по большей части сыновьям аристократических и богатых буржуазных семейств, их раздает король как милость, за ними охотятся, за них бьются. Но в глазах учеников святого Августина священство без призвания, без принесения обетов, без ревностного исполнения всех обязанностей, без строгости нравов – грех из грехов. Иные отшельники Пор-Рояля не принимали священнического сана, считая себя недостойными его. А уж использовать его как источник мирских благ!.. Поэтому на помощь своих недавних наставников в таком деле Расину рассчитывать не приходится.

Но был и еще один путь – войти в число домочадцев какого-нибудь знатного вельможи. Принцы крови, герцоги и пэры и после Фронды держали свои пышные и людные дворы, и человеку образованному там всегда находилось место в качестве секретаря, воспитателя детей, доверенного лица в политических интригах, ходячей энциклопедии, поставщика развлечений, а если он владел пером, то и автора разнообразных сочинений на случай, хвалебных или полемических; в свободное же время ему не возбранялось писать «для души». Таким человеком, к примеру, уже в конце века был знаменитый моралист Лабрюйер в доме принца Конде. А для Расина сиятельный покровитель отыскивался сам собой: конечно, это герцог де Люинь, друг и сосед Пор-Рояля, патрон Никола Витара.

Луи-Шарль д’Альбер де Люинь был человеком не совсем обычным для своего круга. Родители его играли самые заметные роли в политической борьбе и дворцовых интригах недавних времен.

Отец – коннетабль де Люинь, освободивший юного Людовика XIII от тирании Кончино Кончини, фаворита его матери Марии Медичи, и ставший затем сам первым министром короля; мать – герцогиня де Шеврёз (это ее титул по второму мужу, впоследствии он перешел к ее потомкам от первого брака), подруга юности Анны Австрийской, наперсница и помощница королевы в ее романе с герцогом Бекингэмом. Она была отправлена кардиналом Ришелье в изгнание, вернулась во Францию после его смерти, поспев к Фронде и со всем пылом вмешавшись в нее.

Луи-Шарль такого общественного темперамента не унаследовал и даже во время Фронды предпочитал держаться в стороне. Зато он питал явную склонность к литературным трудам, еще в молодости перевел с латыни на французский «Метафизические размышления» Декарта; его перевод перед публикацией просмотрел и одобрил сам автор. А вместе с отшельниками герцог занимался работой другого толка – переводил Новый Завет; перевод этот вышел в Амстердаме в 1667 году. С Пор-Роялем Люинь сблизился под влиянием жены, женщины столь ревностно благочестивой, что супруги даже дали обет целомудрия (соблюсти его, впрочем, не сумели). После ее смерти в 1651 году безутешный вдовец жил почти затворником, пока через шесть лет не встретил девушку, сразу же покорившую его сердце. Ее звали Анна де Роган-Монбазон; она была на двадцать лет моложе герцога и готовилась постричься в монахини, но главное препятствие состояло не в этом. Анна де Роган была единокровной сестрой герцогини де Шеврёз, следовательно, Шарлю де Люиню приходилась полутеткой, а вдобавок ко всему, была его крестницей. Для такого брака требовалось специальное разрешение папы; но у святейшего отца не имелось особых причин давать такое разрешение, тем более человеку, столь тесно связанному с еретиками-янсенистами. За дело взялась герцогиня де Шеврёз. По настоянию старой подруги сама Анна Австрийская ходатайствовала за влюбленных перед папой и заверила, что герцог де Люинь «собственными устами объявил ей, что порывает с этой сектой». Разрешение было дано, и в сентябре 1661 года свадьба состоялась. Иезуиты потирали руки; всякие богохульники громко смеялись; Пор-Рояль метал громы и молнии.

К тому времени Расин уже три года жил в парижском особняке Люиней. Круг его обязанностей определен не очень точно. Скорее всего, он понемногу помогал Никола Витару в его разнообразной деятельности. В начале 1661 года его послали в замок Шеврёз наблюдать за строительными работами, которые там велись. Юноша, едва покинувший дортуары Пор-Рояля, раздает указания и чаевые целой толпе рабочих, по два-три раза на дню наведывается в кабачок по соседству, отмечает призывные взгляды местных красоток, а ночует в спальне самого герцога и пэра, познавая, что такое роскошь. Впрочем, тамошним жителям роскошью кажется и возможность посидеть в кабачке. И конечно, он внимательно наблюдает за всем, что происходит вокруг. А в доме Люиня не только готовятся к скандальной, кровосмесительной, в сущности, свадьбе. В конце 1660 года семейство Люинь-Шеврёз посещал Паскаль и провел несколько бесед со старшим сыном герцога. Это тот мальчик, которого в свое время наставлял Лансело. Он моложе Расина на семь лет; в будущем он станет известен под именем герцога де Шеврёза. Беседы Паскаля позднее записал по памяти и опубликовал Николь, на них присутствовавший; он ручался за подлинность своих записей, если не буквальную, то во всяком случае содержательную.

В этих беседах Паскаль намеревался внушить будущему герцогу и пэру истинные понятия о том, что значит быть сильным мира сего.

«На свете есть два вида величия: величие по установлению и величие природное. Величие по установлению зависит от воли людской… К этому роду принадлежат сан и знатность. В одной стране почитают знатных, в другой – простолюдинов; здесь старших сыновей, а там – младших. Отчего так? Оттого что так было угодно людям. Предпочтения этого не существовало до того, как оно было установлено; но будучи установлено, оно стало справедливым, ибо несправедливо было бы его ниспровергать. Природное же величие не зависит от людских прихотей, поскольку состоит в подлинных, действительных достоинствах души или тела, каковы ученость, просвещенный ум, добродетель, здоровье, сила…

Величие по установлению обязывает нас к установленным свидетельствам почтения, то есть неким внешним церемониям, сопровождаемым, однако, внутренним признанием справедливости такого порядка. С королем нужно говорить стоя на коленях, нужно оставаться на ногах в присутствии вельмож. Отказывать им в том было бы глупо и низко.

Но к природным свидетельствам почтения, то есть к уважению, нас обязывают только природные достоинства. Я не обязан уважать вас, потому что вы герцог и пэр; но я обязан вам поклониться… Господин Н. выше меня как геометр; на этом основании он хочет пройти вперед меня; я скажу ему, что он в таких вещах ничего не смыслит. Знание геометрии – это природное величие; оно требует уважения; но внешнего предпочтения люди с ним не связывают. Поэтому я пройду вперед него; а как геометра буду его уважать больше, чем себя. И точно так же если вы, будучи герцогом и пэром, не удовольствуетесь тем, что я остаюсь при вас с непокрытой головой, но захотите, чтобы я к тому же и уважал вас, я попрошу вас доказать те ваши качества, которые заслуживают моего уважения. Если вы это сделаете – оно ваше, и по справедливости я не могу вам в нем отказать; если же вы этого не сделаете, несправедливо будет его от меня требовать, и вы, конечно, в том не преуспеете, будь вы и самым могущественным вельможей на свете». И Паскаль советует наследнику громких титулов: «Не злоупотребляйте заносчиво вашим высоким положением, а главное, не обманывайте себя, полагая, что в самом вашем существе есть нечто более высокое, чем у других людей».

У нас нет свидетельств, что Расин присутствовал на этих беседах, хотя судя по всему, так вполне могло случиться. Но пусть он даже не слышал паскалевских слов своими ушами, все равно, живя в доме, он должен был узнать их суть – если не от самого сиятельного отрока, то от своего недавнего наставника Николя. И конечно, они могли его задеть, запасть ему в сердце эти мысли аристократа духа о своем месте рядом с аристократами по рождению. Сознание собственного превосходства по внутренним качествам пока рождает лишь психологические перемены, перестройку самоощущения. О каких-то социальных последствиях такого различения достоинств подлинных и условных речи еще нет, напротив, – господину Н. даже Паскаль не готов уступить дорогу только потому, что тот отличный математик. Личные заслуги и общественное преуспеяние и по сю пору не всегда связаны однозначной зависимостью. А для тогдашней Франции и сама возможность такой связи – идея отнюдь не очевидная. Хотя и не вовсе абсурдная, И то, и другое следует помнить молодому человеку, начинающему жизнь в положении Расина, одаренному талантами и познаниями, но обделенному именем и состоянием. Тем более если он собирается жить своим умом. Очевидно, он может остаться у Люиней, помогать дяде, со временем – кто знает? – его заменить. Но милый замок Шеврёз со всем его привольем для Расина – «Вавилон» (то есть место изгнания); так он пометил свое письмо оттуда. Второе из дошедших до нас его писем, написанное, возможно, в том же году, что и адресованный Роберу д’Андийи рассказ о злополучном празднике у иезуитов, начинается словами: «Посылаю вам мой сонет». И подлинная жизнь отныне для Расина лишь там, где его сонет могут оценить.

Стихи Расин начал писать еще в Пор-Рояле. Первое его упражнение во французской поэзии – «Прогулки по Пор-Роялю», цикл из семи од, воспевающих природные красоты и благословенную тишину обители, где нет ни бренной роскоши, ни суетной гордыни шумного города. Этой мыслью скреплены все семь од, и прямо высказана она в первой же, восхваляющей Пор-Рояль вообще, так сказать, обзорно.

А затем идут отдельные картины лесов, озер, полей и садов, сменяющие одна другую с помощью нехитрых связок: «Я вижу…», «А там…», «и дале…». Конечно, хотелось бы найти и в этих отроческих экзерсисах отпечаток недюжинного, неповторимого дарования. Увы! Эти описательные, декоративные стихи в профессиональном смысле весьма недурны для первой пробы пера, но будущего Расина предвещают куда меньше, чем «Воспоминания в Царском селе», написанные на сходную тему и в сходных обстоятельствах, – будущего Пушкина.

Но в Пор-Рояле, очевидно, стихи понравились, во всяком случае, не вызвали нареканий, коль скоро они служили такому благочестивому делу, как прославление обители. Ведь даже строгая Жаклина Паскаль позволила себе вспомнить о своих сочинительских талантах (до Пор-Рояля, в ранней юности, она немало этим грешила) и написать стихи по случаю чудесного исцеления своей племянницы Маргариты Перье. Отшельники, надо думать, не имели бы ничего против того, чтобы их воспитанник защищал дело янсенистов в стихах, коль скоро у него явная склонность именно к такого роду словесности. И сам Расин в первых опытах как будто тоже не видит другого приложения своим талантам. Среди его латинских сочинений той поры – молитва о спасении преследуемого Пор-Рояля. В стихотворном послании к Антуану Витару (младшему брату Никола и почти ровеснику Расина) он находит повод поиздеваться над «этим ослом Молиной». А в тех же «Прогулках по Пор-Роялю» словно заклинает себя самого, говоря, что обязан посвятить сердце, труды и дни «кроткому Спасителю».

Но заклинания, по всей видимости, оказались тщетны. Тому же парижскому «кузену Витару» (так называл Расин Антуана в отличие от Никола, к которому обращался почтительно «господин Витар»), адресованы стихотворные строки, в которых сквозит удивление: как можно сохранять молчание, когда повсюду слышатся известия о преследованиях бедных янсенистов и о чудесах Пор-Рояля?

Ученик «маленьких школ» еще уверен, что все кругом только и заняты, что Пор-Роялем, пусть в других формах жизни. Но мы ясно чувствуем, как притягательны для него сами эти формы, столь отличные от монастырского или полумонастырского существования, единственного ему знакомого до сих пор. Та самая городская сутолока, которую он так презирал понаслышке, борьба страстей, которую он так уничижительно сравнивал с мирной тишиной затворничества, кажется, манят его тем сильнее, чем они запретней и загадочней. И важнейшее: там, в этой шумной пестроте, видится ему кладезь сюжетов, рождающих и подхлестывающих вдохновение, просто необходимых всякому пишущему. А не писать он уже не может. По-латыни или по-французски, стихи или прозу – но писать, писать.

И оказавшись наконец в Париже, он сводит дружбу с людьми совсем иного толка, чем те, среди которых жил до сих пор. Как ни волновало французское образованное общество все, что происходило с Пор-Роялем, но имелись у него и другие заботы и интересы. И литература, как ни пронизана явно и подспудно отголосками теологических распрей, непосредственное свое внимание уделяла и другим, самым светским, предметам. Любви, например.

Любовь – главная тема парижских салонов, в беседе и на бумаге. Правда, времена первого и самого славного салона – маркизы де Рамбуйе – остались уже позади. Маркиза, уроженка Италии, поселившись в Париже в начале века, тосковала по изяществу и утонченности итальянского «света», до которых вкусам, привычкам и манерам французских вельмож было тогда далеко. По слабости здоровья, подорванного частыми родами, ей вскоре пришлось отказаться от появлений при дворе. Маркиза занялась устройством и отделкой своего особняка, расположенного между Лувром и Тюильри, и там, в «голубой гостиной», стала собирать друзей – молодых людей из аристократических фамилий вперемешку с поэтами и учеными литераторами куда более скромного происхождения. Герцог Энгиенский, принц крови, в будущем знаменитый полководец, прославившийся под именем Великого Конде, встречается здесь с сыном провинциального виноторговца, поэтом Венсаном Вуатюром. Этот кружок посвященных проводит время в галантных развлечениях – прогулках, балах, маскарадах – и всякого рода литературных забавах. «Голубая гостиная» маркизы де Рамбуйе и стала той оранжереей, где вырос причудливый цветок под названием «прециозность».

Хозяйки и завсегдатаи прециозных салонов пытались создать посреди повседневности некие оазисы идеального, уголки рукотворного парадиза, где все было бы возвышеннее, изящнее, нежнее, чем всюду, чем у всех, где они могли бы отбросить знание о своей подлинной сути и своей подлинной судьбе, преобразиться в воплощение грезы о самих себе. Члены салонного кружка и называли друг друга не настоящими именами, а вымышленными, более благозвучными, чаще всего на греческий лад: Артениза, Сафо, Акант. Это немного походило на детские игры, которыми утешали себя взрослые. Но это было и продолжением ренессансных утопических мечтаний о блаженной жизни в тесном, отдаленном от остального мира сообществе избранных, совершенных душой и телом существ, каковы, например, рассказчики «Декамерона» или обитатели Телемского аббатства у Рабле. Только отношение к чувственной, телесной стороне бытия в прециозных кружках мало напоминало возрожденческое упоение празднествами плоти, а подхватывало скорее традиции средневековой куртуазности.

Впрочем, в салоне маркизы больше развлекались, чем философствовали. И литературная продукция, там рождавшаяся, оставалась скорее прикладной, «на случай», больше заботилась о приятности для слуха и глаза, чем о глубоких мыслях и больших страстях. Появлялась и исчезала мода на всякие кратковечные игровые жанры: то на рифмованные загадки, то на послания, обращенные друг к другу как бы от лица других людей или вымышленных персонажей, то на «метаморфозы» (описания того, как одна красавица обратилась, скажем, в розу, другая – в жемчужину), Вуатюр и его собратья состязаются и в старых, испытанных формах французского стиха – балладах, сонетах, рондо. Все это, конечно, и есть то, что мы привыкли называть «салонной поэзией». Но унижать «легкое» во имя «серьезного» в поэзии, очевидно, столь же неразумно, как и в музыке. Тем более что и «серьезной» поэзии в последующие века всякие стихотворения на случай и записи в альбомах, как мы знаем, дали немало. А в своем роде стихи самого Вуатюра замечательны, действительно легки, изящны, изобретательны – что, разумеется, не всегда удается его бесчисленным подражателям. И кстати, сюжеты его стихотворных забав далеко не всегда сводятся к томным вздохам и обожанию издали, порой они весьма нескромны, как, скажем, стансы о красавице, у которой ненароком задралась юбка. Да и нравы у иных гостей маркизы де Рамбуйе достаточно вольные. Близкая ее молодая приятельница – Анна де Бурбон, принцесса из дома Конде, будущая герцогиня де Лонгвиль, одна из главных героинь Фронды. К старости она сблизится с Пор-Роялем и окончит жизнь в покаянных молитвах. Но в расцвете лет она давала повод для упорных слухов о кровосмесительной связи с родным братом, принцем де Конти, а отцом ее сына, родившегося благодаря перипетиям Фронды прямо в парижской ратуше, был, по всей вероятности, герцог де Ларошфуко…

К началу пятидесятых годов «голубая гостиная» стала пустеть. Дочери хозяйки вышли замуж, сын был убит, многих друзей разметала Фронда, сама маркиза состарилась. Прециозные салоны отныне множились, не имея больше признанного центра, и помещались они теперь не в герцогских особняках, а в домах просвещенных буржуазок. Прециозность, которая в Отеле Рамбуйе представляла собой просто изысканный стиль светского времяпрепровождения, сплавлявший воедино литературные игры с играми сентиментальными, как бы распадается на два течения. Одно представляют, так сказать, идеологи и теоретики прециозности, собирающиеся по субботам в квартале Маре у Мадлены де Скюдери. Мадемуазель де Скюдери – девица незнатного происхождения, невеликого достатка и, увы, самой невзрачной наружности; к тому же ее тиранит старший брат Жорж, литератор плодовитый, тщеславный и задиристый, но незадачливый. Жорж ввел ее в «голубую гостиную», и впоследствии Мадлена принимала у себя кое-кого из бывших ее завсегдатаев, но по большей части литераторов-буржуа, а не кавалеров-аристократов; а из дам у нее появлялись, в основном, соседки-буржуазки. Тем не менее именно Мадлена оказалась признанной вдохновительницей и наставницей приверженцев прециозности, на протяжении нескольких десятилетий утверждала и распространяла моду на нее не только во Франции, но и по всей Европе, и не только в столичных аристократических салонах, но и в гостиных провинциальных «львиц». Именно она написала (хотя на авторство притязал Жорж) и в пятидесятые годы издала два многотомных романа, ставших учебниками прециозной галантности – и правил обхождения, и образа мыслей: «Великого Кира» и «Клелию».

Средоточием этого романического мира была женщина, высшим проявлением личности – любовь к ней. Любовь мужчины состояла в том, чтобы быть долгим, трудным, бескорыстным служением даме. Даме же предписывалось оставаться неприступной, «жестокой», строго наказывать поклонника за малейшую вольность в изъявлении чувств и каждый свой взгляд ценить как неизреченную милость, которую нужно вымаливать и выстрадывать. Супружество почиталось состоянием самым низменным и вульгарным, и соглашаться на него женщина имела право лишь после длительной и упорной борьбы, подвергнув воздыхателя самому долгому испытательному сроку. Такое изредка случалось и в действительности: для жениха Жюли д’Анжен, старшей дочери маркизы де Рамбуйе, этот срок составил четырнадцать лет.

В «Клелии» давалось и руководство для обожателя, желающего добиться благосклонности своего кумира, – знаменитая Карта Страны Нежности. Это, действительно, карта, сопровождаемая таким пояснением:

«Вы, конечно, помните, мадам, что Эрминий попросил Клелию объяснить ему, как можно добраться до Нежности от Новой Дружбы, отправившись из этого города, расположенного в самом низу карты… Клелия представила, что Нежность вызывается тремя различными причинами: глубоким уважением, благодарностью или склонностью; и потому она возвела три города нежности на трех реках, носящих эти названия, и провела к ним три разные дороги. Как мы говорим "Кумы на Ионическом море" и "Кумы на Тирренском море", так и она придумала говорить Нежность-на-Склонности, Нежность-на-Уважении и Нежность-на-Благодарности. Но полагая, что нежность, рождающаяся из склонности, не нуждается ни в чем другом, чтобы стать самой собой, Клелия не поместила ни одного селения по берегам этой реки, которая течет столь быстро, что нет надобности делать привалы, добираясь от Новой Дружбы до Нежности. Но не таков путь до Нежности-на-Уважении, и Клелия хитроумно расположила здесь столько селений, сколько существует мелочей и вещей серьезных, способных помочь уважению произвести на свет ту нежность, о коей мы говорим. И вправду, вы видите, что из Новой Дружбы попадаешь в место, называемое Живой Ум, так как с него обычно начинается уважение; затем вы видите живописные селения Изящные Стихи, Галантная Записочка и Любезная Записочка – обычнейшие предприятия живого ума в начале дружбы. Продвигаясь далее по этой дороге, вы попадаете в Искренность, Благожелательство, Честность, Великодушие, Почтительность, Обязательность и Доброту, расположенную совсем рядом с Нежностью – так показывается, что без доброты нельзя добиться подлинного уважения и что нельзя добраться до Нежности с этой стороны, не имея сего драгоценного свойства. А теперь, мадам, если вам угодно, вернемся в Новую Дружбу и посмотрим, каким путем можно попасть оттуда в Нежность-на-Благодарности[10]… Так Клелия хотела показать посредством этих различных путей, что нужно обладать тысячей добрых качеств, чтобы склонить ее к нежной дружбе, и что те, кто наделен дурными свойствами, могут вызвать у нее лишь равнодушие или ненависть. Сия разумная девица желала также объявить с помощью этой карты, что она никогда не знала любви и что в ее сердце может поселиться лишь нежность. И потому река Склонности впадает в море, называемое Опасным, ибо весьма опасно для женщины заходить хоть немного дальше последних границ дружбы. А за этим морем она поместила то, что мы называем Неизвестными Землями… Так она сумела простой игрой ума сделать приятное наставление в дружбе и внушить, весьма особенным способом, что она никогда не питала любви и не может ее питать».

Почитательницы Мадлены де Скюдери, объявив себя недоступными земным страстям, предавались более невинным наслаждениям – смакованию знаков почтительнейшей любви, подчас воображаемых, обсуждению всех мелочей сентиментального этикета, нескончаемым диспутам о тончайших движениях сердца. Сама Мадлена подавала им пример безупречной нежной дружбой с Полем Пелиссоном, литератором и секретарем суперинтенданта финансов Фуке; дружба эта длилась почти полвека. Пелиссон был моложе своей Сафо на 17 лет и, к несчастью, обезображен ветряной оспой, но обаятелен и остроумен; однажды они с Мадленой вконец загнали своих лакеев, целый день обмениваясь посланиями-экспромтами в виде сонетов; притом настоящими, не подготовленными заранее стихотворными импровизациями.

Но отшатываясь с ужасом и презрением от плотских утех, нетрудно впасть в ханжество, более или менее лицемерное и зачастую нетерпимое, высокомерное и агрессивное. Этих прециозниц-недотрог их блистательно-остроумная недоброжелательница, Нинон де Ланкло, окрестила «янсенистками от любви». И дважды при этом поразила цель: с янсенистами «недотрог» роднила не только вражда ко всему природно-телесному, но и особенная готовность пристально вглядываться в каждый изгиб души, каждое колебание чувства. Да и в личных, житейских отношениях Пор-Рояль и кружок мадемуазелъ де Скюдери связывали общие друзья – та же маркиза де Сабле, например, – и взаимная приязнь. В «Клелии», романе «с ключом» (как и «Кир»), в персонажах которого современники угадывали идеализированные образы своих знакомых, а в перипетиях – их приукрашенную историю, можно найти и описание Пор-Рояля, и весьма лестный потрет Робера д’Андийи, что вовсе не доставляло неудовольствия этому смиренному затворнику. Впрочем, и Нинон попала в «Клелию» под именем Кларисы и была названа «одной из самых очаровательных особ в свете».

Очаровательная Нинон собирала вокруг себя людей совсем иного склада. Ее подруги, прециозницы-кокетки, не отказывали себе ни в одной из радостей жизни, и упражнения в остроумии, игру на лютне и серьезное чтение умели сочетать с самой тщательной заботой о своих прическах, румянах, мушках, кружевах, подчеркивавших, а не прикрывавших смелое декольте, и отважно пускались в самые рискованные путешествия за Опасное море, в Неизвестные Земли. И окружали их не педанты-философы в помятых брыжжах и засаленных мантиях, а изящные щеголи в белокурых париках, перьях и лентах, расфранченные и надушенные не менее продуманно, чем их дамы. Тут часто веяло вольнодумством, «либертинажем». Для одних, как для большого друга и почитателя Нинон, Шарля де Сент-Эвремона, либертинаж – это прежде всего свобода духа, воспитанная знакомством с сочинениями Монтеня и Гассенди, а также их учеников, исповедующих трезвую мудрость скептиков и эпикурейцев. Для других – свобода от всяких стеснительных моральных установлений и бытовое кощунство, как для тех удальцов из золотой молодежи, что на страстную пятницу 1659 года устроили в Руасси под Парижем настоящую оргию и лакомились молочным поросенком, которого присутствовавший при этом аббат окрестил карпом.

Сама Нинон, конечно, синим чулком никак не была и отличалась не меньшей ветреностью в любви, чем верностью в дружбе. Но по единодушному свидетельству всех ее знавших, она была на редкость остроумна, образованна, в обхождении непринужденна без развязности и любезна без приторности. У нее в доме бывали все замечательные, отмеченные талантами, самостоятельностью ума и силой характера люди – полководцы, придворные, актеры, ученые, поэты, повесы, красавицы; быть принятым у Нинон считалось честью и отличием. История, любящая символические жесты, подгадала так, что незадолго до смерти Нинон аббат-иезуит привел к ней своего девятилетнего воспитанника – сына ее поверенного в делах. Этого мальчика звали Вольтер. В преемственной цепи французского свободомыслия от Монтеня, Шаррона и Гассенди к Вольтеру Нинон де Ланкло и ее салон оказались небесполезным колечком.

Но при всей разнице между прециозницами-недотрогами и прециозницами-кокетками их кружки, конечно, сообщались между собой. А главное – их сближало противостояние действительности, достаточно суровой в том, что касалось семейного, имущественного, правового положения женщины. Прециозницы времен мадемуазель де Скюдери и Нинон не случайно вербовались по большей части из буржуазок. В аристократических кругах женщина во Франции еще пользовалась кое-какой свободой, во всяком случае, большей, чем в других странах тогдашней Европы, хотя свобода эта распространялась всего лишь на выбор знакомств и способы времяпрепровождения. Во всех жизненно важных же вещах дочь целиком зависела от воли отца, жена – от воли супруга. Она не могла распоряжаться ни своим сердцем, ни своим состоянием, ни своим телом: ее соединяли иной раз с человеком вообще ей незнакомым, порой физически ей отвратительным, а частые беременности отнимали у нее красоту, здоровье, а то и жизнь в расцвете лет: средняя продолжительность жизни у женщин в то время меньше, чем у мужчин. А в буржуазной среде, где нравы царили куда более строгие, семейные устои куда крепче, женщина была лишена и толики призрачной свободы, какой пользовалась француженка в великосветском обществе. Прециозные мечты о владычестве дамы над пылким воздыхателем и призваны были как-то возместить женщине ее реальную униженность в браке. На отвращении к законному союзу прециозницы-недотроги, ценившие платоническую любовь, сходились с прециозницами-кокетками, защищавшими любовь свободную. Салонные амазонки доходили до идей самых крайних, вроде отмены брачных уз как таковых или замены их временным, «пробным» супружеством, и ограничения рождаемости; увидеть в них прообраз нынешних феминисток было бы не такой уж натяжкой.

В прециозном мире создавалась своя мода, свои понятия о приличиях – и свой язык. Вместо вульгарного «рубашка» говорилось: «неизменная спутница живых и мертвых», веер назывался «зефиром», беременность – «болезнью законной любви»; добродетельная женщина считалась непременно Пенелопой, изнеженный мужчина – Сарданапалом, а верный друг – Пиладом. Коль скоро этот условный мир должен был отличаться от грубой прозы действительности, то и его обычаи заключали в себе долю условности, нарочитости, неестественности. Но доля эта и в костюмах, и в манерах, и в способе изъясняться была много меньше, чем полагали потомки, да и многие современники, часто судившие о прециозности по сатирам на нее, подписанным именами столь грозными, как Мольер или Буало, а то и просто мелкими поденщиками пера, кормившимися крохами благодарной темы. Прециозные манеры, особенно у подражателей, вдали от столичных салонов, и впрямь легко ложились в карикатуры и пародии. Изысканность в поведении могла соскользнуть в слащавое сюсюканье и смехотворное жеманство.

Избыточность всяких украшений, каламбуров и перифраз в ущерб заботе о силе и ясности мысли в словесности вела к вычурности и пустозвонству.

Но при всем том именно в прециозных гостиных возникало и оттачивалось то искусство вести себя в обществе, каким французы еще много спустя будут покорять Европу. Многие обороты речи, казавшиеся строгим ревнителям здравого смысла витиеватым вздором, прочно вошли во французский язык и вообще уже не ощущаются как образные выражения. (Кое-что, кстати, докатилось и до русского: к примеру, выражение «руки опускаются» придумано прециозницами.) Без прециозного внимания к мельчайшим оттенкам сердечных чувств едва ли явились бы на свет такие сочинения, как «Письма португальской монахини» или «Максимы» Ларошфуко, которые и родились из бесед в салоне маркизы де Сабле. Даже Мольер, громче всех потешавшийся над «смешными жеманницами», не только потакал их вкусам в пышных, галантных пьесах, написанных для представления при дворе, но и становился их прямым союзником в бунте против любовного и семейного бесправия женщины.

И начинающий стихотворец Расин, естественно, упражнялся в этом роде, сочиняя любовные стансы к некоей Парфенике (Партенизе). Это имя мелькнет потом в его письмах, и может быть, за ним скрывалась живая женщина, к которой юноша питал живое чувство. Но стансы дальше обычных прециозных условностей и приемов, выполненных на обычном, среднем уровне мастерства, не идут:

Партениза! Смогу ль превозмочь твои чары!

Ты подобна богам этой властью большой.

И кто взглядов твоих переносит удары,

Тот, наверно, ослеп, или слеп он душой.[11]

И так далее. Он писал стихи на случай (рождения дочери Никола Витара), песенки в честь прекрасных глаз красавицы и обращался к музам, прося их помощи уже совсем не в том, чему собирался посвятить себя в Пор-Рояле.

Приятели, которыми Расин быстро обзавелся в Париже, разделяют его интересы и не скучают в обществе друг друга. Тут аббат Франсуа Левассёр, очевидно, не слишком обременяющий себя своими священническими обязанностями и куда больше занятый стихами своего и чужого сочинения, театром, городскими новостями и прелестями четырнадцатилетней девицы, вдохновительницы его музы. Тут Жан де Лафонтен – тот самый, будущий знаменитый баснописец. Он в дальнем свойстве с Расином: его жена тоже из Ла Ферте-Милона и родня Сконенам. Лафонтен на восемнадцать лет старше своего нового друга, но и он еще делает только первые шаги на Парнасе. Пока за ним числится лишь поэма на мифологический сюжет (едва ли не чаще всех прочих использовавшийся стихотворцами, художниками, декораторами в тогдашней Европе) – «Адонис», да несколько стихотворений в честь его покровителя, суперинтенданта финансов Никола Фуке. Лафонтен дружит и с Сент-Эвремоном, и с Пелиссоном, секретарем Фуке.

Встречаясь со своими юными приятелями ежедневно, он, возможно, и их приобщает к вольнодумству Сент-Эвремона, и им дает возможность попасть в великолепные поместья Фуке – Сен-Манде и недавно построенный замок Во-Ле-Виконт. В этой компании есть и человек, очевидно, постарше и положительнее, которого Расин называет «господин Адвокат». Никола Витар смотрит сквозь пальцы на забавы и проказы молодежи; она собирается у него в доме (то есть, в парижском особняке Люиней, где он поселил и племянника вместе с собой), втягивает в свои шалости – впрочем, вполне невинные, – даже его жену, читает Тибулла, Тассо, Ариосто, а иногда и кое-что более нескромное.

Витар, при всей тесноте его связей с Пор-Роялем, деловых и родственных, при всем доверии, которым он пользуется у отшельников и у своего янсениствующего господина, герцога де Люиня, при всей безупречности своей репутации, – человек светский и практический. И, любя племянника, он ради этой любви готов заботиться не только о благе его души, но и о его земном устройстве, а поэтическими талантами юноши гордится независимо от того, употреблены они на пользу Пор-Роялю или нет. Не так смотрят на это в монастыре. Упреки и увещевания сыплются оттуда на молодого стихотворца с самого начала его парижской жизни. Он жалуется Левассёру, что во дворце Люиней ему некому почитать свои стихи: Витар вечно занят, «господин Адвокат» не снисходит вникать в подробности – «так что я собирался, – продолжает Расин, – как Малерб[12], спросить совета у нашей старой служанки, чтобы проверить свои суждения, но догадался, что она янсенистка, как и ее господин, и могла бы меня выдать. А это меня погубило бы вконец – ведь я всякий день получаю письмо за письмом, вернее сказать, отлучение за отлучением, и все из-за моего злополучного сонета».

«Злополучный сонет» и впрямь не мог прийтись по вкусу в Пор-Рояле. Это были не просто светские стихи: они посвящались не кому иному, как Мазарини, гонителю Пор-Рояля, лукавому интригану, презренному и ненавистному. Повод для восхвалений, правда, немаловажный: Пиренейский мир, заключенный в 1659 году усилиями Мазарини, клал конец давнишней изнурительной военной распре Франции с Испанией и открывал дорогу переговорам о браке Людовика XIV с его кузиной, испанской инфантой Марией-Терезией. Летом 1660 года их венчали в маленьком приморском городке Сен-Жан-де-Люз, вблизи франко-испанской границы; оттуда новобрачные с огромной пышной свитой отправились в Париж. Вступление царственной четы в столицу было обставлено со всей возможной роскошью и церемониальной торжественностью. Стены домов украшали богатые пестрые ткани, мостовые покрыты цветами и пахучими травами, издававшими тонкий аромат под колесами золоченых карет. Молодые сияли улыбками и бриллиантами. Для парижан это было зрелище века. Может быть, только один человек в полумиллионном городе его не видел: прилежный Себастьян Тиймон не оторвался от своих занятий для такой суетной малости.

А вот его недавний однокашник Жан Расин написал по этому случаю оду. В ней сама нимфа Сены обращалась к молодой королеве, восхищаясь Терезией – вестницей мира, благословляя ее появление на берегах французской реки и пророчествуя блаженное и славное будущее ей и ее потомкам; все, разумеется, в превосходных степенях, со множеством мифологических и аллегорических фигур: Марс, Амур, Грации, Радость и прочие. Расин, конечно, был не единственным стихотворцем, кого вдохновило это событие, – оно стало поводом для настоящего поэтического конкурса. Первому опыту неоперившегося юнца привлечь к себе внимание оказалось непросто. За дело взялся Витар. Он отправился с расиновской одой к человеку, стоявшему на вершине официальной литературной иерархии, – к старику Шаплену.

Жан Шаплен – полиглот, эрудит, воплощение ученого педанта от литературы. Он захаживал в молодости к маркизе де Рамбуйе, восхищался хорошим тоном ее голубой гостиной, но сам светских манер так и не набрался; о нелепости и небрежности его наряда, равно как и о его скаредности, ходили легенды. Вуатюра он не любил, всю «легкую» поэзию с ее затейливыми прикрасами презирал, всякий обманчивый полет фантазии считал ненужным и вредным. И объяснял: «Я полагаю за основу, что во всяком сочинении подражание должно быть столь совершенным, чтобы нельзя было заметить никакой разницы между предметом подражания и самим подражанием; ибо главная цель сего последнего состоит в представлении духу – дабы очистить его от низменных страстей – вещей как подлинных и сущих… Правдоподобие – неотделимое свойство подражания и должно всякий раз ему сопутствовать; подражание само по себе бессильно, если правдоподобие ему не помогает». Так Шаплен толковал слова Аристотеля о том, что искусство есть «подражание природе» и что трагедия должна «очищать» вызываемые ею аффекты сострадания и страха. За века, протекшие с тех пор, как Аристотель написал эти слова – а особенно за века европейской гуманистической учености, – их столько раз переводили, комментировали, объясняли по-своему, что первоначальный, исходный их смысл пропал окончательно. Впрочем, это обстоятельство никого особенно не смущало; важнее собственное понимание, каковое и считалось единственно правильным, подлинно аристотелевским. Итак, по Шаплену, искусству следует стремиться к полному тождеству с действительностью, изображая ее со всем правдоподобием. Что такое, однако, правдоподобие для Шаплена? Это соответствие установившимся сегодня и полагаемым незыблемыми представлениям о природе и искусстве. Расиновская ода, которую принес Шаплену Витар, старику понравилась, но он сделал несколько замечаний. Самое серьезное из них такое: в одной строфе у Расина появляются Тритоны – водные божества. Так вот, согласно всем авторитетам по античной мифологии, Тритоны обитают только в морях, но не в реках, а потому неправдоподобно, чтобы они плескались в Сене. Правдоподобность же самого существования Тритонов в поэзии у Шаплена сомнения не вызывала…

Нет, Расин не питал к Шаплену такого благоговения, как Витар, который, передавая племяннику отзыв мэтра, к каждому слову прибавлял: «Ведь это господин Шаплен!» И даже будучи совсем новичком в поэзии, он имел уже собственные твердые понятия о ее законах и привилегиях, не совпадающих с правилами ученой логики и житейски здравой морали, на чем и был готов стоять неколебимо. Вторым человеком, кому, после Шаплена, Витар показал «Нимфу Сены», оказался давний его знакомец Шарль Перро. Перро тоже похвалил оду и тоже дал советы, которым Расин последовал – «за исключением одного или двух таких, – рассказывал он Левассёру, – в чем я не послушался бы и самого Аполлона, к примеру, сравнение с Венерой и Марсом, которое он отверг, потому что Венера – блудница. Но поэты, говоря о богах, и относятся к ним как к божествам, никогда не изображая их преступлений преступлениями; и никому из них никогда не приходило в голову называть Юпитера и Венеру кровосмесителем и прелюбодейкой. А случись такое, больше нельзя было бы вводить богов в поэзию; ведь судя по их поступкам, нет ни одного, кто не заслуживал бы по меньшей мере костра, если обходиться с ними по всей справедливости».

И все же указания Шаплена Расин исполнил, несчастную строфу о Тритонах переписал, хоть и проклиная этих божков и сто раз пожелав, «чтобы они потонули все, сколько их ни есть, – так много трудов они мне доставили». Шаплен как поэт, автор длинной, нудной и неуклюжей поэмы «Орлеанская девственница», над которой он корпел почти тридцать лет, давно служил мишенью для остроумия своих молодых собратьев. Года три-четыре спустя и Расин приложит руку к эпиграмме на него. Но у Шаплена авторитет иного рода, и очень весомый. Еще в тридцатые годы вокруг него образовался кружок друзей-литераторов, чьи собственные сочинения, правда, были немногочисленны и мало заметны, но которые всерьез занимались постижением и выработкой законов своего ремесла, правил истинного вкуса.

Что такие законы и правила существуют, что на их основе можно составить свод безошибочных, в любом случае справедливых, действенных рекомендаций и запретов пишущим, у этих современников Декарта сомнений не вызывало. Как не вызывала у них сомнений и мысль, что коль скоро законы искусства однозначны и непреложны, то умы, наиболее глубоко в них проникшие, призваны быть непререкаемыми судьями в этом деле, могут составить некий верховный ареопаг.

Такие воззрения в чем-то сродни идеям кардинала Ришелье с его постоянной заботой о централизации и упорядочении – власти, права, авторитета во всех областях жизни. И когда он в 1635 году задумал учредить Французскую Академию, официальное средоточие познаний и вкуса, предназначенное оберегать чистоту французского языка, умножать славу французской словесности, – основу ее и составил кружок Шаплена. Сам Шаплен реально возглавлял Академию. Ни один ее член не избирался помимо его воли, ни одно решение не принималось без его согласия. Но бывали у него обязанности щекотливые и не слишком приятные. Когда в 1636 году на сцене парижского театра Маре появился корнелевский «Сид», он имел неслыханный, триумфальный успех – и тут же вызвал бурю нападок, самые яростные из которых принадлежали перу Жоржа де Скюдери, брата Мадлены. Скюдери упрекал Корнеля в нарушении правил драматического искусства.

Поговаривали, что за спиной Скюдери стоял сам кардинал Ришелье, недовольный успехом строптивого корнелевского героя как политик и раздосадованный им как литератор, сам писавший для театра – правда, с помощью пятерых профессионалов, среди которых состоял и сам Корнель. Ссора разгоралась, и Скюдери (опять-таки по желанию кардинала) обратился в только что созданную Академию с просьбой вынести окончательное суждение в этом споре. Шаплен крайне огорчился такому повороту дела, понимая, что не окрепшая еще Академия, какое бы решение ни вынесла, неизбежно наживет себе врагов. Но отвязаться от этого поручения он не смог. Пять месяцев взвешивала Академия каждой стих «Сида» и каждую фразу своего вердикта. Когда приговор, наконец, огласили, он оказался составлен весьма дипломатично, со всеми реверансами и оговорками в обе стороны, хотя, пожалуй, скорее против «Сида». Ни Корнель, ни Скюдери, ни Ришелье не получили удовлетворения от такого исхода дела; но все сочли за благо с ним согласиться и потушить скандал.

Шаплена, однако, отнюдь нельзя причислять к людям ограниченным и косным. При всем своем почтении к Аристотелю, он дружил с Гассенди и разделял многие его воззрения, что же до литературных вкусов, они у Шаплена были разнообразны и независимы.

В чем он оставался тверд – это в требовании серьезных и важных сюжетов для поэзии и серьезного, строгого и ясного, стиля. Но когда встречал истинно талантливое сочинение в другом роде, умел им восторгаться – как, скажем, нескромными «Сказками» Лафонтена. А всякие метафорические ухищрения он, вослед Малербу, гнал из стихов не потому, что в них слишком вольно изливалось чувство, а потому, напротив, что они мешали чувству изъявляться напрямую, отвлекали на себя внимание читателя. Ода Расина, написанная по столь важному случаю, не раз подправлявшаяся юным автором ради грамматической точности, порой даже в ущерб мелодичности стиха, и явно свидетельствовавшая о версификационном даре ее создателя, должна была ему понравиться. И примечательно не столько то обстоятельство, что Шаплен благословил начинающего Расина, сколько то, что молодой Расин решил обратиться именно к Шаплену.

А не к Фуке. Суперинтендант финансов слыл тонким ценителем искусств; его замки не просто слепили роскошью, они были настоящими архитектурными шедеврами. Во-ле-Виконт предвосхищал Версаль геометрической правильностью очертаний, пышным внутренним убранством, великолепием фонтанов, каскадов, цветников, расчерченных аллей, подстриженных деревьев в парке, спланированном самим Ленотром – будущим создателем версальских чудес. Но дух, царивший в замке Во, был скорее враждебен идеям порядка и единообразия. Фуке стал «государством в государстве» благодаря своему богатству, позволявшему ему строить не только дворцы, но и крепости, благодаря своей щедрости, привлекавшей к нему не избалованных достатком людей искусства, благодаря обаянию своей незаурядной личности, порождавшему искреннюю и верную привязанность в сердцах тех, кто его близко знал. Он уговорил обидчивого и нелюдимого Корнеля, затворившегося у себя в Руане после очередной театральной неудачи, вернуться в Париж и снова взяться за перо. Лафонтен получал от него пенсию в звонкой монете, шутливо обязавшись взамен выплачивать своему благодетелю пенсию поэтическую – мадригалы к Иванову дню, балладу под Новый год, благочестивый сонет на Пасху. Одному Фуке давал сюжет для нового сочинения, другому добывал синекуру. И не только лишь полуголодные поэты и художники от него зависели. В его покоях был как бы второй двор, к которому так или иначе тяготели все опальные и недовольные двором королевским, все, кому претили приемные Мазарини или для кого там не нашлось места: недавние фрондеры, покоренные, но не примирившиеся, аристократы и судейские, янсенисты и им сочувствующие.

Тем сильнее была неприязнь молодого короля, не без основания видевшего в великолепном финансисте угрозу своему единовластию (и постоянную занозу для своего самолюбия), непозволительный добавочный полюс притяжения, последнюю несокрушенную – пусть не враждебную, но соперничающую силу.

Людовик же после смерти Мазарини не желал терпеть никакого противостояния. И одним из первых его самостоятельных действий был в августе 1660 года приказ об аресте Фуке – чуть не на другой день после окончания вызывающе роскошного праздника, устроенного суперинтендантом в замке Во для короля. Сам Людовик так объяснял свое решение: «Зрелище обширных построек, которые этот человек затеял, неслыханные приобретения, которые он делал, лишь убедили меня в неумеренности его честолюбия; а бедственное состояние всех моих подданных безотлагательно требовало, чтобы он предстал перед моим правосудием… Он не мог сдержать себя и продолжал тратить огромные средства, укреплять замки, украшать дворцы, составлять заговоры и помещать своих друзей на важные должности, которые он для них покупал за мой счет, в надежде сделаться в скором времени полновластным хозяином в государстве». Конечно, французская казна – а следовательно, французский народ – понесла немалый ущерб ради блеска интендантских чертогов и благополучия обязанных интенданту людей. И нельзя сказать, что Людовик был вовсе не озабочен положением своих подданных – во всяком случае, в те годы и в той мере, в какой это сказывалось на положении государства.

Но Мазарини награбил не меньше и за годы своего правления приобрел фантастическое состояние, тем самым не меньше способствуя разорению страны, – однако не только при жизни опале не подвергся (на что у юного короля просто не хватило бы сил), но и память его была окружена официальным почтением. Ибо присвоенное первым министром (а на деле – регентом) Мазарини не уменьшало престижа и мощи королевской власти; а богатство и влиятельность Фуке бросали ей вызов. Тем более что хитроумный и почти маниакально скупой кардинал свои сокровища отнюдь не выставлял напоказ, тогда как Фуке тратил деньги широко и открыто, с живописной расточительностью.

Только в одном Фуке оставался бережлив и аккуратен: он тщательно сохранял все письма своих друзей. После его ареста бумаги его были изъяты и самым внимательным образом изучены; все, чьи подписи значились на этих интимных записках или пространных посланиях, оказались под подозрением. Одним просто пришлось пережить неприятные минуты, как молодой, очаровательной и притом добродетельной вдове, маркизе де Севинье, отвергнувшей настойчивые домогательства Фуке, но оставшейся ему верным другом и в несчастье; она ходатайствовала за него, вместе с Мадленой де Скюдери, перед юной возлюбленной короля, Луизой де Лавальер, а потом с напряженным вниманием следила за ходом его процесса. (Сам этот процесс был едва ли не последней вспышкой сопротивления королевскому единовластию, эпилогом Фронды. Парижский парламент сделал все, что мог, для спасения Фуке, и королю так и не удалось добиться смертного приговора. Фуке был осужден на пожизненное заключение в дальней крепости Пиньроль, той самой, где томился и неизвестный в Железной маске).

Для других, например для Сент-Эвремона, последствия оказались более суровы: в шкатулках Фуке обнаружилось и его письмо, якобы порочившее Мазарини. Сент-Эвремон был принужден бежать в Англию, где и оставался до конца дней. А преданный Пелиссон и вовсе угодил в тюрьму на несколько лет. У Расина это событие нашло такой здравый отклик: «Жаль бедного Пелиссона! Консьержери[13] неподходящее место для поэта. Разве не должны были все поэты мира снарядить полномочную депутацию к королю и молить его о милосердии? Сами Музы не должны ли сойти на землю, чтобы ходатайствовать за него?.. Но мало найдется людей, кого заступничество Муз спасло бы от рук правосудия. Впрочем, для него было бы куда лучше не мешаться ни во что, кроме искусства, и куда благоразумнее оставаться певчей пташкой, нежели ворочать делами. Все это должно убедить господина Адвоката, что самое основательное – не всегда самое безопасное, поскольку Пелиссон тем себя и погубил, что предпочел основательность бесплодным мечтаньям. По чести, хотя Парнас и вправду местность бесплодная, а все же там живется приятней, чем в Консьержери. И впрямь, невелико удовольствие участвовать в трагических историях, будь они даже написаны рукой самого господина Пелиссона».

Расин оказался предусмотрительнее. Конечно, едва ли он мог предвидеть скорое падение человека, еще вчера казавшегося всесильным. Но хотя в литературу он входил почти одновременно с Лафонтеном, принадлежал он все-таки к другому, новому поколению. И, очевидно, чувствовал, из воздуха ловил, что не просто одному Фуке перестала улыбаться фортуна; с ним отходила в прошлое сама возможность светиться собственным, не отраженным от короля, светом. Король-Солнце окончательно хоронил идею монарха как вельможи, первого среди равных («Не равный многим» – гласил девиз Людовика); и те, кто принадлежал к его поколению не только формально, по возрасту, но и по складу умонастроений, так или иначе в этих похоронах участвовали. Расин, почти ровесник короля, был из их числа. Приватное меценатство, становившееся небезопасным и малодейственным, его не привлекало – в отличие от Лафонтена, который так всю жизнь и прожил, переходя от одного благодетеля к другому, а у короля вызывая стойкое недоверие.

Но прежде чем искать покровителя понадежней с «бесплодной» вершины Парнаса, нужно на эту вершину попасть. Расин пробует разные тропинки. Кроме стихов – театр. К тому времени, когда Витар отправляется к Шаплену и Перро с расиновской одой, у Расина уже готова пьеса, «Амазия». Левассёр свел его с актерами театра Маре, Пьером Лароком и мадемуазель Рот. Пьеса им как будто понравилась поначалу, они осыпали юного автора похвалами, но пожелали вчитаться в нее повнимательнее – и в конце концов отвергли. Расин был вне себя; Витар искал причины такого поворота дела и способы его поправить; но племянник его видел лишь одно объяснение, впрочем, обычное для начинающего: «Боюсь, что в нынешние времена актерам нравится только галиматья, лишь бы она была написана каким-нибудь знаменитым автором». Справедливости ради надо сказать, что собираясь к Перро, Витар захватил с собой вместе с «Нимфой Сены» и «Амазию». Перро, прочитав оба сочинения, заявил, что ода стоит десяти подобных пьес. Мы вынести своего суждения по этому поводу не можем – от «Амазии» не сохранилось ни стиха, ни намека на сюжет. Но Расин мысли о театре не оставил. Не проходит и года, как он занят новой пьесой, главным героем которой должен стать римский поэт-изгнанник Овидий. Расин уже выработал методу, которой будет следовать всю жизнь: сначала он, как добросовестный филолог, самым тщательным образом читает все, что относится к его предмету, размечает эти тексты, делает выписки на полях, какие-то куски переводит; затем составляет подробный прозаический план сочинения; и лишь потом приступает к стихам. На сей раз, с «Овидием», он ждет советов и поддержки от актрисы другого театра, Бургундского отеля, – Мадлены Бошато. Была ли закончена эта пьеса и какая ее ждала судьба, нам неизвестно; от нее тоже не осталось никаких следов.

Легко вообразить, какое негодование вызывал образ жизни Расина в Пор-Рояле. Действительно, мало того, что юноша писал светские стихи; мало того, что стихи эти восхваляли противную янсенистам партию; в довершение всего, он свел дружбу с актерами! Едва ли существовало какое ремесло, спокон веку мешавшее церкви больше, чем лицедейство. Актеры считались отлученными от церкви и вернуться в ее лоно могли лишь при условии отречения от своей профессии, что они обычно и делали перед смертью. Ведь театр считался, по слову Тертуллиана, «церковью диавола». Правда, Ришелье, искренне любивший театр и заботившийся о его процветании, еще в 1641 году издал за подписью короля указ, предписывавший не вменять актерам в бесчестье их занятие. Указом, однако, можно определять административные меры, и то не всегда успешно; с общественным мнением дело обстоит сложнее. В глазах обитателей Пор-Рояля во всяком случае актеры оставались людьми отверженными, погибшими; человек, входящий в сношения с ними, несомненно прикасается к греху, заражается им.

Упреки наставников звучали тем пронзительнее, чем отчаяннее становилось положение Пор-Рояля. Смерть Мазарини, старого врага янсенистов, вопреки их ожиданиям, не смягчила нависшей над ними угрозы. Напротив. Как и в случае с Фуке, молодой король, лишь только у него оказались развязаны руки, поспешил принять решительные меры против очага возможной оппозиции. В сущности, Фуке и Пор-Рояль и были двумя последними, самыми заметными проявлениями, светским и церковным, все того же духа самостоятельности и непокорства, который воспринимался королевской властью как опасность, независимо от намерений и политических настроений его носителей, чаще всего искренне преданных особе монарха и несомненно верноподданных. И поддерживал Фуке и янсенистов один и тот же круг людей – парламентские чиновники, фрондеры-аристократы и их друзья из священнослужителей, питавших галликанские убеждения. Что касается теологических тонкостей, то в них сам Людовик, получивший весьма поверхностное и несистематическое образование, был не слишком силен. Но духовниками французских королей традиционно оставались иезуиты. При Людовике в то время в этой должности также состоял иезуит, отец Анна, непреклонный и лично пристрастный противник янсенистов, адресат последних паскалевских «Писем к провинциалу». Ему нетрудно было убедить своего духовного сына в том, что Пор-Рояль – рассадник зловредной ереси, а потому гонения на него – дело богоугодное.

Весной 1661 года, за две недели до смерти Мазарини, ассамблея французского духовенства после долгих препирательств приняла наконец решение провести обязательное подписание антиянсенистского Формуляра, причем в число лиц, подлежавших участию в этой процедуре, включались не только епископы, настоятели монастырей, приходские священники, доктора богословия, но и простые монахини и даже школьные учителя. Король подтвердил это решение своим указом и разослал по всем епархиям Франции предписание безотлагательно его осуществить и доложить об исполнении по прошествии двух месяцев. А в Пор-Рояль, и парижский, и загородный, немедля были посланы королевские чиновники с повелением изгнать оттуда всех воспитанниц и послушниц и впредь никому не разрешать приносить монашеские обеты в Пор-Рояле.

Тем не менее над семерыми девушками, уже закончившими срок послушничества, обряд пострижения все-таки совершили; среди них была и Маргарита Перье, чудесно исцеленная племянница Паскаля. Тут же последовал приказ считать обряд недействительным и отослать девиц по домам. Так Маргарита Перье осталась в миру, хотя до конца дней (а она прожила долгую жизнь) вела существование не менее суровое и благочестивое, чем в монастыре. Вслед за послушницами были изгнаны духовный руководитель Пор-Рояля отец Сенглен и другие священники-янсенисты; их заменили удобными для светских и духовных властей людьми. «Маленькие школы» снова – и на сей раз окончательно – были закрыты. В довершение всех бед, мать Анжелика, чье здоровье давно уже оставляло желать лучшего, не перенесла таких потрясений и после мучительной болезни умерла в августе 1661 года, не дожив двух дней до своего семидесятилетия.

Тем временем Арно, Николь, Паскаль, сочувствовавшие янсенистам епископы и богословы лихорадочно искали выхода. В июне 1661 года парижские священники публикуют особый документ – как бы смягчающее дополнение и разъяснение к Формуляру. Смысл его основан по-прежнему на разведении понятий «факта» и «права», то есть на том, что Пять Положений предосудительны по существу, но в «Августине» Янсения не содержатся. Эту бумагу, составленную по советам Паскаля, поспешили подписать многие – она давала возможность искомого компромисса между убежденностью в теологической правоте учеников святого Августина и необходимостью повиновения папе и властям, духовным и государственным. Тем более что такое повиновение диктовалось и практическими соображениями: за отказ подписать Формуляр священнослужители лишались своих должностей и бенефициев, а обитатели Пор-Рояля рисковали самим существованием монастыря.

Компромисс, однако, оказался хрупким. Ни папа, ни король парижского документа не признали; авторам его пришлось от него отказаться. Формуляр следовало подписывать без всяких уклонений и оговорок: да или нет. Одновременно было велено подписать его и монахиням Пор-Рояля. Среди них имелось немало таких, смиренных и поистине «нищих духом», кто и не мог разобраться ни в теологической сути дела, ни в тактических уловках борьбы. Для них трудности выбора сводились к страху согрешить невольно, судя о том, что выше их разумения. Для таких же, как Жаклина Паскаль или Анжелика Арно-младшая – дочь Арно д’Андийи, силой ума и воли восхищавшая мужскую половину семейства, – все обстояло гораздо мучительней. Они были неколебимо убеждены в правоте Янсения. Подписать Формуляр для них означало – предать истину, Жаклина негодовала на осторожных: «Я не могу более скрывать скорбь, пронзающую мне сердце при виде того, как единственные люди, кому Господь вверил истину, оказались настолько ему неверны – если дозволено мне это вымолвить, – что не имеют достаточно мужества пойти на страдания, пусть даже на самую смерть, но объявить во всеуслышанье, что эту истину исповедуют… Чего мы страшимся? Изгнания и рассеяния монахинь, утраты земного достояния, тюрьмы, смерти, если угодно. Но не в этом ли и есть наша слава, и не это ли должно стать нашей радостью?.. Я хорошо знаю, что не девичье дело защищать истину – хотя можно сказать как грустную шутку, что когда епископы робки, как девицы, девицам приходится быть храбрыми, как епископы; но если не наш удел защищать истину, то кому как не нам умереть за нее и претерпеть что угодно, лишь бы ее не предавать». Но отказаться подписывать Формуляр нельзя было, не нарушая тем самым обета повиновения, то есть не совершая греха, быть может, еще более тяжкого. И Жаклина подписывает Формуляр, более того, она ни словом не выдает своих истинных чувств, когда представители церковных властей, зачастившие в Пор-Рояль, с пристрастием ее расспрашивают. Она молчит. И молча, спустя несколько месяцев, умирает. Ей было тридцать шесть лет. Обстоятельства ее болезни и смерти неизвестны; но никто из знавших Жаклину, не сомневается, что убила ее невыносимая душевная мука.

Ее брат Блез долгое время оставался вместе с Арно и Николем среди «умеренных» и тратил силы ума и души на поиски наилучшей тактики сопротивления, то есть такой, которая позволяла бы избежать суровых земных последствий непокорства – и в то же время облегчала бы последствия компромисса для совести. Но ведь совсем недавно за это именно и обличал так пылко Паскаль иезуитов в «Письмах к провинциалу». Конечно, человек столь честного ума, как Паскаль, не мог до бесконечности отталкивать от себя мысль о таком противоречии между своими громогласно объявленными убеждениями и собственным поведением в трудных обстоятельствах. Смерть Жаклины – самого близкого ему на свете человека, с кем его всю жизнь связывали теснейшие и сложнейшие отношения, своего рода беспощадное соревнование в нравственном совершенстве, где брат с сестрой поочередно менялись ролями лидера, судьи и отстающего, – стала рубежом, за которым всякий самообман, всякое потакание и послабление себе становились невозможны.

Когда «умеренные» собрались у немощного Паскаля, чтобы взвесить еще раз все обстоятельства дела и путем голосования прийти к самому мудрому решению, хозяин дома посреди этих хитроумных словопрений вдруг упал в обморок. А придя в себя, объяснил причину своего состояния почти словами Жаклины: «Когда я увидел, как все эти люди, коих я почитал как тех, кому Бог открыл истину и кто должен быть ее защитниками, колеблются и отступают, клянусь вам, меня охватила такая боль, что я не смог ее вынести и едва не умер». Отныне всякие попытки компромисса ему ненавистны как тот самый «средний путь, что мерзостен перед Богом, презрен перед людьми и совершенно бесполезен для тех, кому лично грозит опасность». И поскольку очевидно, что компромисс в том или ином виде неизбежен в любой мирской деятельности, Паскаль отказывается от всякого участия в этой игре, в любых попытках земной борьбы, даже если это борьба за небесную истину. Он умолкает, как Жаклина, и до конца дней – а жить ему остается меньше года – погружается в аскезу и уединение, нарушаемое лишь для дел милосердия.

Такие драмы разыгрываются вокруг Пор-Рояля. А Расин, недавний его воспитанник, его надежда, не видит во всем этом ничего, кроме маниакальной завороженности собственными делами, замкнутости в собственном мирке и деланья слонов вселенского значения из мух собственных обид. Узнавши о том, что брат господина Витара, солдат, которого считали погибшим, жив и невредим, он пишет Левассёру: «Сегодня же вечером я пойду поздравить с этой новостью его святую матушку, которая полагала себя неспособной радоваться чему бы то ни было с тех пор, как потеряла отца[14]. Он действительно не восседает более на троне святого Августина, предусмотрительно скрывшись и тем избежав неприятности получить королевский указ о высылке в Кемпер. Но престол не долго оставался свободным. Двор возвел на него господина Байля – как утверждают, не испросив совета у Духа Святого… Вся консистория впала в раскол при появлении этого нового папы, и они разбежались кто куда, по-прежнему вверяясь руководству господина Сенглена, который правит ими с помощью посланий, хотя его считают не иначе, как антипапой. Percutiam pastorem, et dispergentur oves gregis.[15] Это пророчество никогда еще не исполнялось столь точно, и от всего множества отшельников только и остались, что господин Гейс да мэтр Морис[16]».

Похоже, в этой церковной распре Расину виделись только кликушеская мания величия с одной стороны и циничное корыстолюбие – с другой. И потому он предпочитал оставаться в ней сторонним наблюдателем, не вмешиваясь прямо в битву, не беря в сердце ее перипетий, не связывая с ее исходом своей судьбы. Меж тем как раз устройством своей судьбы ему предстояло заняться безотлагательно. Поэзия, конечно, заполняла его душу, но не могла быть источником существования. Домочадцем семейства Люинь-Шеврёз он не стал; в свиту какого-нибудь вельможи-мецената не вошел; о возвращении в Пор-Рояль не могло быть и речи. Никола Витар был к племяннику добр и великодушен, но нельзя же вечно жить на дядюшкиных хлебах.

И тут Расин вспоминает, что пора бы вступить в дело другим его родственникам – тем, которые остались в Ла Ферте, прежде всего членам многочисленного и крепко стоящего на ногах клана Сконенов. В сущности, он никогда не порывал с семейством своего деда с материнской стороны, потому хотя бы, что там жила его сестра Мари. С Мари отношения были непростые. Девушка пребывала в уверенности, что столичный братец, конечно же, пренебрегает ею, скромной провинциалкой, и обижалась на него по всякому поводу: что долго ей не писал, что не исполнил ее поручения, что, приехав наконец в родные места, уделял ей мало времени. А Расин оправдывался, уверял в своих нежнейших чувствах, все свои вины объяснял недоразумением, упрашивал верить не чужим россказням о его парижской жизни, а только тому, что он сам о себе говорит. Поручения же старался перепоручить другим. Конечно, молодой поэт, жадно глотающий воздух парижской сутолоки после своего отшельнического отрочества, не слишком озабочен помыслами о младшей сестре, которую он скорее всего и видел-то лишь несколько раз в жизни. И все же он искренне дорожит ею, боится ее потерять. Не так уж много у него кровно близких и дорогих людей.

И Сконены, по-видимому, чувствуют себя обязанными что-то сделать для сироты. В Юзесе, небольшом городке на самом юге Франции, в Лангедоке, живет Антуан Сконен, родной дядя Расина. Он главный викарий тамошнего епископа и может распоряжаться какими-то числом бенефициев этой епархии по своему усмотрению. Вот к нему и решено послать неприкаянного молодого человека в надежде на получение первого же освободившегося бенефиция.

У Расина нет и следа священнического призвания. Все это предприятие имеет для него смысл сугубо практический. Правда, не только Писание и отцы Церкви, но и самые снисходительные из новейших казуистов строго-настрого воспрещали принимать священнический сан и пользоваться церковными доходами человеку, не готовому посвятить себя этим обязанностям всей душой и без остатка; а Пор-Роялъ в таких вещах был щепетильнее кого бы то ни было. На деле, однако, зачастую выходило совсем по-другому. Вот как описывает начало своего пути священнослужителя воспитанник Венсана де Поля, друг и покровитель Пор-Рояля, архиепископ Парижский кардинал де Рец: «Думаю, не было на свете сердца лучше, чем мой отец, и смею сказать, что самим естеством его была добродетель. И все же его дуэли и любовные похождения не помешали ему употребить все силы на то, чтобы привязать к Церкви человека, чья душа была во всей вселенной наименее к тому пригодна. Причиной тому была его пристрастная любовь к старшему сыну и желание оставить за своим семейством архиепископство Парижское. Он сам этого не сознавал и не чувствовал; и я мог бы поклясться, что даже в потаенной глубине своего сердца он искренне верил, что поступал так лишь из тех побуждений, каковые были ему внушены страхом опасностей, которым подвергалась бы моя душа при других занятиях. Поистине, нет ничего более обманчивого, чем благочестие».

Вся дальнейшая жизнь кардинала, честолюбца, упрямца, искателя приключений подтверждает трезвость его взгляда на собственное призвание. Но он эти слова писал уже в зрелости. Расин же смолоду был не склонен к самообману. Он готов был лицемерить, но не имел ни малейшей охоты принимать лицемерие за подлинные свои чувства. Первое же письмо к Лафонтену из Юзеса, в котором он описывает путешествие и впечатления от города и южной природы, заканчивается так: «Женщины тут все восхитительны, наряды их просты и необыкновенно им к лицу… Но так как это главное, чего мне велено остерегаться, не стану больше говорить об этом, дабы не осквернять пространными речами на сей предмет жилище духовного лица, где я пребываю. Domus mea domus orationis[17]. Мне сказали: «Станьте слепым». Если я не могу совсем ослепнуть, по меньшей мере мне следует онеметь; ведь, знаете ли, с монахами нужно быть монахом, как я был проказником с вами и с вашими дружками-проказниками».

Дядюшка Сконен встречает племянника радушно и действительно хочет ему помочь. Первым делом он одевает юношу во все черное и засаживает его за изучение Фомы Аквинского, за что тот берется не противясь, правда, перемежая это чтение Овидием, Петраркой, Ариосто и даже Петронием. Он составляет также подробнейший конспект, с выписками и комментариями, первых десяти песен «Одиссеи». Но у Расина это занятие, при всех обширных познаниях в классической филологии, лишено всякого педантства. Он вглядывается в «Одиссею» как поэт, как ученик, старающийся разгадать ремесленные секреты старого мастера. Его интересует прежде всего, «как это делается», на чем строятся гомеровские описания, как подбираются эпитеты, чем держится развитие сюжета. В том, что касается психологии, житейской мудрости, Расин читает Гомера как современника, только более многоопытного и потому имеющего право на наставничество. А в обычаях, нормах поведения, понятии о приличиях, словаре не устает подмечать разницу между своим веком и баснословной античностью – чаще всего в пользу безыскусности и простоты последней. Преподобный отец Сконен не препятствовал такому светскому времяпрепровождению племянника и даже гордился его литературными успехами. Рекомендуя молодого человека епископу Юзеса, он дарит прелату экземпляр «Нимфы Сены»; прослышав об этом, весь местный причт стремится ознакомиться с одой, так что польщенному автору приходится просить господина Витара прислать все оставшиеся экземпляры. Сам же он жадно интересуется новостями столицы, государственными, светскими и, конечно, литературными.

Событие большой важности случается в его отсутствие: родился дофин, наследник престола. Будь Расин в Париже, он непременно сочинил бы по этому поводу стихи; но в такой глуши, как Юзес, он не отваживается на подобное предприятие и ограничивается тем, что описывает устроенный тамошними властями праздничный фейерверк; отчет этот он посылает в столичную (впрочем, пока единственную в стране) «Газет де Франс». Но за тем, чем откликнулись на рождение дофина его парижские собратья-стихотворцы, следит внимательно. Особенно придирчиво он вчитывается в оду Перро – недавнего критика его собственной оды. Сочинение Перро кажется ему неумелым и неуклюжим настолько, что не сообщи ему друзья имени автора, он ни за что бы не заподозрил такого искусного литератора. Единственное оправдание Перро – в не слишком вдохновляющем предмете. Однако, много ли притягательнее для поэта королевский брак – сюжет «Нимфы Сены», – чем рождение королевского сына?

Но со стороны, да еще, быть может, с приправой тайной зависти, все выглядит иначе: «Мне все же кажется, что талант господина Перро остался прежним, просто сюжет для него неудачный. И вправду, Цицерон давно уже заметил, что славословия младенцу, которого пока можно восхвалять единственно лишь за надежды, на него возлагаемые, – предмет бесплодный; а надежды эти настолько неопределенны, что не могут породить глубоких мыслей… Впрочем, есть одно место, в котором я узнал господина Перро: это когда он говорит об Иисусе Навине и вводит с ним Священное Писание. Я сказал ему как-то, что в его стихах слишком много Библии; он ответил, что постоянно ее читает и не может удержаться, чтобы не вставить из нее кусочек. А по мне, читать Библию весьма похвально, но цитировать ее подобает скорее проповеднику, чем поэту».

Заметим и запомним эту мысль: так юный Расин, кандидат на церковную должность и читатель Гомера и Виргилия, разрешает для себя это противоречие. У него «поэт» четко отделен от «проповедника»: разные у них цели, а потому должны быть и разные подручные материалы. И смешивать два эти ремесла Расин не намерен.

Богу богово: изучение теологии, строгое одеяние, смиренный вид. А музам – новая поэма: она называется «Купание Венеры». Поэма не сохранилась, но содержание ее нетрудно себе представить по заголовку – особенно, если вспомнить многочисленные картины на этот сюжет. Надо думать, христианского морализаторства в ней было немного.

Но ведь не для литературных занятий отправился Расин в лангедокское захолустье. А дело все не двигалось. Сначала выяснилось, что Расин забыл выправить и прихватить с собой важную бумагу: разрешение от того епископа, в чьем ведении был Ла Ферте-Милон, принять церковную должность в другой епархии. На то, чтобы получить это разрешение (с помощью неизменного Витара), теперь ушло несколько месяцев. А тем временем оказалось, что викарий Сконен утратил свое право распоряжаться бенефициями в результате сложных интриг, которые молодой Расин, в отличие от простодушного дядюшки, разгадывал с удивительной для молодого и неискушенного человека проницательностью. Надо признаться, что нам сегодня распутывать все это хитросплетение личных интересов и тонкостей церковного права гораздо труднее. Как бы то ни было, первоначальные надежды рухнули. Отец Сконен готов был отдать племяннику собственный бенефиций; но этот бенефиций, к несчастью, относился к разряду тех, для владения которым необходимо было принести монашеские обеты. К тому же право на него давалось лишь на три года, по прошествии этого срока следовало вновь, так сказать, «подавать на конкурс», и успех был отнюдь не обеспечен; да и финансовые дела Антуана Сконена находились не в лучшем состоянии. Приняв великодушное предложение викария, Расин рисковал в скором времени снова остаться без места и средств к существованию – и притом монахом, лишенным всякой свободы распоряжаться собой.

Он прекрасно это понимал и дядюшке постарался внушить. У Сконена был и еще бенефиций – в центральной части Франции, в Анжу; но на него претендовали другие члены семьи, и так уже недовольные предпочтением, которое викарий оказывал Расину. Поэтому Витар начинает предпринимать шаги в третьем месте. Но Расин уже плохо верит в успех. Он устал и раздражен. От родственников проку мало. Сконены – «просто мужланы». Пор-Рояльская родня истово заботится о душе своего любезного чада, но в делах готова лишь ставить ему палки в колеса. Такое сочетание Расина бесит; он пишет Витару: «Попробую написать сегодня вечером тетушке Витар и тетушке монахине, раз уж Вы мне на это пеняете. Но Вы должны извинить меня за то, что я этого не сделал, и они тоже: о чем мне им писать? Довольно того, что я здесь лицемерю, без того, чтобы лицемерить еще и в Париже с помощью посланий, туда отправляемых. Я называю лицемерием писание писем, в которых следует говорить единственно о набожности и только то и делать, что препоручать себя чужим молитвам. Не то чтоб я не нуждался в молитвах; но я хотел бы, чтобы за меня молились без стольких просьб с моей стороны. Если Богу будет угодно сделать меня священником, я буду молиться за других так же, как они молятся за меня». А к просьбе Витару похлопотать насчет бенефиция прибавляет: «Боюсь, как бы об этом не прошел слух в Пор-Рояле – ведь очевидно, что здесь я верный сын Церкви». И дальше: «Я собираюсь написать и моей матушке[18]: я знаю, она очень огорчена тем, что вам обо мне наговорили. Я прихожу в отчаянье, едва подумаю об этом, и могу поклясться, что не гонюсь за бенефициями, а желал бы его получить единственно затем, чтобы возместить хоть малую часть того, что я вам должен».

Что же касается дядюшки Сконена, то он полон добрых намерений, но – «он должен бы понимать, что я отправился так далеко не для того, чтобы остаться ни с чем. Но я с ним выказывал такое послушание, был так искренен, что он вообразил, будто я готов еще долго жить при нем таким образом, без всяких помышлений о его бенефиции; и я желал бы навсегда оставить его в этом мнении. Я всякий день подстерегаю случай заставить его хоть что-то для меня сделать». Откровенней не скажешь. Но случай этот, похоже, так и не представился. Провинциальное предприятие закончилось ничем.

Впрочем, нельзя сказать, что время в Юзесе было просто потрачено впустую. Расин увидел здесь многое, чего никогда бы не узнал, оставшись в столице. В те времена каждая область Франции еще хранила неповторимость своих обычаев, установлений, нравов, нарядов. А Юг, Прованс и Лангедок, – это вообще почти другая страна, с другим языком, на котором наш парижанин поначалу не может изъясняться, и выручает его лишь знание испанского и итальянского, – к ним местное наречие кажется ему ближе, чем к французскому. Юзес, хоть и считается городом, но до лугов и пашен в нем рукой подать, и Расин может не выходя из дому наблюдать крестьянскую страду: «Вы увидели бы, – пишет он Витару, – толпу жнецов, спаленных солнцем; они работают как одержимые; а когда выбиваются из сил, валятся на землю прямо под солнцем, засыпают на несколько минут – сколько ушло бы на чтение молитвы – и сразу же вскакивают снова. Что до меня, то я смотрю на все это только через окно, потому что окажись я снаружи, непременно умер бы в тот же миг: воздух немногим прохладнее, чем раскаленная печь…»

Конечно, это взгляд «через окно», не более. Даже подчеркнуто «через окно», отделяя от себя; ни мысли о социальной несправедливости (время уравнительных ересей позади), ни сердечного сочувствия к обездоленным (время умиленного сострадания к бедному люду еще не настало). Просто еще одна подробность на картине мира, увиденная, пожалуй, тем отчетливей, чем взгляд отстраненнее. И для душевного становления юноши опыт жизни под присмотром дяди-викария оказался небесполезен. Расин и сам это понимал и думал, что даже в случае неудачи с бенефицием какой-то смысл в его провинциальном затворничестве будет: «Я выиграю по крайней мере в том, что продвинусь в познаниях и научусь обуздывать себя, чего вовсе не умел делать». Важное признание. Но пора и думать о возвращении. К лету 1663 года Расин снова в Париже.

И вовремя. Людовик и его деятельный и вездесущий министр Кольбер получили в наследство от Мазарини государство политически устойчивое и экономически хрупкое. Кольбер принялся прежде всего за поправку финансовых дел королевства. Способы, которыми он это делал, и цели, которые имел при этом в виду, были следствием и проявлением все той же двойственности, что присуща французскому пути развития, и в свою очередь во многом и надолго определили этот путь. Кольбер старался оживить производительную деятельность, вести утилитарную, рациональную хозяйственную политику. Он способствует появлению и расцвету новых или плохо поставленных во Франции отраслей: судостроения, военного и торгового, изготовления предметов роскоши. Зеркала и бархат собственной выделки – отнюдь не мелочь. Ведь Кольбер убежден, что благосостояние страны зависит от количества скопившихся в ней денег. А при тогдашних модах и образе жизни возможность конкурировать с венецианским стеклом, фламандскими шпалерами и кружевами, испанским бархатом способна дать ощутимую прибавку к запасам золота во Франции. Поощрение производства в стране было поддержано строгим таможенным законодательством, регулировавшим внешнюю торговлю так, чтобы ввозилось во Францию по преимуществу дешевое сырье, а вывозились дорогие готовые изделия. Внутренние законодательные меры Кольбера также направлялись на поддержку рачительного трудолюбия, занятий, полезных для себя и государства. Он покровительствовал умелым ремесленникам-гугенотам и даже к евреям оказывал снисхождение.

Он сократил число церковных праздников, желал бы ограничить количество монастырей и затруднить процедуру принесения монашеских обетов, чтобы не увеличивать и без того внушительной толпы людей бесполезных и праздных (к тому времени во Франции священников, монахов и монахинь насчитывалось более четверти миллиона). Он подумывал даже распродать церковное имущество, и Людовик в те годы тоже был недалек от таких мыслей, если судить по его собственным словам: «Те огромные богатства, коими они обладат, были им даны не для того, чтобы увеличивать их доходы, а для того, чтобы они во имя милосердия тратили их на тех, кто в том нуждается… Было бы несправедливо, если бы лица духовного звания оставались единственными, кто ничего бы не поставлял для всеобщих нужд, и при этом желали бы, пользуясь излишним достатком, наслаждаться покоем и досугом, обретенными за счет всех прочих».

У Людовика, правда, имелись в то время и другие, политические и личные счеты с Церковью. Но как бы то ни было, король и его министр способ достичь благоденствия и процветания страны явно видели в том, чтобы содействовать духу деловитости, предприимчивости, бодрого прилежания. То есть добродетелям, свойственным буржуазии – сословию, чья эра наступала в Европе. Вернее, определенной его части – не столько судейской и чиновничьей, бюрократической буржуазии, во Франции составляющей скорее опору оппозиции государственной (парламентской) и церковной (янсенистской), сколько людям попроще – купцам, мастерам-ремесленникам, владельцам мануфактур. Вот на них и делали ставку молодой король и Кольбер, сам сын суконщика. Благо и пример недалеко: соседняя маленькая Голландия, где торговля, ремесла и науки достигли завидного расцвета и принесли стране прочное благосостояние.

Беда лишь в том, что цели и методы хозяйственной деятельности у французской монархии были совсем не те, что у голландских штатов. Полная казна, благоденствие подданных, изобилие и богатство – с точки зрения государя, «не равного многим», все это прекрасно, конечно, но не само по себе, а лишь постольку, поскольку служит укреплению политического, военного, культурного первенства Франции в Европе, а тем самым всезатмевающей славе той священной особы, что воплощает нацию и словно придает смысл самому ее существованию, ее повелителю, гордости и символу – королю Людовику XIV. И потому накапливаемые Кольбером деньги идут на изнурительные и далеко не всегда победоносные военные кампании, строительство самых роскошных и обширных в Европе дворцов, неслыханную пышность придворных празднеств и увеселений. Король может обласкать торговца или финансиста, но без патента на дворянство он все равно останется человеком второго сорта, лишится многих возможностей и привилегий в государстве, по-прежнему сословной.

Сами кольберовские экономические воззрения были рождены отчасти воспоминаниями о прошлом веке, когда в Старый свет хлынуло золото и серебро из Вест-Индии. Но к XVII веку южноамериканское Эльдорадо почти истощилось, испанские галеоны возвращаются в свои порты полупустыми, денег в обращении все меньше, старания их перекачивать в свою казну желаемых результатов не приносят. И самое, может быть, существенное, это то, что буржуазная хозяйственная система, к развитию которой Кольбер приложил руку, для успешной своей работы требует самодеятельности, экономической свободы свободного рынка, свободной инициативы, свободной конкуренции. Она плохо переносит всякое вмешательство со стороны, и всякое насильственное регулирование, даже самое разумное, целесообразное, питаемое лучшими намерениями и спускаемое сверху, тут нужных плодов не приносят.

Сомнительность такого централизма отчетливо видна в судбе той отрасли, что расположена на стыке культуры и производства, – книгоиздательского дела. К середине XVII века книгоиздателей во Франции было множество, некоторые из них были замечательными, редкими мастерами в своем ремесле. Уследить за всей пестротой этих маленьких предприятий, конечно, не имелось никакой возможности. Кольбер желал бы, чтобы вместо бесчисленных небольших заведений возникло несколько крупных, хорошо оснащенных и устроенных книгопечатен, где ни один Листок не выходил бы без «королевской привилегии» – своего рода гибрида цензурного разрешения и копирайта. Маленькие типографии действительно стали исчезать в результате кольберовских мер; желанного же расцвета крупных не получилось, и французские книгоиздатели оказались не в состоянии соперничать со своими коллегами из Голландии, где и дело было налажено лучше, и цензурных ограничений куда меньше. К тому же французские авторы, которые не надеялись по тем или иным причинам получить «привилегию» на свое сочинение у себя на родине, охотно печатались в политически и религиозно враждебной Голландии. Французский книжный рынок был заполнен этими нелегально ввозившимися изданиями, соблазнительными всей терпкостью запретного плода, – как ни упорно пытались власти бороться с этой литературой.

Кольбер действительно способствовал укреплению французской буржуазии; во Франции она стала многочисленнее, могущественнее, зрелее, чем в любой из католических романских стран. Но окрики властей внушали ей опасливую подозрительность, заботливое государственное покровительство притупляло готовность рисковать, умение выкручиваться в трудных обстоятельствах. И потому в предприимчивости, деловой хватке французские буржуа заметно уступали своим протестантским собратьям в тех европейских странах, Англии или Голландии, где правительства предпочитали поменьше вмешиваться в хозяйственную жизнь, а затем и поселенцам британских колоний в Новом свете, которые установили у себя государственное устройство, едва ли не наилучшим образом соответствующее буржуазному экономическому порядку.

Самосознанию «худородного» дельца во Франции долго еще будет не хватать плебейской гордости, спокойной уверенности в себе, его взгляд будет упорно заворожен графским особняком с гербом на фронтоне, хотя выражение этого взгляда будет меняться от завистливо-восхищенного до ненавидяще-грозного. Мещанин во дворянстве не случайно родился во Франции, он намного переживет Мольера, и даже два века спустя герою мопассановского «Милого друга» понадобится, для повышения престижа в обществе, превратить свою простонародную фамилию Дюруа в дворянскую, прибавить к ней название родной деревушки, присвоить себе титул и впредь именоваться «бароном Дю Руа де Кантелъ». А излюбленной областью приложения усилий и помещения капитала для французских буржуа традиционно станет «денежная», ростовщически-банковская деятельность, а не промышленное производство.

Культурная политика Кольбера строилась на тех же идеях поощрения и контроля: корми и властвуй. У Мазарини, вечно дрожавшего за свою власть, а порой и за самую жизнь, руки не всегда доходили до забот о науках и искусствах. Подобное небрежение, кстати, обходилось этому алчному скупцу и хитроумному правителю дороже, чем если бы он все-таки удосужился заняться такими делами посерьезнее и потратил на них несколько тысяч ливров из своего многомиллионного состояния.

С Фрондой, без сомнения, удалось бы справиться быстрее и легче, не будь вся страна наводнена памфлетами, стишками и песенками – «мазаринадами», высмеивавшими кардинала со всей галльской язвительностью и откровенностью в выражениях, и догадайся Мазарини ввести цензуру пожестче, вернее, поэффективнее (угроз и кар как раз хватало), и поставить побольше острых умов и бойких перьев себе на службу. Кольбер, начавший свою карьеру в качестве доверенного служащего при Мазарини, не повторял ошибок своего покойного господина и наставника, а обратился через его голову к опыту Ришелье. Тот-то отлично знал цену печатному или брошенному с подмостков слову. Кольбер был лишен литературных наклонностей и литераторского самолюбия Ришелье, зато прекрасно понимал, сколь важно для престижа короля и страны сотрудничество людей даровитых и сведущих, заняты ли они прямой пропагандой и безудержно раболепным славословием или хотя бы просто лояльно прибавляют блеск своих талантов к сиянию французского престола. Поисками таких людей Кольбер занимался по всей стране и даже за границей. Вот одно из циркулярных писем, разосланных им интендантам провинций:

«Поскольку Король учреждает пособия для людей ученых… было бы весьма желательно, чтобы во всякой провинции нашего королевства сыскалось бы по нескольку человек, выказывающих прилежание к какой-либо науке или к истории своей провинции… Прошу вас навести справки, есть ли в пределах вверенной вам округи такие люди, и в сем случае сообщить мне о том; и если даже вы не найдете особ зрелого возраста, употребивших всю свою жизнь на занятия какой-либо наукой или каким-либо родом сочинительства, но отыщете какого-нибудь молодого человека от двадцати пяти до тридцати лет, имеющего способности и намерения посвятить себя либо собиранию сведений, кои могли бы послужить к истории вашей провинции, либо какой иной науке, побудите его приняться за эту работу и удвоить рвение в тех занятиях, что придутся ему по вкусу и дарованию; в сем случае, сообразно его усердию и достоинствам, я мог бы добиться для него некоего вознаграждения от Его Величества».

В добавление к учрежденной Ришелье Французской Академии, Кольбер создает Академию наук, Академию. Живописи и Ваяния, каковые наделяются монопольным правом вырабатывать законы и запреты в своей области творчества, правом увенчивать лаврами или отлучать от искусства. В каждой провинции есть своя Академия, подчиненная столичным. Вердикты Академий имеют силу королевской воли. Но святая святых этой культурной иерархии – Академия Надписей и Медалей, или Малая Академия. Число ее членов действительно невелико, менее десяти. Непосредственное ее назначение – придумывать сюжеты и надписи, «девизы», для медалей, которые должны быть отчеканены в честь разных памятных событий и составить своего рода «металлическую историю» царствования Людовика XIV Но кроме этой задачи, у Малой Академии имелись и другие обязанности. Именно здесь вырабатывались самые основы официально рекомендуемого, высочайше одобряемого стиля в искусстве. На суд Малой Академии представлялись не только законченные сочинения, но и те, что еще только создавались.

Вот как, по свидетельству современника, обстояло дело со знаменитым драматургом и либреттистом Филиппом Кино: «… Когда господину Кино было поручено работать для короля над музыкальными трагедиями, Его Величество прямо повелел ему испрашивать мнение Академии. Это там выбирали сюжеты, отмеряли акты, распределяли сцены, размещали дивертисменты. По мере того как продвигалась работа над каждой пьесой, господин Кино показывал готовые отрывки из нее королю, который непременно осведомлялся, что сказали об этом в Малой Академии – так он ее называл». Королевская власть обеспечивала людей искусства постоянными оплачиваемыми (иногда щедро, иногда поскуднее – в зависимости от состояния казны) заказами, а взамен требовала подчинения себе и своим доверенным лицам не только в области смысла, может быть даже не столько в области смысла, сколько в области форм и приемов, всех мелочей и ухищрений мастерства. В те времена строжайше регламентированного ритуала придворной, светской, церковной жизни, тщательно продуманных, почти литургических церемониальных жестов и речений, хорошо понимали всю важность, всю содержательную значимость формы.

Все же не следует думать, будто патриотическое и верноподданное рвение возбуждалось исключительно сверху, а поэты и художники бились в золотой клетке, тоскуя по утраченной полуголодной свободе и гордой независимости. Повиновение королю, сеньору всех сеньоров, почиталось не рабством, а добродетелью даже герцогами и принцами крови; любой их самый дерзкий и очевидный бунт и измена никогда не сознавались как направленные против законного монарха, а только против его министра – или против узурпатора на троне. А «лицам свободных профессии», литераторам, музыкантам, актерам, и вовсе было не до протеста против существующего порядка: сначала надо было в него войти, вписаться, отыскать себе в нем место. Изгои пока не презирали общество, они еще только стремились стать в нем полноправными членами. Кольберовские же преобразования усиливали государственный надзор за культурой, но создавали для ее работников какие-то возможности обходить препоны церковные и сословные. А идеи национального единения и превосходства в те первые годы царствования Людовика XIV разделялись, обдуманно или инстинктивно, едва ли не всеми французами; молодой король, красивый, неутомимый, любезный и властный, величественный и обаятельный, действительно вызывал едва ли не всеобщее восхищение. Дух национал-роялизма веял над страной и пьянил сердца.

Расин, юноша без имени, без состояния и фамильных связей, но образованный, даровитый и желающий посвятить себя «какому-либо роду сочинительства», и был одним из тех молодых людей, кого Кольбер велел разыскивать по всем концам королевства. Следовало не упустить столь благоприятных обстоятельств. А для Расина они складывались удачнее, чем для кого бы то ни было.

Кольберу не пришлось долго раздумывать, кого бы сделать своим доверенным лицом, так сказать, управляющим литературными делами. Самым подходящим человеком оказался все тот же Шаплен, забытый было при Мазарини, а теперь снова обретающий влияние, чуть ли не больше, чем при Ришелье. Расину же он, можно считать, был старым знакомцем.

И к самому Кольберу открывались пути. Опытная придворная интриганка, герцогиня де Шеврёз, давно угадала, как далеко может пойти этот скромный чиновник из канцелярии Мазарини. Она держала его сторону на процессе Фуке, в котором Кольбер являлся инициатором и заинтересованным лицом, в котором обвинителем выступал его родной дядя. Роль герцогини в этом деле тоже была немалая: она сумела настроить против Фуке свою давнюю подругу Анну Австрийскую и обеспечить невмешательство королевы, до того относившейся к суперинтенданту финансов скорее благосклонно. Причина такого поведения герцогини крылась не в личной неприязни к Фуке, а в той ставке, которую она делала на союз с Кольбером. Союз этот был впоследствии скреплен и самыми прочными, неразрывными узами: внук герцогини, наследник пэрства и двух славнейших герцогских титулов, женился на старшей дочери выскочки Кольбера. А ведь для Расина юный герцог де Шеврёз был почти товарищем детства. И вернувшись из. Юзеса, Расин снова поселился у Витара, то есть в особняке Люиней-Шеврёз.

Подходящий повод напомнить о себе не замедлил представиться. В мае 1663 года король заболел корью – в его возрасте и при тогдашнем, почти совершенно беспомощном, состоянии медицины болезнь опасная. Но от природы он отличался железным здоровьем, и все обошлось благополучно. По этому случаю Шаплен организовывал взрыв поэтических излияний чувств. Он пишет Кольберу: «Я повидал тех своих знакомых, кто обязан вам пособиями, полученными от Его Величества, и побудил их – впрочем, без труда – воспеть его выздоровление. Надеюсь вскоре иметь их сочинения, французские и латинские, на этот предмет». Действительно, поэты, именитые и вовсе безвестные, не заставили себя долго уговаривать. А Расин и вовсе не стал дожидаться приглашения – догадался сам. И Шаплен докладывает: «Через несколько дней я получу французскую оду одного молодого человека по имени Расин, которую он мне уже приносил и теперь отшлифовывает по моим советам. Сюжет ее – исцеление Его Величества».

Пошли ли советы Шаплена Расину на пользу, неизвестно. Ода «На выздоровление короля» была закончена и издана, но оказалась настолько вымученна и бесцветна, что и сам автор при жизни ее больше не печатал. Дело свое, она, однако, сделала. Среди прочего, Шаплену было поручено составить список литераторов, достойных королевской пенсии, и определить, кому в каком размере она должна быть назначена. Впервые такие пенсии были выплачены в июне 1663 года. Расин получает заверения, что и его не забудут в этом списке. Идет месяц за месяцем, обещания возобновляются – но и только. «Вам, может быть, скажут, что Король велел посулить мне пенсию, – пишет Расин сестре. – Мне бы хотелось, чтобы об этом вовсе не говорили, пока я ее не получу. Я буду сообщать вам новости. И все же не говорите об этом никому; о таких вещах лучше говорить лишь тогда, когда они уже совершились».

Ожидание дается с трудом – тем более что еще совсем свеж опыт обманутых надежд в Юзесе. И в октябре Расин решается вновь напомнить о себе очередной одой. Она называется «Слово Молвы к Музам». Поэтические ее достоинства тоже не слишком велики, но в ней отчетливо видны основные темы слагающегося официального мифа. Людовик бранной славой равен Александру. Но он сделал больше, чем Александр, – после блистательных военных подвигов он подарил своей стране мир. А что до муз, то им он не только дал неиссякаемый повод для вдохновения, но и готов предоставить кров и убежище от козней Фортуны. Ибо сей новый Александр одновременно и новый Август, а при нем, как и полагается, новый Меценат – Кольбер. Себя же и своих собратьев Расин, естественно подразумевается, прочил на роли Вергилиев и Горациев в этом втором Риме.

Но это в будущем, а пока к «новому Меценату» обращена многозначительная строфа:

Великий муж смягчит порывы ярой мести

Враждебных Музам сил.

Все, что обещано, исполнит он по чести —

И больше, чем сулил.[19]

Едва ли под воздействием этого прозрачного намека, но Кольбер действительно исполнил свое обещание. В августе 1664 года Расин получил наконец свою пенсию. В списке, составленном Шапленом, значилось тринадцать человек. На первом месте, с суммой в 4 000 ливров, в нем шел Мезрэ, королевский историограф, затем сам Шаплен, с тремя тысячами ливров, и Пьер Корнель, получивший две тысячи. Ближе к концу – Мольер с пенсией в тысячу ливров и последний – Расин: 600 ливров.

Королевская щедрость к сочинителям далеко не всем пришлась по душе. У многих она вызывала раздраженное недоумение. Ведь это не просто деньги – в конце концов, суммы не такие уж значительные, хотя вполне достойные, – это знаки высочайшего благоволения. К кому? К жалким бумагомарателям, лизоблюдам, фиглярам или педантам, безродным простолюдинам к тому же, пером зарабатывающим себе пропитание.

Но и среди самих служителей Муз благодарное ликование не звучало единодушно. В шапленовский список были включены лишь немногие, и распределение мест в нем мало кого удовлетворяло. Бойкий журналист Лоре, придумавший издавать в виде стихотворных посланий к знатным дамам зарифмованную хронику парижской жизни под названием «Историческая муза» (стихи были скверные, но сплетни свежие), рассказывал о том, как господин Кольбер взял из казны немало луидоров, чтобы раздать их литераторам, которые

Все знаменитые фигуры

И сестрам-Музам строят куры.

А появление среди «пенсионеров» никому не известного юнца – явно выскочки – Расина вызвало особое негодование. Молодой сатирик Никола Буало-Депрео (сам не попавший в вожделенный список) возмущался:

Великие умы в одном и том же месте;

Зачем же среди них Расин с Менажем вместе?

Такие нападки только доказывают, что перед Расином открывался путь, усеянный не только официальными розами и лаврами, но и более существенными знаками признания. Он может стать при Шаплене сначала послушным учеником, а там и правой рукой и наконец преемником. Он может стать «поэтом-лауреатом», писать торжественные оды, панегирики и что придется – на случай: родины и свадьбы в королевском семействе, победа французского оружия и заключение славного мира, неожиданные утраты и тщательно подготовленные увеселения. Он получит солидный доход, патент на дворянство и положение столь прочное и достойное, что не только чиновничья мелюзга, Сконены и Расины из захолустного Ла Ферте, должны будут взирать на него с почтением, но и строгим отшельникам и щепетильным тетушкам в Пор-Рояле придется если не вовсе оставить упреки, то уж конечно изменить их тон: приемный сын все равно окажется недостоин их, но лишь как все не порвавшие с миром – не больше.

Случилось по-другому. Как ни благоразумен и осмотрителен юный Расин, как ни занят он своим земным устройством, не эти помыслы решают его судьбу. Выгодный бенефиций, королевская пенсия нужны ему, чтобы расплатиться с долгами, почувствовать твердую почву под ногами, обрести наконец независимость – и без помех заняться своим делом. Теперь у него уже нет сомнений, что это дело – писать для театра. Как за двадцать лет до него Жан-Батист Поклен, юноша из семьи преуспевающих и зажиточных парижских ремесленников, с дипломом адвоката в кармане, бросил спокойное и обеспеченное житье, чтобы, взяв себе псевдоним – Мольер, затеять рискованное предприятие с созданием нового театра, а потерпев крах, тринадцать лет колесить по провинции с труппой бродячих комедиантов, так теперь молодой Расин, презрев возможности гладкой и почтенной карьеры, отваживается всего себя отдать неверной и в общественном мнении двусмысленной профессии драматурга. Конечно, «трагический поэт», как тогда говорили, в глазах света и Церкви совсем не то, что актер, лицедей, комедиант. Он лицо куда более респектабельное, отлучение от Церкви и могила в неосвященной земле за само занятие своим ремеслом ему не грозят. И читать пьесу, напечатанную на бумаге, считается не так грешно, как ту же пьесу смотреть на сцене: страсти меньше распаляются, никто не выставляет себя напоказ, как актеры зрителям, а зрители друг другу. Так что Расину требовалось как будто меньше мужества, чем в свое время Мольеру. Но ведь зато ему пришлось преодолевать вынесенные из Пор-Рояля и ежечасно подтверждаемые нравственные запреты, каких не знал или, во всяком случае, какие много слабее чувствовал Жан-Батист Поклен, воспитанник иезуитского коллежа (где, может быть, и сам участвовал пусть в назидательных, но все же представлениях вроде того, что высмеивал подросток Расин) и внук завзятого парижского театрала, частенько деливший с дедом наслаждение следить, затаив дыхание, за происходящим на подмостках. Мольер и не став актером – останься он в цехе обойщиков, как его отец, поставщик короля, несший службу во дворце и числивший многих знатных особ среди своих клиентов, или сделайся адвокатом, – был рождением и образованием предназначен к жизни в миру, заполненной мирскими трудами и нечуждой мирским развлечениям, Расин же воспитывался для жизни созерцательной и строгой, в которой стремление даже к церковной карьере почиталось греховным, которая требовала даже большего внутреннего напряжения аскезы, если не предполагала внешних ограничений, в виде монастырских стен. Перешагнуть через все это в двадцать с небольшим можно только повинуясь неодолимой всевластной силе. Эта сила – то, что даруется немногим и называется призванием.

Веры в это свое призвание, страсти к театру не охладили у Расина ни неудачи его первых парижских опытов, ни месяцы вынужденного уединения. Из Юзеса он обращается к Левассёру: «Господин де Лафонтен прислал мне письмо, где рассказал множество новостей о поэзии, и более всего о театральных пьесах. Как странно, что вы мне ни словом об этом не обмолвились… Я ищу какой-нибудь сюжет для театра, и рад был бы над ним потрудиться; но в здешних краях я слишком подвержен меланхолии, и надо иметь голову посвободнее, чем у меня сейчас». Луи Расин уверяет, что сюжет этот его отец нашел в любимом своем романе Гелиодора, «Феаген и Хариклея». Но никаких следов такого расиновского сочинения не сохранилось. Первая увидевшая сцену его пьеса называлась «Фиваида, или Братья-враги». Поставила ее труппа Мольера, и это немаловажно.

К тому времени в Париже имелось четыре труппы. Одна – Итальянская комедия со знаменитым актером Скарамушем. Здесь играли на итальянском языке, иногда с примесью французского, небольшие пьесы, вольные и часто злободневные, в стиле комедии дель арте; незнание зрителями языка возмещалось виртуозным актерским мастерством, пластическим, мимическим, вокальным. Успехам у публики итальянцы пользовались большим и неизменным, а власти относились к ним с подозрением и время от времени изгоняли из Парижа. Для Расина, естественно, эта труппа в счет не шла. Из трех тогдашних французских театров один, Маре, влачил в те годы жалкое существование. Четверть века назад он знал настоящий триумф, поставив «Сида», а затем и последовавшие корнелевские пьесы. Но квартал, в котором располагался театр, вышел из моды, стал глухим и труднодоступным. Корнель старался хранить верность старым друзьям, но монополии на свои сочинения им не давал, да и сам писал с перерывами, и пьесы его давно уже не имели прежнего безоговорочного успеха. Единственное, чем мог еще Маре привлечь зрителя, – это пышные спектакли «с машинами», в которых боги спускались с небес, а герои поднимались на небо, драконы дышали огнем, земля разверзалась под ногами, дворцы воздвигались и рушились. На такие спектакли спрос был, но не настолько большой, чтобы прочно поправить дела театра Маре. Театр понемногу угасал.

Соперником его издавна являлся театр под названием Бургундский отель (он размещался на месте особняка, принадлежавшего некогда герцогам Бургундским). Это самый старый театр в Париже. Здание его было построено еще в середине XVI века даже не актерской труппой, а корпорацией ремесленников, называвшейся «Братство Страстей Господних» и имевшей с 1402 года привилегию на представление мистерий в столице и ее окрестностях. Долгое время «Братья» этой привилегией пользовались на деле, но к тому времени, когда был построен Бургундский отель, вместо подлинных мистерий на его сцене все чаще разыгрывались кощунственные пародии на них, а то и откровенно площадные фарсы. А вскоре оказалось, что Братство неспособно больше выдерживать конкуренцию с настоящими актерами, и французскими, и особенно приезжими, испанскими и итальянскими; тогда оно решило сдавать свое помещение в наем профессиональным труппам. Здесь играли и итальянцы, и те актеры, что перебрались потом в театр Маре. Но с тридцатых годов XVII века в Бургундском отеле обосновалась труппа, сначала оспаривавшая у Маре первенство, а затем и впрямь прочно его захватившая. Теперь труппа Бургундского отеля имела звание и статус (достаточно, впрочем, неопределенный) королевских актеров и считалась непревзойденной, во всяком случае, в трагическом репертуаре. Такое положение вещей признает и публика: в просторечии актеров Бургундского отеля называют «Большой труппой», а театр Маре – «Малой». И сам Корнель все чаще отдает свои новые пьесы «бургундцам». Если повеселиться, посмеяться до упаду парижане ходят к Итальянцам, то за возвышенным, героическим и трогательным до слез путь лежит в Бургундский отель.

Так было до появления в столице третьей французской труппы – мольеровской. Мольер вернулся в Париж сложившейся личностью и зрелым мастером. Годы провинциальных странствий, когда он, похоже, жизнь наблюдал не «через окно», играл для простолюдинов и вельмож, зная, что от успеха сегодняшнего спектакля, для кого бы он ни давался, зависит не приятное покалывание удовлетворенного тщеславия, а попросту – будет ли вечером ужин и ночлег, дали ему незаурядный опыт и как человеку, и как актеру, и как руководителю труппы, и как автору.

Первые свои шаги в Париже, двадцатилетним, он делал как ученик и подражатель «больших» трагических актеров – и потерпел неудачу. Теперь он знает, что надлежит ему сказать такого, чего не может сказать никто кроме него. Он знает, что его удел – комедия, жанр, которого еще толком не существует и который он будет создавать, мешая старый французский фарс, итальянскую комедию дель арте, античные образцы и опыты непосредственных предшественников, все, чему он научился в зрительном зале, на ярмарочной площади, в классных комнатах, а главное – на дорогах, в селениях, дворцах, лавчонках и цирульнях, кабачках и постоялых дворах, добротных городских домах и ветшающих старинных замках Франции. Умом же он был наделен острым и ясным. Рассказывают, что весь курс в коллеже он одолел за пять лет. При этом он имел явную склонность к философии, в которой он держал сторону трезвого свободомыслия: если и не очень правдоподобны утверждения, что он вместе с вольнодумцами Шапелем и Сирано де Бержераком слушал лекции самого Гассенди, то несомненно, что с учением его он был хорошо знаком; в коллеже он переводил Лукреция, одного из античных наставников Гассенди в эпикурействе.

Но и идеи философского оппонента Гассенди, Декарта, он воспринял и пережил – опять-таки, независимо от того, правдивы ли свидетельства, что картезианству он оказывал предпочтение перед всеми прочими системами и готов был неколебимо защищать его в спорах с друзьям. А от своих предков-ремесленников он унаследовал практическую хватку и здравый взгляд на вещи. Такое сочетание житейского опыта, склада ума и характера подготавливало самоопределение Мольера в Париже: и в том, чьей поддержки он собирался искать, и к чьим вкусам и мнениям готов был прислушиваться – ведь он был не только творец, художник, но и глава труппы, ответственный за ее судьбу, – следовательно, гордого одиночества непонятого гения никак не мог себе позволить, а должен был во что бы то ни стало обеспечивать успех; но, конечно, главное – в выборе своей манеры игры и письма, в чем-то учитывая, а в чем-то и презирая все привходящие обстоятельства.

Переезд мольеровской труппы в столицу был хорошо продуман и тщательно подготовлен. Провинциальные актеры завоевали расположение брата короля, Филиппа, герцога Орлеанского, и стали называться «Труппой Месье» (так именовали во Франции брата короля). Помещение они себе сняли заранее – старый зал для игры в мяч. Это не очень удобно и роскошно, но вполне приемлемо: большинство французских трупп пока играет в таких вот вытянутых в длину прямоугольниках с боковыми галереями. Так что, заимев могущественного покровителя и зал для спектаклей, можно начинать работать. Но Мольер метит выше. Он добивается разрешения показать свое искусство в Лувре, самому королю. И с этого дня – 24 октября 1658 года – Мольер остается крепко связан с Людовиком, сочувствуя его замыслам, повинуясь его капризам, развлекая его и восхваляя, получая от него досадные приказания, искренне одобрение, символические знаки милости, весомые награждения и подлинную защиту.

«Молодой двор» – приближенные Людовика, фрейлины его очаровательной невестки Генриетты Английской, супруги Филиппа Орлеанского, среди которых была и прелестная Луиза де Лавальер, – в своих мнениях и поступках, конечно, не сообразовывались с доктриной Эпикура или Гассенди; многие из них и имен-то таких не слыхали. Но сам образ и стиль их жизни свидетельствовал о, так сказать, бытовом эпикурействе. Срывать цветы наслаждения, пока молод, давать волю сердечному чувству, даже если оно влечет прочь от супружеского ложа, проводить долгие часы в роскошных забавах – охоте, пиршествах, под шутки комедиантов и нежащие душу звуки скрипок; править страной исходя из трезвого расчета и помыслов о земной пользе и земных благах, отступая от этих правил лишь из соображений собственной земной же славы, земного первенства для себя и своей страны – ясно, что подобные устремления молодого короля должны были натолкнуться на самое суровое осуждение и упорное противодействие Церкви.

Так оно и было. И в этом противостоянии забывались распри ультрамонтанов и галликанцев, иезуитов и янсенистов: бродивший по Франции призрак вольнодумства их сплачивал. Самые ревностные священники и миряне объединялись тайным Обществом Святых Даров. То была могущественная и очень разветвленная организация. Целью она себе ставила дела благотворительные: собственно филантропические – посещение узников в тюрьмах, помощь больным и нищим; внутрицерковные – борьба с ересями любого толка; но не гнушалась Шайка святош, как называли Общество в просторечье, и наблюдением за порядком у семейных очагов, слежкой за беглецами со стези добродетели. Иной раз Общество заходило так далеко, что даже вызывало неудовольствие официальной Церкви, чьи функции оно узурпировало. Но в том, что касалось поведения Людовика, сходились все защитники патриархальной морали, естественно отдававшие себя под покровительство той, кого это трогало более всех, в чьем сердце отзывалось самой живой болью, – королевы-матери, Анны Австрийской.

Жизнь самой Анны Австрийской едва ли можно назвать безупречной, да и легкой она не была. Ее супруг, Людовик XIII, был человеком нелюдимым, подозрительным, ранимым, легко впадавшим в уныние и тоскливую скуку, словом, то, что называлось в те времена «меланхолик». К тому же он с юных лет был хрупкого здоровья. Молодую, полную сил красавицу-королеву он ревновал и как муж, и как политик – и то и другое не без оснований. К тому же Анна Австрийская имела неосторожность отвергнуть домогательства Ришелье, и не просто его оттолкнуть, а жестоко, при свидетелях высмеять и унизить. Из пылкого влюбленного кардинал превратился в неусыпного врага и не упускал случая очередной раз подлить масла в огонь недоверия, вечно тлевшего в сердце Людовика.

Случаи такие представлялись нередко. То блистательный фаворит английского короля герцог Бэкингем, являясь при французском дворе, непозволительно громко вздыхал по королеве, а та не слишком твердо этому препятствовала и даже, при содействии герцогини де Шеврёз, решилась на тайное ночное свидание в саду. То возникало новое доказательство, что королева никогда не переставала чувствовать себя испанкой, интересам своей родины была предана не меньше, чем французским (в чем ее подогревали вечные неприятности, холодность, попреки и всякого рода ущемления от короля и кардинала), – а ведь Испания была враждебной державой. Не поладив с августейшим супругом, не снизойдя к страсти Ришелье, Анна Австрийская после их смерти тайно сочеталась браком с Мазарини (он хоть и носил кардинальскую мантию, но монашеских обетов не давал – возможно было и такое в те времена), безродным выскочкой, лукавым, сребролюбивым и малодушным до трусости, всеми достоинствами несравненно ниже своего предшественника и покровителя, «великого кардинала». Как ни тщательно скрывалось это обстоятельство, слухи о нем ползли по всей стране и за границей. Да и само рождение принцев, будущего Людовика XIV и его младшего брата Филиппа, после многих лет бесплодного супружества, служило не только поводом к шумно-торжественным национальным празднествам – но и к пересудам, шепотом передававшимся из уст в уста.

Театр она любила страстно. Даже в год своего великого траура после смерти супруга она не могла отказывать себе в удовольствии присутствовать на спектаклях – правда, тайно, прячась в глубине ложи за спиной одной из своих придворных дам. Конечно, соблюсти инкогнито королеве не удавалось, и кюре церкви Сен-Жермен-л’Осеруа, к приходу которой относился Лувр, написал ей, что по совести она не может предаваться таким развлечениям. Встревоженная Анна Австрийская обратилась к совету епископов. Те оказались снисходительнее сурового кюре и ответили, что «пьесы, представляющие обычно лишь серьезные истории, не могут быть злом», что «придворные нуждаются в таком времяпрепровождении, чтобы избежать худшего», а главное – что «благочестие королей должно отличаться от благочестия частных людей, и что будучи лицами общественными, они должны дозволять общественные развлечения, доколе оные не преступают пределов безвредного для нравственности». Сен-Жерменский кюре на этом не успокоился и продолжал допекать королеву, но та всегда находила защитников своих невинных радостей не только среди епископов, но и среди богословов – докторов Сорбонны.

Но при всем том королева, как истая испанка, всегда отличалась самой истовой богомольностью, и в самых традиционных формах. В молодости это, конечно, по-особому окрашивало треволнения сердца, но не смиряло их вовсе. А на старости лет, как это часто бывает в конце бурно прожитой жизни, искренняя набожность приобрела у Анны Австрийской ханжеские тона. Связь сына с юной Луизой де Лавальер глубоко ее огорчала, тем более что Людовик с некоторых пор даже не считал нужным ее скрывать. Пока поэты, и среди них Расин, слагали умиленные оды в честь красоты и супружеского счастья королевы Марии-Терезии, Людовик (правда, с помощью прециозного литератора Бенсерада) писал любовные стишки Луизе. Мадемуазель де Лавальер все больше утверждалась в двусмысленном, завидном и позорном статусе официальной любовницы короля. Анна Австрийская жалела невестку – как королеву, как законную жену, как испанку, как племянницу, наконец. Но еще больше сокрушалась она о гибнущей душе сына. Упреки и выговоры, слезы, посулы и подарки – все было пущено в ход, и все безуспешно. В великопостные дни 1661 года Анна Австрийская пригласила в Лувр молодого, но уже снискавшего известность своим красноречием проповедника Боссюэ. Он несколько дней кряду на службах говорил о грехе прелюбодеяния, говорил жарко и грозно. Луиза дрогнула, сделала попытку бежать, затвориться в монастыре. Король вернул ее; Боссюэ добился лишь опалы для себя. «Старый двор», приближенные Анны Австрийской, удрученно и мрачно взирал на греховную жизнь двора молодого.

А Мольер, по воле судьбы и по своему выбору, оказался в самой гуще, в самом средоточии жизни молодого двора, поставляя ему самые веселые и пышные развлечения – и навлекая на себя самые грозные нападки всех приверженцев старого двора и Общества Святых Даров. И дело, конечно, совсем не в том, что он потакал вкусам юного короля и его окружения. В конце концов, тот же Бенсерад, куда более угодливый и готовый на любые услуги, такой ненависти не вызывал и таким нападкам не подвергался. Дело в личности и работе самого Мольера, отнюдь не сводившихся к поддержке наивного гедонизма сиятельной молодежи. Двадцатилетнего Людовика Мольер покорил незамысловатым фарсом собственного сочинения. Толпу придворных во время злополучного праздника у Фуке в замке Во он веселил комедией-балетом «Докучные», где сценки с разными представителями рода докучных – картежником, охотником, дуэлянтом – перемежались танцами дриад и фавнов, башмачников и швейцарцев, игроков в шары и, конечно, непременных пастухов и пастушек. Но Париж он впервые заставил говорить о себе, вернее, спорить до хрипоты и взаимных оскорблений, «Смешными жеманницами».

Традиционный русский перевод заглавия этой пьесы приносит историческую точность в жертву общепонятности: Мольер имел в виду не вообще жеманниц, а именно прециозниц – то есть тех самых знатных дам и их кавалеров, которые не просто составляли самую влиятельную часть публики и при дворе, и в городском театре (теперь это у Мольера уже не помещение для игры в мяч, а пожалованный королем зал дворца Пти-Бурбон); они как будто естественно должны были стать союзниками и защитниками Мольера. А оказались предметом его насмешки. Правда, речь в пьесе идет не о самих столичных львицах, а об их провинциальных подражательницах, неспособных отличить переодетых манерничающих лакеев от настоящих великосветских щеголей. Но разве издевательство над списками снимает с оригиналов подозрения в смехотворности? Мольеровские захолустные прециозницы читают те же романы мадемуазель де Скюдери, так же презирают низменные узы супружества, требуют галантного обхождения, так же меняют свои пошлые имена Като и Мадлон на более благозвучные, обряжаются и красятся, как и их парижские сестры, – разве что делают это все утрированно и неуклюже. Но ведь гротескное преувеличение и есть та лупа, через которую комедия показывает уродства, пороки, безумства и заблуждения века. А с избранной Мольером точки зрения – точки зрения здравого смысла – прециозные мечтания и есть бредовые химеры, помешательство, если не хуже того – лицемерное притворство.

Как бы то ни было, завсегдатаи парижских прециозных салонов почувствовали себя задетыми и обиделись, а кое-кто из них, по слухам, даже пытался помешать представлениям пьесы. Ее действительно несколько раз снимали с афиши, хотя она делала большие сборы. Изысканные красавицы, а более всего те, кто лишь полагали себя таковыми, не забыли мольеровской дерзости. На сей раз дело кончилось миром, хрупкость которого была очевидна. Но скандал назревал и с другой стороны. Мольер, нападая на всякого рода вымученные претензии, напыщенность и ненатуральность, послал отравленную стрелу и в соперников по ремеслу – «Большую труппу». Лже-маркиз Маскариль в его комедии отвечает завороженным буржуазочкам, спрашивающим, кому он собирается отдать написанную им пьесу: «Что за вопрос? Актерам Бургундского отеля. Только они и способны оттенить достоинства пьесы. В других театрах актеры невежественны: они читают стихи, как говорят, не умеют завывать, не умеют, где нужно, остановиться. Каким же манером узнать, хорош ли стих, ежели актер не сделает паузы и этим не даст нам понять, что пора подымать шум?»

Мольеровская насмешка точно передает суть дела. Уже давно замечено, что едва ли не все теоретики искусства, сменяя и оспоривая друг друга, неизменно клянутся в «верности природе». Разница лишь в том, как эта «верность природе» понимается. Мольер ее видел в доверии к здравому смыслу, в естественности и простоте игры, как можно правдивее передающей особенности каждого характера, в непринужденной, подстраивающейся к смыслу фразы и облику персонажа манере речи, в тщательной продуманности и кропотливой отделке каждой мизансцены, каждой детали костюма, каждого жеста и шага актеров, в какой-то мере закладывая основания «режиссерского театра». Его тошнило от всякого патетического кривлянья – как в прециозной гостиной, так и на подмостках. Надо думать, он хорошо усвоил монтеневский афоризм о том, что даже на самом высоком из земных престолов человек сидит на собственном заду. Насколько яркой, броской, порой даже откровенно буфонной была игра Мольера в фарсовой комедии, настолько психологически отточенной и вызывающе – по тем временам – негромкой, буднично-достоверной была его актерская и режиссерская работа в комедии нравов и в трагедии. При всей рискованности подобных сопоставлений, само собой приходит на ум, что мольеровское новаторство было сродни тем реформам, которые два с половиной века спустя затевали создатели Художественного театра (только, если уж продолжить эту аналогию, Мольер сочетал в себе одном Станиславского и Вахтангова).

А Бургундский отель следование правде понимал в том смысле, что трагедия своим сюжетом имеет события и страсти неординарные, исключительные, что герои ее – венценосцы и полубоги, судьбы и чувства которых совсем не такие, как у простых смертных. А потому и манерами, обликом, произношением, мимикой они должны отличаться от обыкновенных людей. И не зря же трагедии пишутся стихами, действительно отличающимися от повседневной прозы. Следовательно, и декламировать их нужно иначе, не скрывая, а подчеркивая, что это именно стихи, с рифмой и ритмом, то есть звучащей музыкой, которую – да, надо петь. Бургундский отель держался на звездах, славившихся именно своим умением вести себя на сцене сообразно общепринятым представлениям о царственном благородстве – толстяке Монфлери, мадемуазель Бошато, той самой, с которой вступал некогда в переговоры молодой автор Расин. Аффектация – громово! Пафос, выспренность, упор на отдельных исполнителей, а не на актерский ансамбль и общий замысел спектакля, – все это связывается у нас с рутиной и штампом, и сегодня мы скорее солидарны с Мольером и его насмешками. Но ведь и в древнегреческом театре, о котором мы говорим не иначе как с благоговением, актеры становились на котурны. Значит, сама по себе идея изображать из ряда вон выходящие события и людей нежизнеподобными, небытовыми средствами – вполне почтенного происхождения. В конце концов, трагедия так же имеет право на возвышенное преувеличение, как комедия – на преувеличение гротескное, и теоретически Мольер обвинял своих противников в том же самом, в чем те обвиняли его. Все дело не в теории, а в практике, иначе говоря, превращались ли у актеров Бургундского отеля котурны в ходули. Но об этом, в отличие от печатно запечатленных эстетических программ, нам судить много труднее. Во всяком случае, у современников первенство в трагедии отдавалось «бургундцам» почти безоговорочно.

Но у Мэнфлери и его собратьев были и другие, не столь отвлеченные, причины ненавидеть Мольера. Провинциальный выскочка, без году неделя в Париже, презренный фигляр завлекал в свой балаган все больше зрителей, отбивая их у служителей подлинного искусства. И сам Людовик явно отдавал предпочтение «труппе Месье» перед своей собственной. О падение вкуса и нравов! О ничтожество нашего развращенного века! – говорилось вслух. И в каком-то смысле не без оснований. Век двигался в сторону трезвости, здравомыслия, расчета; избыточная фантазия вытеснялась в чистое развлечение – фарс или зрелища «с машинами». А излишний героизм и излишнее благородство на сцене вызывали не приправленное иронией восхищение только у поколения сороковых годов, мало-помалу оттесняемого на задний план. И про себя актерам Бургундского отеля думалось: если так пойдет дальше, наш зал и вовсе опустеет, и прощай тогда слава, тугие кошельки, королевская милость. Путь Мольеру надо преградить во что бы то ни стало. Открытый, громкий и долгий скандал разразился зимой 1662–1663 годов, чуть не на другой день после премьеры мольеровской комедии «Урок женам». Пьеса и впрямь была способна спровоцировать драку. «Урок» ее заключался в том, что естественные влечения сердца не укротить никакими средствами принуждения, ни физическими, ни моральными, и опекун, человек в годах, готовящий свою молоденькую воспитанницу себе в верные и покорные жены и для того держащий ее взаперти и стращающий жаром адских котлов за нарушение строжайших моральных запретов и предписаний, может лишь остаться в дураках, опозоренным и с разбитым сердцем. И это все разыгрывается на парижской сцене почти одновременно с проповедями Боссюэ в Лувре!

Тем не менее обвинения в безбожии на сей раз прозвучали глухо, на заднем плане ссоры, скорее как предупреждение. А самая яростная перепалка шла по поводу вещей, казалось бы, чисто профессиональных. В печати и на сцене Бургундского отеля сменяли друг друга нападки на Мольера, в стихах и в прозе, принадлежавшие третьестепенным литераторам, мечтавшим хоть таким путем урвать толику известности, ввязавшимся в спор в качестве наемных бойцов или имевшим на то личные причины, как сын актера Монфлери. Так велик был интерес к театру, что эти паразитические пьесы и мольеровские ответы на них – «Критика «Урока женам» и «Версальский экспромт» – не сходили с афиш целый год, и публика со страстью обсуждала, можно ли «Урок женам» назвать комедией, правдоподобны ли здесь повороты сюжета и характеры персонажей, соблюдаются ли правила драматического искусства. А ханжи и кокетки, не решившиеся узнать себя в «смешных жеманницах», теперь поднимали отчаянный шум из-за того, что пьеса, по их мнению, была набита непристойностями, оскорбляющими стыдливость прекрасного пола.

В «Уроке женам» действительно есть несколько двусмысленных мест. Но те остроты, которыми в ходе ссоры осыпали Мольера его враги, записные скромники, скабрезностью оставляли далеко позади мольеровские шутки. Поводом для такого веселья послужила недавняя женитьба Мольера. Новобрачная, Арманда Бежар, на двадцать лет моложе своего супруга. А главное по документам она числится сестрой Мадлены Бежар, давней подруги Мольера, вместе с которой он затевал еще неудавшееся театральное предприятие в Париже, потом мыкался по провинции и вновь завоевывал столицу. Но злые языки и даже приятели, кто шепотом, кто вслух, намекают, что Арманда – не сестра, а дочь Мадлены, и аргументы у них не то что неопровержимые, но и отмести их с ходу нельзя. Тут уж не до смеха, тем более что донос о кровосмесительстве, написанный актером Монфлери, летит и к королю. Людовик в ответ делает поистине царский жест: соглашается стать крестным отцом новорожденного первенца Мольера и Арманды. Крестной матерью была Генриетта Английская. Открыто обвинять Мольера в инцесте становилось невозможно; но сплетня не затухала, а продолжала тлеть под спудом, давая пищу кривотолкам вплоть до наших дней.

Вот в это время и появляется в мольеровском театре (теперь это уже роскошный, специально предназначенный для представлений, хотя и потребовавший основательного ремонта, зал во дворце Пале-Рояль, построенном для Ришелье и подаренном кардиналом королю) автор-новичок Жан Расин. Безвестный литератор Гримаре, написавший уже в начале XVIII века, хотя и основываясь на рассказах современников и очевидцев, биографию Мольера – к подлинной истории жизни комедиографа она относится примерно так же, как сочинение Луи Расина к биографии его отца, – повествует:

«Разница в манере игры породила ревнивое соперничество между двумя труппами. В Бургундский отель ходили охотно; трагические поэты относили туда едва ли не все свои сочинения; Мольер был этим раздосадован. А посему, узнав, что они собираются через два месяца поставить новую пьесу, он вздумал заиметь другую, и чтобы она была готова к тому же сроку. Он припомнил, что за год до того некий молодой человек приносил ему пьесу под названием «Феаген и Хариклея», которая, по правде сказать, ничего не стоила, но по которой было видно, что если этот молодой человек будет работать, из него может выйти превосходный автор. Мольер его не оттолкнул, но убеждал совершенствоваться в поэзии, прежде чем решиться представить свои сочинения публике, и сказал, чтобы тот пришел снова через полгода. Тем временем Мольер задумал «Братьев-врагов»; но этот молодой человек еще не появился, и Мольер не знал, где его искать, когда он понадобился; он велел своим актерам раздобыть его во что бы то ни стало. Они его нашли. Мольер посвятил его в свой замысел и просил приносить ему по акту в неделю, если это окажется возможно.

Юный автор со всем пылом и охотой согласился поспешить, как того хотел Мольер; но тот заметил, что Расин почти все, что написал, взял из «Фиваиды» Ротру. Ему дали понять, что автору вовсе не делает чести пополнять свой труд за счет чужого, что пьеса Ротру была поставлена слишком недавно, чтобы изгладиться из памяти зрителей, и что с такими счастливыми задатками, как у него, следовало достойно сделать свой первый опыт, чтобы расположить публику благосклонно принимать последующие, лучшие. Но поскольку время подгоняло, Мольер помог ему изменить то, что он позаимствовал, и закончить пьесу. Она была готова к сроку, ей аплодировали тем горячее, что публика снизошла к молодости господина Расина, а он был восхищен аплодисментами и подарком, который Мольер ему сделал».

Тут много неверного, и как часто бывает, в заботе возвеличить своего героя Гримаре рисует Мольера в живописно-благородной позе. Верится с трудом, чтобы Мольер снабдил начинающего драматурга сюжетом, да еще и сам написал за него полпьесы, оставив себе труды, а юнцу – лавры. Но, опять-таки как часто бывает, есть и немалая доля истины в этой истории – насколько ее можно восстановить по свидетельствам более достоверным. Мольер несомненно проявил подлинное великодушие и мужество, решившись поставить первую пьесу неведомого автора в те дни, когда кругом так много было людей, враждебно и напряженно следивших за каждым его шагом, не преминувших бы выжать все, что можно, из любого его промаха. Да и практический риск был велик: постановка новой пьесы означала для труппы существенные расходы, возместить которые мог только успех у зрителей. Ведь надо было оплачивать декорации, костюмы, стоившие очень дорого (некоторые знатные господа дарили актерам наряды, в которых сами танцевали в придворных балетах, и это был желанный подарок), услуги разных театральных служителей – привратника, кассира, сторожа, «снимателя нагара со свеч» (тоже необходимая должность: люстры приходилось часто спускать, чтобы снять нагар, – одна из причин, по которым в классической пьесе от одного антракта до другого проходило не более получаса). С финансовой точки зрения тогдашний театр представлял собой нечто вроде акционерного общества. То, что оставалось от сборов за вычетом всех трат, распределялось между актерами-пайщиками; правда, не все актеры имели право на полный пай – сообразно их заслугам и вкладу в общее дело; в исключительных случаях член труппы, такой, как сам Мольер, совмещавший обязанности актера, режиссера, директора и автора, получал двойной пай.

И, разумеется, надо было платить драматургу. Конечно, имелись еще и другие источники дохода – королевские щедроты, «визиты», то есть гастроли во дворце какого-нибудь вельможи; но ведь и благосклонности таких особ тоже надо было добиваться, как и расположения городской публики. И все же Мольер на такой риск пошел. Очевидно, Гримаре прав, говоря, что Мольер сумел распознать в новичке настоящий талант. Прав он и в том, что расиновская пьеса писалась в спешке, и в том, что она должна была послужить противовесом трагедии на тот же сюжет, готовившейся к постановке в Бургундском отеле и принадлежавшей, по всей вероятности, перу аббата Клода Буайе, – а значит, стать эпизодом в войне театров и посему храниться до поры в строгой тайне. И то правда, что Расин прислушивался к чужим – возможно, и мольеровским – советам, пока сочинял свою пьесу.

Из писем Расина к Левассёру, ноябрь-декабрь 1663 года:

«Что до "Братьев", они двигаются не так быстро, как обычно. Четвертое действие было готово в субботу; но к несчастью, мне не по душе все эти обнаженные мечи – и другим тоже; пришлось вложить их обратно в ножны, а для этого выбросить более двух сотен стихов, что не так-то просто.

…Я сделал только что то, о чем вы знаете, и надеюсь закончить в воскресенье или понедельник. Я вставил туда стансы, которыми вполне доволен. Вот первая строфа… Это общее место, которое подходит к моему сюжету; но не показывайте этих стихов никому, потому что если их кто-то прочтет, то может запомнить, и они не будут в новинку, когда их продекламируют со сцены.

…Особых новостей для вас у меня нет. Я ничем не занимаюсь кроме того, что без конца переделываю пятый акт, и закончил его только вчера. Я изменил в нем все стансы, хотя и не без сожаления. Те, кто просили меня их написать, потом передумали и высказали мне свои соображения о том, что моя царевна в таком состоянии, когда едва ли возможно распространяться по поводу общих мест. Так что мне пришлось сократить стансы и оставить только три строфы, выбросив пассаж о честолюбии, который, может быть, мне пригодится где-нибудь еще. Со вчерашнего дня в Бургундском отеле поговаривают о "Фиваиде"[20], но ее собираются ставить лишь после трех других пьес».

Не забудем, что и для Расина отдать свою пьесу мольеровской труппе означало сделать серьезный выбор. Это означало стать на сторону трезвого, бодрого, отбрасывающего предрассудки приятия жизни против укоризненно-строгого презрения к посюстороннему, на сторону простоты и продуманной естественности театра против подчеркнутой возвышенной стилизации, наконец, просто на сторону человека, отважно бросающего вызов грозным силам. Выбор не столь легкий и безусловный для юноши с таким прошлым и таким воспитанием. Впрочем, имелось и еще одно немаловажное обстоятельство: принять сторону Мольера для Расина несомненно означало принять сторону короля и его окружения. И самому в это окружение войти. Из тех же писем к Левассёру:

«"Слово молвы" имеет успех. Господин граф де Сент-Эньян нашел оду прекрасной. Он пожелал познакомиться с другими моими сочинениям – и со мной самим. Я отправлюсь к нему с визитом завтра. Я не встретил его сегодня на утреннем одевании короля; зато я там встретил Мольера, которому король сказал немало лестных слов, и я был очень рад за него; а он был очень рад, что я при этом присутствовал.

Господин де Бельфон назначен сегодня главным дворецким. Король был в Версале. В воскресенье швейцарские стражники отправятся в Нотр-Дам, и король попросил Мольера сыграть для них комедию; на что господин герцог заметил, что с них хватило бы и Гро-Рене, обсыпанного мукой[21], поскольку они совсем не понимают по-французски. Вы видите, я стал наполовину придворным; но по мне, это очень скучное ремесло.

…Я неделю не видел ни "Версальского экспромта", ни его автора: скоро пойду… Монфлери составил жалобу на Мольера и подал ее королю. Он обвиняет Мольера в том, что тот женился на дочери, а прежде спал с матерью.[22] Но Монфлери вовсе не слушают при дворе».

Граф де Сент-Эньян (вскоре он получит титул герцога), хотя и много старше короля, отлично угадывает его желания и настроения. Он наперсник Людовика в его любви к Луизе де Лавальер, Фигаро венценосного Альмавивы. Он охотно покровительствует музам и сам не чужд сочинительству; поговаривают, что это его выведет Мольер в «Мизантропе» под именем самовлюбленного вельможи-рифмоплета Оронта. Когда в мае 1664 года король, чтобы порадовать Луизу и потешить собственное тщеславие, дает в Версале великолепное театрализованное празднество под названием «Увеселения волшебного острова», он поручает Сент-Эньяну быть распорядителем торжества, а Мольеру – постановщиком всей зрелищной части. Праздник удался на славу: пышные шествия и состязания в ловкости, в которых участвовали сам король и множество носителей громких имен; представления под открытым небом и фейерверки; ломившиеся от изысканных яств столы; нежные звуки музыки Люлли; серебряные латы, шитые золотом плащи, сверканье алмазов, шуршанье шелков, колыханье перьев. И еще одно событие произошло в эти дни в Версале: вечером 12 мая мольеровская труппа показала премьеру «Тартюфа».

Момент был выбран, казалось бы, благоприятный. Зимой того года разразилось открытое столкновение между Людовиком и тогдашним папой Александром VII. Поводом к нему стало нападение корсиканских гвардейцев – телохранителей папы на домочадцев французского посла в Риме, герцога де Креки. Правда, герцог действительно вел себя вызывающе, и зачинщиками драки были его челядинцы. Но Людовик счел себя оскорбленным, посла отозвал, от папы потребовал извинений и примирительных жестов. Все это, конечно, послужило лишь спичкой, поднесенной к давно сложенному костру взаимного недовольства. На сей раз верх взял Людовик: папа распустил свою корсиканскую гвардию, велел воздвигнуть в Риме обелиск в честь этих достопамятных событий, а в Париж с повинной отправилось посольство во главе с племянником папы кардиналом Киджи. Для Шайки святош, для всех сторонников ультра-монтанской партии во Франции как будто наступали черные дни.

Может быть, именно поэтому так яростно и единодушно ополчились они на новую пьесу Мольера. Не допустить ее к публичному представлению было постановлено на тайном заседании парижского Общества Святых Даров еще до версальских празднеств, когда о злокозненной комедии знали только по слухам. Впрочем, Общество располагало достаточно действенными способами добывать сведения и обладало достаточно тонким чутьем, чтобы понять, какая угроза таится в высмеивании и разоблачении со сцены богомольного руководителя душ с благочестивыми речами на устах, корыстными помыслами на уме и нечистым вожделениями в сердце. И тут уж оказались напрасны мольеровские заверения в том, что он изобразил не настоящую набожность, а всего лишь «фальшивомонетчиков благочестия». Каковы бы ни были подлинные намерения Мольера, но церковь, в отличие от прециозных салонов в случае со «Смешными жеманницами», не пожелала удовольствоваться такими объяснениями. Свидетельством ожесточения духовенства против автора «Тартюфа» остается памфлет Пьера Руле, настоятеля парижской церкви Святого Варфоломея. Добрый кюре писал, что Мольер – «дьявол, облеченный плотью и одетый человеком, и самый отъявленный безбожник и вольнодумец, какой когда-либо жил в минувшие века», а потому «повинен смертной казни, примерной и прилюдной, и самому огню, предвестнику адского пламени, дабы искупить столь тяжкий грех оскорбления величества Господня, что служит к посрамлению католической веры, изрыгая на нее хулу и потешаясь над тем ее благочестивым и святым обычаем, что состоит в водительстве и наставлении душ и семейств мудрыми наставниками и богобоязненными руководителями». Конечно, требование костра для королевского фаворита – безрассудная и неприличная крайность, всерьез речи об этом быть не могло. Но и позволить публичные представления «Тартюфа» Людовик не решился; это сражение оказалось для него труднее, чем борьба сил и самолюбий с папой. «Тартюф» пробыл под запретом пять лет.

Первой пьесой, поставленной труппой Мольера по возвращении в Париж после «Увеселений волшебного острова», 20 июня 1664 года, стала «Фиваида, или Братья-враги» Жана Расина.

В театре

Цена славы

Итак, сюжет первой расиновской пьесы ему предложил кто-то со стороны. По ходу работы он постоянно представлял на чей-то суд свеженаписанные куски и приговорам подчинялся, и сам готов был с легкой душой какие-то стихи изменять, какие-то выбрасывать, а какие-то вынимать из пьесы с надеждой, что они пригодятся в другом месте. Как будто сочинительство – это собирание некой конструкции из кубиков, для всего пригодных и взаимозаменяемых, а цель этого строительства – доказать свое умение и мастерство, то есть кубики раскрасить поярче и сложить их поизящнее. И тем добыть себе известность и достойное положение в обществе. А как же нам накрепко романтиками внушенная идея, что творчество – это исповедь и стон, крик и пение, неудержимо рвущиеся из сердца без заботы о прижизненной награде от людей, обращенные лишь к вечности, Богу или воображаемой родной душе? Нет, французские литераторы в XVII веке были от таких представлений далеки. Им показалась бы странной сама мысль, что душа и судьба одного, единственного в своем роде человека, кто бы он ни был, я или ближний, имеют сами по себе право на интерес других и заслуживают внимательного взгляда и описания. Каждый человек для них – пример, проявление, воплощение общей нам всем человеческой природы, частица вселенского мироздания и национального государственного устройства, и только в этом качестве может служить предметом изображения. И при этом куда важнее исследование свойств, от века присущих всему роду людскому и составляющих душевный микрокосм всякого человека, чем прорисовка неповторимого сопряжения этих свойств в такой-то личности.

Любой честолюбец, к примеру (как и скупец, ревнивец, влюбленный), – существо бренное, горсть праха, равно как и все мы; он значителен лишь как носитель вечной страсти – честолюбия, и его история волнует нас постольку, поскольку позволяет вытащить на свет божий еще какую-то черточку, еще какую-то гримасу этой вечной страсти. А потому и тираду о честолюбии, произнесенную по поводу вот этого именно честолюбца, можно будет использовать и в другой пьесе – во всякой, где речь зайдет о честолюбии.

Противостояние личности и мира, отдельной судьбы и всеобщего хода вещей, в сущности, – главный сюжет любого искусства, какой бы взгляд на это противостояние ни выбирать, как бы ни представлять противостоящие начала – как необходимую частицу и гармоническую целокупность, как непокоряющуюся жертву и неумолимого палача, как светоносного созидателя и косный хаос, как неразумного разрушителя и благодатную красоту… Все дело в том на каком члене этого уравнения сосредоточивается внимание по преимуществу. В искусстве XVII века мироздание мыслится прежде всего как человеческий универсум, художник вглядывается в людскую душу, не задерживаясь на вещественных подробностях внешней действительности. И все же сам человек, пусть как средоточие, венец, высшая ценность, но тоже вписан в извечно предустановленный ход бытия, и трагедия каждого героя есть лишь эпизод вселенской драмы творения. Романтический персонаж примечателен тем, чем он отличается от прочих, он наделен качествами редчайшими, а то и никому в его окружении, ближайшем и дальнем, не присущими. А потому в обществе он изгой: его девиз – «куда угодно прочь из этого мира». Классический герой обладает в сгущенном виде, в превосходной степени качествами, общими всем людям. Его нельзя изъять из человеческого общежития, как бы дурно оно ни было устроено.

Романтический автор отождествляет себя со своим героем, романтическое искусство лирично даже в повествовательных, описательных, изобразительных жанрах. Художник-романтик и сам по идее своей плохо уживается с миром, даже если внешне его существование оказывается вполне благополучным (что, впрочем, случается нечасто). И тем хуже для мира! У художника в XVII веке положение в обществе действительно очень незавидное, очень шаткое и неопределенное. Но тем хуже для художника! Его задача – не выкрикнуть в лицо обществу, что оно не достойно его прекрасной, томящейся нездешней тоской души, а доказать, что он такой же порядочный человек, такой же полезный член общества, как и его соседи, и заслуживает прочного и почетного места в социальной иерархии. Он думает не о самовыражении, самовозвеличении или саморазоблачении, а о том, как доставить поучение и удовольствие публике, если не всей, то лучшей ее части. Видит он себя в своем герое ровно в той мере, в какой узнают в нем себя и читатели, зрители, слушатели – «потребители» его искусства. И чтобы добиться их одобрения, нужно, чтобы узнавание состоялось.

Но для этого автор и его публика должны иметь какие-то единые предпосылки сознания, единые представления. На чем может зиждиться это единство? Нет ничего более особого, неповторимого, интимного, следовательно, разобщающего, чем сердечный порыв, безотчетное чувство и основанное на них суждение. А объединяет нас разум, здравый смысл, – как утверждал Декарт, дар, распределенный поровну между всеми людьми. Необъяснимое влечение или раздражение, пристрастие или отталкивание свои у каждого человека. Климат, государственные установления, обычаи, верования, нравы, костюмы свои у каждого народа и времени. Но описывать и оценивать все это многообразие можно с помощью единых, всеобщих понятий. Дважды два четыре для всех стран и веков; кого бы об этом ни спросить, ответ будет один и тот же. Мы сегодня, пожалуй, призадумаемся, ища и другие примеры столь же универсальной истины. Большинство же французов в XVII веке считало (те немногие, кого всерьез занимают такие предметы, – разрабатывая стройные доказательства, остальные – просто впитав эту уверенность из воздуха), что подобные неоспоримые, математические, как тогда говорили, «геометрические», для всех времен, для всех обстоятельств справедливые и всеми разделяемые положения суть изначальные и всеобщие законы любой области природного бытия и человеческой деятельности. Нужно только уметь их отыскивать. Возможно ли это для нашего разума? – Несомненно да, – отвечали картезианцы, – если пользоваться правильной методой, признавая лишь непреложно убедительные доводы логики, а не авторитеты, сколь угодно высокие; всеобщий абсолют познается не иначе как самостоятельной работой мысли. – Вряд ли, – пожимали плечами скептики-пирронисты, – уж слишком этот наш хваленый разум несовершенен, ограничен и пристрастен. – И вообще не стоит к тому стремиться, – успокаивали эпикурейцы-гассендисты, – а следует полагаться на свидетельства наших чувств и довольствоваться всякий раз частной и лишь приблизительной истиной. Для теологов же разум есть одна из способностей «ветхого», первозданного, то есть природного, не преображенного христианской благодатью человека; мерой презрения к этому низшему, общему с язычниками естеству определяется и мера доверия к людскому разуму.

Но как ни занят был век – и, естественно, изящная словесность с ним вместе, – абсолютным и умозрительным, ни один художник не может в своем искусстве вовсе отрешиться от себя и превратиться просто в механизм воспроизведения, иллюстрирования и пропаганды всеобщей, отвечной правды. Творческое «я», сплавленное из житейского опыта, эстетических предпочтений, груза всего усвоенного, возложенного наследственностью и воспитанием, и взлетов собственных неповторимых прозрений, выражается не обязательно в личной, сердечной или идеологической, исповеди (которая, кстати, может оказаться как две капли воды похожей на другую). У того, кто как мастер не мыслит себя вне преемственности в своем ремесле, а как человек – отдельно от довлеющего всему роду людскому удела человеческого, это творческое «я» сквозит в трактовке традиционной темы, в излюбленных ситуациях и сюжетных ходах, в пристрастии к каким-то словам и образам, в строе стиха, короче, в самой плоти сочинения – отпечатке духа автора. По таким вещам мы и разгадываем склад его жизневосприятия и смысл того послания, что он нам оставляет.

И даже в первом, ученическом еще опыте можно разглядеть, чем его автор – про которого пока еще неизвестно, станет ли он знаменит или затеряется в толпе случайных постояльцев на Парнасе, – отличается от своих собратьев, предшественников и современников. В случае с Расином это сделать по-своему даже тем легче, что сюжет его пьесы не только не был им самим придуман, но и вообще представляет собой историю, едва ли не чаще всех прочих появлявшуюся на сцене мирового театра, от античности до сегодняшнего дня: миф об Эдипе и его потомках.

Судьба фиванского царевича, которому боги предсказали страшную участь убить собственного отца и жениться на собственной матери и который этой участи не смог избежать, несмотря на все отчаянные и хитроумные усилия, испокон веков служила удобнейшим материалом для размышлений о неотвратимой власти слепого рока над человеком. Корнель, за пять лет до Расина избравший этот миф для своей новой пьесы – первой после семилетнего перерыва в работе для театра и потому особо для него важной, постарался даже примером Эдипа доказать и восславить человеческую свободу.

Мифологическая канва этой истории, конечно, была известна каждому тогдашнему мало-мальски образованному зрителю: в ходе трагедии Эдип непременно должен был узнать тайну своего рождения и своих невольных преступлений, его мать-жена Иокаста должна была покончить с собой, а сам он – ослепить себя. Но все подробности, дополнения, боковые ходы, а главное – объяснение и оценку происходящих событий автор имел право расшивать по своему выбору (хотя желательно было выбор этот обосновать ссылками на каких-нибудь античных писателей). Корнель присочинил еще двух персонажей, образовавших побочную интригу, – сестру Эдипа, Дирку, и ее возлюбленного, героя Тезея. Дирка полагает, что имеет законные права на Эдипов престол; ее притязания на власть, запрет, наложенный Эдипом на ее брак с Тезеем (отчасти из государственных, отчасти из самолюбивых соображений) занимают добрую половину пьесы и переводят эту историю из самого глубинного, плохо высвечиваемого сознанием пласта человеческого бытия и человеческой психики – семьи, крови и пола – на поверхность, в область политики, борьбы честолюбий и благородств, готовности к самопожертвованию и жажды славы, туда, где возможны действие и выбор, где царствуют воля и разум.

В этом Корнель верен себе прежнему – сыну и любимцу тех совсем еще недавних, но уже баснословных времен, когда принцы поднимали полстраны ради своих притязаний и бросали их на карту ради одного взгляда красавицы, готовы были умереть за своего короля, а сочтя себя им оскорбленными, сражались во главе вражеских армий, хранили до эшафота верность другу и предавали своих сторонников, когда благородные дамы предводительствовали мятежными войсками, а у кардиналов из-под мантий выглядывали шпоры, – тех времен, из которых два века спустя черпали целыми пригоршнями невыдуманные сюжеты для своих сочинений французские романтики от Виньи и Гюго до Дюма и Готье. Тогда же Декарт в «Рассуждении о методе» (появившемся год спустя после корнелевского «Сида») утверждал, что в затруднительных случаях любой поступок предпочтительнее нерешительных колебаний и бездействия. И тогда же перекинулись на Францию сотрясавшие Европу теологические контроверзы о предопределении и свободе воли, о сокровенном промысле Господнем и умопостигаемой земной справедливости. Корнель не изменяет полученному у иезуитов воспитанию, заставляя своего Тезея произнести целый монолог против тех, кто полагает, будто душа полностью подчинена верховной воле и потому нет ни заслуги в добродетели, ни преступленья в пороке.

Вольтер, сам в свой черед написавший трагедию об Эдипе, заметил проницательно: «Словопрения о свободе воли волновали тогда все умы. Споры того времени придают особую ценность этой тираде Тезея, прекрасной и самой по себе… Эти стихи – не далекая от сюжета декламация; напротив, размышления о роке нигде не будут столь уместны, как в истории Эдипа». Но добавил: «Правда, что Тезей здесь проклинает богов, предназначивших Эдипа к отцеубийству и кровосмешению. В защиту мнения, противоположного Тезееву, можно было бы наговорить вещей более прекрасных: мысль о божественном всемогуществе, о неумолимости судьбы, картины слабости ничтожных смертных породили бы образы сильные и устрашающие. Кое-что из этого есть у Софокла».

А у Корнеля из этого нет почти ничего. В самых ужасных обстоятельствах человек у него свободен явить такую силу и величие духа, что его доблесть затмевает его несчастья. Но эта свобода, эта сила и это величие даны человеку – чтобы делать что? Блистательные свои подвиги он совершает – из каких побуждений и чего ради? В корнелевских пьесах начала сороковых годов император обуздывал собственное возмущение неблагодарностью и порывы собственного гнева, чтобы милосердием обезоружить бунтовщиков и принести мир стране; герой превозмогал все родственные чувства, рвал все кровные связи ради того, чтобы обеспечить победу родине и покарать всякий ропот скорби; святой отказывался от любви и жизни, чтобы не изменить своей вере. А побудительной силой и наградой для них была мысль о славе, о рукоплесканиях свидетелей-современников и восхищенной памяти потомков. Деяние должно быть благородно и прекрасно само по себе; но к тому же оно непременно должно доказать особенное, выше возможностей обыкновенного смертного величие души того, кто его совершает. И потому заговорщикам важно не просто избавить Рим от тирана, а чтобы Рим знал и помнил: своей свободой он обязан именно им. Намеченному же в жертвы тирану важно не просто разорвать добротой порочный круг насилия, ненависти и мщения, но и подтвердить, что он властвует над собой так же, как над миром, и выиграть состязание в великодушии, как прежде он выигрывал битвы мечом.

Позднее у корнелевских персонажей забота о своей «славе» все чаще заслоняет непосредственную цель, ради которой и творятся все эти чудеса отваги и самоотречения. Порой появление возвышенной задачи и радует лишь как возможность явить, наконец, всю недюжинную силу духа. Не случайно Корнель отвергал аристотелевский завет о том, что трагический герой не должен быть ни слишком злым, ни слишком добрым, чтобы возбуждать своей судьбой чувства сострадания и страха. По Корнелю, напротив, главное свойство героя – это его превосходство над обыкновенными смертными, в добре ли, во зле, но превосходство, способность выходить за пределы привычного, что и порождает в зрителе еще одно чувство сверх аристотелевских сострадании и страха – восхищение. Корнелевское «восхищение» может быть основано не только на восторженном поклонении небывалым добродетелям, но и на изумленном трепете перед неслыханными злодействами, лишь бы душевные качества и поступки героя нарушали обыденные представления о возможном для человека. И сюжетам своих пьес Корнель не предписывал «правдоподобия», но требовал от них яркости, неожиданных поворотов, странного стечения обстоятельств – словом, все той же необыкновенности, что вызывает восхищение.

Вот и Дирка в «Эдипе» готова принести себя в жертву, спасая тем народ от свирепствующей в Фивах чумы. Но одушевляет ее не сострадание к гибнущим согражданам, не бестрепетная верность долгу, а все то же неодолимое стремление добиться причитающегося ей признания.

А Эдип ослепляет себя не в ужасе и отчаянии, а в укоризну и отмщение небесам, не принимая их предначертаний и не смиряясь перед ними. Но даже это горделивое богоборчество не забывает о том впечатлении, которое оно должно произвести на людей.

Да, человек у Корнеля свободен – свободен противостоять враждебным обстоятельствам, самим велениям судьбы. Более того: он свободен побеждать собственную слабость, то есть привычные людские страсти. И если сегодня мы иной раз помедлим восхищаться его героизмом, то, пожалуй, не из-за сомнений, верно ли он решил, что считать слабостью, а что – добродетелью. Действительно, для нас не столь очевидна правота Сида, убивающего отца возлюбленной, чтобы не запятнать своей фамильной чести, или доблесть Горация, закалывающего сестру, которая посмела оплакивать жениха – врага отчизны. Ценностная иерархия тут и для самого Корнеля, и для его почитателей и хулителей не была безусловной. Дело в другом – в том, что страсть к славе тоже порабощает, и не меньше любой другой страсти. Дирка, кстати, это сознает.

Что же тогда означает вожделенная свобода? Она и впрямь обретается, но теряет смысл, если полагает высший смысл в себе самой. Комический (хотя так ли уж смешной?) вариант этой ситуации описывает Корнель еще в одной из первых своих пьес, где герой старательно отталкивал от себя женщину, нежно его любящую и им любимую, – из страха, что любовь заберет слишком много власти над его сердцем. Персонажи более поздних пьес – трагические ипостаси заложника свободы. А со временем все чаще – злодейские; они в беспощадной борьбе за власть или супружеское ложе столь же неколебимо презирают все кровные и сердечные узы, так же твердо готовы обречь на смерть сына и брата, мать и возлюбленную, и делают это в той же заботе о славе, что и благородные спасители отечества, мужественные тираноборцы и милосердные правители. Обычно суть корнелевской коллизии объясняется как борьба чувства (страсти, природы) и долга (разума, самоотречения).

Что ж, в известной степени это верно. Но «долг» в корнелевской трагедии – прежде всего долг перед самим собой, перед собственным неутолимым честолюбием, перед собственной всепоглощающей жаждой славы. Героическая победа над собой, точнее, над какой-то частью своей души, – да, без сомнения. Но волевого самоутверждения в ней куда больше, чем разумного самообуздания. Это торжество гордыни дает пример и урок величия духа. «Великодушный» – так обозначал Декарт образцовое человеческое существо. «Великодушный» – это определение не сходит и с корнелевских страниц, встречаясь почти столь же часто, как «слава», и почти всегда по соседству с этим словом. Сила. Слава. Величие. На этом можно строить светскую мораль. Но это не совсем то же самое, что любовь, смирение и умаление – иначе говоря, христианские добродетели.

В отличие от Корнеля, Расин постарался очистить сюжет от всяких отклонений в сторону. Такую операцию он проделал не только с пьесой своего непосредственного предшественника Ротру, но и с «Финикиянками», трагедией самого Еврипида на ту же тему. Издания Еврипида с расиновскими пометками до нас дошли.

Напрасно искать в этих следах чтения самого трагического, по мнению Аристотеля, и уж конечно самого философствующего из драматургов Греции, впечатлений от мысли автора, содержательной сути текста. Разумеется, эти впечатления были у Расина, и может быть, глубже и сильнее, чем у кого бы то ни было в тогдашней Европе. Но об этом нам расскажут расиновские пьесы. А в тех записях на полях начинающего ученика интересует у великого мастера совсем другое: приемы и законы их общего ремесла. Важнее всего для Расина, насколько оправдано психологически появление и пребывание на сцене каждого персонажа; насколько необходим эпизод, монолог, стих для общего хода действия.

И прославленный грек далеко не всегда удовлетворяет взыскательному вкусу новичка. Вот эта сцена лишняя; эта скучна; этот монолог в минуту опасности неуместно длинен; а здесь следовало бы заняться не пространным описанием живописных подробностей, а рассказом о смерти героя. Расин словно ищет совершенства в том, что, может быть, и есть главная трудность для драматурга: самим развитием действия передать состояние души. Более того: у Расина только это и должна передавать пьеса, не отвлекаясь ни на посторонние, пусть самые глубокомысленные, рассуждения, ни на звонкие реплики, как бы они ни были прекрасны сами по себе, ни на запутанные хитросплетения интриги, как бы они ни были сами по себе занимательны.

Без сомнения, тут дает себя знать разница между янсенистским воспитанием Расина и корнелевской иезуитской закалкой. У иезуитов, как, впрочем, и вообще в ортодоксальной католической теологии, вера обращена прежде всего к Богу-Отцу, Творцу, Создателю мироздания. И само Творение своим величием, многообразием, мудрой слаженностью всех частей свидетельствует о божественном устроителе и славит его. Религиозное сознание, основанное на такой теологии, открыто внешнему миру, его причудливому изобилию, тревожной изменчивости, таинственным чудесам и сияющему великолепию. И порожденное таким сознанием искусство стремится к избыточности, тяжеловесной пышности, неожиданным контрастам. Испанская драма «золотого века» строится на сложной, запутанной интриге, недоразумениях и узнаваниях, блистательных подвигах и самых черных злодействах. Церкви, возводившиеся в то время в Риме и американских колониях Испании, где хозяйничали иезуиты, узнают по изогнутым линиям, подчеркнутой выпуклости объемов, обилию роскошных украшений, смелой игре света и мрака. Все броско, звучно, напряженно и мощно, горделиво даже в смирении, величественно даже в низости. Все движется и в движении являет, обнаруживает себя, поражая, обманывая, восхищая и устрашая взоры – но так или иначе привлекая их, стараясь обставить всеми внешними эффектами свое недолгое пребывание на вечной сцене мирового театра.

Для янсенистов главная ипостась божественной Троицы – Христос-Искупитель, их внимание приковано к духовной, внутренней драме природной греховности, человеческого покаяния и сверхъестественного спасения. Это единственное, что имеет подлинный смысл; а все вещественные подробности, события и волнения внешней жизни – не более чем дешевые побрякушки, досадные, а то и опасные отвлечения от единой насущной заботы, единого серьезного занятия – сокрушения о собственной душе, очищения ее, приуготовления к Божьему суду и переходу в иной мир. В словесности и искусстве поэтому те, кто были так или иначе связаны с янсенизмом, тяготели к самоограничению, аскетической строгости стиля, не только отсекающего все избыточное, все притягательные для глаза прикрасы и ухищрения, но по возможности и исключающей все предметное, осязаемое как лишнее, ненужное, необязательное. В самой пор-рояльской церкви не было органа; на ее алтаре никогда не лежали цветы.

На портретах кисти Филиппа де Шампеня, с тех пор как он сблизился с янсенистами и отдал дочерей в Пор-Рояль, нет привычного для эпохи пышного антуража, выигрышных поз, мифологических аксессуаров, богатых тканей, россыпи драгоценностей; только одухотворенные, сосредоточенные лица отшельников и монахинь в простых и суровых одеждах, выступающие из гладкого темного фона. Сам он писал: «Не хочу сказать, что цветом можно пренебрегать; но заниматься им больше, чем главным, заниматься только им одним – значит обманывать себя. Это значит избрать прекрасное тело, дать себя ослепить блеском его красоты и не прилагать достаточно усилий, чтобы постичь то, что одушевляет эту дивную наружность, которая не может существовать сама по себе, как бы ни была она хороша, ибо красота безжизненна, если нет в ней души и ума». И рисуя кардинала Ришелье, Филипп де Шампень пользуется простыми, даже грубоватыми красками – голубой, красной; зато лицо своей модели дает на одном полотне в трех ракурсах, чтобы поглубже проникнуть в самую душу.

Но и сами янсенистские требования собранности и экономии выразительных приемов вписывались в общее для разных областей умственной и житейской деятельности стремление к рациональной ясности и целесообразности, захватывавшее Францию и всю Европу вместе с крепнущим духом буржуазной деловитости и расчета. Знаменитые «правила трех единств», вот уже много десятилетий служившие пугалом для французских драматургов, были основаны, в конечном счете, на запросах все того же здравого смысла, не желающего признавать такой неразумной, неопределимой вещи, как воображение. Коль скоро (как полагал Шаплен, и не он один) идеалом для искусства должно быть тождество изображения и самого изображаемого предмета, то для театра из этого следует, что сценическое время должно равняться реальному отрезку времени, в котором изображаемое событие могло произойти.

Иначе как может сознание вместить, что за три часа, проведенные в театральном зале, на сцене протекли месяцы или даже годы? Действие должно происходить в пределах небольшого, желательно ограниченного стенами, пространства – покоя во дворце или городской площади. Иначе как же это понять, что ни зритель, ни сцена никуда, естественно, с места не двигались, а по пьесе мы уже в другом городе или даже государстве? Сюжет должен сосредоточиться на одной истории, вокруг одного героя, не спотыкаясь, не убегая в сторону, не дробясь на мелкие ручейки-притоки. Иначе как же ухватить главную мысль, как сохранить в цельности чувство, которое автор желает внушить? Корнелю эти правила причиняли множество неудобств, он то пытался их смягчить, то незаметно обойти, а то и дерзко нарушить. Мольер справлялся с ними не без труда и не всегда ловко. А Расин чувствовал себя в них непринужденно и естественно, они были для него не стеснительными, наложенными извне путами, а собственным убеждением, внутренней потребностью.

Итак, всей пьесе задано выстраиваться вокруг одной темы, одного поворота в долгом мифологическом рассказе. Если Корнель взял для своей трагедии самый «фатальный» эпизод мифа об Эдипе и превратил его в прославление и утверждение человеческой свободы вопреки фатуму, то Расин выбрал (или ему подсказали ввиду обстоятельств «войны театров») самую «политизированную», дающую более всего простора самостоятельной волевой деятельности часть этой истории – борьбу за власть Эдиповых сыновей, Этеокла и Полиника. И постарался объяснить их сознательные поступки, добровольные решения глубинными, неподвластными рассудку движениями души, внушенными божественным произволом. У Корнеля Эдип и Дирка испытывают враждебные чувства друг к другу потому, что оба отстаивают права на престол. У Расина Этеокл и Полиник воюют за царство потому, что ненавидят друг друга. В корнелевской драме страсти имеют побудительным толчком внешние обстоятельства, а поступки направлены к тому, чтобы на эти обстоятельства воздействовать, изменить их, и если уж не удастся победить их на деле, то восторжествовать над ними несломленным духом. У Расина обстоятельства порождаются игрой страстей, помимо воли человека угнездившихся в его сердце и способных превратить в раба даже счастливого властелина чужих судеб.

Взаимная ненависть расиновских братьев-врагов не имеет разумной причины и потому не может быть умерена ни убедительными доводами, ни ходом событий, ни даже устранением самого повода к ней:

В душе моей вражда господствует бессменно,

И ненавижу я не нрав его надменный,

А самого его…

Вот роковой удел плодов кровосмешенья;

Во чреве матери вступили мы в боренье,

И муки той поры вещали ей без слов

О распрях будущих обоих близнецов…

Мне было б жаль, когда б он уступил мне трон:

Хочу, чтоб он бежал, чтоб был унижен он.

Знай, ненависть моя не знает послабленье,

И мне приязнь его страшней, чем озлобленье.[23]

Вот уж поистине крайний пример по-августиновски понимаемой изначальной испорченности человеческой природы! При такой в буквальном смысле слова утробной страсти немного остается возможностей для просветляющей работы разума, для возвышающих усилий воли, для свободного деяния. С человека снимается ответственность за его собственные решения и поступки – она ложится на тех, кто вдохнул в него губительные страсти, кто поразил его слепотой и подтолкнул к преступлению: на всесильных, жестоких и несправедливых богов.

Иокаста ощущает себя невинной жертвой божественной насмешки и божественного гнева:

О боги, неужель невольная вина

Ваш неизбывный гнев терпеть обречена?

Как сына моего могла в тот час узнать я?

Вы сами привели его ко мне в объятья.

Лишь вашей волею стал мой удел таков.

Вот справедливость их, всевидящих богов!

Они доводят нас до грани преступленья,

Велят свершить его и не дают прощенья!

Это куда ближе к пожеланиям Вольтера, чем корнелевская вера в умопостигаемо правый суд небес. И даже ближе к духу древнего мифа и к Софоклу, чем к Еврипиду, у которого ненависть братьев имеет хоть и не самое обыденно-трезвое, но все же логически внятное обоснование: отцовское проклятье. У Расина же, напротив, Эдип хотел быть беспристрастно благожелательным к обоим сыновьям и потому завещал им править по очереди, сменяя друг друга на троне полюбовно. Словно бы и нет никаких внешних препятствий к тому, чтобы братья жили в согласии, их несчастная мать – в покое, а город – в мире. Всему виной только губительная, неодолимая страсть.

Впрочем, не совсем так. Расин ведь с отрочества готов был и умел, не теряя внутренней независимости, вести себя сообразно тому, чего от него ждали. Он был верным и убежденным янсенистом с Робером д’Андийи и Антуаном Леметром, беспечным бумагомаракой с Лафонтеном и аббатом Левассёром, благочестивым тихоней с дядюшкой-викарием, прилежным и благонамеренным одописцем с Шапленом. В качестве драматурга мольеровской труппы, солдата в войне театров, он должен был добиваться победы – то есть нравиться публике. А для этого не противоречить слишком резко и открыто ее установившимся представлениям о прекрасном.

Такого риска неоперившийся дебютант не мог себе позволить. И это было не только тактикой. Расин и сам еще во многом разделял вкусы своей публики, воспитанной на корнелевской трагедии и прециозных романах. И в первой своей пьесе он рвет с этими понятиями не слишком радикально. В «Фиваиде» есть и политическая интрига, совсем в духе Корнеля: Креонт, брат Иокасты, сам мечтает о короне и потому растравляет взаимную ненависть племянников с точным расчетом, что они истребят друг друга и тем откроют ему путь к власти. Так слепая страсть, ниспосланная велением небес, получает и вполне земную, человечески объяснимую мотивировку. К тому же очевидно, что хозяйки прециозных салонов и их гости не смогли бы принять пьесу, в которой вовсе бы не было любви. И вот действие еще осложняется нежным чувством Антигоны и Гемона, сына Креонта. Гемон вздыхает по Антигоне и беспрекословно ей повинуется по всем законам прециозного служения даме. Мало того: оказывается, что и властолюбец Креонт томится по Антигоне и становится, следовательно, соперником собственного сына. А в сюжет, который Расин старался ограничить непосредственно враждой Этеокла и Полиника, не продлевая его ни назад, в историю их родителей, ни вперед, в историю их сестры Антигоны, тем самым приходит все-таки и побочная линия. И изъясняются персонажи соответственно. Антигона даже к брату обращается: «Жестокий!», упрекая его, что он недостаточно ее любит, – обычное словоупотребление прециозных отвергнутых обожателей.

Умение переплавлять уже готовое, доставшееся от традиции, в собственное, неподражательное и неподражаемое, придет к Расину позднее, с опытом работы и опытом жизни. Пока же, в первой поставленной на сцене и напечатанной пьесе, такого слияния толком не получилось. Свое, особенное видение мира заявлено здесь уже вполне отчетливо. Но оно скорее звучит в речах, пространных монологах и сжатых сентенциях, а не определяет сам строй пьесы, движение действия, склад стиха. Это все еще заемное, принятое на веру в наивном убеждении, что мастерство – просто искусное владение известными приемами, и ничего больше.

И чуда не произошло. Расин не проснулся знаменитым на следующий день после премьеры. На «Фиваиду» не появилось ни одного публичного отзыва, ни хвалебного, ни даже разносного, – в тогдашнем Париже, городе-театромане, такое с новой пьесой случалось нечасто. И самое неопровержимое свидетельство успеха или неудачи: сборы. По счастью, один из актеров мольеровской труппы, Шарль де Лагранж, завел нечто вроде делового дневника – «Реестр», куда он аккуратно, каждый день, заносил расходы и доходы театра, его репертуар, «визиты», знаки королевской милости, браки, рождения и смерти в актерской семье и прочие мелкие и крупные события в жизни Пале-Рояля. Бесценный этот документ до нас дошел. Из него мы знаем, что премьера «Фиваиды» собрала 370 ливров. А прочный, хотя и не триумфальный, успех выражался суммой в тысячу-полторы ливров. Между тем, за билеты на премьеру назначали обычно двойную цену. Действительно, от представления к представлению сборы от «Фиваиды» только падали, и четвертый спектакль дал всего 130 ливров. Это уже полный провал.

Тем не менее Мольер не торопился снять с афиши незадавшуюся пьесу. Наоборот, «Фиваида» оставалась в его репертуаре во время летних «визитов». Он возобновил ее на сцене Пале-Рояля по возвращении в Париж в августе и ставил время от времени весь следующий, 1665, год. Чтобы не играть перед вовсе уж пустым залом, он прибег к испытанному средству: пускал в один вечер с «Фиваидой» какой-нибудь незамысловатый, но неизменно завлекательный для зрителей фарс: «Летающего доктора» или «Мнимого рогоносца». А молодому автору, кроме причитающихся ему двух паев от каждого спектакля, сделал подарок, очевидно, какую-то драгоценную безделушку, – во всяком случае, в «Реестре» Лагранжа записаны расходы «на ювелира для господина Расина» (вот о каком подарке говорил Гримаре!). Так поступала обычно труппа с тем драматургом, которому была особенно признательна и которого желала бы и впредь видеть среди своих авторов. Мольер так обошелся с неопытным юнцом, чья первая пьеса, очевидно, принесла ему больше хлопот и трат, чем шума аплодисментов и звона монет.

Мольеровское великодушие кажется тем примечательнее, что между двумя сочинителями едва ли возникло взаимное душевное тяготение, сердечное родство. Что подтверждает и Гримаре: «У этих людей была такая разница в летах, трудах и характерах, что я полагаю, они не могли сблизиться». Очевидно, дело тут не в обоюдной симпатии. Без сомнения, глаз у Мольера был наметан, и он должен был угадать, какой силы дарование таится в зеленом новичке, поверить в его будущее. И наверно, считал его трагический талант полезным для репертуара труппы дополнением к собственному дару комедиографа.

Но возможно, Мольер чувствовал и иное: этот молодой человек мог стать ему союзником в той схватке во всех областях миропонимания – художественной, религиозной, житейской, – решающий миг которой для Мольера, казалось, приближался. Среди летних «визитов», на которые Мольер возил «Фиваиду», были выступления в королевском замке Фонтенбло под Парижем, перед кардиналом Киджи – тем самым папским легатом, что отправился из Рима во главе посольства доброй воли. Мольер рискнул показать ему «Тартюфа». Кардинал, племянник папы, его доверенное лицо, в отличие от французского духовенства не нашел в комедии ничего предосудительного. Надо думать, при его миссии перечить Людовику даже в малом было бы не слишком дипломатично.

Но и независимо от этих щекотливых, обстоятельств, в Ватикане на всякие светские развлечения смотрели спокойнее, чем во дворце архиепископа Парижского, осаждаемого суровыми моралистами от янсенизма, ханжествующими постниками из Общества Святых Даров и тревожно маячащей угрозой настоящего вольнодумства. Даже после Тридентского собора (1545–1563), сформулировавшего установки Контрреформации, то есть более жесткие требования католической церкви к самой себе, и в частности, к католическому искусству, образ жизни, вкусы, сам воздух папского Рима и сопредельных итальянских земель оставался напоен чувственной роскошью и полнотой мирских переживаний. Напрасно Тридентский собор запрещал изображение обнаженного человеческого тела, особенно в картинах на библейские сюжеты; напрасно призывал музыкантов использовать более строгие гармонии для литургических песнопений. Со стен и куполов храмов по-прежнему глядели пухлые ангелочки, неотличимые от купидонов; сведенные судорогой страданий тела и просветленные экстатической верой лики святых мучеников сияли земной красотой; с хоров лились сладостные мелодии. А на подмостках комедии цель арте и вовсе сыпали самыми откровенными, да и не без богохульства, шутками всякие Арлекины, Панталоне и Скапино. После этого благонравная обстановка буржуазного дома, пристойные речи, разоблачения, прикрытые всеми оговорками и не переходящие в открытое кощунство, – все, что происходит в «Тартюфе», должно было показаться итальянскому прелату самой невинностью. К тому же мы не знаем, насколько совершенно он владел французским и мог ли разобраться во всех оттенках и тонкостях мольеровской пьесы.

Между тем, тут было в чем разбираться. Ополчились на комедию и ученики святого Августина, и члены Общества Иисуса, хотя янсенисты увидели в «Тартюфе» сатиру на иезуитов, а иезуиты сочли, что Мольер здесь метил в янсенистов. Надо сказать, основания злорадствовать имелись у каждой стороны – равно как и причины объединиться в негодовании. Когда Тартюф уверяет обольщаемую женщину, что «для грехов любых есть оправдания в намереньях благих» и что «тому, кто возлюбил небесные красоты, должна приятна быть и смертная краса», – он почти дословно повторяет максимы иезуитов-казуистов, саркастически цитировавшиеся Паскалем в «Письмах к провинциалу». А когда новообращенный Оргон, крепко усвоив истину, что «наша жизнь – лишь гноище и смрад» и потому не следует «дорожить хоть чем-нибудь на свете», ради высшего блага выгоняет из дому сына и лишает его наследства, расстраивает помолвку дочери с любимым женихом, жену чуть не отдает на поругание, вообще закрывает свое сердце для любого естественного порыва, – как тут не вспомнить янсенистское отвращение к мирским благам и радостям, готовность обитателей Пор-Рояля, к примеру, той же Анжелики Арно, рвать все земные, природные узы. Но если из людей, по-разному служащих тому же делу, одни представлены низкими лицемерами-корыстолюбцами, а другие – опасными безумцами-изуверами, то не кладется ли подозрение и на само дело, то есть – на саму религию?

Мольер, разумеется, это отрицал. Недоброжелатели его самого называли за то Тартюфом. А нам о степени его искренности остается судить только по текстам его сочинений, того же «Тартюфа» или последовавшего вскоре «Дон Жуана». В злополучного «Тартюфа» Мольер, обороняясь от обвинений в безбожии, ввел «человека истинно благочестивого» – Клеанта. Это лицо легко счесть благонамеренным резонером, просто прикрывающим подрывные намерения автора. Но содержание его пространных монологов оказывается для Мольера отнюдь не случайным и не отписочным.

Вот Клеант пытается открыть Оргону глаза на разницу между верой истинной и ложной:

Да, в большинстве своем мы, люди, чудаки

И действуем своей природе вопреки.

Зачем мы разуму дать не желаем веры?

И почему нигде, ни в чем у нас нет меры?[24]

В этих четырех строчках заключены три самых важных не только для Мольера, но и для всего французского семнадцатого века понятия: человеческая природа, разум, мера. Разумное следование законам человеческой природы, без попыток насилия над нею; разумное чувство меры в любви и гневе, в познании и честолюбии, в бережливости и щедрости, в искренности и обходительности – идеал светской этики в середине столетия. И в мольеровских комедиях на посмеяние выставляются именно те, кто эти золотые правила нарушает – сластолюбивые старикашки и девицы-недотроги, скряги и расточители, льстецы и фанатики, записные кокетки и подозрительные ревнивцы, витающие в облаках премудрости жены и подкаблучники-мужья, мнительные пациенты и шарлатаны-врачи. При всем том повиновение природе – отнюдь не животная разнузданность, а чувство меры – не оправдание вялой посредственности. Соблюдение этих заветов прокладывает узенькую тропинку между безднами, и идти по ней нелегко. Такой путь требует напряжения сил не меньшего, чем безмерные взлеты и падения, – просто иного: непрестанной работы самообуздания, самовоспитания, самопроверки.

Но где же здесь место религии? В разгар борьбы за «Тартюфа» появилось анонимное «Письмо о комедии «Обманщик» (другое название пьесы). Это «Письмо» было составлено если не при участии Мольера, то с его ведома и одобрения. В нем между прочим говорилось: «Несомненно, что религия – это просто разум, достигший совершенства, во всяком случае, в том, что относится до морали, которую она очищает и возвышает, и что она только рассеивает мрак первородного греха… Одним словом, что религия – это всего лишь более совершенный разум». Авторы «Письма» не были неповторимо оригинальны в своих воззрениях, как и сам Мольер. Среди их современников немало имелось тех, кто полагал, будто религия это высшая степень природной человеческой способности, разума, и задачу она имеет вполне практическую: улучшение нравов. Для этого, конечно, не нужны вера в чудеса, почитание местных святых, жаркое, в ущерб Троице, поклонение Марии-заступнице – все то, что в следующем веке будет философами-просветителями во всеуслышанье объявлено предрассудками (а в ревностном своем избытке потихоньку пресекалось даже официальной Церковью вместе с такими постыдными суевериями, как страх перед оборотнями, ведьмами и колдунами). Религия тоже, как и политика, экономика, искусство, «рационализируется» и «утилитаризуется», из нее постепенно убирается сверхъестественное, противоречащее здравому смыслу и бесполезное в ежедневном обиходе человеческого общежития, – то есть собственно религиозное. Остается свод моральных заповедей и более или менее с ними увязанных социальных установлений, воплощающий высочайшую человеческую мудрость. Небесам же отводится роль гаранта этой мудрости.

Но если считать, что без такого божественного гаранта человеческая мораль не устоит, то лишившись своего сверхъестественного обоснования-закона и исполнительного механизма небесного правосудия, опираясь лишь на природу и здравый смысл, мораль будет бессильна внятно и убедительно ответить на вопрос: зачем, собственно, человеку принимать ее стеснительные заветы и ограничения, зачем ему обкрадывать себя в каких-то радостях и удовольствиях, когда жизнь и без того быстротечна, зачем, подавляя свои желания и потребности, в чем-то ущемлять себя ради соседа. Следующая за «Тартюфом» мольеровская пьеса, «Дон Жуан», описывает именно такой случай. Дон Жуан – безбожник, не верящий ни в само существование неба и ада, ни в бессмертие души и загробное воздаяние. Единственное, чему он готов повиноваться беспрекословно, – веления естества и свидетельства рассудка. Казалось бы, вот оно – искомое сочетание «природы» и «разума», идеал Клеанта. Но в «Дон Жуане» нам является воочию жутковатая изнанка такого соединения, если оно обходится без надличного, надмирного нравственного абсолюта. Человеческая природа сводится тогда к вороху сиюминутных вожделений отдельной человеческой особи, здравый смысл – к голым арифметическим очевидностям вроде «дважды два – четыре». Последствия подобного «естественного» своеволия – растление, обман, насилие, убийство, попранная честь, разбитые семейства, сокрушенные сердца.

Как всегда у Мольера, фигура этого святотатца и распутника, при всей своей легендарности, срисована с натуры. Для таких, как Дон. Жуан, XVII век придумал специальное название – «либертины», полусознательно смешивая в этом понятии философское вольномыслие и бытовую свободу нравов. Либертинами называли и поэтов первой половины века, платившихся тюрьмой, а то и костром за свои дерзкие сочинения, и ученых мудрецов из круга Гассенди, и повес из аристократической золотой молодежи, таких, к примеру, как герцог де Невер – племянник Мазарини, участник знаменитой оргии в Руасси, известный всеми возможными пороками и противоестественными склонностями, и отважных и независимых вельмож-полководцев, таких, как принц де Конде или маршал де Бассомпьер, который и за несколько дней до смерти потешался над приятелем, читавшим при нем Евангелие. Нужды нет, что философы-либертины вели обычно самую скромную и строгую жизнь, а либертины-греховодники не всегда утруждали себя поисками идеологических обоснований для своего разврата. Сочетание вольнодумства и аморализма встречалось достаточно часто, в расхожем сознании связь между этими вещами казалась нерасторжимой. Во всяком случае, мольеровский Дон Жуан эту связь определенного миропонимания с определенным житейским поведением собой воплощает.

Молния с небес, испепеляющая грешника под занавес комедии о Дон Жуане, как бы приводит в исполнение моральный приговор, восстанавливает попранный нравственный порядок. Без сверхъестественного все-таки не обойтись. Но единственно убедительным доказательством существования Бога служит властная внутренняя потребность человека: Бог есть, потому что он нужен. И не религиозное чувство определяет, направляет душевную жизнь, а Господнее вмешательство в людские судьбы становится силой, подтверждающей человеческие представления о разумном и должном.

К союзу с земной, природной, «языческой» мудростью и сама католическая церковь была готова издавна, даров ее не отвергала, Данте, помещая великих писателей античности не в ад, а лишь в преддверие ада, где нет ни мук, ни казней, ни скрежета зубовного, поступал в полном согласии с учением Фомы Аквинского, то есть с ортодоксальной доктриной церкви; инквизиция осудила тех, кто полагал, что язычники вовсе не испытывали действия благодати.

Но союз этот, разумеется, мог состояться только при условии, что философия останется служанкой теологии, что достижения ума будут использоваться для доказательства верооткровенной истины (как и делал сам Аквинат с философией Аристотеля), что природные, так называемые «философские» добродетели – Справедливость, Мудрость, Умеренность, Мужество – не возомнят себя превыше добродетелей богословских – Веры, Надежды, Любви.

Но светская мысль оказалась не таким уж послушным и безопасным попутчиком для Церкви, предлагая ей компромисс на своих основаниях: считать религию просто высшей формой человеческой духовности, а небо – силой, санкционирующей и поддерживающей природный, нравственный, социальный порядок. Непостижно грозный и непостижно милосердный, вездесущий и безмолвствующий, сокровенный «Бог Авраама, Исаака и Иакова» превращается в справедливого, благожелательного и терпимого, проницаемого для ока разума «Бога философов», по выражению Паскаля, бога Эразма, Декарта, Лейбница. По-своему и Мольер, разделяющий ту идею, что «религия – это всего лишь более совершенный разум», в этот ряд тоже входит. Не зря философ-вольнодумец и фрондер, изгнанный Мазарини из Франции, Шарль де Сент-Эвремон писал, ознакомившись с «Тартюфом»: «Если мне суждено спасение души, то это ему я буду обязан вечным блаженством. Благочестие так разумно в устах Клеанта, что заставляет меня отречься от всей моей философии…» История божественных метаморфоз набирает скорость и напряженность в последующие века и развертывается чаще всего уже вне официальной Церкви – в «естественной религии» просветителей, в культе безликого и безымянного «верховного существа», учрежденном Робеспьером, в бесчисленных с конца XIX века, от Ренана и Толстого и до наших дней, попытках «очеловечить», «психологизировать» Христа, преобразить его в одного из многих создателей этических учений, наравне с Сократом, Марком Аврелием или Конфуцием, а из разных религий вылущить некое единое зерно моральной проповеди – скажем, самоотречение. Мораль понемногу подчиняет себе верооткровение, философские добродетели берут верх над богословскими. (А с наступлением буржуазной эры и сами мирские добродетели несколько видоизменяются в обыденном сознании; их зовут теперь все чаще Трудолюбие, Бережливость, Деловитость, Трезвость. Сторонникам иного взгляда на сущность религии засилье этих мещанских достоинств представляется настолько веропротивным, что когда к концу XIX века в искусстве оживает и звучит громче религиозная тема, носителями истинного духа христианства у художников такого толка и в России, и во Франции непременно предстают нарушители всех норм добропорядочности – пьяные и нищие, бродяги и падшие женщины. В гневе на самодовольное всевластие философских добродетелей их не отодвигают на подобающее им место, а отрицают вовсе).

Те, кто создавал эту традицию, были людьми глубоко верующими. Они были искренне убеждены, что служат не только благу человечества, но и благу самой религии, очищая ее от всего противного разуму и естественному нравственному чувству, согласуя с философскими, социальными, моральными понятиями и запросами своего времени. Трудности здесь, в общем, те же, что и при любых усилиях ревизовать, модернизировать какое-либо мощное и давнее идеологическое учение. С одной стороны, без такого омолаживания и приспосабливания к духу современности учению просто грозит смерть, как всякому одряхлевшему организму. С другой же стороны, впрыскивание новых соков, скрещивание со свежими, но чужими побегами чревато изменением самой сути старого, превращением его в свою противоположность; перерождение ведь тоже в каком-то смысле – смерть. Церковь, во всяком случае, склонна была оценивать деятельность таких реформаторов скорее по результатам, чем по намерениям, а в них самих чаще видела врагов, чем союзников, и своя логика в подобном недоверии, конечно, есть.

Мольер во враги был зачислен безоговорочно. В отличие от «Тартюфа», которого запретили сразу и открыто, «Дон Жуан» появился на сцене Пале-Рояля 15 февраля 1665 года. Успех он имел огромный, одно из представлений собрало 2390 ливров; тем не менее через месяц «Дон Жуан» с афиши исчез, и надолго – до середины XIX века. Какие тут шли тайные интриги, нам неизвестно. Но сохранилась одна прелюбопытная брошюра. Она появилась два месяца спустя после премьеры и озаглавлена «Замечания на комедию Мольера под названием «Каменный гость». Книжечка подписана псевдонимом: сьер де Рошмон. За ним скрывается, по всей вероятности, Жан Барбье д’Окур, писатель из лагеря янсенистов.

Барбье д’Окур во всем том, что можно было бы в «Дон Жуане» расценить как подлинное благочестие, не увидел ничего, кроме хитрого притворства, прикрывающего самое злостное безбожие, двусмысленности, только подчеркивающей святотатство, и проповеди Вольнодумства, неизбежно ведущего к безнравственности. «Мольер сам – истый Тартюф и настоящий лицемер… Он схож с теми комедиантами, о которых Сенека рассказывает, что они портили нравы, намереваясь якобы их улучшить, и, утверждая, что желают искоренить порок, глубже насаждали его в сердцах… Если цель комедии – исправлять людей, развлекая их, то замысел Мольера – губить их, потешая… Мольер, наряженный Сганарелем… издевается над Богом и чертом, играет с небом и адом, дышит жаром и холодом, смешивает порок и добродетель, верит и не верит, плачет и смеется, порицает и одобряет, он блюститель веры и безбожник, ханжа и вольнодумец, человек и дьявол вместе: дьявол во плоти, как он сам о себе говорит». Ирония тут в том, что янсенизм, целью своей ставивший возврат к чистой, презиравшей сделки с миром вере ранних христиан, сам был порождением и свидетельством своего рационального, секуляризующего века, – «разумной», даже по самоощущению, религией, с упором на моральную сторону дела, со сложной системой аргументов, построенной по требованиям самого взыскательного рассудка. И если янсенизм тоже судить по результатам, то доля его вины (или заслуги) в «морализации» религии окажется не столь уж малой.

Но по результатам, как водится, судят других, себя же – по намерениям… Янсенист Барбье д’Окур, несомненно, более образован, чем тот парижский кюре, что требовал сжечь Мольера живьем за «Тартюфа», и слог у него более изысканный. Но по сути и даже по тону книжник-янсенист и фанатик-кюре разнятся мало. Оба предают богоотступника анафеме, не желая принимать во внимание никаких смягчающих оттенков, не внемля никаким доводам самооправдания. Война объявлена не на жизнь, а на смерть.

При таких обстоятельствах Жан Расин оказывается для Мольера желанным сотрудником – может быть, потому, что кое в чем очень важном они сейчас единомышленники. Янсенистское воспитание сказывается у Расина в более мрачном, но и более трезвом, без корнелевской возвышенной экзальтации, взгляде на человеческую природу, в пока еще робком и не очень умелом, но все же явном стремлении к более строгой и достоверной манере театрального письма. И то, и другое должно было привлекать Мольера к этому молодому человеку. А на житейских путях у Расина свои счеты с врагами Мольера – и с учениками святого Августина, противящимися его писательской карьере, и с церковными властями, препятствующими его карьере священника. Зато он уже вхож к Кольберу и к Сент-Эньяну, то есть к тем самым людям из окружения молодого короля, на чью поддержку и сочувствие может рассчитывать и Мольер.

Привилегиями (нечто вроде цензурного разрешения и копирайта одновременно) «Замечания» сьера де Рошмона помечены 18 апреля 1665 года. 17 и 19 апреля в Пале-Рояле шла «Фиваида». К тому времени она уже издана отдельной книжечкой. В этой книжечке имелось и посвящение: герцогу де Сент-Эньяну. Корнелевский «Эдип» пять лет назад вышел с посвящением Фуке.

Более чем скромный успех «Фиваиды» ничего не решал определенно в литературной судьбе Расина. Он мог затеряться в толпе незадавшихся талантов, осаждавших театральные кулисы и приемные вельмож. Мог пасть духом и вовсе отказаться от этого неблагодарного занятия, сосредоточившись на усилиях построить карьеру посолиднев. Он предпочел счесть провал «Фиваиды» удачей – и продолжать. Мольер, скорее всего, его в том поддержал. Следующая трагедия Расина, «Александр Великий», само собой разумеется, готовилась к постановке мольеровской труппой.

Об «Александре» говорили задолго до премьеры. Мольер объявил об этой пьесе заранее, подогревая к ней интерес. Сам Расин читал куски из нее в аристократических салонах, перед слушателями влиятельными и искушенными. Луи Расин утверждает, что его отец ходил с этим сочинением к самому Корнелю, и тот якобы, «прослушав чтение пьесы, сказал автору, что у него большой талант к поэзии, но для трагедии вовсе нет дарования, и посоветовал прилагать силы в другом жанре». Как бы то ни было, начинающего автора уже принимали всерьез, имя его было на устах; он и его друзья не теряли времени между двумя премьерами. «Александра» ждали с нетерпением. Стихотворец-репортер писал:

Успех трагедии сужден,

Какого не было от века.

Премьера состоялась, наконец, 4 декабря 1665 года. На спектакле присутствовали Месье – Филипп Орлеанский, Мадам – Генриетта Английская, Великий Конде. Но есть и более прозаическое свидетельство успеха: первое представление принесло 1294 ливра, сборы от последующих не опускались ниже девятисот пятидесяти. Это не триумф, но с «Фиваидой» несопоставимо.

Главный сюрприз, однако, ждал публику спустя две недели после премьеры, на шестом спектакле. И не только публику. В тот день, 18 декабря, Лагранж записал в своем «Реестре»: «Труппа была удивлена, узнав, что та же пьеса «Александр» игралась на сцене Бургундского отеля. Поскольку это было сделано по соглашению с господином Расином, труппа решила, что не должна выплачивать авторский пай вышесказанному господину Расину, который так дурно поступил, передав пьесу и разучив ее с другой труппой». В Пале-Рояле «Александр» после этого прошел еще несколько раз, но сборы падали катастрофически. Публика отхлынула и предпочитала смотреть эту трагедию в Бургундском отеле. Мольеру пришлось «Александра» со своего репертуара снять.

Собственно говоря, в том, что одну и ту же пьесу ставили два театра, не было ничего особенно странного. Но обычно пьеса передавалась другой труппе уже после того, как она прошла какое-то время в театре, впервые ее поставившем, и исчерпала там возможность больших сборов, после того, как она была напечатана и стала тем самым всеобщим достоянием, и уж во всяком случае с ведома труппы, давшей ей сценическую жизнь.

С «Александром» ни одно из этих условий не было соблюдено. Более того: Пале-Рояль находился в состоянии ожесточенной войны и самой острой конкуренции с Бургундским отелем. В середине октября Бургундский отель поставил комедию «Мать-кокетка» Филиппа Кино; неделей спустя в Пале-Рояле пошла пьеса того же названия, принадлежавшая другому автору, Донно де Визе, литератору-поденщику, в дни скандала по поводу «Урока женам» сочинявшему ядовитые пьески-пасквили против Мольера, а затем переметнувшемуся на его сторону. Комедия Кино, драматурга куда более крупного дарования, как будто имела больше успеха; впрочем, мнения разделились, многие зрители желали сравнивать спектакли на основании собственных впечатлений, а потому ходили в оба театра; обеим труппам, естественно, это было на руку.

С «Александром» такая ситуация должна была повториться: Бургундский отель еще до премьеры расиновской трагедии в Пале-Рояле поставил «Александра» Буайе (того самого, кто написал и «Фиваиду»-соперницу) – старую пьесу, шедшую на парижской сцене еще в 1647 году; теперь Бургундский отель ее раскопал и воскресил, но похоже, без особого успеха. «Александр» Расина, а следовательно, и Пале-Рояль одержали победу. Мольеру эта победа была жизненно важна в тот год, едва ли не самый трудный в его судьбе: «Тартюф» запрещен; «Дон Жуана» пришлось снять; из-за этих репертуарных трудностей доходы труппы падают; раздоры с кокетливой и легкомысленной Армандой становятся все мучительней; малютка-сын, крестник короля, умер, не прожив и года; здоровье основательно подорвано всеми этими передрягами. Вот тут-то Расин, кого Мольер поддерживал и ободрял в первых его шагах, кому он великодушно помогал, чем мог, а при этом еще и щадил его самолюбие, ради кого он готов был рисковать репутацией и деньгами, короче, кто был ему обязан по гроб жизни, – вот тут-то он и нанес Мольеру свой удар в спину.

Как объяснить такое предательство? Конечно, оправдания можно найти, если захочешь, – как для любого поступка. Луи Расин, а вслед за ним многие доброжелательные биографы представляют дело так, что Расин был недоволен манерой игры мольеровской труппы и неудовлетворен успехом, который «Александр» имел на мольеровской сцене.

Тридцать лет спустя после этих событий некий мемуарист утверждал, будто друзья говорили Расину: «Пьеса ваша превосходна, но вы доверили ее труппе, которая умеет играть одни комедии; только поэтому пьеса и не имела успеха; отдайте ее в Бургундский отель, и вы увидите, какой она принесет триумф». Что касается короткой жизни «Александра» в Пале-Рояле, то, как мы убедились, неудачной ее можно назвать лишь с большой натяжкой. А творческие расхождения с Мольером, конечно, возможны. Вполне вероятно, что мольеровское стремление к наиболее естественному и простому, жизнеподобному поведению актера на сцене не полностью совпадало с художественными установками Расина, особенно Расина времен «Александра». Но и утвердившийся в Бургундском отеле стиль игры с его патетической условностью едва ли принимался Расином без оговорок. В частности, о расиновском понимании того, как следует читать стихи со сцены – вопрос немаловажный для тогдашнего театра, – у нас есть анонимное и более позднее свидетельство, передающее некий анекдот. Анекдот есть анекдот, но в общем он не менее достоверен, чем другие рассуждения о театральных пристрастиях Расина.

Рассказчик, ссылающийся на старшего сына Расина, Жана-Батиста, утверждает: «У господина Расина был природный талант читать стихи самым естественным и самым выразительным образом… Он не одобрял слишком ровной манеры чтения, принятой в труппе Мольера. Он желал, чтобы стихи произносили с особой интонацией, которая в соединении с размером и рифмой отличала бы их от прозы. Но он не выносил того надсадного завыванья, которым пытаются подменить естественную красоту и которое как будто можно записывать нотами, словно музыку. Раздосадованный таким дурным вкусом, все более распространявшимся, он зашел однажды в помещение[25], где собрались актеры. «Господа, – сказал он, – я принес вам неприятную новость. Ваш театр собираются закрыть. – Но почему же, сударь? – спросили его. – Почему? – возразил господин Расин. – Да потому, что вам, конечно, известно: привилегию петь на сцене имеет для своих актеров один господин Люлли[26]; а многие заметили, что вы на своей сцене поёте, и весьма некстати».

Эта история только подтверждает догадку: если Расин не во всем соглашался с Мольером, то и Бургундский отель не вызывал у него безоговорочного одобрения. Во всяком случае, предпочтение в этом, чисто профессиональном, смысле было не настолько велико, чтобы могло само по себе подвигнуть молодого драматурга на такой неприглядный и беспрецедентный в тогдашней театральной жизни шаг.

Но престиж Бургундского отеля в трагедии был несравним с репутацией мольеровской труппы. В Пале-Рояле трагедии шли постоянно, порой даже с успехом, но никогда трагедийный спектакль на этой сцене не становился событием, не решал судьбы пьесы и автора. Публика принимала театры, как и актеров, только в каком-то одном, любимом ею, амплуа. И сама слава Пале-Рояля была хоть и громка, но наполовину скандальна. Конечно, король к Мольеру благоволил, а вместе с ним кое-кто из принцев крови и вельмож. Однако же расположение это оказалось не столь велико и надежно, чтобы решительно пресечь нападки врагов, позволить играть «Тартюфа», сохранить «Дон Жуана» на сцене. Эта поддержка только-только спасала Мольера и его театр от административных церковных кар; и чем дело кончится, зимой 1665 года оставалось еще очень неясно. Нет, Пале-Рояль – неподходящее место для человека, избравшего своим делом трагедию, исполненного самых честолюбивых мечтаний, но не вставшего еще крепко на ноги и не имеющего ни твердой опоры, ни запасного пути вне театра.

Соображения не слишком благородные, но в конце концов вполне естественные. Кто знает, если бы Расин попытался прямо объяснить все Мольеру, – тот, с его знанием жизни, с его трудным опытом собственной борьбы и невзгод, быть может, понял бы юного собрата и даже, пусть не без затаенной горечи, простил. Но у Расина достало смелости восстановить против себя Мольера, хотя для начинающего драматурга он если не самый полезный друг, то очень грозный неприятель. А мужества на открытое признание у него не хватило. Переговоры с Бургундским отелем шли тайно от Мольера и, очевидно, довольно долго – ведь такую пьесу, как «Александр», за два дня не поставишь, как ни короток был тогда срок репетиций сравнительно с нынешним. Значит, какое-то время, может быть, несколько месяцев, Расин вел двойную игру. Предательство осложнялось малодушным и лицемерным притворством – пороком, особенно Мольеру ненавистным. Отныне они враги.

Увы. Никаких возвышенных причин у расиновской перебежки в другой лагерь нет. Если, конечно, не считать саму безудержную жажду славы достаточным оправданием. Шумный успех и все, что ему сопутствует, – интерес света и толпы, новые связи, искреннее восхищение, корыстная лесть, тонкая критика, сплетни поклонников и завистников, деньги, наконец, – многие ли из людей искусства сумели устоять перед этими соблазнами? Смирение и скромность не частые добродетели у художников. Они сковывают (если не вообще исключают) волю к самоосуществлению, без которой невозможно творчество. Особенно – в молодости. Особенно – выбиваясь из бедности. Особенно – утверждая собственное призвание вопреки воле и суждению старших, наставников и опекунов. Тут уж не просто суетность, слабость человеческая, какую, скажем, проявил в том же году Ларошфуко, проницательно и едко обличавший ненасытное самолюбие как главную пружину наших поступков, тайную основу наших чувств, – и старательно вымарывавший в предназначенном для печати отзыве своей приятельницы, маркизы де Сабле, на его «Максимы» все то, что не звучало чистой похвалой.

Для Ларошфуко, герцога и пэра, отпрыска одной из стариннейших и знатнейших фамилий Франции, сочинительство было развлечением, занятием от вынужденного безделья и неприкаянности после разгрома Фронды, к тому же – занятием, отнюдь не делавшим чести человеку его круга, наоборот, скорее унижавшим его достоинство. Из этого может родиться не более чем авторское тщеславие – недостаток, толкающий на мелкие отступления от строгой безупречности в поведении и вызывающий у свидетеля снисходительную улыбку или умудренно-грустный вздох о несовершенстве человеческой природы. Но у Расина, сироты без роду и племени, сознающего свою даровитость и не желающего смиряться со своим положением, на карту писательства поставлена целая жизнь. Тут судьба, предназначение, страсть. Страсть, как любая другая, не слишком считающаяся с моральными запретами. Если Расин готов был ослушаться воспитателей, ссориться с семейством, рвать сердце обожавшей его тетке, то узы благодарности, привязывающие к Мольеру, подавно ему не препона. И как определить, что здесь от властного зова таланта, а что – от неуемного житейского честолюбия? Но предположим, у Расина не было иных побудительных причин предать своего благодетеля, кроме покорности роковым велениям собственного гения. Поставим тогда вечный вопрос о гении и злодействе несколько иначе, чем у Пушкина: не совместные ли вещи гений и злодейство, а – оправдывается ли злодейство гением?

Вопрос этот, конечно, риторический и решения в конце задачника не имеет. Мы его можем себе задать, подумать над ним, но отвечать не будем торопиться. Даже применительно к одному Расину. Ведь речь пока идет не о зрелом гении, а всего лишь о даровитом юнце, и не о кровавом злодействе, а о более или менее заурядном вероломстве. Обратимся лучше к самой пьесе, вызвавшей всю эту неприятную историю. Тем более что среди прочего Расин в ней рассуждает и о славе, о путях ее достичь и о цене, которой она оплачивается.

Сюжетом «Александру» служит излюбленный тогдашними поэтами эпизод из жизни македонского героя: завоевание Индии и прощение, которое владыка полумира даровал самому непримиримому и гордому из своих врагов – индийскому царю Пору. Пьесу, собственно, можно было бы назвать «Милосердие Александра» – по примеру многочисленных, созданных чуть раньше или чуть позднее поэм, трагедий, картин, опер на тему «милосердия Августа» или «милосердия Тита». Великодушная милость победителя к побежденным во времена бесконечных раздоров государей с подданными и друг с другом служила не просто благодарным поводом для риторических и декоративных упражнений, а предметом насущного интереса. Во Франции к тому же сравнение Людовика с Александром (чаще всего не в пользу последнего) становилось частью официального государственного мифа, ассоциация эта стала неизбежна. Расин ее и не скрывал, наоборот, подчеркнул, посвятив свою трагедию королю и не преминув заявить в посвящении, что Людовик доблестями и славой превосходит Александра, да и кого бы то ни было из бывших на земле до него властителей.

Эта безумная лесть вполне в тогдашнем порядке вещей. Важнее то, что Людовик посвящение принял. Принять посвящение означало не только выразить одобрение пьесе и оказать моральную поддержку автору, но и подкрепить этот знак доброжелательства щедрым денежным даянием. Такая плата за посвящение была немаловажным источником дохода для литераторов. Впрочем, в случае с самим королем его имя и покровительство, разумеется, дороже любых денег. А то, что Расин сумел этого добиться в таком юном возрасте, уже со второй своей пьесой, свидетельствует о незаурядной житейской хватке, светских, дипломатических способностях, умении обращаться с людьми. Быть допущенным на церемонию утреннего туалета короля – уже немало для безродного сироты из Ла Ферте. Но привлечь к себе благосклонное внимание монарха, не затеряться в толпе вельможных искателей, – редкая удача, требующая настоящего искусства.

Как заверяет сам Расин, король признал в его герое подлинного Александра; а между строк посвящения сквозит, что в Александре он узнал самого себя. Был среди зрителей пьесы и еще один человек, узнавший себя в ее персонаже: Великий Конде увидел свое изображение в Поре (в стихотворном отчете о премьере говорится, что «в сей отваге давних лет принц узрел свой портрет»). В сюжете трагедии, следовательно, зритель премьеры мог разглядеть явный намек на недавние французские дела. Принц Конде, глава младшей ветви дома Бурбонов (его прадед и прадед Людовика XIV, то есть отец Генриха IV, были родные братья), блестящий полководец, одержавший множество громких побед являлся одним из вождей Фронды. Потерпев неудачу, он не смирился и не вступил в торги с Мазарини (как сделал даже его младший брат Конти, получивший за покорность пост губернатора и руку племянницы всесильного кардинала), а бежал в Испанию и оказал немалые услуги испанскому королю в его войне с Францией. На родине он, естественно, считался изменником, был лишен состояния и всех привилегий. Но когда в 1659 году был заключен Пиренейский мир и шли переговоры о браке Людовика с инфантой, испанский король одним из своих условий выдвинул полное прощение для Конде, разрешение ему вернуться во Францию и восстановление во всех правах.

В конце концов французы на эти условия согласились, и пока Людовик ждал инфанту на испанской границе, Конде явился к нему с повинной. Конечно, эта встреча стала результатом сложных политических интриг, но было в ней и настоящее волнение, и великодушие обоих действующих лиц, и уж во всяком случае драматическая живописность. Госпожа де Мотвиль, камеристка Анны Австрийской, описывала это событие так: «Он явился, чтобы, сияя славой, броситься к ногам короля, который, как мне потом рассказывали, принял его с отменной любезностью и серьезностью. Принц нашел, что он велик решительно во всем, и понял сразу же по его виду, как только смог к нему приблизиться, что настало время смириться». Чем не сцена из Корнеля, из «Цинны» – Август, прощающий заговорщиков?

Конде действительно смирился, стал царедворцем Людовика, тщательно проделывал все ритуальные церемонии почтения к монарху и королевской семье и заявлял, по словам той же госпожи де Мотвиль, что если даже королевство перевернется, он все равно останется верен своему долгу. Он и вправду успел еще послужить королю как полководец, принося победу и славу французскому оружию. Людовик же платил ему самым глубоким уважением; Конде был третьим, после самого короля и Месье, лицом в государстве. И все же смирял он себя не до конца. Неукротимый нрав принца когда-то бросал его от бранных подвигов к распутству, от галантных похождений – к государственной измене; быстрый ум и точный вкус делали его другом поэтов. Теперь у него находили покровительство те, кто независимостью духа навлекали на себя преследования, кого власти и общество подозревали в подрывных намерениях. Он устроил показ «Тартюфа» в загородном замке, когда пьеса оказалась под запретом. Он заступался за янсенистов в разгар гонений на них. Он едва ли не единственный из бывших фрондеров, кто сумел вписаться в новую жизнь и не утратить при этом неповторимости собственной личности, самостоятельности мнений и поступков – и просто вкуса к жизни.

Но конечно, расиновский «Александр» – отнюдь не сочинение «с ключом», как романы мадемуазель де Скюдери, где чуть не в каждом персонаже изображался кто-нибудь из современников (кстати, и Великий Конде ею выведен – в самом заглавном герое «Кира»). Это скорее вариация на самую общую и распространенную, так сказать, политико-психологическую тему, из тех, что так была любима Корнелем – и во многом в духе Корнеля. Вторая пьеса Расина, уже добившегося немалой известности, уже проникшего и в театральные, и в придворные круги, странным образом оказывается более подражательной, более похожей на существующие образцы, чем первая. Наверно, не случайно именно «Александра» читал Расин Корнелю. Мнение старого мастера (что у автора «Александра» больше поэтического, чем драматического, дара) вызвало у Луи Расина, его передавшего, снисходительно-насмешливый комментарий: «Это суждение, несомненно вполне искреннее, доказывает, что можно обладать большими талантами самому – и дурно разбираться в талантах других». Между тем, Корнель не так уж дурно разбирался в своем ремесле и сморозил не такую уж глупость.

Что касается как раз «Александра», то гладкий, несравненно тщательнее, чем в «Фиваиде», отделанный стих скорее всего и впрямь составляет главное достоинство этой пьесы. Но и в догадках о самой сути расиновского таланта Корнель был не вовсе слеп, напротив, он подметил весьма существенную черту. Иное дело, как к ней относиться; но от Корнеля, с его верой в напряженность действия, запутанность интриги, непредсказуемость развязки, иной оценки вряд ли можно было ждать.

Тем более, что остальное в пьесе – сюжет, внутренние пружины поступков, способ обрисовки характеров – немного обнаруживает нового по сравнению с Корнелем, и не в лучших его образцах. Гордый и благородный Пор в конечном счете мечтает не столько о защите отечества, сколько о собственной славе – все той же Славе: Заслышав славы клич, к иным речам я глух…

Пусть даже Александр и впрямь непобедим,

Я силы испытать намерен в схватке с ним.

Молве о нем в тиши внимая слишком долго,

Я жаждал встречи с ним как исполненья долга.

Индийцам не успел еще он сделать зла,

А ненависть к нему уже во мне росла.

Пока он в Азии выигрывал сраженья,

Я в мыслях ждал его, желал его вторженья,

И торопил врага, и ревновал подчас:

Зачем на персов он напал, а не на нас?

И если вновь не нам грозит его десница,

И Александр опять к иным краям стремится,

Тогда с мечом в руках я стану на пути,

И гордому царю от битвы не уйти.[27]

Коль скоро судьба целой страны – лишь способ добывания славы для героя, ее государя, что значит для него судьба одного человека, тем более – соперника? Соперник Пора в любви к царице Аксиане – Таксил, брат Клеофилы, возлюбленной самого Александра. Отчасти под влиянием Клеофилы, отчасти по соображениям здравого смысла, так или иначе – по недостаточной возвышенности характера Таксил пытается убедить Пора, чтобы тот, взвесив все обстоятельства и шансы на победу, склонился перед Александром, хотя бы для виду, а не развязывал заведомо проигранную войну. И даже пускает в ход последний (не лишенный язвительной проницательности) аргумент:

Ты, жаждой подвигов горя неистребимой,

Готов опасности подвергнуть жизнь любимой

И подданных ее! Нет, нет, не прекословь:

Тобою движет гнев, а вовсе не любовь.

В ответ он слышит презрительное:

Ты рассуждать со мной об этом недостоин!

Такое ничтожное создание и не заслуживает ничего иного, как только быть пешкой в благородных порывах натур поистине героических, таких, как Пор и Аксиана. Бестрепетная царица Аксиана уговаривает Пора не отталкивать Таксила презрением: он ведь может пригодиться для их великих целей, а потому лучше сохранить его в своем лагере. Эту деликатную задачу Аксиана, знающая о любви Таксила к ней, но сама отдающая сердце Пору, берет на себя:

На битву поспеши, но помни мой совет:

Союзниками, царь, пренебрегать не след.

Воздай им почести. Хотя бы через силу

Приязнь и преданность выказывай Таксилу.

Его сомнения позволь развеять мне;

Пускай он выступит на нашей стороне.

И уж подавно ничего, кроме заботы о славе, не гнало самого Александра в индийский поход:

Не скрою, был я рад вновь обнажить клинок.

Гром доблестных побед меня сюда привлек.

Молва о том, что Пор прослыл непобедимым,

Оставить не могла меня невозмутимым.

Я мнил, лишь на меня взирает целый свет

В восторге от моих бесчисленных побед.

Но объявился он, с моею славой споря,

И первенство мое поколебалось вскоре.

При виде ужаса, что всюду сеял Пор,

Решилась Индия мне стойко дать отпор,

И к этой новости я глух не мог остаться:

Так часто недруг мне спешил без боя сдаться,

Что доблесть Индии удвоила мой пыл,

И путь себе мечом сюда я проложил.

Наконец, само милосердие Александра, увенчивающее пьесу, заключающее в себе главный ее смысл, тоже рождено не чем иным, как жаждой превосходства и, разумеется, славы. Несчастный Таксил погибает от руки Пора, сам же Пор разбит и попадает в плен к Александру, но держится с ним как равный с равным, как царь с царем, побежденный, но не сломленный. Вот тут-то Александр и милует его, отдает ему власть над Индией и Аксиану в жены. А своей возлюбленной и будущей супруге Клеофиле, все-таки оплакивающей брата посреди всеобщего ликования, объясняет причину и значение собственного великодушия:

Казнь обернулась бы победой для него,

Мне принеся позор, а Пору торжество.

Утешься тем, что я добился превосходства

Ценою доблести, ценою благородства.

У «славы», следовательно, нет жестко определенного морального содержания. В зависимости от обстоятельств, она может заключаться в том, чтобы продолжать войну – или предлагать мир; в том, чтобы таить любовь – или поджигать полмира в угоду своей страсти. Иначе говоря, слава не вознаграждает непременно какое-то душевное качество – доброту или неукротимую воинственность, способность к самообузданию или настойчивость добиваться вожделенного. Главное – явить «величие» и превзойти соперника; в чем – не столь уж важно. Конечно, предполагается, что борьба возвышенных натур – это борьба благородств. Но чем, собственно, гарантировано такое предположение? Так ли уж благородно «прокладывать себе путь мечом» потому только, что кто-то еще на свете посмел «прослыть непобедимым»? Или использовать свою власть над влюбленным для того, чтобы прибавить «чести» любимому?

Но было бы наивно думать, что молодой драматург задался целью разоблачать преступное тщеславие сильных мира сего. Это нам сейчас такие речи кажутся чудовищными. Тогдашняя же публика не только почитала их вполне естественными на сцене и с восхищением им аплодировала, но и в жизни готова была с более или менее искренним энтузиазмом приветствовать действии монарха, зачастую не имевшие иной причины, кроме зуда честолюбия, но требовавшие тяжелых, кровавых жертв от подданных. Сам Расин в посвящении того же «Александра» вроде бы и превозносит Людовика за его миротворческие свершения, а все же явственно вздыхает по бранным подвигам несравненного государя: «Я предвижу, что… Вы, Ваше Величество, увенчаете себя новыми лаврами. Быть может, став во главе армии, Вы позволите нам завершить сравнение между Вами и Александром и присоедините славу завоевателя к уже приобретенной Вами славе мудрейшего монарха в мире». Ждать ему пришлось недолго: вскоре Людовик и впрямь начал войну, вернее цепь войн, не прекращавшихся до самой его смерти, поначалу победоносных, затем неудачных, вконец разоривших страну, стоивших многих тысяч жизней и затеянных прежде всего для удовлетворения королевской мании величия.

И еще в одном отношении Расин угодил вкусам парижских театралов. Если есть в «Александре» ценность, равновеликая славе, то это любовь. Сам повелитель вселенной перед несравненной красой возлюбленной готов забыть о жажде побед и мечтать лишь о том, чтобы жестокая признала свою победу над ним (о, прециозные расхожие изыски!). И свирепый азиатский варвар Пор кладет к ногам Аксианы «любовь, и долг, и славу». Но эта любовь не то необоримое наваждение, телесная, нутряная страсть, какой была ненависть братьев-соперников в «Фиваиде». И даже не жгучее, мучительное чувство, властно требующее своих прав в душах корнелевских героев из тех, что послабее (а чаще героинь – суровые корнелевские мужи, Гораций или Август, ее ярма не знают). Это сладостная, томительная нежность, дразнимая и разжигаемая загадочной уклончивостью красавицы, в соответствии со всеми законами прециозной галантности. И в полном согласии с настроениями «молодого двора», где вокруг центральной интриги Людовика с Луизой де Лавальер завязывается множество романических историй и где любовь почитается наравне с доблестью, если не выше. Мольер, кому по долгу службы придворного увеселителя необходимо было точно угадывать запросы этой публики, прямо заявлял в «Принцессе Элиды» – комедии, сочиненной для столь восторженно принятых «Увеселений волшебного острова», – что любовь есть обязательное свойство истинно великого государя и даже, несколько неожиданно, что она вообще мать всех добродетелей:

…если никогда принц не бывал влюблен,

Не будет милостив, велик не будет он.

Мне это качество любезно во владыке:

В сердечной нежности я вижу знак великий,

Что не напрасно мы от принца много ждем,

Коль склонная к любви душа заметна в нем.

Поможет эта страсть – а ведь она всех краше —

Всем добродетелям проникнуть в души наши;

Деяний доблестных она родная мать,

И всем героям пыл ее пришлось узнать.[28]

Расин словно писал «Александра» по этому рецепту, перемешав в нужной пропорции корнелевскую «славу» с прециозной «любовью» – и получил искомое: успех. Парижские зрители приняли пьесу почти единодушно; и не в одном Париже на нее обратили внимание.

Просвещенная и сумасбродная шведская королева Кристина – ученица и покровительница Декарта, говорившая на восьми языках, живо интересовавшаяся всем необычным в умственной жизни, – отреклась от престола для свободы (или от слабости) и, приняв католичество, поселилась в Риме. Ее друзья-французы, в частности, кардинал де Рец, сочли, что она должна ознакомиться с «Александром» и доставили ей экземпляр пьесы, как только она была напечатана (увы, с «Тартюфом», текст которого также желала получить королева, это не удалось). Кристине трагедия необыкновенно понравилась; она и сама уже слышала о ней и даже за ней посылала, не дожидаясь дружеской услуги.

Недовольство выразили лишь те поклонники Корнеля, которые готовы были хранить верность прежнему кумиру при любых обстоятельствах, оберегать его первенство в трагедии от всех посягательств и уж во всяком случае не могли переварить того блюда из Корнеля под сладким прециозным соусом, предложенное им в «Александре». Самые серьезные и продуманные упреки были высказаны также из-за границы – из Лондона, опальным изгнанником-вольнодумцем Шарлем де Сент-Эвремоном.

Еще не прочитав пьесы, а только прослышав о ней, он писал своей парижской приятельнице: «За исключением Корнеля, все остальные поэты наделяют своих героев прекрасным чувствами по собственной прихоти и не слишком отчетливо понимают, каковы были эти герои на самом деле. Я нахожу, что у одного лишь Корнеля герои хорошо выговаривают то, что внушает страсть, и наделены страстями согласно тем представлениям, что оставили нам о себе древние. Пусть кто-либо другой и сможет изобразить современников не хуже него, но никогда не сравняется с ним в описании древности. Корнель сначала обрисовывает для нас характер, свойственный народу. Александр у него говорит как грек; Пор, как индус. Выразив как подобает это различие в темпераментах, он переходит к особенному нраву каждого персонажа, а отсюда к тому, что этот персонаж должен чувствовать и говорить сообразно своему званию и обстоятельствам, в которых он находится. Я восхищаюсь тем, как человек, возможно, никогда сам не любивший, выражает столь нежные и страстные чувства; как он рассуждает о политике и о войне лучше, чем иной министр или полководец. Ничего этого он не находит в своей душе; следственно, он владеет секретом проникать в чужие души… Найдите-ка все это в вашем "Александре"… Я знаю, что подражание раболепно, и был бы очень рад увидеть в пьесе сильные чувства, изображенные так же хорошо, как у Корнеля, но по-другому. Но поскольку у Корнеля чувства изображаются очень верно, то боюсь, что те, которые не будут на них походить, окажутся чем-то ложным».

Отношение Сент-Эвремона к «Александру» было, следовательно, предопределено заранее, уже самим тем обстоятельством, что Расин – не Корнель. Но поскольку Корнель обладает истиной, а истина одна, то всякий другой автор обречен либо повторять Корнеля, либо отклоняться от истины. И действительно, прочитав, наконец, пьесу, Сент-Эвремон только укрепился в своем раздражении: «Все здесь посредственно, а там, где речь идет о героическом, посредственность, быть может, больший недостаток, чем нелепость; ведь поступки героев ближе к неблагоразумию, чем к заурядности. Я узнаю здесь Александра лишь по имени; его гений и достоинства никак мне не показаны. Он холоден в славе, вял в изъяснении своей любви; его заставили говорить, не научив чувствовать; а потому и внимаешь ему без волнения. Чувства представляемых персонажей должны быть живо одушевлены, чтобы те, кто смотрит представление, были тронуты… Пор здесь – совершенный француз. Вместо того чтобы нас перенести в Индию, автор приводит его во Францию, и в то время как история придает ему черты удивительные и чудесные, трагедия его этого лишает и представляет обыкновенным и заурядным…»

Ну что же, в этих откровенно пристрастных суждениях много и верного. Действительно, снабдив своих героев не одними лишь героическими чувствами, Расин сделал их пониже ростом, потише голосом, умеренней в жестикуляции. Иное дело, что взамен он их наделил не столько житейским правдоподобием и здравым смыслом, сколько не менее условными любезностью и галантностью. И конечно, на своих исторических прототипов персонажи «Александра» мало похожи, как ни заверял Расин в предисловиях к двум изданиям пьесы, что старался как можно точнее следовать источникам – Плутарху, Квинту Курцию.

Но удовлетворяют ли этому требованию корнелевские герои? Его испанцы, римляне, византийцы и парфяне больше отвечают не исторической истине, – о которой не так уж много имели понятия в те времена, – а представлениям людей его поколения, Сент-Эвремона в частности, о том, каковы должны были быть римляне и византийцы. Да и у французских романтиков, сражавшихся со своими предшественниками под знаменами «духа времени» и «местного колорита», средневековье или тот же семнадцатый век, сам ставший объектом изображения, точно так же дышат идеями и понятиями текущих 1830-х годов; а что самое удивительное, в конечном счете Испания в «Эрнани» или «Рюи Блазе» Гюго не многим отличается от Испании корнелевского «Сида». Сегодня же наивными кажутся не столько неточности в изображении какой-то эпохи и страны, сколько сами требования «исторической достоверности», предъявляемые произведению искусства, поместившему своих героев в прошлое. Мало кто из нас собирается изучать историю по Шиллеру, Гюго или даже Томасу Манну. Нам интересно, как понимали историю – а следовательно, себя и нас, – Шиллер, Гюго и Манн.

А что до холодности, незаразительности чувств в «Александре» – и это скорее правда. Расин искал нужные дозы возвышенности и томности, кровавых битв и нежных вздохов, невозвратных потерь и нежданно обретенного счастья, играл в те самые кубики, из которых, по его тогдашнему мнению, складывается мастерство. И он добился, чего хотел, – успеха у современников: письма Сент-Эвремона и пересуды тех, кто был с ним согласен, не сильно ему повредили у публики, да и сам лондонский изгнанник вскоре поспешил смягчить, а кое в чем и переменить свое суждение, – но это особая история. Расин еще годы спустя оставался для своих зрителей автором «Александра». Но вот уже три века, как пьесу мало кто читает кроме специалистов и особо ревностных почитателей. Потому, наверно, для успеха у потомков непременно нужно подмешать в свое сочинение еще и того вещества, что добывается только из собственной души. Да и способность «проникать в чужие души», так высоко ценимая Сент-Эвремоном, дается только опытом собственной прожитой жизни.

А для Расина в ту пору главное содержание жизни – желание славы, наверно, столь же сильное, как у героев его «Александра», только нагруженное куда более определенными и куда менее возвышенными задачами: утвердиться в обществе, пробиться как можно ближе к его верхушке. И сделать это на поприще едва ли не самом шатком и сомнительном, где к тому же на каждом шагу расставлены ловушки и препятствия, действительные и примерещившиеся от напряженной подозрительности, а может быть, и от тайной внутренней неуверенности. Одно из таких препятствий, скорее внутреннее, чем на деле затрудняющее исполнение расиновских надежд, – Пор-Рояль.

Пор-Рояль между тем переживал тяжелые дни. Ссора Людовика с папой ослабила положение иезуитов и всей ультрамонтанской партии; из-за сложных церковно-политических интриг Париж долгое время оставался без архиепископа; какое-то время всем было не до янсенистов. Но к весне 1664 года конфликт с Ватиканом был улажен, а Париж обрел наконец духовного пастыря – Ардуэна де Перефикса. Новый архиепископ был человек заурядный и в познаниях, и по характеру; карьерой своей он был обязан кардиналу Ришелье, в доме которого служил в молодости и который сделал его воспитателем малолетнего Людовика XIV. Он был скорее добродушен по природе, но грубоват и несдержан (одним из главных его пороков были то и дело срывавшиеся с языка ругательства; он подвергал себя бичеванию, чтобы избавиться от этого греха, но при каждом слишком сильном и болезненном ударе громко чертыхался), ограничен и исполнителен: качества, подходящие скорее солдату, чем князю церкви. Это он издал запрет не только ставить, но и читать «Тартюфа». А одним из первых его шагов стало возобновление погони за поголовным подписанием пресловутого Формуляра. В июне 1664 года он посетил парижский Пор-Рояль и провел там несколько дней, уговаривая поочередно каждую монахиню подписать Формуляр. Тщетно. Он дал им несколько недель на размышление, но заболел; болезнь архиепископа продлила этот срок до августа.

Все это время друзья и покровители, в особенности же покровительницы, Пор-Рояля находились в необычайном волнении, беспрестанно обменивались сведениями, советами, предположениями; в самом Пор-Рояле писали молитвы-воззвания к апостолам, Пресвятой Деве, святому Бернарду, духовному отцу ордена, – эту молитву послали в Клерво, положить на могилу Бернарда. Монахини готовились принять мученический венец. Наконец Перефикс снова явился в монастырь. Снова монахинь опросили поодиночке – и снова они отказались подписывать Формуляр, единодушно и наотрез. Тогда Перефикс обвинил их в грехе гордыни и неповиновения и объявил, что отныне не допускает их к причастию. «Они чисты как ангелы и горды как демоны», – бросил в сердцах архиепископ принцессе де Гемене, поджидавшей его вместе с другими сочувствующими у ворот. На этом дело не кончилось. Через несколько дней архиепископ вернулся в монастырь, на сей раз в сопровождении множества должностных лиц, церковных и светских, двадцати приставов и двухсот лучников, все в полном облачении и при всех регалиях; процессию замыкали несколько пустых карет. Такая торжественность понадобилась для того, чтобы увезти из Пор-Рояля в другие монастыри двенадцать монахинь-«зачинщиц»; среди них мать Агнесу Арно и ее племянниц, дочерей Робера д’Андийи. Сам господин д’Андийи тоже находился на месте происшествия, он почтительно проводил и усадил в кареты всех монахинь, а дочерям своим дал отцовское благословение. Эта сцена так растрогала собравшуюся у стен монастыря толпу, и без того возмущенную насилием, чинимым над добрыми сестрами, что, может быть, двести солдат, сопровождавшие архиепископа, оказались не такой уж смехотворной предосторожностью.

Взамен ослушниц в Пор-Рояль были привезены благонадежные монахини из других общин; их, естественно, встретили в штыки, и началась глухая борьба, длившаяся несколько месяцев. Сестры из Пор-Рояля презирали тот дух безоговорочного повиновения и нерассуждающей веры в каждое слово любого лица из церковной иерархии, не говоря уж об архиепископе и папе, что принесли с собой пришелицы. А те видели в склонности старожилок к самостоятельному рассуждению, в их опоре на собственное мнение и упрямом сопротивлении авторитетам прямой путь к кальвинистской ереси; они недоумевали, зачем тогда при таком расположении ума приносить монашеские обеты, важную часть которых и составляет абсолютное послушание и отказ от собственной воли. Давление на непокорных монахинь было очень велико, использовались, как обычно в таких случаях, и угрозы, и посулы, и психологический шантаж, и доводы убеждения. Кое-кто дрогнул; иные по нескольку раз подписывали Формуляр и отрекались от своей подписи. Тут разыгрывалось немало душевных драм. Одну из них Расин описал много лет спустя:

«Была в обители некая сестра Флавия, которую при вступлении ее приняли очень любовно, долгое время отличали среди других и даже поручали ей самые важные монастырские должности. Монашеские обеты она принесла в другом монастыре, где много наслышалась про споры о благодати. Она выказывала необычайную ревность к учению святого Августина и ко всем тем, кто считались его защитниками. Она уверяла даже, что была чудесным образом исцелена от разных тяжких болезней предстательством то аббата де Сен-Сирана, то господина Леметра, то матери Анжелики. Но более всего она стала заметна во время дела с подписанием Формуляра, Не только не одобряла она уступок в том, что касалось "факта", но не желала даже соглашения о "праве" без оговорок, которые сохранили бы в неприкосновенности истинное учение о благодати. Она ссылалась на слова, написанные по этому поводу господином Паскалем перед его кончиной. Она утверждала даже, что ей было ниспослано откровение – сам епископ Ипрский[29] явился ей собственной персоной. Но другие сестры, не склонные восхищаться таким неумеренным и нескромным рвением, прилюдно выговаривали ей за это и, распознав, хотя и с некоторым запозданием, вздорность ее характера, перестали питать к ней прежнее уважение. Такое охлаждение до крайности ее уязвило, и с тех пор она стала строить тайные планы мести. Это она составила список монахинь, которых увезли из монастыря, и передала его господину Шамийяру[30], чье безграничное доверие сумела завоевать. И с тех пор она, заодно с этим пастырем, старалась добиться подписей от тех монахинь, которые, как ей казалось, колебались и сомневались более других. Набралось семь или восемь тех, что дали себя уговорить; они были сразу же допущены к причастию и получили более высокие монастырские должности. Самой сестре Флавии досталась должность суприорессы[31], пребывание в коей она употребила на то, чтобы еще отягчить бремя невзгод для тех, кто не разделял ее воззрений. Она была причиной тому, что из монастыря увезли еще пять или шесть сестер, которых она представила самыми опасными из тех, кто оставался. И наконец – ведь одно падение влечет за собой другое, – Господь попустил ее дойти до такого помрачения, что она пыталась как только могла порочить и поведение тех самых сестер, что были к ней так милосердны, и память тех самых людей, кому она прежде приписывала множество чудесных исцелений и о ком теперь она составляла записки, полные лжи и клеветы». Запомним эти негодующие расиновские упреки.

Тем временем появился новый приказ разогнать священников и Господ из Пор-Рояля-в-Полях. Арно и Николь вынуждены были скрываться; переменив несколько убежищ, они поселились в доме герцогини де Лонгвиль – сестры Великого Конде, раскаявшейся грешницы и горячей заступницы Пор-Рояля. (Расин впоследствии описывал совместное житье герцогини, несмотря на все свое благочестие остававшейся знатной дамой, и достойных мужей, несмотря на все свое знание света остававшихся чудаками-педантами: «Они каждый день проводили вместе по пять-шесть часов. Господин Арно частенько дремал, спустив с чулок подвязки у нее на глазах, что было ей не слишком приятно. Господин Николь из них двоих был человеком более учтивым и больше ей нравился. Госпожа де Лонгвиль быстро пресыщалась, и сильнейшее желание видеться с людьми внезапно сменялось у нее столь же сильным к ним отвращением»). А племянник Арно, Исаак де Саси, духовник пор-рояльских монахинь, был арестован и просидел два года в Бастилии. Вообще же загородного монастыря все эти строгие меры коснулись несколько меньше, отчасти из-за его сравнительной удаленности от Парижа, отчасти благодаря стойкости и мудрой выдержке тогдашней его настоятельницы, повторявшей в эти трудные дни слова, сказанные ей однажды матерью Анжеликой: «Дочь моя, все то, что не относится до вечности, меня не пугает».

В конце концов, спустя год после начала всех этих треволнений, было решено, что разумней не рассылать монахинь Пор-Рояля по разным обителям, куда они только заносили семена раздоров и смущения умов, а наоборот, собрать их всех под одной крышей, где будет легче подвергнуть их самому неусыпному надзору. В июле 1665 года в Пор-Рояль-в-Полях свезли недавних изгнанниц и обитательниц парижского монастыря. Вокруг стен расставили часовых; все сношения с внешним миром запрещались; доступа к Святым Тайнам сестры по-прежнему были лишены. Так продолжалось до 1669 года.

Итак – жизнь Пор-Рояля в эти годы полна тревог и невзгод, хотя, пожалуй, трагическую напряженность событий несколько преувеличивали обитатели Пор-Рояля и их друзья в миру – благо к их услугам был неисчерпаемый запас библейских и исторических ассоциаций.

Но так или иначе, они действительно подвергались гонениям и вправе были рассчитывать на сочувствие своих сторонников.

Нельзя сказать, чтобы Расин оставался вовсе безразличен к тому, что происходило в Пор-Рояле и вокруг него. Да это и едва ли было возможно: все образованное французское общество было занято перипетиями борьбы и страданий учеников святого Августина; большинство если и не разделяло их еретических воззрений (или не желало в них вникать), то сочувствовало гонимым, праведным отшельникам и святым сестрам. Такое сочувствие становилось понемногу хорошим тоном в свете. По-своему его выразил и Расин. В одном из писем Барбье д’Окура – того самого янсениста, что так яростно нападал на «Дон Жуана», – приводились куплеты, гулявшие по Парижу. Их мишенью стали священники, по всей Франции подписывавшие Формуляр, – кто понятия не имея, о чем в нем идет речь, кто здраво ценя мирские блага выше верности убеждениям:

Католик будь или кальвинист Янсений,

Против него, я знаю наперед,

Все подпишу без всяких я сомнений —

Лишь только б сохранил я свой приход.

И так далее – куплетов набралось много. Это был, конечно, плод коллективного творчества; поговаривали, что среди прочих безымянных авторов приложил к ним руку и Расин. На некоторые сомнения в его причастности к этим язвительным стишкам наводит то обстоятельство, что сохранились они именно в письме Барбье д’Окура – Расин, еще не порвавший в ту пору с Мольером, едва ли мог быть с ним близок. С другой стороны, переписывать понравившиеся стихи вовсе не означает дружить с их автором, тем более – не единственным. Круг пишущих в те времена тесен, границы между партиями зыбки и непостоянны. А главное – убийственный сарказм этих строчек очень напоминает стиль беспощадных эпиграмм, которыми чуть позже будет Расин поражать своих врагов. И такой способ выражения сочувствия – не громогласными инвективами, не догматическими рассуждениями, не слезливым умилением, а безжалостно-холодным высмеиванием житейской стороны дела – психологически очень правдоподобен при расиновской осведомленности в земных вещах и трезвейшем взгляде на них. Так что авторство его вполне вероятно и свидетельствует по меньшей мере о лояльности к бывшим наставникам.

Но все же – вместо того, чтобы посвятить себя всецело негодованию и плачу о судьбе Пор-Рояля, как поступали люди и более от него далекие, Расин в такое время был поглощен устройством собственной судьбы – и на каком поприще! Удивительно ли, что из монастыря на него взирали с огорчением, укоризной и страхом, искренним страхом за его бессмертную душу. Незадолго до грозного появления архиепископа Парижского в Пор-Рояле, события, почти день в день совпавшего с премьерой «Фиваиды», Агнеса Расин писала племяннику, собравшемуся ее навестить:

«Пишу вам в сокрушении сердца и со слезами, коих я хотела бы пролить достаточно для того, чтобы вымолить у Бога ваше спасение, чего я жарче всего на свете желаю. Я узнала с горестью, что вы чаще, чем когда-либо, посещаете людей, самое имя которых мерзко всякому, в ком есть хоть капля благочестия – и по справедливости, ибо им запрещено входить в церковь и сообщаться с верующими, даже по смерти, если только они не раскаются[32]. Судите же, мой дорогой племянник, в каком я могу пребывать состоянии; ведь вам ведома нежность, которую я всегда к вам питала, и что не было у меня иного желания, как только чтобы вы всецело предались Богу в каком-нибудь честном занятии. И потому я заклинаю вас, мой дорогой племянник: сжальтесь над своей душой, загляните поглубже к себе в сердце и подумайте серьезно, в какую пропасть вы бросаетесь. Я желала бы, чтобы все ставшее мне известным оказалось неправдой. Но если вы столь несчастны, что не порвали связей, бесчестящих вас перед Богом и людьми, то вы должны оставить всякое помышление приехать сюда и повидаться с нами; вы хорошо знаете, что я не смогла бы с вами говорить при таком вашем плачевном и противном христианству состоянии. И все же я не перестану молить Бога о милосердии к вам, а тем самым и ко мне, ибо столь дорого мне ваше спасение».

Письмо это, очевидно, лишь одно из тех многочисленных «отлучений», на которые жаловался Расин своему приятелю Левассёру. Поколебать его намерения поток упреков и увещеваний не мог. Но несомненно усугублял в расиновском сердце горечь, обиду за непонимание, болезненную настороженность, готовность в любую минуту перейти от обороняющихся самооправданий к обвинительным нападкам. Любая искра могла вызвать такой взрыв.

Что и не замедлило случиться.

Среди самых деятельных врагов Пор-Рояля был некий Демаре де Сен-Сорлен. В свое время он принадлежал к числу приближенных кардинала Ришелье, занимал видные государственные посты, а что не менее важно – входил в ту пятерку литераторов, которая трудилась над сочинениями, подписанными самим Ришелье. Трагедия «Мирам», которую в январе 1641 года кардинал поставил на сцене как свою, основным автором имела Демаре. Но Демаре и под собственным именем публиковал немало: романы, трагикомедии и трагедии на сюжеты из древней истории (к примеру, «Роксана» – тоже о милосердии Александра) и среди прочего – комедию «Духовидцы». Затем он обратился к самой жаркой набожности мистического толка и выпустил несколько трудов духовного содержания. Была ли у Демаре какая-нибудь личная причина нападать на янсенистов, неизвестно. Но известно, что он занимал весьма заметное место в Обществе Святых Даров. На рубеже 40-50-х годов Общество включало в себя множество янсенистов, одним из руководителей его неоднократно избирался герцог де Лианкур – тот самый, чья история послужила поводом для полемических сочинений Арно.

Однако после 1656 года, отчасти, может быть, из-за шума, наделанного этой историей, но более всего – из-за общего ужесточения позиции Церкви по отношению к янсенизму, имя герцога де Лианкура исчезает из анналов Общества, и все те, кого подозревают в симпатиях к Пор-Роялю, вообще больше в Общество не допускаются. Отныне Шайка святош и ученики святого Августина – враги. Как бы там ни было, в новых преследованиях, обрушившихся на янсенистов, Демаре играл немалую роль. Ходили слухи, что это он выследил и выдал властям господина де Саси. А в декабре 1665 года он издал сочинение под названием «Слово Святого Духа к королю», в котором увещевал Людовика начать крестовый поход против янсенистов, каковое предприятие должно было неведомым образом превратиться в крестовый поход против турок – Оттоманская империя была тогда и впрямь грозным врагом для всей Европы. Как раз в те дни, когда появилось «Слово», Николь печатал свои воинственно-защитительные «Письма о мнимых ересях»; к моменту публикации «Слова» их вышло десять. Следующее, одиннадцатое, появилось 31 декабря 1665 года уже с подзаголовком «Духовидцы», ибо направлено оно против Демаре, автора одноименной комедии. Среди прочих обвинений в его адрес там имелся такой пассаж:

«Каждому ведомо, что первоначальным его занятием было сочинение романов и пьес для театра и что таким путем он и обрел известность в свете. Таковые дела, не слишком почтенные в глазах порядочных людей, суть омерзительны, если судить их согласно правилам христианской религии и заветам Евангелия. Сочинитель романов и театральный поэт – это отравитель в обществе, отравитель не тел, но душ верующих, и должен почитать себя виновным во множестве духовных человекоубийств, каковые он либо учинил на деле, либо мог бы учинить своими губительными писаниями. Чем более он заботится прикрывать завесой благопристойности преступные страсти, им изображаемые, тем более он их делает опасными и способными обольщать и развращать души простые и невинные. Подобные прегрешения тем ужаснее, что плоды их долговечны, ибо эти книги не исчезают и продолжают неизменно изливать все тот же яд на тех, кто их читает».

На этот выпад против изящной словесности, более чем привычный в устах богословов, к тому же высказанный мимоходом и в самой безличной форме, без упоминания имен, не отозвался никто из звезд тогдашней французской литературы – ни Мольер, ни Корнель, ни брат его Тома, автор пьесы «Тимократ», побившей все рекорды успеха в своем веке (она выдержала более 80 представлений), ни Мадлена де Скюдери, недавно закончившая печатать свою «Клелию», прочитанную, наверно, всеми грамотными людьми в Париже и провинции. Сам Демаре в ответ на этот пункт обвинения только смиренно оправдывался тем, что, во-первых, пьесы его – сама скромность, а во-вторых, писал он их исключительно по настоянию Ришелье, сам же к этому делу питал такое отвращение, что после смерти кардинала и в театре-то ни разу не был.

Возмутился писатель, успевший поставить всего лишь вторую свою пьесу и к тому же связанный с Николем и его друзьями особыми узами – Жан Расин. Ответ Расина появился в печати не более месяца спустя после злополучных «Духовидцев» Николя (который успел за это время, правда, выпустить еще одно письмо), в январе 1666 года. Он назывался «Письмо к автору "Мнимых ересей" и двух "Писем о духовидцах"»; подпись под ним отсутствовала. Как и в куплетах о Формуляре, Расин не вдается здесь в теоретическую суть дела, хотя, казалось бы, уж если что здесь могло его задеть за живое, то именно вопрос о метафизическом, так сказать, статусе писателя, об отношениях искусства с религией и моралью. Но нет. Его интересует опятъ-таки лишь светская, если угодно, социологическая сторона спора – положение писателя в обществе, его право на уважение порядочных людей, на почести и, в конечном счете, на славу. А расиновские аргументы – чисто личного, литературного, психологического, даже анекдотического порядка.

И тут он оказывается настоящим мастером, прямым наследником Паскаля, которого и поминает не раз – вполне кстати в том, что касается манеры изложения, и без всякого основания в том, что относится к существу предмета.

Итак, вот какую отповедь получил Николъ от своего недавнего воспитанника:

«Сударь,

Хочу объявить, что в вашем споре с господином Демаре я не держу ни одной из сторон. Оставляю публике судить, кто из вас двоих духовидец[33]. До сих пор я читал ваши письма скорее равнодушно, порой с удовольствием, порой со скукой, в зависимости от того, находил ли я их хорошо или дурно написанными. Я заметил ваши притязания занять место автора «Писем к провинциалу»; но я заметил и то, что вы много ему уступаете и что между «Провинциалом» и «Ересями» великая разница.

…Если мне есть в чем вас винить, так это в том, что вы распространяете свою ненависть слишком далеко и впутываете в свою ссору с господином Демаре множество других людей, ни в чем перед вами неповинных. Да и что общего у романов и пьес с янсенизмом? Почему вы желаете выставить сочинительство занятием малопочтенным перед людьми и мерзостным перед Богом? Оттого, что Демаре написал когда-то роман и несколько комедий, следует ли вам питать отвращение ко всем, кто к этому делу прикасался? У вас и так врагов предостаточно; к чему искать новых?..

Суровость вашей морали известна. Нет ничего удивительного в том, что вы клянете поэтов: вы и помимо них осуждаете многих. Удивления достойно, что вы хотите помешать другим их чтить. Ах, сударь, довольствуйтесь раздачей мест в ином мире, но не распределяйте наград мира сего. Вы давно его покинули; позвольте же ему самому судить о вещах, до него относящихся. Сокрушайтесь, если вам угодно, что он занят пустячными развлечениями и ценит тех, кто их создает; но не посягайте на жалкие почести, от коих вы отреклись.

Тем более, что вам будет нелегко их отнять. Софокл, Еврипид, Гомер и Вергилий окружены у нас таким же благоговением, как в Афинах и в Риме. Время, разрушившее статуи, воздвигнутые им всем, и даже храмы, возведенные в честь некоторых из них, не воспрепятствовало памяти о них дойти до нас. Наш век не полагает себя обязанным следовать во всем вашему суждению и всякий день являет знаки уважения тому роду трудов, о коем вы говорите с таким презрением; и невзирая на всю строгость ваших приговоров, неизменно внушаемую вам каким-нибудь сиюминутным раздражением, дерзает относиться с почтением ко всем, в ком сверкает искорка того огня, которым пылали некогда эти великие умы древности.

А вы сами… что вас подвигло перелагать на французский комедии Теренция? Стоило ли прерывать ваши святые занятия, чтобы превращаться в переводчиков комедий? Добро б еще вы представили их нам во всем их изяществе, публика была бы вам признательна за старания. Вы скажете, наверно, что вычеркнули оттуда кое-какие вольности, но ведь вы сами говорите, что попытки прикрывать страсти завесой благопристойности только делают их еще опасней. Вот вы и сами оказались в рядах отравителей…

Вы обвиняете их [иезуитов] в том, что они ценят людей сообразно чувствам ненависти или приязни, которые те питают к их Обществу. Вы должны бы стараться на них не походить. Между тем давно замечено, что вы восхваляете или хулите одного и того же человека согласно тому, довольны вы им или нет. Тут я хотел бы напомнить вам одну историю, которую мне поведал как-то один из ваших друзей. Она ясно очерчивает ваш характер.

Он рассказывал, что однажды к дверям Пор-Рояля пришли два капуцина и попросили гостеприимства. Их приняли сначала довольно холодно, как всегда принимают там монахов. Но все же час был поздний, и не впустить их было никак нельзя. Их поместили обоих в одной спальне и принесли им ужин. Когда они уселись за стол, дьявол, не желавший, чтобы эти добрые братья отужинали в свое удовольствие, внушил кому-то из ваших Господ, что один из капуцинов – некий отец Майар, который незадолго перед тем хлопотал в Риме о папской булле, осуждающей Янсения. Эта новость достигает ушей матери Анжелики. Она спешит в приемную залу и спрашивает, чем потчуют капуцинов, какого хлеба и какого вина им подали. Ключница отвечает, что им подали белого хлеба и того вина, какое пьют Господа. Сия ревностная аббатиса велит, чтобы это все у них забрали и поставили им на стол сидра и хлеба, употребляемого слугами. Приказание исполняется. Добрые братья, которые уже отхлебнули по глоточку, изрядно удивлены такой переменой. Однако они принимают ее с кротостью и ложатся спать, подивившись, сколь заботливо здесь радеют об умерщвлении их плоти. На следующее утро они попросили разрешения отслужить мессу, в чем им никак нельзя было отказать. Пока они служили, в церковь вошел господин де Баньоль[34] и очень удивился, узнав одного из своих родственников в том капуцине, которого принимали за отца Майара. Господин де Баньолъ указывает матери Анжелике на ошибку и заверяет ее, что этот капуцин – весьма достойный монах и даже в душе друг истины. Что сделала мать Анжелика? Она отдала приказания, противоположные вчерашним. Капуцинов с почетом провели в трапезную, где их ждал добрый завтрак, с каковым они и разделались в веселии сердца, благословляя Господа, оставившего им чего послаще на закуску.

Вот так же, сударь, вы обошлись с Демаре, и так вы неизменно обходитесь со всеми. Пусть женщина развратна, мужчина распутник; если они объявили себя вашими друзьями, вы всегда надеетесь на спасение их душ. Если же люди не слишком к вам благосклонны, то как бы они ни были добродетельны, вы всегда опасаетесь сурового суда Господня над ними. С ученостью то же, что с добродетелью: чтобы быть ученым, мало всю жизнь посвятить наукам, проштудировать всех авторов; надо прочесть Янсения и не найти в нем Положений.

Но чтобы не уходить далеко от Демаре: сколько возмущенных восклицаний исторгло из вас то обстоятельство, что человек, который когда-то сочинял романы и который, как вы утверждаете, признается, что вел рассеянную жизнь, осмелился рассуждать о религиозных предметах! Скажите же мне, сударь: а чем занимался в миру господин Леметр? Он выступал в суде, он писал стихи – все это, по вашим понятиям, вещи столь же светские. Он признается также в одном из своих писем, что жил в пороке и удаляется в вашу обитель, чтобы оплакивать свои прегрешения. Как же вы допустили, что он сделал столько переводов, столько книг написал о благодати? Ну-ну! – скажете вы, – он прошел сначала долгий и трудный путь покаяния. Он целых два года копал огород, косил траву, скреб горшки. Вот что сделало его достойным учения святого Августина. Но, сударь, вы не знаете, какое покаяние наложил на себя Демаре. Быть может, он делал и больше всего этого. Поверьте, вы не были бы так щепетильны в этих вещах, если бы он писал в вашу защиту. Это единственное средство освятить перо, оскверненное писанием романов и пьес.

Я желал бы спросить вас и о том, что же мы должны читать, коль скоро сочинения такого рода нам запрещены. Иногда ведь уму нужно и развлечение. Не можем же мы постоянно читать ваши книги; и потом, признаться, ваши книги читаются не с той охотой, как раньше. Вы давно уже не говорите ничего нового. На сколько ладов вы рассказали про папу Гонория?[35] Стоит перелистать все, что вы написали за десять лет, все эти Разыскания, Рассуждения, Размышления, Соображения, Замечания, – и не найдешь в них ничего кроме того, что в трудах Янсения не содержится Пяти Положений. Ох, господа, остановитесь, не повторяйте этого больше. К тому же, по правде сказать, мы склонны в таких делах верить скорее папе и французскому духовенству, чем вам.

Что до вас, сударь, ваших писем, воюющих нынче с господином Демаре, мы не отказываемся читать. Бейте вашего противника безо всякого снисхождения. Вникайте по-христиански в его поведение и его писания. Изучайте судебные архивы. Взывайте к авторитету святого Августина и святого Бернарда, объявляя его духовидцем. Устанавливайте нам в помощь верные правила, как распознавать безумцев. При случае мы ими воспользуемся. Но не наносите ему ударов, которые могут задеть других. А главное – повторяю вам снова, – остерегайтесь думать, что ваши "Письма" не хуже "Писем к провинциалу". Вот уж поистине безумная мысль. Очевидно, вы хотите подражать такой манере: легкий стиль господина Паскаля принес вашей партии больше пользы, чем вся серьезность господина Арно. Но подобная легкость не свойственна вашему нраву: шутки ваши вялы… Ваши остроты чаще всего – лишь низкие намеки… Лучше уж вам не покидать пределов серьезного. Заполняйте ваши письма длинными учеными фразами. Цитируйте отцов Церкви. Почаще прибегайте к брани и всегда – к антитезам. Вы созданы для такого стиля. Пусть каждый следует своему призванию.

Остаюсь, и проч.»

Удар был меткий и потому чувствительный. Расин ведь как никто другой знал изнутри настроения и обстановку в Пор-Рояле, все по-человечески уязвимые места праведных учеников святого Августина. Действительно есть противоречие между максимализмом янсенистов в разделении Церкви и мира – и их картезианской приверженностью к трудам и плодам светского разума. Антуан Леметр, удаляющийся от суетных адвокатских занятий, смиряющий «похоть познания» тяжкой и грязной физической работой, но при этом не гнушающийся переводить античные тексты, и даже не моралистические трактаты Сенеки или Цицерона, не благочестивые стихи Вергилия, а комедии Теренция – и вправду живой тому пример. И авторского самолюбия, этого греха «гордости житейской», писатели Пор-Рояля не были лишены; и конечно, соперничество с Паскалем, даже не очень скрываемое, царапало их души еще при жизни их необыкновенного друга.

Что поделаешь! Они и были интеллигентами от религии, и ничто интеллигентское – доброе или дурное, это уж как взглянуть, – им не было чуждо. И партийная пристрастность им была свойственна, как любой кучке гонимых, для укрепления собственного духа принужденной не видеть недостатков в «своих» и достоинств у «чужих». Так что Расин, осмеяв как будто лишь житейские слабости своих благодетелей, коснулся на самом деле многих вещей, важных для сути их самоопределения перед Богом и людьми. Насколько осознанно он это делал, трудно сказать. Скорее всего, тут тоже сказалась та художественная интуиция, которой порой удается посредством простой зарисовки с натуры проникнуть в предмет глубже, чем долгим глубокомысленным рассуждением.

Но есть ведь и другая сторона дела. Каковы бы ни были душевные недостатки обитателей Пор-Рояля, как бы ни были спорны их воззрения и непоследовательны поступки, – они воспитывали Расина, в сущности, заменяли ему родителей, а теперь оказались в беде. В такую минуту выставить их на всеобщее осмеяние, публично заявить о своей принадлежности к враждебному лагерю («мы склонны верить скорее папе и французскому духовенству, чем вам»), – это серьезнее и многозначительнее, чем передать пьесу, идущую в мольеровском театре, соперничающей труппе.

Конечно, Расин был оскорблен фразой Николя больнее, чем кто бы то ни было из его собратьев по перу, – именно потому, что ему с малых лет внушали отвращение ко всему мирскому, потому, что и став взрослым, он постоянно должен был соотносить свое поведение с усвоенными в детстве правилами и постоянно ощущать себя виноватым, грешным, недостойным. Сама преувеличенная острота реакции на расхожую (разве что с несколько большим, чем обычно, риторическим пафосом высказанную) мысль, само странное предположение, что она направлена против него лично, доказывают скорее, что не вовсе не было в расиновском сердце сомнений в собственной правоте, раз не вовсе ему было безразлично, что там проповедовали и по какому поводу негодовали его учителя. Все это, впрочем, объяснения; могут ли они служить оправданием?

Так или иначе, расиновское «Письмо» имело безусловный успех, разошлось оно мгновенно, понадобилось даже спешно допечатывать второй тираж. Но и гневные ответы не заставили себя долго ждать. Первый появился уже 22 марта. Как и тексты Николя и Расина, он был анонимным; наиболее вероятным его автором считается некий Гуабо де Буа, разумеется, из янсенистского лагеря. Похоже, что для отшельников Пор-Рояля имя их нового противника недолго оставалось тайной. Правда, публично они эту тайну не раскрывали, честно придерживаясь правил игры. Зато в постижении мотивов, подвигнувших загадочного незнакомца взяться за перо, они в свой черед выказали незаурядную проницательность. У вражды взгляд острый. Гуабо де Буа сразу распознал, что Расин возражал Николю не из чистой любви к истине, а как лицо заинтересованное, как человек кровно задетый. И в чем Расин был самым чувствительным образом задет, Гуабо тоже угадал: в своей жажде славы. Славы и в самом простом, наивном ее выражении – сиюминутной известности, шумном признании. И в более серьезном повороте – в попытках снять клеймо отверженности с того ремесла, возвысить в людском мнении, узаконить в обществе то занятие, которому Расин отдавался с такой отчаянной, неукротимой страстью.

«Ясно видно, – пишет Гуабо де Буа, – что вы – театральный поэт и защищаете собственное дело… Эти жалкие людские почести, коих вы так ищете, вам дороже спасения собственной души. Вас не беспокоит ложащееся на вас проклятие, но вы не снесете, если вас не будут ценить в свете; вы отрекаетесь от общения святых[36] и мечтаете только о том, чтобы разделить судьбу Софоклов и Вергилиев. Вы не страшитесь умереть как они, прожив жизнь как они. Вы не помышляете о плачевной участи этих злополучных гениев, на коих вы взираете с такой завистью и восхищением: они горят в негасимом огне там, где они пребывают, а хвалы им возносят лишь там, где их нет[37]… И воззрения, которых вы придерживаетесь, и манера, в которой вы пишете, выдают, что вы меньше боитесь оскорбить Господа, чем не угодить людям; ведь чтобы польстить заблуждениям, кои иные из них питают, вы осмеиваете Писание, Соборы, пап и особ, стремящихся подражать их добродетелям. Чтобы оправдать театр, который есть источник порока, вы издеваетесь над покаянием, которое есть основа жизни духовной; вы потешаетесь над смирением, которое святой Бернард называет добродетелью Иисуса Христа; вы говорите с суетным легкомыслием язычника о самых святых поступках и исполненных христианского духа сочинениях… Одумайтесь лучше и не воображайте, будто свет столь несправедлив, что склонен разделить ваши предубеждения; напротив, нет никого, кто не взирал бы с ужасом, как ваша ненависть готова извлекать мертвецов из могил и низко оскорблять память господина Леметра и матери Анжелики недостойными шутками и смехотворном клеветой…»

Второй ответ Расину появился спустя несколько дней, I апреля, и не прибавлял к первому ничего существенно нового; примечательно лишь имя его предполагаемого автора: Барбье д’Окур. Все тот же Барбье д’Окур, что год назад так яростно нападал на «Дон. Жуана», теперь язвительно предупреждает Расина: «Вы могли бы поискать другого пути к славе, и если бы подумали хорошенько, то несомненно сочли бы, что избранный вами – и не самый легкий, и не самый верный».

Конечно же, Расин не стал молча сносить такие уколы. Он снова схватился за перо, его «Письмо к двум защитникам автора "Мнимых ересей"» помечено 10 мая. Тут тоже, пожалуй, не найти новых поворотов мысли сравнительно с первым его «Письмом», но тон становится еще более беспощадным, ирония еще более убийственной.

«…Число противников Янсения слишком велико, как обратить на себя внимание в этой толпе? Присоединитесь к малочисленной кучке его защитников, начните корчить из себя важных особ, вообразите, что все только о вас и говорят, что вас повсюду ищут, чтобы арестовать, почаще переезжайте с места на место, меняйте имя, если вы уже этого не сделали, а лучше не меняйте: менее известного, чем ваше, не найти; главное же, восхваляйте ваших Господ, и безо всякой меры. Вы ставили их сразу за Давидом и Соломоном, поставьте их чуть впереди, их смирение пострадает, но это не страшно, они привыкли благословлять тех, кто причиняет им страдания.

…Как можно ходить в театр, как можно развлекаться, когда истина гонима, приближается конец света и все подписали Формуляр?.. Этот случай произошел у одной дамы, которая в то время была вашей пылкой сторонницей. Ей очень хотелось посмотреть «Тартюфа»; ее любопытству не препятствовали. Вам сказали, что в этой комедии выводят иезуитов; иезуиты, напротив, тешились мыслью, что в ней высмеиваются янсенисты. Но это неважно. Вся труппа была в сборе; Мольер готовился начать представление, как вдруг явился человек в ужасном волнении и прошептал этой даме: "Как, мадам, Вы будете смотреть комедию в тот самый день, когда совершается тайна беззакония[38]? В день, когда у нас отнимают наших Сестер?"»

Такой довод показался убедительным, актеров распустили, Мольер ушел, бесконечно удивляясь и настойчивости, с которой его звали, и поспешности, с которой его отослали обратно… И вправду, господа, когда вы рассуждаете таким образом, нам нечего возразить; приходится сдаваться. Ведь если вы меня спросите – что вы и сделали – считаю ли я, что комедия – вещь святая, что она пригодна для умерщвления ветхого человека, я отвечу – нет; но я скажу вместе с тем, что есть вещи не святые и тем не менее невинные. Я спрошу у вас, насколько охота, музыка, удовольствие тачать башмаки[39] и другие радости, в которых вы самим себе не отказываете, пригодны для умерщвления ветхого человека; и надо ли отречься от всякого развлечения и только плакать не переставая? Увы, да! – ответит автор-меланхолик[40]. Но что скажет автор-весельчак[41]? Он пожелает, чтобы ему было разрешено смеяться иногда, хотя бы только над иезуитами; он вам докажет, что шутка дозволена, что отцы Церкви смеялись, что сам Господь Бог шутил. А что такое, по-вашему, «Письма к провинциалу», как не комедия? Скажите же, господа, что происходит в комедии? Там представляют плутоватого слугу, скрягу-буржуа, маркиза-вертопраха, все, что есть в свете самого смешного. Готов признать, что Провинциал выбрал своих персонажей удачней: он их искал в монастырях и в Сорбонне; он выводит на сцену то доминиканцев, то докторов богословия и постоянно – иезуитов. Сколько ролей он заставляет их играть! То он показывает добродушного иезуита, то иезуита злобного, но всегда – иезуита потешного. Публика долго над этим смеялась, и самый суровый янсенист считал, что не смеяться над этим – значит предавать истину.

Согласитесь же, сударь, что если наши комедии столь схожи с вашими, то, следовательно, они не так уж преступны, как вы говорите. Что до отцов Церкви – это ваше дело на них ссылаться; это дело ваше и ваших друзей убедить нас тьмой цитат, что Церковь непреложно запрещает для нас театр в том состоянии, в каком он сейчас находится; тогда мы перестанем туда ходить и будем терпеливо ждать, когда придет время вывести на сцену иезуитов.

…Я не пытался равнять Демаре с господином Леметром; не стоит по этому поводу созывать против меня ополчение стряпчих и судейских; я охотно признаю, что адвокатские речи Леметра несравненно благочестивее романов Демаре; надо думать, что если бы Демаре после обращения переписал свои романы, как сделал, говорят, господин Леметр со своими речами, возможно, он добавил бы в них духовности; но он счел, что раскаявшийся грешник должен забыть все, что он делал для света. Что за раскаяние, скажете вы, у человека, который сам сочинял книги, тогда как господин Леметр не отваживался делать ничего, кроме переводов! Но, господа, ведь Леметр писал предисловия, а ваши предисловия – это зачастую весьма толстые книги. Иногда ведь нужно и дерзать: если бы святые только и делали, что переводили, вы бы занимались лишь переводами переводов.

…Что до истории с капуцинами, – по тому, как вы ее опровергаете, видно, что вы верите в ее подлинность… И зачем бы ее отрицать? Какую тень она бросает на поведение матери Анжелики? Эта история вовсе не должна помешать вашим друзьям дописать до конца ее "Житие", ими начатое, и даже может им пригодиться. Они сделают из нее особую главу под названием: "О способности верного распознавания, каковую Господь даровал святой матери Анжелике"».

Самое любопытное здесь то, что этого своего текста Расин не напечатал, хотя намерения такие у него были: он даже написал предисловие к двум своим «Письмам», очевидно собираясь выпустить их под одной обложкой. А через год после этих событий, весной 1637 года, в Париже появились изданные Николем за границей, во Фландрии, два тома его «Писем о мнимых ересях и Писем о духовидцах»; всего их набралось восемнадцать – столько же, сколько было «Писем к провинциалу»: надо думать, не простая случайность. Во втором томе, кроме самих «Духовидцев», был помещен «Маленький трактат о театре», он сопровождался «письмами» Гуабо де Буа и Барбье д’Окура к Расину. А открывался этот том «Уведомлением читателю», в котором говорилось:

«…В то время как шел этот спор со сьером Демаре, автору "Писем о духовидцах" стали навязывать другой – по поводу нескольких слов против романов и пьес, оброненных им мимоходом в первом "Письме". Юный поэт, взявший на себя защиту общих интересов всех людей театра, напал на него с письмом, которое наделало много шуму в свете и в котором он рассказывал побасенки, выдуманные для забавы, втягивая весь Пор-Рояль в свою собственную ссору с автором "Писем о духовидцах"… Все было в этом письме ложно и противно здравому смыслу, от начала и до конца. Но все же оно имело успех, ибо было доступно пониманию тех поверхностных умов, коими полнится свет. Посему двое достойных особ сочли уместным ответить на него, и ответы их оказались таковы, что те, кто выражали свое одобрение этому письму, устыдились такого своего суждения.

Автор "Писем о духовидцах" был твердо расположен оставить этого юного поэта и дать ему насладиться сполна той радостью, какую доставило ему его сочинение. Дабы доказать, однако, что он писал против романов и пьес не из одного лишь намерения принизить сьера Демаре и что он всегда придерживался такого мнения об этих пагубных развлечениях, он почел небесполезным напечатать в сей книге и маленький трактат о театре, составленный им несколько лет назад, чтобы удовлетворить желанию одной весьма знатной и отменно благочестивой особы[42] которая просила его написать об этом предмете. Остается надеяться, что те, кто его прочтут, убедятся: отвращение, которое выказывает автор к театру и романам, основано не на вздорных соображениях и прихотях, а на свете разума и самых непреложных заветах христианской морали».

Что Расин был всем этим взбешен, нам доподлинно известно. Но он и тут удержался от публикации уже готового, и такого хлесткого, текста, и нового не сочинил. Что его удержало? Некий свет на то, что происходило в промежутке между полемикой по поводу первого «Письма о духовидцах» и появлением Николева двухтомного труда, проливает очень интересный документ. Это письмо Лансело к Никола Витару, помеченное 8 мая 1667 года:

«…После нашей встречи я получил из Фландрии книгу… То место, о котором вы говорили, не показалось мне столь оскорбительным, как вы о нем рассказывали. Мне кажется, надо быть уж очень щекотливым, чтобы так сильно обидеться на такую малость – на то, что назвали "юным поэтом" молодого человека, который издевался над достойными людьми, к коим он должен был хранить больше почтения, который насочинял забавных побасенок, чтобы выставить их в смешном виде, и который не побоялся назвать их настоящими их именами; тогда как по отношению к нему не было ничего подобного сделано… Такая разница могла бы побудить вас искать другие доводы, говоря с нами об этом деле, вместо того чтобы пугать нас вашим кузеном как человеком, владеющим самым грозным пером… Как бы вы ни восхищались господином Р., у него есть недостатки, не внушающие уважения… Вы знаете, что в свете не ценят тех, кто изрыгает хулу на людей, которым обязаны; а это именно и сделал г. Р., и это, как вы сами нас уведомили, он намерен делать и впредь. Отвечая на его письмо, мы держались совсем иных правил… Мы удовлетворились вашим словом, а также запиской, написанной его рукой и отрицавшей его авторство. Хотя мы и были почти уверены в обратном, но охотно закрыли на это глаза, предвидя, однако, что у него достанет легкомыслия самому впоследствии хвалиться своим сочинением. Вы видите, что мы не ошиблись и верно его опознали… Но коль скоро он способен без зазрения совести говорить и "да", и "нет" по одному и тому же поводу, пусть пеняет на одного себя; и пусть остерегается как бы, в надежде уничтожить других и за их счет добиться для себя положения в свете (как он не раз хвалился), не навредил он себе больше, чем им. Истинно честное имя не создается таким путем. К тому же, если взяться за подробный разбор тех его трудов, коими он сам более всего гордится, нетрудно будет показать оплошности его суждений, которые конечно не послужат к укреплению той славы, что так ему дорога… Каким надо быть слепым, чтобы тешить себя пустыми надеждами добиться положения и состояния за счет друзей и получить церковную должность столь мерзостным путем; как мало надо иметь разумения, чтобы стараться примирить Бога и Велиала[43] и пытаться служить Церкви и Театру одновременно…»

События, по всей вероятности, развивались так. Расиновское «Письмо» против янсенистов действительно «наделало много шуму в свете», как признавал и Николь. Недоброжелатели Пор-Рояля и равнодушные к сути дела, но падкие до острого словца «поверхностные умы» ему аплодировали. Кроме резких возражений неизвестному автору «Письма», появлялись и хвалебные отзывы, возносившие его до небес, – один из них до нас дошел. В обоих станах, очевидно, догадывались, кто был этот аноним. У янсенистов могущественных покровителей было достаточно, и это были те самые люди, на чью поддержку рассчитывал и Расин; в общественном мнении немало голосов звучало в их защиту; из этого лагеря несомненно к Расину шли угрозы, которыми едва ли стоило пренебрегать. И он пытается себя обезопасить с этого фланга: снова призывает неизменного Витара в посредники и более того – дает своим бывшим воспитателям формальное, письменное заверение в том, что так досадивший им текст сочинил не он. В обмен, похоже, он добился обещания не называть его имени в публичной полемике. Но этот текст имеет такой успех! Им так восхищаются, что сыскался уже не один самозванец, претендующий на авторство. Может ли литераторское самолюбие «юного поэта» устоять перед столь сильным соблазном? Конечно, Расин не сумел удержаться и позволил себе время от времени нарушать им же самим поставленное условие о соблюдении тайны; надо думать, он обронил не один многозначительный намек, не раз загадочно и скромно улыбнулся, слушая толки о своем «Письме».

А может быть, скомпрометировал себя и посерьезней. Луи Расин, как ни стремится представить отца благочестивейшим, бескорыстнейшим и кротчайшим человеком на свете, все-таки пишет, что после появления расиновского памфлета «враги Пор-Рояля побуждали юного автора продолжать и даже, как говорят, подали ему надежду на бенефиций». Вот, следовательно, о чем идет речь в письме Лансело, когда он упоминает о положении и состоянии, добываемых за счет друзей. Расиновское перо оказалось оружием достаточно грозным, чтобы архиепископ Парижский (а обещание предоставить бенефиций могло исходить именно от него) пожелал иметь его у себя на службе.

Между тем с весны 1666 года Расин в разных нотариальных актах называется «приором церкви Святой Петро-ниллы в Эпинэ». Этот приход удалось опознать; он находился в Анжу, на западе Франции, но право распоряжаться этим бенефицием принадлежало епископу Юзеса, и до Расина приором Святой Петрониллы был не кто иной, как Антуан Сконен. Так что эта должность досталась Расину не за услуги в борьбе с янсенистами, а от дядюшки Сконена, в конце концов сделавшего хоть что-то для почтительного племянника. Но соответственно и доходы от дядюшкиного благодеяния были куда скромнее, чем то, что мог бы предложить архиепископ Парижский: приорство Святой Петрониллы приносило не более трехсот ливров в год. Конечно, это не могло обеспечить Расину достойного и беззаботного существования, и более весомый бенефиций был бы весьма кстати, раз уж мысли об источнике денежного благополучия в виде церковной должности молодого поэта не покидали.

И все-таки он долго еще оставался всего лишь приором церкви Святой Петрониллы, а второго своего «Письма» с предисловием так и не опубликовал. Луи Расин объясняет это тем, что отец его внял уговорам друзей, полагавших, что эти тексты делают честь его перу, но не сердцу, так как направлены против самых достойных и уважаемых людей. Но судя по всему, Расин в те годы не так легко поддавался раскаянию и не так быстро смирял порывы гнева и застарелой обиды. Скорее всего, он убедился, что такое прямое вознаграждение за предательство, которое предлагал ему архиепископ, и впрямь принесло бы его репутации, а следовательно, и положению в свете, больше вреда, чем пользы. Пор-Рояль же, очевидно, пригрозил, что не будет соблюдать договорённости хранить имя своего противника в тайне и прибегнет к более открытым и жестоким способам борьбы. Итак, ни послания Гуабо де Буа и Барбье д’Окура, ни нападки Николя публичного отпора от Расина не получили. И вся эта война не нанесла существенного ущерба ни одной из сторон, напротив, скорее была обеим на руку, поскольку привлекала к ним внимание читателей и укрепляла их мирскую «славу».

А вот для духовной судьбы Расина последствия ее были едва ли не решающими. Эта полемика означала окончательный разрыв с Пор-Роялем. И дело не только в крушении личных отношений. Это был отказ от целой системы мысли, понятий и представлений, внушенной с детства и господствовавшей во многих умах. Ведь за выпадами Николя против театра и вправду стояло не сиюминутное раздражение на Демаре, а многовековая, многими авторитетами поддержанная традиция в воззрениях Церкви на искусство, традиция тех церковных течений, которые продолжал Пор-Рояль.

В сущности, ход рассуждений в николевском «Трактате о театре» может быть сведен к одному силлогизму: христианское и мирское несовместимы, театр – крайнее выражение мирского, следовательно, театр противен христианству. Но именно благодаря такой четкости суждений этот трактат особенно удобен для понимания того, что же собственно вменялось Церковью в вину театру, и заслуживает от нас более пристального внимания, более долгой остановки.

«Один лишь наш век пытается оправдывать театр и выдавать его за такое развлечение, которое может сочетаться с набожностью, – пишет Николь. – Былые времена были проще и в добре, и во зле. Те, кто клялся тогда в своем благочестии, поступками и словами выказывали отвращение, которое питали к мирским зрелищам. Те же, кто были одержимы страстью к театру, признавали по крайней мере, что не следовали в этом правилам христианской религии. Но в наш век нашлись люди, притязающие на то, что сумеют примирить в этом деле благочестие со светским духом. Теперь уже не довольствуются тем, чтобы предаваться пороку; нужно еще, чтобы его почитали и не клеймили позорным именем порока, что иногда немного портит доставляемое им удовольствие… Средство, к которому прибегают самые хитроумные, заключается в том, чтобы составить некую отвлеченную идею театра и очистить ее от всякой греховности. Театр, говорят они, есть представление действий и речей словно бы происходящими взаправду. Что в этом дурного? И защитив таким образом общую идею театра, они полагают, будто доказали, что в обыкновенном театре нет ничего греховного. Но способ не поддаваться этому заблуждению состоит в том, чтобы рассматривать театр не с помощью воображаемых умозрительных доводов, а в повседневной, наблюдаемой нами действительности. Следует рассмотреть, какую жизнь ведут актер и актриса, каковы слог и намерения наших пьес, какое действие они обычно производят на умы тех, кто их представляет, и тех, кто смотрит представление, какие впечатления они о себе оставляют; а затем обсудить, имеет ли все это какое-либо отношение к жизни, понятиям и обязанностям настоящего христианина».

Что дальше Николь говорит об образе жизни актеров, представить себе нетрудно, тем более что эти упреки звучат вплоть до наших дней. Но он воздерживается от того довода, что женщины на сцене появляются в непристойном виде, делают непристойные жесты и произносят непристойные слова, потому что предвидит возможные возражения: нужно разделять воображение и реальность, изображать кокетку или сводню вовсе не означает быть ими в жизни. Николь готов с этим возражением согласиться. Пусть так, но вот то, чего никак нельзя отделить от актерской души: «Это ремесло, в котором мужчины и женщины представляют разные страсти: ненависть, гнев, честолюбие, месть и прежде всего – любовь. Актеры должны выражать их так естественно и живо, как только в их силах; и они не сумели бы этого делать, если бы каким-то образом не возбуждали эти страсти в самих себе, не вбирали бы их себе в душу для того, чтобы выразить их наружно словами и телодвижениями… Итак, театр по самой природе своей есть школа порока и упражнение в пороке, поскольку непременно обязывает возбуждать в себе порочные страсти.

Бесполезно утверждать в оправдание пьес и романов, что в них изображают лишь страсти дозволенные, вершащиеся браком; ибо если брак и употребляет вожделение во благо, вожделение само по себе всегда дурно и развратно, и разжигать его не позволено ни в самих себе, ни в других.

Бог, по сути, не требует от людей ничего, кроме любви; но ее он требует всю целиком и дележа не допускает. И будучи их верховным благом, Он не желает, чтобы они искали упокоения в каком-либо тварном создании, ибо ни одно создание не может быть для них целью… Вот почему, сколь бы достойной и почтенной ни представлялась любовь к смертному созданию, она всегда греховна и запретна, если не рождается от любви к Богу… Множество женщин полагают себя невинными, потому что и вправду испытывают некое отвращение к грубым грехам; но они все равно остаются преступными перед Господом, ибо радуются тому, что занимают в сердцах мужчин место, подобающее одному лишь Богу».

Личные упреки от Николя получает только один драматург – великий Корнель (рикошетом, правда, достается и его брату Тома). Это естественно: Корнель не просто самая крупная фигура парижского театра. Его трагедии наполнены самыми прекрасными чувствами и благородными поступками, его персонажи изъясняются самым возвышенным, очищенным от всякой грубости и двусмысленности языком. И главное – среди его героев есть даже святые и мученики; этот аргумент неизменно выдвигали защитники театра. Следовательно, если Николю удастся доказать, что и корнелевские, то есть самые высоконравственные и благочестивые, а одновременно и самые значительные, сочинения противны христианской морали, все остальные театральные авторы подпадают под осуждение сами собой.

«Все пьесы господина Корнеля, без сомнения самого благопристойного из театральных поэтов, суть лишь живейшие изображения гордости, честолюбия, ревности, отмщения и прежде всего той римской добродетели, которая есть не что иное как неистовая любовь к самому себе… Театр почти всегда представляет порочные страсти, и это верно до такой степени, что большинство христианских добродетелей не может появиться на сцене. Молчание, терпеливость, воздержность, послушание, бедность, покаяние – не те добродетели, изображением которых можно развлечь зрителей, в особенности же никогда не говорят со сцены смирение и прощение обид… Вот почему те, кто пожелали привести на подмостки святых, принуждены были наделить их гордыней и вложить им в уста речи, более подходящие для героев древнего Рима, чем для святых и мучеников. И к благочестию этих театральных святых непременно должно быть подмешано немного галантности».

И Николь цитирует несколько мест из корнелевской пьесы, озаглавленной «Теодора, дева-мученица. Христианская трагедия». Вот Теодора объясняет своей наперснице, почему одного из своих многочисленных воздыхателей, Дидима, она гонит от себя особенно безжалостно: ведь если бы ее душа уступила ее чувствам и

Всецело предалась она тем впечатленьям,

Которые страстям всегда дают рожденье,

– Дидим бы уже давно получил желаемое.

А вот Теодора, антиохийская царевна, отвечает своей гонительнице, супруге римского наместника в Антиохии, требующей отказаться от надежд на брак с ее пасынком Плакидием, также влюбленным в Теодору, и объявляет ей:

Судьбе наперекор я сан свой сохраняю,

Тщеславья я бегу, но слабость презираю.

Если таковы целомудрие и смирение корнелевской святой, что говорить о его светских героях – к примеру, о Сиде, убивающем человека на дуэли ради призрака суетной «чести» и даже не раскаивающемся в таком поступке, или его отце, посылающем сына на поединок со словами «Убей или умри».

И, наконец, Николь отвечает на довод поклонников театра, который приводил и Расин: «Надо же когда-то и развлечься!», разбирая не только его логическую состоятельность, но и социальное психологические последствия.

«Заповедь христианской религии гласит, что христианин, отказавшийся от мира, от его роскоши и его наслаждений, не может искать удовольствия ради удовольствия и развлечения ради развлечения. Дабы он мог предаваться им без греха, нужно, чтобы они ему были в чем-то необходимы… А так как единственная польза развлечений состоит в том, чтобы подкреплять умственные и телесные силы, когда они истощены трудами, то ясно, что развлекаться позволено в той же мере, в какой позволено насыщаться пищей.

И этого достаточно, чтобы осудить большинство посещающих театры. Ибо очевидно, что они ходят туда не затем, чтобы дать уму отдых от серьезных занятий, поскольку эти люди, в особенности же светские женщины, почти никогда не занимаются ничем серьезным. Их жизнь состоит из одной лишь непрерывной череды развлечений. Все они проводят ее в играх, визитах, балах, прогулках, празднествах, театрах. А если при всем том они продолжают скучать, как часто с ними случается, то это потому, что у них слишком много развлечений и слишком мало серьезных занятий. Их скука – отвращение пресыщенности, сходное с тем, что испытывают обжоры, и лечить ее следует воздержанием, а не сменой удовольствий. Им следует искать развлечений в каком-нибудь занятии, ибо главная причина их скуки – леность и праздность».

В этом частном, не слишком важном деле – отношении к театру – многие черты янсенистского морализма проступают достаточно отчетливо. Убеждение в неодолимости бездны между миром благодати и миром природы, в невозможности и нежелательности компромисса между ними, постоянное напоминание и ничтожестве тварного человека и неизбывной греховности всех его естественных порывов; отсечение лишнего, избыточного, всего, что сверх самых насущных потребностей души и тела, – умозрительным основанием янсенистской вражды к театру служит тот же взгляд на мироздание и удел человеческий, что определял саму судьбу и жизненный уклад людей, избравших учение Янсения своим руководством. Вот как описывает поведение Паскаля в последние годы его сестра Жильберта Перье (мать чудесно исцеленной Маргариты), боготворившая брата и нежно о нем заботившаяся:

«…Во все время этой долгой болезни он никогда не отступался от своих воззрений и постоянно держал в уме две великие заповеди: отречение от всякого удовольствия и всякого излишества. Он их исполнял и в самый разгар недуга, постоянно следя за своими чувствами и отказывая им решительно во всем, что было им приятно; а когда необходимость принуждала его делать нечто такое, что могло бы доставить ему удовольствие, он замечательно умел отвлекать от этого свой дух, чтобы душа не имела своей доли в телесных радостях. К примеру, постоянные хвори заставляли его питаться особо нежной пищей; но он заботливо остерегался смаковать то, что ел; и мы заметили, что как бы мы ни старались, поскольку его часто мутило от еды, раздобыть чего-то повкуснее и приятнее, он ни разу не сказал: "Вот это хорошо!" И когда ему подавали какую-нибудь новинку, по сезону, а после спрашивали, понравилось ли ему, он отвечал просто: "Надо было предупредить меня заранее, потому что, признаться, я этого и не заметил". А когда в его присутствии кто-нибудь хвалил искусно приготовленное блюдо, он не мог этого вытерпеть и называл это чувственностью, даже если речь шла о самых обычных вещах, ибо, говорил он, это означает, что люди едят, чтобы тешить язык и нёбо, что всегда дурно.

…Не менее замечательной была его чистота; он так почитал эту добродетель, что постоянно был настороже, дабы ничто ее не оскорбило ни в нем самом, ни в других; трудно поверить, насколько строг он был в этом предмете. Я даже побаивалась этого, ибо он находил нечто достойное осуждения в моих речах, которые я полагала совершенно невинными и в которых никогда бы не заметила погрешностей, если бы он мне на них не указал. Если я говорила, что видела красивую женщину, он сердился и объяснял мне, что нельзя произносить таких слов в присутствии слуг и молодых людей, – ведь я не знаю, какие мысли могу в них возбудить подобными речами. Он также не мог выносить ласк, которые расточали мне мои дети, и говорил, что их надо от этого отучать, что это приносит им один вред и что нежность можно выражать тысячей других способов».

А при себе Паскаль всегда носил истертый клочок бумаги с такими словами, написанными его рукой: «Грешно людям привязываться ко мне, даже если они делают это по доброй воле и с радостью. Я обманул бы тех, в ком зародил бы такое желание; ибо я не могу быть целью ни для кого из людей, и мне нечем им воздать.

Разве не близок я к смерти? Итак, предмет их привязанности умрет. Как был бы я виновен, внушая ложную истину… так я виновен, внушая любовь и привлекая людей к себе; ибо им следует употреблять жизнь и заботы на единение с Богом и поиски его».

При таком ощущении жизни и переживании веры театру действительно места нет, тем более корнелевскому театру, призванному вызывать восхищение доблестью и благородством героев, силой их страстей, величием их подвигов, блеском их славы и словно изглаживать из сознания зрителей мысль о том, что герои эти в конце концов всего лишь люди, грешные, слабые, бренные тварные создания, что добродетели их не без изъяна, деяния суетны и ничтожны, а слава изменчива и кратковечна, как сам род людской.

Неудивительно, что сочинения, бесповоротно осуждающие театр с точки зрения религиозной морали – а их было немало в те годы, – исходили именно из янсенистского лагеря. По существу они мало что добавляли к аргументам Николя. Но одно из них любопытно просто по личности и судьбе автора. Это Арман де Бурбон, принц де Конти, младший брат великого Конде и герцогини де Лонгвиль. Горбун и урод, Конти был существо злобное, развратное, слабое, циничное, жестокое. Он был втянут во Фронду сестрой, к которой питал, по слухам, предосудительные чувства. Но после поражения вступил в торги с Мазарини и в обмен на прощение, неприкосновенность состояния и губернаторский пост пообещал кардиналу не только лояльность, но и свою руку для одной из его племянниц. Для какой – это, заявил он, ему было совершенно безразлично: он вступал в брак с кардиналом. Досталась ему в жены девушка красивая, разумная – и добродетельная, что в многочисленной родне Мазарини было редкостью.

Но Конти и после женитьбы привычек своих не изменил, открыто и скандально содержал любовниц и предавался всем наслаждениям, невинным и греховным. Едва ли не любимейшим из его развлечений был театр, Мольер в пору своих странствий по провинции попал и в его замок, где был принят сначала не слишком любезно, а потом привечен и обласкан до такой степени, что принц приблизил его к своей особе, часто с ним беседовал, вникал во все тонкости его искусства, даже звал к себе в секретари, а мольеровская труппа получила право именоваться «актерами принца де Конти». Длилось это, однако, недолго. Как погружался Конти вслед за сестрой в бурные перипетии Фронды, так теперь он последовал ее примеру в раскаянии и обращении к самому ревностному благочестию. Помогали ему в этом те же люди, что наставляли на путь истинный и герцогиню де Лангвиль – янсенисты и их сторонники, в частности, самый верный и искренний их друг и защитник, Никола Павийон, епископ Алетский, чья епархия находилась в пределах Лангедока, провинции, где Конти был губернатором. Обратившись, Конти проникся столь же яростным отвращением к театру, сколь пылко прежде его любил. Он отослал мольеровскую труппу и лишил ее не только своего покровительства, но и права носить его имя. Не лучшим образом он поступил со своей последней фавориткой, подвергнув ее публичному покаянию, а затем заставив вернуться к мужу.

Вообще же в набожности принц оставался таким же коварным и жестоким, как в былых интригах и распутстве. Юзес, где жил Расин у дяди-викария, также был в подчинении губернатора Лангедока. Летом 1662 года Расин рассказывал в письме к Витару: «Господин принц де Конти сейчас в трех лье от нашего города и наводит необыкновенный страх на всю провинцию. Он велит выискивать старые прегрешения, коих набирается немало. Он посадил в тюрьму изрядное число дворян, а многих других отправил в изгнание. В небольшом городке неподалеку отсюда обосновалась труппа актеров; он их прогнал, и они бежали за Рону, чтобы укрыться в Провансе. Говорят, что в его свите одни священники и солдаты. Жители Лангедока не свыклись с такой переменой; но что поделаешь, приходится покоряться». В своем семействе принц завел порядки не менее суровые. В воспитатели к сыновьям он пригласил одного из приближенных епископа Алетского, а спустя несколько лет (уже после смерти принца) эти обязанности стал с ним делить сам Лансело. Вдова Конти отличалась столь же пылкой набожностью и более ровным характером; она отлично ладила с Лансело. Но в начале 1672 года умерла и она – супруг успел заразить ее дурной болезнью. В воспитание юных принцев стали вмешиваться люди, придерживавшиеся совсем других взглядов. Среди прочего, от Лансело потребовали, чтобы он водил своих воспитанников в театр; требование это, по слухам, исходило от самого короля. Лансело предпочел отказаться от своей должности, но не от своих убеждений, и удалился в бенедиктинский монастырь.

Так вот, вскоре после смерти Конти, в 1666 году, был издан его «Трактат о театре и зрелищах в соответствии с воззрениями Церкви, почерпнутыми из постановлений соборов и трудов святых Отцов». В нем было собрано и процитировано множество высказываний церковнослужителей об этом предмете; рассуждения же самого автора отталкивались не столько от богословских, сколько от моральных и психологических доводов. Он тоже обрушивался преимущественно на Корнеля, не желая принимать всерьез то оправдание, что на сцене обычно порок наказывается, а добродетель вознаграждается: «Поэт разбрызгивает свой яд по всему сочинению самым приятным, сладостным и согласным с природой и человеческим нравом образом, а потом думает, что обезвредил этот яд, вложив несколько моральных изречений в уста старого короля, которого играет обычно самый плохой актер».

Такие упреки от церковных моралистов означали для тогдашних писателей (театральных и не театральных – «романы» ведь тоже в этих инвективах не щадились) не только угрозу и давление извне. Коль скоро искусство стремилось определить и упрочить свое место в общественном устройстве, его работникам приходилось задумываться, а на что, собственно, может сгодиться обществу такой пришелец. Разумеется, этот вопрос не впервые возникал в умах людей искусства. Любое практическое ремесло имеет свое естественное оправдание. Ни пекарю, ни сапожнику, ни кузнецу не надо искать объяснений, кому и зачем нужен их труд. У них и сомнений-то таких возникнуть не может. Наука, самая отвлеченная, поискав, укажет в конце концов на житейское применение своих открытий, пусть опосредованное. Солдат, священник, учитель, лекарь, судья, даже чиновник тоже такими вопросами могут не задаваться. Но зачем согражданам люди, только и умеющие, что ставить на бумаге слова со схожими окончаниями через выбранное число слогов? Или те, кто, нелепо разрядившись и взгромоздясь на деревянный помост, пытаются нас уверить, что один из них – великий Цезарь, а другая – обольстительная царица Клеопатра? Можно, конечно, ответить попросту: ни к чему. К примеру, тот же Малерб так и делал еще недавно, заявляя: «Хороший поэт не более полезен для государства, чем игрок в кегли». Это вовсе не означает, что он готов был отказаться от своего занятия или что он был лишен гордыни. Напротив, он был уверен, что его поэтическим «игрушкам» суждено бессмертие. Но достоинство своих «безделок» он видел в том, сколь мастерски они сработаны, а не в том, какой великий прок от них окружающим. Потому и от общества он не ждал почета, не искал в нем твердого и достойного положения, а всю жизнь старался (не всегда успешно) обеспечить себе покровительство какой-нибудь сиятельной особы, чьи благодеяния в обмен на хвалебную оду позволили бы ему без помех заниматься своими изощренными играми.

Но во второй половине века театр давно уже не хочет быть ни грубым балаганом для толпы, ни утонченной забавой для кучки придворных. Пенсии, выплачиваемые Кольбером «драматическим поэтам», больше похожи на государственное жалованье, чем на щедроты меценатов. И если литераторы желают быть вхожи во дворцы не в качестве шутов, приживалов или, в лучшем случае, витающих в облаках чудаков, а как порядочнее люди, занятые достойным и полезным делом, то следует отвечать тем, кто утверждает, будто это дело не просто бесполезно, а губительно для общества. Надо держать отчет и перед публикой, и перед церковью, и, главное, перед собственной совестью.

Каждый делал это на свой лад. Корнель не то чтоб вовсе оставил без внимания враждебные выпады. В марте 1667 года – премьера его новой трагедии, «Аттила». Пьесу ставит, как ни странно, не Бургундский отель, а труппа Мольера. В одном старинном труде по истории французского театра говорится: «Корнель, уязвленный тем предпочтением, каковое актеры Бургундского отеля оказывали молодому Расину, который и публике нравился все больше и больше, отдал свою пьесу труппе Пале-Рояля». Значит, недавние враги объединились перед лицом общей опасности – юного выскочки Расина, вступившего в профессиональное соревнование с одним из них и совершившего профессиональное (и человеческое) предательство по отношению к другому. Отныне Корнель и Мольер забудут былые распри и будут готовы на прочное сотрудничество, а в 1670 году даже сочинят вместе пьесу – «Психею», пышное декоративное зрелище «с машинами».

В предисловии к «Аттиле» были такие строки: «Меня уговаривали воспользоваться случаем и ответить на те нападки, которым в последнее время подвергается театр. Но я удовольствуюсь тем, что выскажу только два возражения, чтобы заставить замолчать этих противников развлечения столь благонравного и полезного. Первое – что я предоставляю все, что я написал и что напишу в будущем, на суд властей, как церковных, так и светских, при каковых Господь положил мне жить; не знаю, готовы ли они сделать то же самое[44]. Во-вторых, театр имеет достаточное оправдание в переводе половины всех комедий Теренция, подаренном публике особами примерной и суровой набожности, которые ни за что бы этого не сделали, если бы не полагали, что можно без ущерба для нравственности выводить на сцену девушек, забеременевших от любовника, и перекупщиков рабынь, предназначенных для разврата[45]. В нашем театре нет подобных украшений. Душа его обычно и впрямь – любовь, но любовь в несчастье возбуждает одно лишь сострадание и способна скорее очищать в нас эту страсть, чем разжигать ее.

Нет такого человека, который по выходе с представления "Сида" пожелал бы, как его герой, убить отца своей дамы, чтобы испытать подобное блаженство, ни такой девицы, которая захотела бы, чтобы ее возлюбленный убил ее отца и чтобы она познала радость любить его, добиваясь его смерти. Но наслаждения любви счастливой совсем иного рода, и это заставляет меня избегать их в моих пьесах».

Иначе говоря, Корнель настаивает на благодетельном нравственном воздействии театра, на моральном понимании аристотелевского «очищения страстей» – и на собственном праве, готовности и способности самому наставлять в добре своих зрителей и самому судить, что хорошо и что дурно для их душ, ограничивая себя, в чем надо. Но эти несколько строк, достаточно ясно выражая корнелевское отношение к бушующей вокруг театра буре, слишком скупы, чтобы считаться серьезным ответом на янсенистские нападки по существу дела. Зато очень определенно заявил Корнель о своем выборе и в догматическом споре между янсенистами и иезуитами, и в их мирском соперничестве. В том же 1667 году он напечатал перевод латинской поэмы одного иезуита «О победах короля», не забыв в обращении к читателю подчеркнуть свою признательность членам Общества Иисуса, воспитавшим и его самого, и его сыновей. А через несколько месяцев появился богословский трактат отца Делиделя, иезуита, бывшего некогда учителем Корнеля. В этой книге была напечатана и хвалебная ода, написанная Корнелем в честь автора и защищавшая молинистское понимание благодати. Корнель обращается к каждому смертному:

Грешишь, но Бог тебя прощает.

Тут важно не только то, что Корнель готов был свидетельствовать о своей преданности и благодарности иезуитам, но и то, что само Общество Иисуса не отрекалось от такого воспитанника. Однако еще важнее этого практического союза несомненно ощутимое согласие между общей доктриной иезуитов и корнелевским пониманием мира, природы человека и значения собственной деятельности. Есть разные ступени праведности. Мученический венец более угоден Господу, чем лавры полководца, и писать богословские трактаты – занятие более благочестивое, чем сочинять пьесы для театра. Но пропасти между этими ступенями нет, никому из людей не отказано в благодати переходить с одной на другую. В одном из сочинений того же Демаре, врага янсенистов, описывались четыре степени радостей духа. Высшая – единение с Богом через смирение; в промежутке – разные формы духовной жизни и приобщение к богословским добродетелям; но начальная состоит в «посещении чертогов Поэзии», где и Трагедии отведены «роскошные покои». Любой талант – дар Божий.

То, что делал Корнель-драматург, само по себе не грешно, напротив, способствует возвышению, а не падению нравов зрителей. Для его же собственной души если и есть здесь какой вред, то не в разжигании дурных страстей, а в гордыне, рождаемой рукоплесканиями. Но этот грех можно искупить трудами, требующими большего смирения. И Корнель легко чередует живое изображение честолюбия, ревности и мести в трагедиях со стихотворным переводом «Подражания Христу», обширного мистикой нравоучительного латинского сочинения, приписываемого немецкому монаху XV века Фоме Кемпийскому. Этот труд Корнель посвящает папе Александру VII и пишет в посвящении: мысли о смерти, рассыпанные по латинским стихам самого святейшего отца, «погрузили меня в глубокое размышление о том, что надо будет предстать пред Господом и дать ему отчет в употреблении того таланта, коим он меня наградил; я рассудил также – недостаточно для меня того, что я столь счастливо сумел очистить наш театр от скверны, которую привнесли в него ранние века, и от вольностей, которые позволяло ему недавнее время; я не должен довольствоваться тем, что вместо них утвердил на троне добродетели нравственные, политические и даже кое-какие христианские; мне следует пойти дальше в благодарности и употребить весь пыл моего дарования на новую пробу сил, каковая не имела бы иной цели, кроме служения моему великому повелителю и блага ближних. Это и побудило меня избрать перевод сего святого морального сочинения, которое простотой своего слога преграждает доступ всем прекраснейшим украшениям поэзии и, отнюдь не добавляя славы мне, словно приносит в жертву славе святейшего автора все, чего я мог достичь в этом роде сочинительства». (Справедливости ради надо заметить, что корнелевское смирение было вознаграждено и на земле: «Подражание» имело большой успех, читательский и – к чему автор был весьма чувствителен, но в чем не всегда бывал удачлив – материальный.)

А после такого святого труда Корнель снова возвращается к театру. Не то чтобы сомнения в совместимости этого занятия с заповедями христианства вовсе не закрадывались в его сердце. Как пишет его племянник, «он часто испытывал потребность в том, чтобы казуисты его успокоили и ободрили относительно его пьес для театра; и они всегда оказывали ему такую милость ради той чистоты, каковую он утвердил на сцене, тех благородных чувств, которое царят в его сочинениях, и той добродетели, коей он наделил и самую любовь». Коль скоро иезуиты не презирали почитаемых в свете достоинств, не отвергали природных побуждений как путей к духовному совершенству, не судили строго и слабости более постыдные, чем склонность к развлечениям, они готовы были признать возможность благотворного морального воздействия театра. Они и сами ведь его не чуждались, и стрелы янсенистов, разившие «театральных поэтов», поражали заодно и излюбленную мишень – Общество Иисуса, столь снисходительное к этим «отравителям душ». Любопытно, что за двадцать лет до корнелевского «Аттилы» иезуитский коллеж в Руане, где учился в свое время Корнель, поставил пьесу под названием «Роковой меч, или Аттила, Бич Божий». Может быть, воспоминания об этом подсказали Корнелю сюжет очередной трагедии. Во всяком случае, отцы иезуиты гордились своим учеником, как каждым заметным и влиятельным в своем деле человеком. При условии, разумеется, что тот будет свято хранить верность и послушание Церкви, папе и духовнику. А Корнель у себя в Руане был самым ревностным прихожанином, жертвовал немалые деньги на нужды храма, исправно посещал мессу и состоял членом благотворительного общества. Совесть его была спокойна, даже позволяла сознавать свою славу и наслаждаться ею; и если Корнель в течение жизни не раз отрывался от театра, порой на несколько лет, то причины этому были профессиональные и психологические – но не религиозные. Как христианин он был в мире с самим собой.

Если пъесы Корнеля были главным аргументом защитников театра, то от Мольера даже самые ревностные почитатели сценического искусства предпочитали открещиваться. Слишком очевидно было родство его комедий со старым французским фарсом, то есть с духом дерзкой непочтительности в поступках, грубоватой откровенности в словах и жестах – со всем тем, от чего стремились очистить французскую сцену реформы кардинала Ришелье. И слишком серьезны были мольеровские прегрешения в том, что касалось вольности мыслей и нравов. Так что попытки оправдывать Мольера могли только скомпрометировать тех, кто отстаивал моральную невинность и даже благодетельность театра. Да и сам Мольер вел с партией святош иную борьбу – в ней дело шло не о словесных победах в хитроумных спорах, не об авторском престиже и уколах самолюбия, а в прямом смысле о жизни и смерти. Мольер до поры в памфлетную перепалку не вступал и больше заботился о благоволении короля – единственном, что могло составить его подлинную опору и прикрытие. И Людовик в такой поддержке своему любимцу не отказывал. Напротив, в разгар глухой возни вокруг «Дон Жуана» он попросил своего брата, Месье, отдать ему мольеровскую труппу, которая стала называться «Актеры Короля» и получать из казны жалованье.

Что же касается публики, то на нее увещевания моралистов-антитеатралов сколько-нибудь существенного воздействия, похоже, вообще не оказывали. Конечно, «матери Церкви» вроде герцогини де Лонгвиль или принцессы Конти в театры не ходили. Но такие были наперечет и в явной оппозиции к королю, двору, всему светскому обществу. Большинство же зрителей попросту не обременяло себя раздумьями, ходить или не ходить им в театр, хотя о существовании самой проблемы скорее всего было наслышано – если не из сочинений Николя или Барбье д’Окура, то от своего строгого духовника или янсениствующего проповедника в соседней церкви. Но эти проклятия театру едва ли могли приниматься к сердцу ближе, чем все прочие моральные запреты и правила, против которых грешили же по слабости человеческой и самые добрые прихожане. Даже такой близкий Пор-Роялю человек, как маркиза де Севинье, поддерживавшая самые тесные связи с Робером д’Андийи и его семьей, внимательно и с восторгом читавшая моралистические труды Николя, бывая в Париже все-таки не пропускала ни одной премьеры, ни одного чтения новой пьесы в гостиных и ловила все околотеатральные суждения, пересуды и даже сплетни. Она могла спокойно написать (спустя несколько лет после занимающих нас сейчас событий): «Вчера мне захотелось принять небольшую дозу "Морали"[46], и я получила от нее немало удовольствия; но еще большее удовольствие доставила мне критика на «Беренику» Расина; я нашла ее весьма забавной и остроумной…» Аттическая соль литературно-театральных сражений оказывается прекрасной приправой к горьким пилюлям строгой нравственной проповеди.

Для придворных же пропускать мимо ушей суровые предостережения церкви было тем легче, что пример здесь подавал сам король. В начале 1666 года умерла Анна Австрийская. Для партии святош эта смерть означала утрату самой могущественной покровительницы, а для Людовика – не только горе, вполне искреннее, но и исчезновение серьезной, хотя не слишком действенной, помехи в его наслаждении земными радостями. «Общество Святых Даров» было официально запрещено (что, правда, не означало подлинного прекращения его деятельности – оно продолжало существовать еще несколько лет, но в самой глубокой тайне и, конечно, не с таким размахом, как раньше). Связь Людовика с Луизой де Лавальер уже не скрывалась даже для виду. Сама королева Мария-Терезия обязана была оказывать ей знаки расположения, усаживать ее за своим столом, давать ей место в своей карете. Самые высокопоставленные придворные унижались не только до раболепства, но и до злобных интриг против Луизы, еще недавно незаметной фрейлины. Впрочем, теперь она была возведена в ранг герцогини. Если ее с королем первенец был рожден тайно, само существование этого младенца, не прожившего и года, было мало кому известно, то дочь и сын Луизы, появившиеся на свет после смерти Анны Австрийской, были узаконены парламентским актом как дети короля; их воспитательницей была назначена супруга Кольбера; чуть подросшие, они стали жить при дворе под именами графа де Вермандуа и мадемуазель де Блуа. Граф де Вермандуа рано умер; а мадемуазель де Блуа впоследствии вышла замуж за одного из сыновей принца де Конти, получив тем самым официальное право на принадлежность к королевской фамилии.

Между тем в 1665 году умер король испанский Филипп IV, тесть Людовика. В свое время, при составлении брачного контракта с Марией-Терезией, Людовик отказался от притязаний на испанскую корону или какую-либо часть испанских владений. Но смерть Филиппа IV была обстоятельством, облегчавшим возможность об этом отказе забыть. Юридические обоснования для этого, разумеется, тоже сыскались. Мария-Терезия была дочерью Филиппа от первого брака – с сестрой Людовика XIII (так что мужу своему она приходилась дважды кузиной). Во Фландрии – части Нидерландов, оставшейся под властью испанской короны и непосредственно граничившей с Францией действовало деволюционное наследственное право, согласно которому детям от первого брака отдавалось преимущество перед детьми от второго, независимо от пола. А поскольку Испания не выплатила оговоренного контрактом гигантского денежного приданого Марии-Терезии (что между королевскими семействами было вещью обычной: в свое время и Франция не выплатила приданого, обещанного за матерью Марии-Терезии), Людовик отправился во главе французских армий защищать права своей жены на Фландрию, как компенсацию за неполученное приданое.

Так что пожелания Расина, чтобы Людовик к своей славе мудрейшего короля-миротворца добавил лавры воителя-триумфатора, должны были вот-вот исполниться. Когда на ступенях настоящего трона так мощно и открыто заявляют о себе любовь и честолюбие, насколько убедительно звучат упреки театру, разжигающему эти страсти со сцены? После победоносной (благодаря Конде и его сопернику в полководческом искусстве, маршалу Тюренну) фландрской кампании Людовик возвращается более чем когда-либо полновластным повелителем и может не слишком считаться с ропотом святош.

В феврале 1669 года «Тартюф» будет наконец разрешен к постановке и пройдет с неслыханным успехом. Вот тут-то, в предисловии к печатному изданию своей многострадальной пьесы, Мольер и позволит себе реплику в споре о театре. Он не прибегает, в отличие от Расина, к личным выпадам и намекам, а в утверждении благой роли театра идет, пожалуй, дальше Корнеля, отстаивая право на моралистическую проповедь не только для трагедии, но и для комедии, более того, заявляя, что подмостки обеспечивают такой проповеди большую действенность, чем церковная кафедра и нравоучительный трактат: «Театр … обладает огромными возможностями для исправления нравов. Самые блестящие трактаты на темы морали часто оказывают куда меньшее влияние, чем сатира, ибо ничто так не берет людей за живое, как изображение их недостатков. Подвергая пороки всеобщему осмеянию, мы наносим им сокрушительный удар. Легко стерпеть порицание, но насмешка нестерпима. Иной не прочь прослыть злодеем, но никто не желает быть смешным». (Мысль, часто повторяемая писателями тех лет, пристально разглядывавшими механизмы самолюбия; к примеру, у Ларошфуко: «Насмешка бесчестит больше, чем бесчестье».)

«Тартюф» действительно оказался самым полным и совершенным у Мольера, а быть может, и во всей мировой комедии, воплощением взгляда на театр как на школу, в которой даются полезные и неопровержимые уроки. Отчетливая ясность оценок нераздельна здесь с убеждением, что стоит указать пальцем на зло, и все встанет на место: заблуждающийся прозреет, негодяй будет наказан, честный вознагражден, а зритель последует доброму совету. Но уже в «Мизантропе», написанном двумя годами позже «Тартюфа», с моралистическим обличением обстоит куда сложнее. Ригорист Альцест в общении с людьми – и с любимой женщиной, и с влиятельными лицами, от которых он зависит, и с представителями властей – пробует исключить всякое притворство, всякую лицемерную обходительность, всякое различие между высказыванием в глаза и за глаза. И он действительно бросает нелицеприятные истины в лицо окружающим. Но при всей правоте Альцеста его мизантропическая беспощадность к роду людскому проявляется по большей части в случаях, едва ли такой суровости заслуживающих: он раздраженно кричит, что одному следует повеситься со стыда за изъявления дружбы малознакомому человеку, другой же достоин петли за плохой сонет. Такая несоразмерность вины и вызванного ею возмущения, конечно, смешна. Именно это комическое несоответствие, обыденная распространенность пороков, против которых мечет громы и молнии Альцест, – кокетство, злословие, тщеславие, двуличие, – делает их неуязвимыми: сражаться можно с исключениями, в заурядную повседневность удары уходят, как в вату.

Но в «Мизантропе» дело не сводится к неравенству сил и практической бесполезности максималистского бунта. Ведь и сам моралист оказывается несвободен от свойственных природе человеческой изъянов. Он бессилен перед собственной неразумной страстью, ревнив, деспотичен, полон сознанием своей значительности и своего нравственного превосходства, в других же готов видеть лишь средство для удовлетворения собственных лихорадочных желаний. Сто лет спустя такое распределение света и тени в «Мизантропе» до глубины души возмущало другого моралиста – Жан-Жака Руссо. По его мнению, Мольеру следовало изобразить ревнителя добродетели более цельным, более твердым, «вечно разгневанным против общественных пороков и всегда спокойным по отношению к несправедливостям, направленным против него лично», наоборот, уступчивый, терпимый, готовый к компромиссам, но, по Мольеру, великодушный в любви и верный в дружбе приятель Альцеста Филинт должен был бы оставаться безразличным ко всему происходящему вокруг и выходить из себя, когда что-то задевало его самого. Вина Мольера состоит в том, что он, сам будучи человеком порядочным, искал успеха и одобрения у развращенного общества и ради этого сделал Мизантропа смешным, а мудрость свел к «чему-то среднему между пороком и добродетелью». Для Руссо – учителя романтиков – изгой, одиночка (одинокий мечтатель, мудрец, бунтарь) всегда прав в своей распре с веком. Для Руссо – законодателя нравов – искусство имеет целью чистое назидание, ради этой цели должно жертвовать и художественной игрой, и жизненной достоверностью.

В том, что касается «Мизантропа», пожелания Руссо были исполнены буквально – нечастый случай для критики. В 1790 году поэт, будущий член Конвента и соратник Дантона, один из изобретателей революционного календаря Фабр д’Эглантин поставил пьесу «Продолжение "Мизантропа", или Филинт Мольера», строго следовавшую рецептам Руссо. Альцест здесь забывал обо всех грозящих ему несчастьях в стараниях спасти некоего бедного человека, а затем и самого попавшего в беду Филинта, черствого и малодушного богача. Восстановить справедливость Альцесту помогал народ. Тут уж все было сказано четко и без обиняков. Но, увы! Публика не смогла подняться до таких высот духа, и в веках осталось не это безупречно нравоучительное сочинение, а мольеровский «Мизантроп».

Руссо, конечно, не первым упрекнул Мольера в моральной двусмысленности. Именно строгие моралисты из всех лагерей, независимо от принадлежности к тому или иному религиозному направлению, были самыми непримиримыми врагами Мольера при его жизни и после его смерти. Вот два высказывания, почти тождественные по мысли – а порой и по слову:

«В Париже многие говорят со всей серьезностью, что Мольер один исправил больше пороков при дворе и в городе, чем все проповедники, вместе взятые. И я полагаю, что они правы – до тех пор пока речь идет о недостатках, являющих собой не столько преступление, сколько дурной вкус или глупое упрямство, каковы, к примеру, повадки недотрог, прециозниц, тех, кто не знает меры в моде, кто выдает себя за маркиза, кто непрестанно твердит о своем благородном происхождении, кто всегда готов показать знакомым какой-нибудь стишок своего сочинения, и так далее… Что же до распутного волокитства, зависти, мошенничества, скупости, тщеславия и других подобных пороков, – не думаю, чтобы он причинил им много вреда. Можно утверждать даже, что нет ничего лучше для пробуждения кокетства, чем эти пьесы, потому что в них постоянно поднимаются на смех старания отцов и матерей воспротивиться любовным плутням их детей…»

И другое: «Нужно осудить речи, в которых этот строгий противник слишком широких канонов[47], этот суровый реформатор ужимок и гримас наших прециозниц разглагольствует тем не менее во всеуслышанье о преимуществах недостойного попустительства для мужей и побуждает женщин постыдными уловками мстить своим ревнивцам. Он показал нашему веку плоды, коих можно ждать от театральной морали, которая обрушивается лишь на то, над чем смеется свет, однако же нисколько не мешает ему погрязать в пороке».

Первый пассаж принадлежит протестанту, скептику и вольнодумцу, эмигрировавшему в свободомыслящую Голландию и прожившему там большую часть жизни, – Пьеру Бейлю; напечатан он был в 1684 году в издававшейся Бейлем в Амстердаме газете «Новости республики ученых». Второй – отрывок из «Максим и размышлений о театре» (1694), сочинения «хранителя Церкви именем короля» Жака-Бениня Боссюэ. Едва ли можно найти еще хоть один пример такого полного согласия между этими двумя людьми, противостоявшими друг другу решительно во всем. Но оба были моралистами крепкого закала, и оба отказывались принимать всерьез моралистические притязания Мольера.

Итак, Корнель отвечал хулителям театра неколебимой верой в благотворно-наставителъное воздействие своих сочинений и готовностью самому быть их цензором, самому убирать из них то, что такому воздействию не служит, – скажем, изображение счастливой, торжествующей любви. Мольер понемногу отходил от мысли, что прямое моральное назидание есть задача и средство театра, тем более – единственная его цель. И в образе жизни их трудно заметить следы метафизического беспокойства. Корнель, даже бывая в Париже, жил как провинциальный буржуа – уединенно и скромно, а в родном Руане, погружаясь в тихое течение налаженного, размеренного семейного быта, и вовсе мало чем выделялся среди прочих добропорядочных горожан. Уклад и ритм мольеровского существования тоже выдавали в комедианте буржуа – но буржуа столичного, предприимчивого и деятельного, точно угадывающего вкусы своих «клиентов», умеющего выполнять заказы в срок, обходить конкурентов, и, добиваясь своих целей, сохранять должное равновесие между упорством и уступчивостью. Их обоих, и автора возвышенных трагедий, и дерзкого комедиографа, театр не вырывал из круговорота «роевой жизни» и, меняя их судьбу, не менял склада души, самого тока крови в их жилах.

С Расином все обстояло иначе. Он и не был никогда укоренен в жизненных привычках, упроченных поколениями, не знал ни патриархальной строгости, ни сердечного тепла родительского дома.

Отрочество его было наполнено не столько воспитанием чувств, сколько усвоением понятий. Таких понятий, согласно которым театр, вообще искусство, вообще наслаждение, игра, кипение страстей – за пределами нравственной нормы, и тот, кто всему этому предается, – за пределами людского морального сообщества. Выбрав театр, он отказывался от внушенных с детства правил морального и житейского поведения. О каком-нибудь «честном занятии», как мечтала для него тетушка Агнеса, не могло быть и речи. Стремился он к славе и блестящему положению в свете, для чего старался завязывать и укреплять связи с самыми влиятельными людьми, как можно ближе к самой верхушке власти. А повседневное его существование протекало среди богемных литераторских застолий и развлечений.

Излюбленным местом таких сборищ был кабачок «Белый крест» в старинном, еще недавно оживленном, а в те годы уже выходившем из моды и пустеющем квартале Маре. Поэты, захаживавшие сюда, – люди разного возраста, разной судьбы, и между собой они связаны отношениями непростыми. Тут бывает Лафонтен, давний приятель Расина. Лафонтену за сорок, но он пока еще не принимался за труд, которому будет суждено его прославить, – книги басен. После того как он посмел заступиться за своего благодетеля Фуке в элегии «К нимфам Во» и даже в оде, обращенной к самому королю, он впал в немилость у Людовика и не может рассчитывать ни на пенсию, ни на избрание в Академию. Он имеет, правда, должность смотрителя вод и лесов и место при дворе вдовы Гастона Орлеанского, тетки короля; и то, и другое – чистая синекура. А поскольку Лафонтен не склонен обременять себя заботами о содержании жены и сына (он и видит-то их нечасто), ему хватает на прожитье. Утешается же он тем, что сочиняет «Сказки» нескромные и веселые, где действуют монахи-обжоры, любвеобильные монахини, смышленые простолюдины, обманутые мужья, – персонажи и ситуации, привычные для средневекового французского горожанина, но в середине XVII столетия совершенно неприличные на слух цензоров и оскорбляющие их нравственные чувства. Кольбер вскоре запретит печатать «Сказки».

Лафонтен будет крайне этим удивлен: он и не помышлял подрывать устои религии и морали. И удивление его совершенно искренне. Можно от души смеяться над сластолюбивым монахом или простаком-рогоносцем и оставаться при этом твердым в вере и здравым в семейных нравах, – ощущение жизни, которое было свойственно слушателям средневековых фабльо и которое сам Лафонтен, едва ли не последним в Европе, сумел сохранить. С тем же невинным простосердечием, с каким он описывал в «Сказках» утехи и радости плоти, он будет воспевать подвиги целомудрия в «Пленении святого Малка» – стихотворном переложении легенды, рассказанной некогда святым Иеронимом и переведенной Робером д’Андийи; это история о том, как юноша и молодая женщина были вынуждены по приказу тирана уступить в брак, делить кров и ложе, но сумели сохранить целомудрие до того дня, когда им позволено было принести монашеские обеты. До этой поэмы, правда, еще далеко; но в 1665 году, одновременно с первым сборником «Сказок» Лафонтен выпускает в свет свои переводы из святого Августина. А когда он умрет и его разденут на смертном ложе, чтобы обмыть, то обнаружат на нем под рубашкой власяницу.

Но за столом «Белого креста» Лафонтен беспечен и проказлив не менее других. Здесь он отлично ладит с Клодом Шапелем – другом юности Мольера, учеником Гассенди, острословом и забулдыгой. У Шапеля необычное происхождение и воспитание: он побочный сын советника Люилье, приятеля самых блестящих и самых свободных умов своего времени, человека состоятельного, образованного, даровитого – и абсолютно безнравственного. Он передал сыну свои вольнодумные воззрения, свои таланты, свою лень, презрение к стеснительным моральным запретам и немалую часть своего состояния, которое Шапель и проматывает, деля время между «Белым крестом» и салоном очаровательницы Нинон де Ланкло.

Тут появляется изредка и Мольер. Изредка – потому что он помимо сочинительства обременен обязанностями первого актера и режиссера своей труппы, а заодно и изнурительными заботами ее директора. И потому, что здоровье его становится все более хрупким, доктор прописывает ему молочную диету, а в «Белом кресте» в ходу другие напитки. И потому, что и жизнь, и характер у него нелегкие.

Старше всех в этой компании Антуан Фюретьер, лелеющий два необычных замысла. Один из них осуществится как раз во времена «Белого креста»: Фюретьер закончит «Мещанский роман», сочинение, представляющее собой рассказ о людях, «которых нельзя назвать героями и героинями, ибо они не командуют армиями, не разрушают государств, а являются всего лишь обыкновенными людьми, идущими, не торопясь, по своему жизненному пути», как сам автор не без вызова объясняет читателям. А до исполнения другого плана еще далеко: Фюретьер намеревается в одиночку сделать то, над чем вся Французская Академия корпит вот уже три десятилетия, и конца этим трудам не видно: составить толковый словарь французского языка, и этот подвиг он совершил в конце концов, издав свой словарь в 1684 году, за десять лет до появления академического. Но читатели, те самые обыкновенные люди, о которых он писал в «Мещанском романе», еще не были готовы к тому, чтобы считать собственную жизнь достойной литературного изображения. «Мещанский роман» успеха не имел. А господа академики вместо того чтобы почтить собрата, осуществившего то, что им оказалось не под силу, возмутились его дерзостью и примерно его проучили, изгнав из своих рядов, – случай в истории Академии неслыханный.

А моложе всех Расин и начинающий литератор Никола Буало. Буало – предпоследний из шестнадцати отпрысков (от двух браков) парижского стряпчего; чтобы не путать с братьями, его называют – по небольшому фамильному поместью – Депрео. Он тоже хрупкого здоровья, которого, впрочем, достанет на 75 лет жизни. Что самое неприятное – ему пришлось в детстве перенести операцию камнесечения; хирург попался неумелый, и Никола навсегда лишился возможности познать радости любви. Тут, очевидно, причина женоненавистничества, которым он отличался всю жизнь. Нрав у него обидчивый и драчливый – разумеется, в словесных битвах. Но литературный вкус и чутье у него безошибочные, и в дружбе он умеет быть верным. В те годы его и Лафонтена объединяет безграничное восхищение Мольером. Лафонтен сказал про Мольера: «Это мой человек!» с первых же шагов комедианта в Париже. А Буало в самый разгар сражений вокруг «Урока женам» отважно обнажил шпагу за Мольера, посвятив ему восторженные стансы:

Приняв беспечной шутки вид,

Искусство правду говорит —

Ты сделал музу лучшей школой,

Где узнают добро и честь,

Где даже в реплике веселой Серьезность проповеди есть.

Пускай клеветники свой яд Разбрызгивают и вопят,

Что груб внутри ты и снаружи,

Уродлив, как ни поверни.

Будь ты хотя б немного хуже,

Не так бранились бы они.[48]

К Мольеру же он обратил свою вторую Сатиру – небольшое, но весьма примечательное сочинение. Как пишутся стихи, как приходит рифма? Возможно, есть гении – Мольер, очевидно, из их числа, – к которым рифма прилетает по первому зову или даже сама их ищет. Он, Буало, не таков. Поиски рифмы для него – мучительный, беспрестанный труд. То есть, он мог бы, конечно, как иные, как многие, строчить стих за стихом, набивая их расхожими образами и рифмами, которых тогдашний читатель ждал, как пушкинский читатель – рифмы «розы» к слову «морозы». Но это недостойно истинного поэта. Задача его не в том, чтобы найти два слова со схожими окончаниями. Задача в том, чтобы эта звуковая перекличка подчеркивала смысл, а не заменяла его; облегчала, а не затемняла его восприятие. И потому настоящий поэт должен работать, работать в поте лица, переделывать сочинение по сту раз, написавши четыре слова, зачеркнуть три из них – и начинать все сначала. А как же вдохновение, наитие, творческий жар? Что же, они вовсе не нужны поэту, и его ремесло дается любому в награду за трудолюбие? Нет, страсть и призвание – не пустые слова. Но это то, что неодолимо заставляет поэта вновь и вновь возвращаться к своему изнурительному, лишающему покоя и мирных наслаждений занятию, подвигает и впрямь «для звуков жизни не щадить» – а не то, чем можно подменить кропотливые, усердные, поверяемые разумом старания.

Буало читал свою Сатиру друзьям. Когда он, уже близясь к концу, произнес такие строки:

С пера глупца стихи стекают, как вода.

Он любит их писать и пишет без труда.

О муках творчества он знает понаслышке.

Без памяти влюблен он в собственные книжки.

Но ум возвышенный пытается найти

К вершине мастерства тернистые пути

Его сомненье жжет и недовольство гложет.

Всем нравится – себе понравиться не может, —

Мольер схватил его за руку и воскликнул: «Вот великая истина! Что до меня – поверьте, я за всю жизнь не сделал ничего, чем был бы доволен».

Казалось бы, забота о ясности и здравом смысле в поэзии, упорство в совершенствовании и тщательной отделке стиха, отношение к искусству как к мастерству – все это, как и уважительная любовь к Малербу, предшественнику и учителю в ремесле, должна была сближать Буало с Шапленом. Но нет. Во-первых, поэтическая практика у Шаплена далеко расходилась с его теоретическими воззрениями. Стих его был коряв, стиль многословен и невразумителен. А во-вторых – и, быть может, в-главных – он распоряжался королевскими пенсиями. Ни Буало, ни Фюретьер в число пенсионеров не попали. Буало возненавидел даже своего старшего брата, которому пенсия досталась; что же говорить о чувствах, которые он испытывал к Шаплену? В компании, собиравшейся в «Белом кресте», если кто и не питал жгучей вражды к Шаплену – подателю благ, то все от души потешались над Шапленом-поэтом. Луи Расин рассказывает, что его отец «был завсегдатаем обедов у знаменитого трактирщика, где собирались Буало, Шапель, Фюретьер и кое-кто еще. Трапезы эти оживлялись остроумными шутками, а каждый промах сурово наказывался. На столе лежала поэма Шаплена об Орлеанской деве, и сотрапезники определяли число стихов, которое должен был прочесть провинившийся, в зависимости от степени прегрешения. Оно было очень тяжким, если виновного присуждали к чтению двадцати строк; а решение осудить на чтение целой страницы считалось смертным приговором».

В этом кругу была задумана и сочинена сатирическая пьеска «Шаплен простоволосый». Это была пародия на «Сида»: Шаплен в ней ссорился с другим литератором, Ласером, из-за королевских милостей, как ссорились отцы Диего и Химены – и почти в тех же выражениях. Ласер срывал с Шаплена парик – эквивалент корнелевской пощечины. Шаплена мучила не только ущемленная гордость, но и скупость, и сознание собственного бессилия: он стар, и перо выпадает из его рук, не наказав обидчика. Он призывал на помощь своего юного ученика и протеже, поручал месть ему, а тот страдал, раздираемый противоречивыми чувствами, точь в точь как Родриго, и как Родриго, изливал эти чувства в стансах – и так далее. Для тех, кто знал «Сида» наизусть и был посвящен в секреты литераторской грызни, «Шаплен простоволосый» и впрямь был уморительно смешон, так что эту пьеску, тогдашний капустник, даже напечатали анонимно в 1665 году. Так новое поколение приветствовало своих отцов. Сам Буало много лет спустя писал об этом так: «Я признаюсь, что в стихотворной пародии на «Сида», сюжетом которой был парик Шаплена и которую мне приписывают, есть несколько шуток, вырвавшихся у нас, то есть у господина Расина и у меня, во время обеда, устроенного у Фюретьера, создателя Словаря французского языка; но ни один из нас не написал в ней ни слова, так что истинным и единственным автором этой пародии был Фюретьер…»

У Буало и Фюретьера были свои причины издеваться над стариком Шапленом. А у Расина? Разве к нему Шаплен не был доброжелателен? Разве не дарил он новичка советами (едва ли вовсе не достойными внимания) и, главное, разве не включил его никому не известное имя в список пенсионеров рядом с самыми заслуженными литераторами? Так не обязан ли был Расин уж если не защищать своего благодетеля, то по меньшей мере устраниться от участия в злой потехе над ним? Тем более что полученная стараниями Шаплена королевская пенсия навлекла и на Расина раздраженное недовольство собратьев – того же Буало. Но расиновская юность беспощадна. Коль скоро дряхлый, скаредный, неопрятный, бесталанный педант Шаплен смешон – к чему его щадить, когда подворачивается красное словцо? В очередном веселом застолье сочиняется эпиграмма на Шаплена – Расин и в нее вносит свою лепту:

Бездарен, хладен, сух, мишень сатиры строгой —

И ты коришь меня, что я ленив читать!

Увы мне, за грехи прочел я слишком много

С тех пор, как ты попал в печать![49]

Но и в этот богемно-литературный кружок Расин, очевидно, мог быть вхож только до 1666 года – пока не рассорился с Мольером. Мольера слишком почитали Буало и Лафонтен, слишком давним другом ему был Шапель, чтобы они могли перейти на сторону Расина в этой распре или даже оставаться беспристрастными ее зрителями. Позднейшим историкам страстно хотелось представить носителей самых громких литературных имен XVII века – Мольера, Лафонтена, Расина и Буало – как четырех друзей, связанных не только схожими воззрениями на свое ремесло, но и глубокой сердечной приязнью. Как в каждом историко-культурном мифе, тут есть доля правды и доля мечты. Эти четверо великих действительно принадлежали одному литературному поколению. И граница между ними и их предшественниками, поколением Корнеля и Шаплена, видна с несомненной отчетливостью. Так что когда говорят о «школе 1660 года», это не схоластические домыслы. Но каждый из основателей «школы» шел своим путем, и отношения между ними были куда сложнее идиллического единомыслия. Для Расина Лафонтен – скорее приятель юности, да и сам автор «Сказок», любивший изображать себя беззаботно порхающим мотыльком, не был склонен к сильным и прочным чувствам. С Мольером Расин пришел попросту к открытой вражде. А Буало и вправду станет ему верным товарищем, самым близким человеком, – но это будет позднее. Пока же они лишь осторожно приглядываются друг к другу, и мало похожа на истину легенда, что это Буало уговорил Расина не печатать его второе письмо против Пор-Рояля. Так что пылкой дружбой расиновская душа в «Белом кресте» зажжена не была.

Между тем, Расин уже не мальчик. В год, когда на сцене Бургундского отеля пойдет его следующая пьеса, «Андромаха», ему минет двадцать восемь – по тем временам возраст зрелости. «Андромахе» и суждено было стать первым сочинением настоящего Расина. То есть сложившегося поэта и человека, изведавшего глубокую страсть.

Неодолимая страсть

В письме к Левассёру от 1663 года, в дни окруженных тайной репетиций «Фиваиды», Расин пишет: «Юную царевну играет легконогая. Надеюсь, вы понимаете, и кто такая эта легконогая, и кто будет эта царевна». Царевной будет Антигона в его пьесе. А «легконогая» – это актриса мольеровской труппы Маркиза-Тереза Дюпарк. Отец ее был итальянец, обосновавшийся в Лионе в 30-х годах; фамилия его на французский лад звучала как де Горль. Занятие у него было живописное – то, что называлось в те времена «оператор», то есть лекарь-шарлатан, пользующий от всех болезней. Для того чтобы успешнее сбывать свои мази, порошки и прочие чудодейственные снадобья, операторы нанимали себе в помощь неприкаянных комедиантов, которые на ярмарках и площадях разыгрывали перед их лавчонками нехитрые представления, приманивая зевак и рекламируя непревзойденные таланты и познания самозваных целителей – своих хозяев. В Париже именно в таких «операторских» ярмарочных балаганах начинали многие замечательные актеры, вступившие затем в труппу Бургундского отеля и немало способствовавшие славе этого уже профессионального театра. А лионскому оператору де Горлю помогала его собственная дочь, замечательная плясунья и к тому же девушка редкой красоты. Когда в Лион попал Мольер со своей странствующей труппой, он приметил Маркизу. В 1653 году, двадцати лет, она вышла замуж за одного из мольеровских актеров – Рене Вертело, сьера Дюпарка, добродушного толстяка со сценическим прозвищем Гро-Рене. Тереза и сама вступила в труппу и оказалась для нее весьма полезным приобретением. Это ей мольеровские актеры в немалой степени были обязаны покровительством принца де Конти: секретарь принца, поэт Саразен, пленился ее красотой и сделал все, чтобы принц оставил при себе актеров Мольера, а соперничающую труппу прогнал.

Чарам Маркизы поддавались и поэты более знаменитые, чем Саразен. Во время пребывания мольеровской труппы в Руане благосклонности актрисы добивались и сам Корнель, и его брат Тома. Корнелю было тогда уже за пятьдесят, а обликом и манерами он и смолоду не мог привлекать сердца красавиц: «Глядя на господина де Корнеля, нельзя было поверить, что он умеет вкладывать такие прекрасные речи в уста греков и римлян и передавать столь живо чувства и мысли героев, – рассказывает современник. – Когда я впервые его увидел, то принял за какого-нибудь руанского купца. В его внешности не было ничего, что выдавало бы его душу; а речи его были так скучны, что становились в тягость через несколько минут. Одна весьма знатная дама, пожелавшая его видеть и побеседовать с ним, говорила, что его можно слушать только в одном месте – в Бургундском отеле. Без сомнения, господин де Корнель слишком мало заботился о том, как он выглядел; а вернее сказать, природа, столь щедро наградившая его дарами необыкновенными, словно забыла его в вещах самых простых. Когда близкие друзья, желавшие видеть его совершенным во всем, указывали ему на егомелкие недостатки, он отвечал с улыбкой: «Это не мешает мне оставаться Пьером Корнелем». Он никогда не говорил безупречно по-французски; возможно, он не желал утруждатъ себя мыслями о правильности». А племянник Корнеля утверждает: «По натуре своей он был скорее влюбчив, но никогда не доходил до распутства и очень редко – до сильных увлечений». Маркиза, по-видимому, была одним из таких «сильных увлечений» Корнеля. Он посвятил ей стихи, в которых за галантным остроумием сквозит непритворная горечь отвергнутого чувства и оскорбленной гордости:

Маркиза, я смешон пред Вами —

Старик в морщинах, в седине;

Но согласитесь, что с летами

Вы станете подобны мне…

Среди грядущих поколений,

Где я признанье обрету,

Лишь из моих стихотворений

Узнают Вашу красоту.[50]

Но и такие неопровержимые доводы не помогли – Тереза осталась неприступна. Не преуспел у нее и Тома Корнель, хотя и он вздыхал по ней в стихах, а к тому же был моложе брата на двадцать лет. По всей видимости, и Мольер не остался равнодушен к обольстительной Терезе. Но у него отношения со своими актрисами были достаточно запутанные. К тому моменту, когда пришла Тереза, звездой труппы и подругой Мольера была Мадлена Бежар. Мадлена – даровитая и опытная актриса и верный, добрый товарищ Мольеру; но Тереза на пятнадцать лет ее моложе и неотразимо красива. Соперничество между ними, и женское, и профессиональное, неизбежно. (Корнель его со всей мужской неловкостью подчеркнул, написав стихи, в которых сравнивал двух красавиц и отдавал предпочтение Терезе.) Положение еще осложнилось, когда в труппе появилось совсем юное существо – Арманда Бежар, ставшая вскоре женой Мольера и тоже заявлявшая права на роль примадонны. Мадлена была Арманде сестрой – с ней возникали свои драмы, мучительные, душераздирающие, но это дело семейное. А с Терезой у Арманды вскоре по переезде в Париж начались мелочные, злобные дрязги, в которые впутывались не только мужья и родственники, но и квартирные хозяйки, Тереза с мужем даже покидали на один сезон мольеровскую труппу и уходили в тихо прозябавший театр Маре. Но когда Арманда стала явно и открыто изменять мужу и дело дошло почти до разрыва, утешительницей Мольеру была не Тереза, а другая актриса его труппы, Катрина Дебри.

Кроме Саразена, братьев Корнелей и Мольера, у Терезы было множество других обожателей, менее знаменитых, но не менее пылких – и среди литераторов, и среди светских людей. Но сплетница-молва никого не называла счастливцем. Как знать? Можно предположить и невероятное: Тереза просто любила своего доброго, покладистого, заразительно веселого и обаятельного толстяка-мужа и была ему верна. Но осенью 1664 года Рене Дюпарк умер. Тереза могла бы теперь свободно распоряжаться и своей рукой, и своим сердцем. Однако целый год, весь год траура, она хранит верность памяти мужа. И лишь затем начинают ползти слухи о том, кому же удалось все-таки покорить неприступную доселе красавицу. Этим победителем оказывается Жан Расин.

Единственный полностью достоверный портрет Расина, которым мы располагаем, был сделан за три года до его смерти. Он изображает человека усталого, многоопытного, со всеми следами прожитой жизни; по нему трудно судить, каким был Расин в свои двадцать шесть лет. Но все современники, даже самые недоброжелательные, единодушны в том, что он был очень красив (кое-кто находил в нем сходство с Людовиком XIV). Он изящен, у него самые утонченные манеры и самый изысканный вкус, он блистательно образован, быстр и остер на язык, словом, обворожителен – полная противоположность Корнелю. Его не примешь за провинциального торговца. Поэтическая звезда его восходит. И он шестью годами моложе Терезы.

Мадемуазель Дюпарк играла не только Антигону в «Фиваиде», но и Аксиану в «Александре», в тех нескольких представлениях, что прошли на сцене Пале-Рояля, и имела в этой роли громкий успех. Впрочем, хвалили ее, как и во всех прочих ролях, больше за красоту, чем за совершенство исполнения. Но так или иначе, зрителей в Пале-Рояль Тереза привлекала, и Мольер ею дорожил – если не как дамой сердца, то как полезным, по-своему незаменимым членом труппы, несмотря на все раздоры между нею и Армандой.

Но 29 марта 1667 года, в конце театрального сезона (то есть, перед пасхальным перерывом), Лагранж лаконично помечает в своем «Реестре»: «Мадемуазель Дюпарк покинула труппу и перешла в Бургундский отель». Тереза последовала за своим возлюбленным для того, чтобы сыграть главную роль в его новой пьесе – «Андромахе». Буало много позже рассказывал об этом так: «Господин Расин влюбился в мадемуазель Дюпарк. Она была высокого роста, прекрасно сложена, но актриса посредственная. Он написал «Андромаху» для нее и прошел с ней эту роль; он заставлял ее повторять за ним все в точности, как школьницу. Он увел ее из мольеровской труппы и поместил в труппу Бургундского отеля». Все, конечно, было не так просто, как представлялось Буало по прошествии многих лет. «Поместить» актрису в труппу Бургундского отеля было нелегко, тем более для молодого драматурга с не упрочившейся еще репутацией. Не говоря о том, чем сопровождался уход Терезы из Пале-Рояля (без сомнения, это стоило крови всем участникам драмы – Мольеру, Арманде, Расину, самой Терезе), наверное можно утверждать, что не всем звездам Бургундского отеля было по нутру появление соперницы. Как они ее приняли? Какие препятствия чинили? Какие интриги приходилось преодолевать? Об этом нам остается только догадываться, призвав на помощь воображению все, что нам известно об актерской ревности. А для кого-то в труппе, наоборот, приход Терезы был радостью, потому что означал еще одну победу над Мольером.

Но как бы то ни было, Бургундскому отелю не пришлось раскаиваться в том, что он открыл свою сцену и для пьесы молодого Расина, и для его возлюбленной. «Андромаха» имела успех оглушительный, блистательный, необыкновенный. Шарль Перро говорил, что успех этот можно было сравнить с успехом «Сида» тридцать лет назад. Замечание очень проницательное. Ведь дело не в «размерах» успеха: посредственные пьесы часто бывают более кассовыми, чем пьесы поистине значительные, и это несоответствие возникло отнюдь не вчера – XVII веку оно тоже было хорошо известно. Дело в причинах, сути, «качестве» успеха. «Андромаха», как и «Сид» в свое время, означала не просто появление нового таланта, но приход нового поколения, смену эпох.

Сюжет расиновской трагедии в критике повелось передавать формулой: «Орест, который любит Гермиону, которая любит Пирра, который любит Андромаху, которая любит Гектора, который мертв». И верно: перипетии любви, ревности, отчаянья, надежды, непрестанно возобновляемые и вечно тщетные попытки превозмочь свою страсть – это все, что есть в «Андромахе». Ни героических деяний, ни подвигов самообуздания, ни честолюбивых помыслов, ни политических интриг, ничего, что составляло смысл корнелевской трагедии. А если такие вещи и входят в пьесу, то как напоминание о прошлом, как груз былой славы и былых страданий, который ее персонажам приходится нести на себе. Они и сами ощущают себя вторым поколением, «детьми» – детьми могучих воинов и несравненных красавиц из недавних легендарных времен. Действие пьесы происходит тогда, когда уже закончилась Троянская война – великое событие мифологической истории; главных ее участников по большей части уже нет в живых, но прошлое не забыто, оно присутствует в настоящем и цепко держит молодых в своих когтях. Терзания неразделенной любви получают особый смысл от того, что Орест – сын верховного вождя греков Агамемнона, Гермиона – дочь прекраснейшей из женщин, Елены, чье похищение троянским царевичем Парисом и было причиной войны, Пирр – сын храбрейшего из греческих героев Ахилла и сам отличился в кровавом уничтожении Трои, а Андромаха – вдова славнейшего из защитников Трои Гектора, убитого Ахиллом, невестка троянского царя Приама, убитого Пирром, Андромаха и ее малолетний сын Астианакс – пленники Пирра, и он волен распоряжаться их жизнью и смертью. Но не душой.

Впрочем, и своей душой Пирр распоряжаться не волен – как и другие персонажи, звенья роковой цепочки. С первой же сцены выясняется: суть в том и состоит, что и Пирр, и Орест, и Гермиона (а по-своему и Андромаха) над собой не властны, не хозяева самим себе, и потому способны лишь продлевать томительную неопределенность, кидаясь из одной крайности в другую. Так Пирр не может ни избрать тактику поведения (угрозы или мольбы?) с отвергающей его любовь Андромахой, ни забыть ее, ни вернуться к своей нареченной невесте Гермионе, ни расстаться с ней:

…к сердцу пленницы как ни искал дорог,

Пирр ни привлечь ее, ни укротить не смог.

Теперь, отчаявшись, он в ход пустил угрозы;

То вызовет у ней, то вновь осушит слезы;

То повторяет он, что будет сын убит,

То, требуя любви, ей царский трон сулит.

Но, не услышав «да» и не приняв решенья,

У Гермионы вновь он ищет утешенья…[51]

Эти колебания Пирра «то вызывают, то осушают слезы» у обеих женщин, не только у неприступной Андромахи, но и у влюбленной Гермионы:

К блаженству, к гибели она равно готова;

То рвется в Грецию, то остается снова.

Так могло бы тянуться бесконечно долго, если бы туго закрученная пружина прошлого не распрямилась и не привела в движение весь адский механизм трагедии. Это случается, когда во дворце Пирра, где царь мечется между пленницей и царевной, появляется Орест в качестве посла греческих царей, встревоженных тем, что Астианаксу, сыну Гектора, значит, будущему мстителю, сохранена жизнь; Греция требует выдачи младенца или расправы над ним на месте – и немедленно. Следовательно, решение уже нельзя оттягивать, и в двадцати четырех часах, отведенных трагедии правилом единства времени, действию может быть даже слишком просторно. Все события, подготовившие развязку, уже совершились до того, как поднялся занавес. Остается только довести до предела напряжение чувств – и ждать взрыва.

Но несмотря на отсутствие внешних сюжетных осложнений, предсказать исход действия невозможно до последней сцены, потому что глубины сердечных движений у героев «Андромахи» отнюдь не соотносятся прямо с их словами и поступками. Это корнелевские герои были всегда равны самим себе. Они знали, чего хотели, говорили, что думали, и делали, как решили. Но разве можно по словам и поступкам Пирра судить о его подлинных чувствах и намерениях, когда

…страстью пламенной к троянке распален,

У ног лаконянки[52] вздыхает тяжко он.

Да, может Пирр сейчас, отчаяньем гонимый,

Похоронить любовь, женясь на нелюбимой!

И Гермиона только не подает и виду,

Что знает свой позор и чувствует обиду.

На самом деле ей пролить немало слез

Пришлось с тех пор, как он в Эпир ее привез.

Да и для Ореста посольские обязанности, возложенные на него греками, лишь предлог взглянуть еще раз на Гермиону, еще раз попытаться смягчить ее сердце. Более того: он заинтересован не в успехе, а в провале своей миссии. Ведь добившись выдачи Астианакса, он разрушит последнюю возможность союза Пирра с Андромахой, а значит, подтолкнет его к Гермионе. Что ж из того? Для корнелевского героя это был бы прекрасный случай проверить и доказать величие своей души, и, чтобы заслужить такую «славу», он с особым рвением добивался бы успеха дела, которое должно было рвать ему сердце. А забывать о своем долге перед страной, то есть перед собственной честью, ради любви – это удел женщин, и слабейших из них.

Но поколение Расина в государственных делах участвует не в качестве своевластных творцов своих и чужих судеб, а в качестве королевских солдат и чиновников, исполнителей монаршей воли. Они догадываются, что в политических бурях решается не все, во всяком случае, не все самое важное. Они подозревают, что движущей силой блестящих общественных деяний бывают побуждения сугубо частные, не обязательно низменные и корыстные, но – личные. Однако былые представления о чести хотя и не кажутся больше применимыми и выполнимыми в нынешней жизни, но в качестве идеалов еще не отвергнуты решительно, а только подернуты ностальгической разочарованностью. По ним не живут, но над ними не смеются, скорее мучительно сожалеют о собственной непригодности их осуществлять и им соответствовать. Это мольеровскому Дон Жуану, продвинувшемуся много дальше по стезе цинично-трезвого отрицания, возвышенные отцовские понятия кажутся смехотворными, а высокопарно-добродетельные стариковские речи – не стоящими возражений. А Орест и Гермиона непрестанно соотносят себя с родителями, судорожно жаждут видеть себя им равными:

Вам имя в помощь будь, а мне – рука моя;

Еленой станьте вы, Агамемноном – я…

Пускай молва и нас вослед отцам прославит, —

взывает Орест к Гермионе.

Но во времена рефлектирующего затишья расстояние между мыслью, желанием и поступком иное, чем во времена бурных исторических всплесков. Орест не способен не только забыть о своей страсти ради других, более высоких или, по крайней мере признаваемых таковыми ценностей; он и приказу обожаемой женщины, когда она наконец о нем вспомнит, не может подчиниться без колебаний:

добродетель в нем ведет с любовью спор.

Ему не усмирить в душе своей раздор,

И он колеблется, сомненьем тяжким мучим…

Вернуться в прошлое, жить по его законам, «заместить» родителей не дано:

Все греки десять лет дрались за мать мою,

И многие цари жизнь отдали в бою,

Хотя Елена их дотоле не видала.

А я прощу его, и нужно мне так мало… —

сетует Гермиона.

Ныне о таком «незаинтересованном» служении – идее или женщине, все равно – остается только вздыхать. Пирр отвечает отказом на переданный Орестом ультиматум греков – выдать ребенка или принять войну со всей Грецией – и тут же требует от Андромахи награды за благородство:

Вы сами видите, сколь многим я рискую.

А чем вознагражден за преданность такую?..

Ужели, вам свой трон и руку предлагая,

И в вас, жестокая, увижу лишь врага я,

И, вызывая весь ахейский мир на бой,

Не буду знать, за что я жертвую собой?

И напрасно Андромаха (которая сама отчасти принадлежит старшему поколению – ведь она среди оставивших этот мир героев оплакивает не отца, а супруга) зовет Пирра к бескорыстному великодушию, обращаясь к нему именно как к «новому Ахиллу», побуждая мерить собственные достоинства мерой прошлого:

Нет, нет, к невольнику-врагу явить участье,

Спасти безвинного и матери на счастье

Младенца защитить от тысячи мечей,

Не требуя себе взамен любви моей,

Мне вопреки дитя избавить от могилы —

Вот подвиг, что свершить достоин сын Ахилла.

Пирр глух к этим увещеваниям. В отличие от Ореста и Гермионы он успел и сам осуществить себя, заявить о себе как о самостоятельной личности, о Пирре, а не просто сыне Ахилла, славном лишь отблеском отцовского имени. Он и жить хочет не как сын Ахилла, а как Пирр. Для него прошлое – не легендарное время воплощенного идеала, а источник тягостных, мучительных воспоминаний; с ним связаны вина, жестокость, убийство, огонь и кровь.

Избавиться от этого груза, забыть о нем, похоронить его – это для Пирра условие и возможность счастья, деятельного движения, будущего, наконец, которому – кто знает? – дано преобразить прошлое, на месте горя и мрака утвердить новую радость, новое величие:

Довольно враждовать нам с вами! С этих пор

У нас есть общий враг. Дадим ему отпор.

Ободрите меня хотя б единым словом,

И сыну вашему отцом я стану новым,

Сам научу его, как грекам отомстить,

Заставлю их сполна за Трою заплатить!

Пусть подарит меня улыбкой Андромаха —

И прежний Илион восстанет вновь из праха,

Быстрее, чем он был разрушен и сожжен,

А отпрыск Гектора займет Приамов трон!

Андромаха же не в силах оторваться от прошлого, и никакие мечты о грядущем, пусть самом ослепительном, ее не влекут. Ни честолюбивые замыслы, ни планы мести, ничего, что могло бы наполнить новым смыслом продолжение жизни, не занимает Андромаху. Только память о былых утратах, вечное возобновление былой печали и былых страданий, упрямая завороженность невозвратным, несравненным, незаменимым:

О нет! Теперь, когда нет Гектора на свете,

Нам больше не нужны ни блеск, ни слава эти!

Места, где он погиб, мою удвоят грусть.

К руинам родины я больше не вернусь.

У вас я, государь, прошу одну лишь малость:

Мне ради сына жить и слезы лить осталось.

Так дайте нам приют, где мы могли б одни

Вдали от всех страстей окончить наши дни

В воспоминаниях о павшем Илионе…

Но ведь такие чувства тоже едва ли достойны вдовы Гектора. Накрепко привязанная к прошлому, Андромаха тоже не может жить по его законам. Ведь она отказывается не только от «славы» для себя, но и от возрождения своей державы, от короны для сына. Так ли вела бы себя корнелевская героиня? Об этом, впрочем, гадать не приходится – за пятнадцать лет до «Андромахи» Корнель поставил трагедию «Пертарит», трактующую сходный сюжет. Пертарит, ломбардский король, свергнут с трона и, по слухам, умер в изгнании, а Гримоальд, узурпатор, пылает страстью к жене Пертарита Роделинде и всеми средствами пытается склонить ее к браку. В ответ он слышит не мольбы, не стенания, не призывы к бескорыстному милосердию, а презрение королевы к худородному выскочке и яростные клятвы вечно мстить за мужа.

А когда Гримоальд ставит Роделинду перед тем же выбором, который Пирр навязывал Андромахе – брак с ним и корона предков для ее сына или смерть ребенка, – Роделинда связывает свое согласие на союз с Гримоальдом с таким условием, которое поначалу поражает своей извращенной неправдоподобностью: пусть Гримоальд сам убьет мальчика и тем докажет, что он истинный тиран, погубит бесповоротно свою честь, «славу». Такая изощренная месть даже лучше убийства, а за эту цену Роделинда готова делить судьбу, трон и ложе ненавистного врага.

Выставить противника тираном, лишить его имя ореола благородного великодушия, выиграть состязание в «славе», – это важнее, чем жизнь собственного сына. Но вскоре оказывается, что за всем этим стоят не столько чрезмерные и до смешного уродливые порывы честолюбивой гордыни, сколько хладнокровный и трезвый политический расчет.

А заканчивается все самым благополучным образом. Пертарит жив, он возвращается, рискуя жизнью, в свою столицу, чтобы спасти жену, но Гримоальд добровольно уступает ему корону, довольствуясь соседним царством, которое и получает, женившись на его наследнице – своей прежней невесте, сестре Гримоальда Эдвиге. Все благородные персонажи обретают счастье и заключают между собой союз вечной дружбы.

«Пертарит» на сцене провалился, и удар этот был столь чувствителен для Корнеля, что он на несколько лет оставил театр и вернулся к нему лишь по настоянию Фуке – с «Эдипом». Даже людям одного с Корнелем поколения интрига, характеры и стихи в «Пертарите» казались искусственными, натянутыми, холодными и неуклюжими. Но несмотря на такую неудачу, Корнель еще долго оставался единовластным господином французской трагической сцены, законы и правила его театра оставались неколебимыми. Подлинная смена вкусов произойдет лет через десять, со смещением ценностей и в других, более глубинных слоях духовной жизни; тогда и появится Расин.

Действительно, нежная, залитая слезами Андромаха совсем не похожа на неистовую корнелевскую мстительницу. И не только стремлением бежать от страшного, враждебного мира, укрыться от его тревог и треволнений, очертить какой-то магический круг, который защитил и спрятал бы от всех самое дорогое и близкое сердцу, отличается она от ломбардской королевы, превыше всего на свете ставящей и любой ценой отстаивающей свою честь и славу, то есть свое место среди людей – действительное – в их сообществе, и мыслимое – в их мнении. Роделинда, при всей своей необузданной гордыне и политической искушенности, прямодушна. Она может прибегать к жестокости, к варварству (впрочем, она и есть варварка – фабула «Пертарита» заимствована из хроник времен раннего средневековья), но не к обману и уклончивой двусмысленности. А Расин не преминул упомянуть, каким образом уцелел Астианакс при взятии Трои: Андромаха просто подменила ребенка, и вместо ее сына погиб чей-то другой.

Конечно, Расин был связан мифологическим сюжетом, и как раз история Астианакса для французов имела особое значение: в средние века считалось, что к Астианаксу возводят свое происхождение французские короли, и еще в XVI веке Ронсар писал об этом в поэме «Франсиада». Но классический вариант мифа вообще не знает о спасении Астианакса, а утверждает, что младенец после взятия Трои был сброшен с городской стены; и Еврипид, написавший трагедию «Андромаха», придерживался этой версии. Пусть для коллизии своей пьесы Расину необходимо было оставить Астианакса в живых; но обстоятельств его спасения он был волен не касаться. Ведь «забыл» же он о том, что мифологический Орест – матереубийца, отомстивший своей матери Клитемнестре за смерть Агамемнона, в которой та была повинна; душа и судьба расиновского героя подвластны исключительно перипетиям его любовной страсти. А отчаянная уловка Андромахи осталась в пьесе, смутно намекая на то, что и в былые времена не всегда суровая правда жизненных обстоятельств презиралась ради неукоснительного исполнения высокого морального идеала. Или во всяком случае на то, что Андромаха тоже не из цельной мраморной глыбы высечена.

Но именно ей предстоит решать судьбу всех персонажей. Ибо здесь все лишены не только воли, чтобы поступать согласно собственному желанию, но и ясности разума, чтобы разглядеть подлинные желания в глубине сердец – и чужих, и своего. Если отсутствие воли подчеркивается в «Андромахе» постоянным сравнением с прошлым, то слепота рассудка, его готовность к самообману видны особенно отчетливо благодаря присутствию рядом с героями их наперсников. Наперсник у Расина – отнюдь не просто традиционная техническая уловка, позволяющая легче справиться с рассказом о предшествующих действию или происходящих за сценой событиях и дать живой предлог для излияния чувств герою. Наперсник, подобно хору в античной драме, воплощает житейскую мудрость, здравый смысл, не замутненный бурлением страстей. Он пытается – почти всегда тщетно – открыть своему другу, господину или воспитаннику глаза на истинное значение того, что делается вокруг, и того, что творится в его собственной душе, удержать его от непоправимо пагубных поступков. Он, не желая того, наносит раны, быть может, более глубокие, чем враги, потому что не позволяет предаваться утешительному самообольщению, разрушает это последнее прибежище слабого сердца.

Так Пилад вырывает у своего друга Ореста признание, что тот обманывал сам себя, когда уверял, будто излечился от страсти к Гермионе, убеждает его, что Гермиона, какие бы ни произносила слова, по-прежнему любит Пирра, что и долг, и рассудок требуют от Ореста честно исполнять свои посольские обязанности и бежать от Гермионы – и наконец спасает Ореста вопреки ему самому. Так Сефиза, наперсница Андромахи, не позволяет своей госпоже отдаваться пустым надеждам, что рокового выбора – измена памяти мужа или смерть сына – можно избежать, и старается ей внушить, что самым разумным и нравственным способом чтить память Гектора было бы сберечь жизнь Астианакса. Так Феникс, воспитатель Пирра, уговаривает своего царственного питомца забыть Андромаху, вернуться к Гермионе, но не склонен разделять веру Пирра в то, что он и в самом деле готов так поступить. Ведь уже переменив из-за отказа Андромахи свое решение защищать Астианакса и отослать Гермиону, Пирр более всего озабочен не тем, чтобы скорее свидеться с невестой, а тем, какое впечатление все это произведет на Андромаху. Сцена, в которой Пирр, повторяя Фениксу, что он избавился от оков страсти и тверд в своем намерении жениться на Гермионе, а гордячку-пленницу покарать, оказывается не способен говорить и думать ни о чем, кроме как об Андромахе, полна такой неизбывной иронии, что, по свидетельству современника, «публика смеялась, в этой сцене едва ли не столь же громко, как на представлениях комедий». А незадолго до того Мольера упрекали в том, что он вывел в комедии – в «Уроке женам» – человека, кичащегося своей твердостью и трезвостью, но не умеющего победить собственную неразумную любовь и непритворно от того страдающего, «так что непонятно, – говорили хулители, – следует ли смеяться или плакать на представлении пьесы, которая словно бы предназначена вызывать жалость одновременно с весельем». Действительно – вот сцена из расиновской трагедии:

Пирр. Нет, я у ног своих теперь ее увижу!

Отцовской славы я пред нею не унижу.

Ахилл мне был отцом. Ей Гектор мужем был.

Мы с ней враги навек, как Гектор и Ахилл.

Феникс. Довольно, государь! Скажу вам об Оресте: Ошиблись вы, послав соперника к невесте.

Ступайте сами к ней. Из ваших уст должна Она узнать о том, что свадьба решена.

Пирр. Да, церемония сегодня состоится…

А ревность в пленнице не может пробудиться?

Феникс. О боги, вновь она! Но до каких же пор Сводиться будет к ней любой ваш разговор?

Какими чарами она вас покорила?

Пирр. Постой, я ей сказал не все, что надо было.

Она не слышала еще, что я женюсь,

Не знает, что пред ней я больше не склонюсь,

Не выпила до дна всю чашу униженья,

Я ей не отплатил за все мои мученья,

Не показал, как Пирр суров к своим врагам!

Не смешно ли? А вот монолог из комедии Мольера:

Арнольф. Какую муку я в сей миг переживаю!…

Ну что в ней? Сирота, без денег, без защиты…

И вот мои труды и доброта забыты,

А я, обманщицу без памяти любя,

Любовью горестной терзаю сам себя.

Не стыдно ли, глупец? Терпеть не в силах доле,

Я по щекам хлестать готов себя до боли,

Я лишь на миг войду, лишь только поглядеть,

Сумеет ли собой преступница владеть.

Разве не жалостно? Конечно, вырывание цитат из всего, что их окружает, – прием сомнительный. Схожие места получают совсем разную окраску в зависимости от того, какой свет бросает на них все развитие действия, и первые зрители едва ли были правы, смеясь на «Андромахе» и недоумевая на «Уроке женам» Но несомненно и другое: в те годы Мольера и Расина занимает одна мысль, сколь по-разному бы они к ней ни подходили: слабость, а то и бессилие рассудка перед порывом страсти.

Но ясновидение в «Андромахе» – удел тех, кто может в происходящем быть лишь свидетелем. Действующие же лица приближают развязку, нагромождая одно заблуждение на другое. И та, от которой зависят все судьбы, Андромаха, – не в силах сама сделать выбор, и вправду чудовищный. Она способна лишь переложить решение на другого, она его передоверяет тени Гектора, идет искать ответа на его могиле, вернее, не на могиле даже, а у кенотафа, пустой гробницы, воздвигнутой ею самой в честь супруга. Разумеется, это не более чем психологическая метафора, но за ней стоит несомненная психологическая реальность, Андромаха действительно надеется у Гекторовой гробницы уловить душой тайную подсказку мертвого. Но от этой тени – какой можно получить ответ, кроме самого призрачного, фантастического? Тот выход, который внушен Андромахе у священного памятника, как будто и впрямь вырывает ее из тисков жуткого ультиматума: Андромаха даст согласие на брак с Пирром, возьмет с него клятву заменить Астианаксу отца, но после церемонии у алтаря она убьет себя, сохранив тем самым и жизнь сына, и верность супругу.

Это решение, при всей его трагической красоте, есть по сути хитрость, обман – жизнь Астианакса второй раз покупается такой ценой. И главное, замысел этот невыполним. Он зиждется на весьма сомнительном расчете: почему, собственно, надо предполагать, что Пирр и после смерти Андромахи будет готов защищать ее сына? Разве не более вероятно, что, в бешенстве от горя и оскорбления, он отомстит ребенку за материнский обман? Будь Пирр способен на бескорыстное милосердие, он и не поставил бы Андромаху перед таким страшным выбором, вся коллизия была бы невозможна и борьба не нужна. В том-то и дело, что Пирр стремится к обладанию Андромахой, а не к исполнению завещанного предками кодекса чести. Кажется, Роделинда, при всем неправдоподобии ее побуждений, смотрела на вещи более проницательно и судила более трезво, – потому хотя бы, что жила понятиями времени, которое было для нее настоящим. А решение, присоветованное Андромахе голосом из прошлого, исходит из представлений прошлого и не может быть подлинным.

Тем более что оно вовсе не считается с двумя другими участниками драмы – Гермионой и Орестом. А ведь от поступков Андромахи зависит и их судьба, и развязка без них обойтись не может. Орест в тот короткий миг, пока Пирр склонялся к браку с Гермионой, пытался взвинтить свое отчаяние до титанического вызова богам и их несправедливому миропорядку. Он как будто не может больше выносить сознание своей отроческой невинности и полной случайности, необъяснимого произвола постигающих его несчастий. Какой в этом мире прок от робкого законопослушания? Уж если терпеть гнев богов, то пусть он будет хотя бы не беспричинным, пусть не нарушается доступная человеческому пониманию зависимость между виной и возмездием:

Меня вознаградят за труд мой славой греки.

Но здесь – посмешищем останусь я навеки!

И надоело мне – скажу начистоту —

Терпеть из честности такую маету!

Пилад, какою ты мне объяснишь причиной,

Что зло всегда в чести, страдает же – невинный,

И тот, кто жертвует собою для других,

Лишь неприязнь и злость в ответ находят в них?

Сколь добродетельной я ни держусь дороги,

Меня преследуют безжалостные боги.

А коли так – теперь, пред ними страх презрев,

Я стану делать все, чтоб заслужить их гнев.

Но когда Пирр, осчастливленный мнимым согласием Андромахи, бесповоротно рвет с Гермионой и та требует от Ореста, чтобы он отомстил за нее обидчику, – оказывается, что ему совсем непросто на деле преступить устоявшиеся от века запреты:

Нет, в спину нож всадить предательской рукой —

Поступок для посла всей Греции невместный.

Достойней победить в борьбе прямой и честной.

На то ль меня народ доверием облек,

Чтоб в Пирровой крови я обагрил клинок?

Пусть Греция на смерть преступника осудит —

Тогда и умирать ему тяжеле будет.

Пока ж еще он – царь…

Конечно, у такого Ореста не могло быть матереубийства за плечами. Да и в цареубийстве он в конце концов оказывается почти не повинен: Пирра убивают у брачного алтаря воины, приплывшие с Орестом из Греции и оскорбленные предательством Пирра, который возложил царский венец на голову троянки и поклялся возвратить корону ее сыну. Сам же Орест так и не успел протиснуться сквозь разъяренную толпу своих солдат и нанести Пирру удар своей рукой. Груз невинности остается на нем. Он не вмешался в ход судеб, не попытался подчинить его своей воле – и гнева богов не заслужил. Тайна небесных велений остается неразгаданной.

Но что воля небес – Орест не сумел понять и того, какие чувства владели Гермионой, когда та требовала от него решиться на убийство Пирра. Да и ей самой не дано было этого понять:

Где я? Что делаю? Что совершить должна я?

Взметнула бурю чувств во мне обида злая!

Брожу я по дворцу в отчаянье немом.

Любовь иль ненависть мне душу жжет огнем?…

Меня бросает он, как бесполезный груз?

Ну нет! Рази, Орест, рази, коль ты не трус!

Он знал, в конце концов, что он меня принудит…

Меня? Так смерть его моим деяньем будет.

Моя любовь к нему убить его должна,

Хотя ему была я столько лет верна,

Хоть суженым своим его в душе назвала

До обручения задолго… Я не знала,

Что в путь к нему пущусь за тридевять земель,

Лишь чтоб убить его и с тем отплыть отсель!

Действительно, «любовь иль ненависть»? Как назвать чувство, которое властвует над героями «Андромахи»? Любовь, конечно, – постольку, поскольку это слово означает неодолимое влечение, наваждение, одержимость. Но желание добра любимому в это чувство не входит. Страсть требует обладания любой ценой, ценой собственного достоинства, правды, ценой блага, счастья, самой жизни любимого существа. Поистине, «Андромаха» словно разыгрывает в лицах горький афоризм Ларошфуко о том, что любовь ближе к ненависти, чем к дружбе. Это из дружбы Пилад делит судьбу Ореста, как ни противится его замыслам, а Сефиза готова исполнить любое желание Андромахи, как это ни больно ее сердцу. Но любящий Пирр не может оставить Андромахе и честь, и сына, Гермиона из любви обрекает Пирра на смерть, а влюбленный Орест не может проникнуть в душу Гермионы, удержать ее от преступления и тем спасти ее от гибели и себя от безумия. Ведь убийство Пирра, развязывающее всю трагедию, совершается почти помимо воли других действующих лиц. Андромаха его не хотела и не предвидела, более того, теперь она видит свой долг в том, чтобы мстить за Пирра в качестве верной вдовы. Орест лишь не препятствовал этому убийству совершиться. Но главное – сама Гермиона, пославшая Ореста не убийство, ломая его сопротивление, как будто жаждавшая этой мести, в действительности ее не хотела! И Орест, возвращающийся из храма, где все случилось, чтобы торжествуя возвестить Гермионе об успехе предприятия и получить наконец обещанную, долгожданную награду, слышит в ответ:

Как ты дерзнул, злодей, вершить его судьбой?

Кто право дал тебе на мерзостный разбой?

Как ты осмелился, как мог без отвращенья

Убийство подлое свершить под видом мщенья?

Кто приказал тебе?

А когда потрясенный Орест пытается напомнить Гермионе, что этот приказ отдала она сама, в ее словах звучат, наконец, те истины, которые определяли судьбы героев изначала и о которых они сами не догадывались: что страсть разрушает обычные связи между желанием и мыслью, словом и поступком; что любовь должна бы быть бескорыстной и ясновидящей, а на деле ослепляет жаждой обладания, что такое самоослепление может быть и желанным – оно оставляет надежду завладеть предметом страсти независимо от правды его чувств; что любовь Ореста погубила Гермиону, как любовь Гермионы погубила Пирра:

Поверил ты словам, что женщине влюбленной

Подсказывал ее рассудок помраченный?

Не должен ли ты был в душе ее прочесть,

Что, мучась от любви, она твердит про честь,

Что сердце и уста между собой в разладе?

Твой долг повелевал, меня самой же ради,

От злого умысла, чуть только он возник,

Отговорить меня с укором в тот же миг,

Дать мне одуматься, помедлить с подлым мщеньем,

А не идти сюда за новым подтвержденьем.

Твоя любовь ко мне дала достойный плод.

Несчастье от тебя, как тень, не отстает;

Ты появился здесь и всем принес несчастье.

Могла еще вернуть себе над Пирром власть я,

И стал бы он моим, – любя иль не любя…

Теперь же исход может быть только самым черным: для Гермионы – вонзить себе клинок в сердце над трупом Пирра; для Ореста – впасть в безумие при этой вести.

В самоубийстве Гермионы нет вызова богам, какой слышался в словах выкалывавшего себе глаза корнелевского Эдипа, нет стоической гордыни противоборства с судьбой на равных, как у корнелевских самоубийц-злодеев. Этот жест Гермионы – единственное средство прекратить невыносимую боль, избежать непосильной муки прозрения, спастись от самой себя. Это поражение, которое не тщится превратить себя в победу. И на Ореста безумие обрушивается и змееволосые эриннии его преследуют в бредовых видениях даже не так, как в мифе, – в наказание за матереубийство, за то, что он, пусть по воле тяготеющего над его родом рока, но преступил древний закон.

За расиновским Орестом нет проступка, даже невольного, вся его вина заключается в безрассудной любви, и падает он под ударами небес едва ли не более загадочных и непостижных для человеческого разумения, для земных понятий о справедливости, прегрешении и каре, чем даже античная неумолимая судьба. Ибо их гнев поражает несчастного не стечением ужасных случайностей, внешних обстоятельств, а порчей душевной, помрачением разума и бессилием воли.

Но странно – «Андромаха» оставляет после себя ощущение не хаоса и мрака, а напротив, ясной упорядоченности. Один проницательный критик, уже в XVIII веке, заметил, что герои Корнеля говорят, чтобы показать себя, а герои Расина показывают себя, потому что говорят. Действительно, расиновская трагедия так устроена, что душевная сумятица героев невнятна их собственному сознанию, но для зрителя их речами и поступками рисуется картина совершенно отчетливая и достоверная. Истинное знание все-таки возможно здесь, только не для персонажей, а для автора, приглашающего и зрителя это знание разделить. Да, человек слабоволен, подвержен греховным страстям и поддается заблуждениям, а вышний промысел людским вопрошениям не отвечает. Но один дар человеку дается: дар сознавать свое ничтожество.

Тут соотношение между Корнелем и Расином дает чуть ли не точный слепок соотношения между Паскалем и Декартом. Младшие – Паскаль и Расин – и опровергают, и продолжают своих предшественников. Для Паскаля «человек – всего лишь тростинка, самое хрупкое, что есть в природе; но это тростинка мыслящая. Нет нужды всей вселенной собираться с силами, чтобы его уничтожить. Для того чтобы его убить, довольно облачка пара, капли воды. Но пусть вселенная его уничтожит, человек все равно будет благороднее того, что его убивает. Ибо он знает, что умирает, а вселенная не знает ничего о своем превосходстве над ним. Итак, все наше достоинство заключается в мысли… Постараемся же мыслить правильно: вот основание морали». «Все наше достоинство заключается в мысли» (или, по еще более категорическим паскалевским словам, «мое «я» заключается в моей мысли») – это утверждение вполне в духе Декарта. Но что значит «мыслить правильно»? Для Декарта это – следовать методу, позволяющему наилучшим образом использовать возможности человеческого разума, добиваясь истины в познании самого себя, вселенной и Творца, согласия между высшим благом и личным побуждением, преодоления враждебной и темной силы необходимости, будь она помещена во внешних обстоятельствах или в глубинах сердца. Для Паскаля же это – понимать собственную слабость, малость и ограниченность, затерянность в огромных и бесчисленных мирах и непостижимость для нашего разумения молчащих небес, «сокровенного Бога». И корнелевские герои движутся по прямым линиям, прочерченным их рассудком и волей, твердо зная, чего хотят, поднимаясь и над кознями судьбы, и над собственными недостойными великих душ страстями.

А у Расина персонажи мечутся по кругу, тщетно пытаясь скрыть от себя и от других подлинные свои желания, убежать от загадочно-безжалостного вышнего приговора и от разрушительной борьбы природных устремлений в своих душах. Но мы-то смотрим на этих несчастных с той точки, откуда все видно как на ладони. И нам ясен строго выверенный рисунок этого кажущегося беспорядочным для самих его участников круговращения, неотвратимая закономерность, подгоняющая их к развязке. Родственное паскалевским мыслям ощущение ущербности природного рассудка и природной воли, их неспособности проникнуть в таинственное безмолвие провидения и победить злое душевное наваждение воплощается у Расина с картезианской доказательностью. Она в строгой симметрии самого подбора действующих лиц: четверо любящих – четверо их наперсников, ни одной лишней фигуры. Ни одного внешнего события, отвлекающего внимание от перипетий душевной жизни. И в изображении этой запутанной, безрассудной, зыбкой и неистовой душевной жизни – математически неопровержимая логика причин и следствий, словно история болезни, написанная сведущим врачом.

Такую пьесу не мог бы сочинить любой способный начинающий литератор, стремящийся угадать вкусы публики – и угодить им, перемешивая чужие находки по самой удачной рецептуре. «Андромаху» мог написать только человек, научившийся у янсенистов и видеть душу игралищем пагубных страстей, и рассуждать о том с точностью геометра; только человек, отринувший янсенистскую заповедь бежать от искушений мира и переживший сполна все бури и треволнения мирских чувств.

«Андромаха» была поставлена впервые не в Бургундском отеле, а при дворе, 17 ноября 1667 года. «Газет де Франс» сообщала: «Их Величества изволили развлекаться прекраснейшей трагедией, разыгранной Королевской Труппой в покоях Королевы, в присутствии множества придворных кавалеров и дам».

А посвящена была пьеса Генриетте Английской, невестке короля, и в посвящении прямо говорилось, что Мадам оказывала покровительство «Андромахе» и ее автору: «Всем было известно, что Ваше Королевское Высочество удостоило своим милостивым вниманием мои труды над этой трагедией… что Вы подали мне несколько тонких советов, благодаря которым она приобрела новые красоты… что Вы оказали ей высокую честь, обронив слезу при первом ее чтении». Насколько и в самом деле были благотворны советы герцогини Орлеанской, а насколько эти слова – любезность ловкого царедворца, сказать трудно. Несомненно же то, что попасть в окружение Мадам и заслужить ее милость для литератора было едва ли не труднее и важнее, чем добиться благосклонности самого короля. Расин нисколько не льстит и не преувеличивает, когда пишет: «Двор считает Вас верховным судьей во всем, что касается творений, призванных утолять потребность в приятном». Генриетта действительно была законодательницей вкусов при дворе, где королева проводила время в благочестивых занятиях, фаворитка – мадемуазель де Лавельер – была поглощена своей любовью и не стремилась открыто играть первые роли, а сам король не переоценивал собственных познаний и тонкости суждений в изящных искусствах, полагаясь тут на мнение советчиков, своей очаровательной, изысканной невестки прежде всего. Удостоиться милостивого внимания Мадам – значит принадлежать к кружку избранных. (Мольер тоже высоко ценил покровительство Генриетты и тоже посвятил ей в свое время пьесу – «Школу жен»).

Триумф при дворе, конечно, оказывал немалое влияние на мнение парижской публики, которая, впрочем, и сама приняла «Андромаху» с восторгом. Наибольших похвал удостоилась Тереза в заглавной роли, журналист-стихотворец Робине писал сразу после премьеры, что благодаря мадемуазель Дю Парк Андромаха, «Гектора вдова», и спустя много веков после кончины

На сцену гордо выступает

И смертных тотчас покоряет.

Осыпали комплиментами и других актеров – признанную звезду Бургундского отеля Луизу Дезейе, игравшую Гермиону, изящного, утонченного «первого любовника» Флоридора в роли Пирра. Но особая, траурного оттенка слава выпала на долю заклятого врага Мольера, толстого Монфлери, игравшего Ореста. Через месяц после премьеры он скоропостижно скончался. Конечно, он был уже не молод, и его комплекция здоровья не укрепляла. Но молва приписала его смерть тому пылу, с которым он играл несчастного Ореста. Тот же Робине писал:

Так страстно он сыграл Ореста,

Что в жизни сей лишился места.

А несколько месяцев спустя один остроумный адвокат и литератор, Габриель Гере, напечатал книжечку «Преображенный Парнас» – в жанре разговоров мертвых. В уста Монфлери он вложил такие слова: «Я надорвался в этих яростных судорогах ревности, любви, честолюбия… Кто хочет знать, что свело меня в могилу, пусть не спрашивает, была ли то лихорадка, водянка или подагра; пусть знает, что это „Андромаха“… Но всего мне досадней, что „Андромахе“ моя смерть еще добавит славы, и отныне не найдется поэта, который не пожелал бы в своей жизни хоть одного актера отправить на тот свет…»

И правда, славы «Андромахе» все прибывало. Этого не могли отрицать и враги, самым грозным из которых был Мольер. Мольер, которого Расин предал, у которого отнял лучшую актрису, которого победил в сердце женщины. Удивительно ли, что в мае 1668 года именно на сцене мольеровского Пале-Рояля пошла комедия мало кому известного литератора, Адриана де Сюблиньи, озаглавленная «Нелепая ссора» и посвященная целиком придирчивому разбору «Андромахи» – такие вещи вошли в моду после скандала вокруг «Урока женам». Поговаривали даже, что и Мольер приложил руку к «Нелепой ссоре». Это не слишком вероятно – уж очень беспомощно она написана. Но что Мольер подстрекал и подбадривал Сюблиньи, даже заказал ему комедию и помогал советами – это вполне возможно.

Сюблиньи приходится признать небывало громкий успех «Андромахи». «Повар, кучер, конюх, лакей, даже водоноска – все хотят о ней потолковать. Наверно, пес и кот тоже начнут о ней говорить, если это еще продлится». Вообще автор «Нелепой ссоры» принимает позу не врага, не злопыхателя, но снисходительно-благосклонного советчика, искренне обеспокоенного судьбой молодого таланта, которому могут повредить неумеренные похвалы. А потому он считает просто своим долгом высказать несколько замечаний, самым якобы беспристрастным и доброжелательным образом. Ему кажется надуманным столь очевидно симметричное построение трагедии. Он находит погрешности против здравого смысла и законов языка в стихах (с этим, надо заметить, Расин кое в чем согласился и внес требуемые поправки, когда готовил «Андромаху» к последующим изданиям). Не все в пьесе сообразуется с правилами приличия: как мог Орест обращаться к Пиладу, царю и кузену, то есть равному себе, на «ты», тогда как тот говорит ему «вы»? Есть натяжки в сюжете: Андромаха, перехитрившая в Трое самого Улисса, чтобы спасти жизнь Астианаксу, могла бы и спрятать ребенка от Пирра; Пирр не должен был отсылать своих телохранителей стеречь Астианакса, сам оставаясь беззащитным. Наконец, переиначивать такую общеизвестную подробность мифа, как смерть Астианакса, – непростительная оплошность.

И главное – то место, какое занимает у Расина любовь. В сущности, к этому и сводятся обвинения в «неисторичности», в подмене старинных «нравов» нынешними: герои давних времен были суровее, они занимались делами более серьезными, чем слезы и томные вздохи по жестоким красавицам. Царь, полководец, мужчина, наконец, живет для дел государственных, а из страстей может питать лишь ту, что одна его достойна: честолюбие. Во всяком случае, так было в далеком героическом веке. А теперешнее внимание к любовным чувствам – плод чтения прециозных романов и усилий их подражателей, озабоченных более всего желанием понравиться дамам и выжать у них слезинку. По мнению Сюблиньи, Пирр явно начитался «Клелии» – иначе не стал бы он вести себя так, будто в целом мире для него нет ничего важнее благосклонного взгляда Андромахи. Настоящий Пирр, без сомнения, был не такой слащавый дамский угодник.

Все это упреки того рода, что доводилось тогда слышать каждому крупному поэту, драматическому в особенности: неправдоподобность, то есть несоответствие историческим и психологическим понятиям публики, ее представлениям о том, как «должно быть» согласно ее вкусам, привычкам, здравому смыслу, познаниям, каковые почитались единственно «правильными» – и, следовательно, единственно возможными. Ведь если какое-то суждение верно, то отклонение от него может быть только ошибочным: истина одна. Как утверждал Сент-Эвремон после «Александра»: раз у Корнеля все изображено правильно, значит, изображенное по-другому будет ложным.

Что касается Сент-Эвремона, то он с «Андромахой» попал в несколько затруднительное положение. Многие парижские знатоки с нетерпением ждали, что скажет об «Андромахе» этот тонкий ценитель, который был так строг к «Александру». Нетерпение это в прямом смысле недешево обошлось лондонскому изгнаннику: он получил от своих парижских друзей сразу четыре экземпляра пьесы – а почтовые расходы оплачивались тогда получателем. Сент-Эвремон на это попенял своим корреспондентам, но рассердился не настолько, чтобы перенести свое раздражение на «Андромаху». Тут он постарался быть крайне осторожным. Он признавал за трагедией немалые достоинства. Но: «Мне кажется, что хотя в "Андромахе" много прекрасного, до великого ей чуть-чуть недостает. Те, кто не вникают слишком глубоко в суть дела, будут ею восхищаться; те же, кто желают совершенной красоты, будут тщетно искать в ней чего-то такого[53] без чего полное наслаждение для них невозможно. Я думаю, что в страстях можно заходить дальше, что чувства могут быть еще сильнее, чем то, как это изображено в «Андромахе». Где должна быть любовь – тут всего лишь нежность; что должно возбуждать жалость, вызывает лишь умиление».

Тем не менее, Сент-Эвремон был слишком проницательным судьей, чтобы не почувствовать значительности «Андромахи» и масштаба дарования ее автора, даже если ему не хотелось признаваться в том прямо. Во всяком случае, он забеспокоился настолько, что пожелал задним числом изменить впечатление от своего отзыва на «Александра». Он стал уверять, что с ним сыграли дурную шутку, что письмо, в котором отзыв этот содержался, вовсе не предназначалось для широкого распространения (вещь почти невероятная: в те времена даже письма с сообщениями гораздо более интимными, чем размышления о нашумевшей пьесе, сочинялись зачастую не для одного адресата, их многократно переписывали, а то и печатали; это был особый жанр литературы, и нескромность корреспондентки Сент-Эвремона едва ли выходила за рамки обычая); что менее всего на свете он желал бы вредить Расину. А в доказательство своей доброй воли он послал в Париж окончательный, единственно достоверный, так сказать, авторизованный вариант текста: «Рассуждение об "Александре Великом"». Сент-Эвремон многое здесь смягчил и, главное, добавил такой пассаж: «С тех пор, как я прочел "Александра Великого", меня меньше тревожит, что Корнель стар, и я уже не так боюсь, что трагедия на нем и кончится. Но я хотел бы, чтобы он перед смертью усыновил автора этой пьесы и воспитал своего истинного наследника с отцовской нежной заботливостью. Я хотел бы, чтобы Корнель передал ему то верное понимание древности, в котором он столь превосходит всех прочих; чтобы он научил его постигать дух этих исчезнувших народов и верно проникать в характеры героев, которых больше нет. По моему мнению, это единственное, чего недостает столь прекрасному дарованию».

Сквозь эту снисходительность очевидно, что Сент-Эвремон по-прежнему неколебимо отдает предпочтение Корнелю, а в Расине готов видеть не более чем способного ученика. И стареющий, уязвленный, имеющий множество причин для личных обид на юнца-соперника и неблагодарную публику, Корнель растроганно писал Сент-Эвремону: «Вы почтили меня своим уважением в то время, когда словно составился заговор, чтобы меня всякого уважения лишить. Вы меня поддерживаете, когда все уверены, что я повержен; вы чудесно утешаете меня в том, что век наш расслаблен, когда благоволите находить у меня верное понимание древности… После ваших похвал я верю, что имею кое-какое право почитать смехотворными те горделивые трофеи, что воздвигаются на воображаемых руинах моей славы, и смотреть с жалостью на упрямые старания переплавить героев древности по нынешней моде… Как сладостно ласкаете вы мою душу, защищая то, что я всегда утверждал по поводу места, каковое должно быть отведено любви в настоящих трагедиях, и той верности, с какой мы должны сохранять за славными мужами древности их характеры, сообразные с их веком, с их народом, с их нравом! Я полагал до сих пор, что любовь – это страсть, в которой слишком много слабости, чтобы она могла стать главной в героической пьесе; я предпочитаю, чтобы она такой пьесе была украшением, а не плотью, и чтобы великие души давали ей волю лишь постольку, поскольку это совместимо с более благородными чувствами. Наши неженки и кривляки иного мнения…»

Расина Корнель, без сомнения, зачислял в ряды этих «неженок» одним из первых. И был в этом прав лишь отчасти. В прециозной словесности, конечно, жеманства и манерности было предостаточно, и все ее герои и вправду были поглощены мельчайшими оттенками и перипетиями своих любовных переживаний. Но сама любовь понималась отнюдь не как расслабляюще, изнеживающее, склоняющее к потворству недостойным побуждениям чувство. Наоборот, любовь тут – та сила, которая заставляет человека подняться над самим собой, не только изощряет его чувствительность, но укрепляет волю, просветляет разум. Молодой Буало, которого манерные бредни раздражали не меньше, чем Корнеля, еще в 1665 году написал антипрециозную сатиру «Герои из романов», тоже в жанре разговоров мертвых (правда, напечатать ее он решился только тридцать шесть лет спустя, после смерти Мадлены де Скюдери). Но Буало, при всей ядовитости своих насмешек, понимал суть прециозной маниакальной сосредоточенности на одной лишь любви много вернее, чем Корнель. У Буало в царстве мертвых Плутон созывает героев древности, ожидая появления исторических лиц, а вместо них на его зов сходятся персонажи прециозных романов, и Диоген, успевший ознакомиться с этой литературой, дает объяснения своему сбитому с толку повелителю:

«Диоген… Можете ли вы объяснить, почему Кир завоевал столько земель, прошел по всей Азии, Мидии, Гиркании, Персии и опустошил большую часть подлунной?

Плутон. Странный вопрос! Потому что он был честолюбив и хотел завоевать весь мир.

Диоген. Ничего подобного. Просто он хотел освободить из плена похищенную принцессу»[54].

И в этом смысле «неженки» и «кривляки» не так далеки от сурового старца Корнеля, как тому представляется. Ради честолюбия или ради любви, но и у Скюдери, и у Корнеля подлинный герой оказывается способен преодолеть тяготение собственной природы, оторваться от уровня обыденного, достичь сверхприродного совершенства, вернее, сделать собственную природу совершенной. Расин же в этом не похож не только на своего седовласого предшественника, но и на прециозных романистов и романисток (Мадлена де Скюдери была, кстати, всего на год моложе Корнеля и, следовательно, даже формально-хронологически принадлежала к одному с ним поколению, как и вольнодумец Сент-Эвремон). Да, в «Андромахе» тоже, как и в «Клелии» или «Великом Кире», любовь – не «украшение», а «плоть» пьесы. Но расиновская любовь – не приторное томление и не очищающее, возвышающее до идеала чувство. Это тяжелая, мучительная, слепая, все крушащая на своем пути страсть. Она никак не отменяет власти человеческой природы над человеческой душой; в ее царстве природа празднует свое роковое торжество. Новизна, непохожесть, отличие Расина от всех образцов – не в предпочтении любви честолюбию, а в более трезвом, недоверчивом, не склонном к возвышающему самоболыцению и безоглядному энтузиазму взгляду и на любовь, и на честолюбие, на все страсти людские, на границы человеческих возможностей. И в этом «нежный» Расин куда суровей «героического» Корнеля.

Расин и сам это сознавал. Отдавая «Андромаху» в печать, он снабдил ее, кроме посвящения Генриетте, еще и предисловием с ответом на нападки. Он обошел молчанием упреки в жеманстве и расслабленности, исходившие от «корнелистов», а возражать счел нужным тем голосам из прециозных гостиных (действительно звучавшим, хотя и много тише; но один из них, как говорят, принадлежал принцу Конде), которые утверждали противоположное: что Пирр слишком груб и неотесан, что истинный влюбленный почитает для себя законом волю возлюбленной, а не пытается навязать ей свою. Отбиваясь от этих обвинений, Расин взывает к высшим авторитетам античности:

«Да, признаюсь, Пирр в самом деле недостаточно покорен воле любимой, и Селадон[55] лучше него знал, что такое идеальная любовь. Но что поделаешь! Пирр не читал наших романов: он был неистов и груб по своей натуре, да и не все же герои призваны быть Селадонами! Как бы то ни было, публика выказала ко мне такую благосклонность, что мне едва ли стоит принимать близко к сердцу недовольство двух-трех лиц, которые хотели бы перекроить всех героев древности, превратив их в героев идеальных. У этих людей самые добрые намерения: им желательно, чтобы на театре выводили только безупречных мужей. Но я осмелюсь напомнить им, что я не вправе менять правила драматургии. Гораций советует изображать Ахилла свирепым, неумолимым и грубым, каким он и был на самом деде; таким же изображается и его сын. Аристотель отнюдь не требует от нас представлять героев существами совершенными, а напротив, высказывает пожелание, чтобы трагические герои, то есть те персонажи, чьи несчастья создают катастрофу в трагедии, не были вполне добрыми или вполне злыми. Он против того, чтобы они были беспредельно добры, ибо наказание, которое терпит очень хороший человек, вызовет у зрителя скорее негодование, нежели жалость, – и против того, чтобы они были чрезмерно злы, ибо негодяя никто жалеть не станет. Таким образом, им надлежит быть средними людьми по своим душевным качествам, иначе говоря, обладать добродетелью, но быть подверженными слабостям, и несчастья должны на них обрушиваться вследствие некоей ошибки, способной вызывать к ним жалость, а не отвращение».

Корнель желал, чтобы трагические персонажи вызывали у зрителей восхищение и наделял их качествами чрезмерными, сверхчеловеческими. Какое усилие, какая победа не по плечу тому, кто вдохновлен мыслью о «подражании Христу», кто одарен благодатью, позволяющей разрывать оковы первородного, природного греха? А Расин заботится о том, чтобы его герои возбуждали хотя бы жалость, а не отвращение, потому что его мир – мир природный, не знающий путей к сверхъестественному, мир, где стремление подняться над уровнем «среднего», «быть как боги» почитается обреченным на крах заблуждением, тягчайшей виной, тем, что называлось у греков hybris – пороком гордости, и человек здесь ближе к доблагодатному «ветхому человеку». Корнель из античной мудрости брал то, в чем она ближе всего к христианству; Расин из христианских учений тяготел к тому, что легче всего согласуется с мудростью древних.

От своих противников, впрочем, Расин отбивался не только таким глубокомысленным и ученым оружием, как предисловие к «Андромахе». В ход шли и другие приемы. Среди тех, кто особенно громко брюзжал по поводу пьесы, были герцог де Креки – в недавнем прошлом незадачливый посол Франции в Риме, чье поведение и вызвало громкую ссору Людовика с папой, – и граф д’Олонн. Ни для кого не было секретом, что Креки имел противоестественные наклонности, а супружеские измены графини д’Олонн были не просто известны по сплетням, а со смаком рассказаны Бюсси – Рабютеном в его «Любовной истории галлов» и даже удостоились чести открывать эту скандальную книжечку. С ними Расин не снизошел до споров по существу, а попросту их уничтожил такой неотразимой эпиграммой:

Мои труды от правды далеки —

Сказали два высокомудрых друга.

«Так женщину любить нельзя», – решил Креки,

И рассудил д’Олонн: «Не любят так супруга».[56]

Эпиграмма эта была напечатана лишь несколько десятилетий спустя, но что она ходила по рукам и дело свое делала, можно не сомневаться.

Тем временем «Нелепая ссора» все еще игралась на сцене Пале-Рояля; ее не снимали с афиши до конца года. Тут можно увидеть еще одно свидетельство интереса к «Андромахе», побуждавшего зрителя смотреть даже эту вторичную, паразитическую пьеску. Но есть в этом и доказательство упрямой, негаснувшей обиды Мольера. «Нелепая ссора» делала сборы все мизернее, Мольер для привлечения публики пускал ее в один вечер с другими пьесами, даже со своими новыми комедиями – «Амфитрионом», «Жоржем Данденом», только бы продлить удовольствие мести. Что поделаешь? Пишущая братия никогда не отличалась великодушием корнелевских героев.

Но как бы то ни было, Мольер и его труппа оставались непревзойденными мастерами комедии – в этом сходились и Двор, и Город. Расин мог бы довольствоваться таким разделением славы и, борясь с Корнелем за венец первого трагического поэта, на лавры Мольера не посягать. Но Расин несомненно чувствовал в себе сатирический талант, и его «Письма» против Пор-Рояля, его эпиграммы подтверждают, что он имел для того все основания. Буало говорил позднее: «Как только он перестает быть трагиком, то становится сатириком, и, покидая свой стиль, отбирает у меня мой». Молодой задор, самолюбие, выросшая от успеха уверенность в себе подхлестывали Расина в желании померяться силами с Мольером в его царстве – комедии. Первоначально свою комическую пьесу Расин собирался писать для Итальянцев с их несравненным Скарамушем. Итальянцы тогда как раз начали ставить на своей сцене и французские пьесы, так что в пополнении репертуара французскими комедиями, написанными со специальным расчетом на их технику и манеру игры, они были весьма заинтересованы. Но пока Расин обдумывал замысел, Скарамуш – Тиберио Фиорилли – уехал из Парижа, без него Расин итальянцам свое детище доверять не захотел.

Пьеса, следовательно, в конце концов попала на сцену Бургундского отеля – иного пути ей просто не было. Бургундскому отелю она также была кстати – в «войне театров», которая шла между «бургундцами» и Пале-Роялем, одними трагедиями было не обойтись. Зрителю нужно ведь и поразвлечься. А те комедии, что ставил Бургундский отель, ни в какое сравнение с репертуаром Пале-Рояля не шли, не только по уровню актерской игры, но и по литературному мастерству их авторов.

Комедия Расина называлась «Сутяги» и представляла собой сатиру на судейских, судопроизводство, самих тяжущихся. Почему Расин выбрал именно этот сюжет, объясняли по-разному. Сам он говорил в предисловии, что его побудили взяться за перо уговоры друзей, желавших видеть на французской сцене переделку Аристофановой комедии «Осы»; ссылка на друзей – обычная условность для такого рода предисловий в XVII веке. Сын его Луи описывает дело несколько иначе: «Едва он получил свой бенефиций, как явился некий монашествующий священник и стал оспаривать у него это право, заявляя, что приором Святой Петрониллы может быть только монах. Пришлось судиться; отсюда тот процесс, в котором ни он сам, ни судьи не смогли разобраться, как сказано в предисловии к «Сутягам». Так Провидение выставляло все новые препятствия к тому, чтобы он вошел в церковное сословие, чего он желал единственно из соображений выгоды. Наконец, процесс его утомил, видаться с адвокатами и улещать судей надоело, он отказался от бенефиция и утешил себя в этой потере тем, что написал комедию против судей и адвокатов».

На самом деле провидение не столь заботливо охраняло Расина от греха, как то представлялось доброму Луи. Судя по разным деловым документам, Расин долго оставался приором Святой Петрониллы – и даже присоединил к этому бенефицию еще один. Но процесс, о котором говорит Луи и который упомянут в предисловии к «Сутягам», по всей вероятности, действительно имел место, так что Расину довелось столкнуться лицом к лицу с тогдашним правосудием. Впрочем, избежать такого столкновения во Франции в те времена было не столь уж просто. Диву даешься, какие только мельчайшие события не свидетельствовались тогда нотариальными записями – и, следовательно, могли служить поводом для судебного разбирательства: ссуда нескольких ливров, два тумака, полученные слугой, паж, проникший в театр без билета, резкое слово соседа, воспринятое как оскорбление, – не говоря уж о подробнейших, вплоть до каждой оловянной миски и ночного колпака, описях имущества для брачного контракта или после смерти владельца.

Конечно, это доказывает, сколь развито было правовове сознание у французов еще три века назад. Но одновременно – какие это создает замечательные предпосылки для роста судейского сословия, для укрепления его власти, а значит, для его продажности, безответственности и невежества. Покупались ведь не только должности, но и адвокатские дипломы. Вот как описывает эту процедуру Шарль Перро: «В июле 1651 года я вместе с господином Варе и господином Монжо отправился в Орлеан, чтобы добиться степени лиценциата права… в первый вечер по приезде нам взбрело в голову держать экзамен тотчас же. В одиннадцатом часу ночи мы постучали в дверь факультета; слуга выглянул в окошко и, узнав, зачем мы пришли, спросил, есть ли у нас деньги. На это мы ответили, что деньги у нас при себе; тогда слуга впустил нас и отправился будить ученых мужей, которые и явились нас экзаменовать, числом трое, в ночных колпаках, видневшихся из-под квадратных шапочек. Пока я разглядывал троих докторов при единственной свече, чей слабый свет терялся в густом мраке под сводами помещения, где мы находились, мне чудилось, что я вижу перед собой Миноса, Зака и Радаманта, вершащих суд над тенями.

Одному из нас задали вопрос, которого я уже не упомню, и он бойко ответил: "matrimonium est legitima maris et feminae conjunctio, individuam vitae consuetudinem continens"[57], а затем наговорил на этот предмет множество умных мыслей, затверженных наизусть. Затем держали экзамен двое других и оказались не многим лучше первого. Однако три доктора сказали нам, что вот уже более двух лет им не доводилось экзаменовать столь сведущих и даровитых молодых людей, как мы. Я думаю, что блеску наших ответов немало способствовал звон монет, которые кто-то пересчитывал за нашими спинами во время экзамена… 27 числа того же месяца мы все трое получили звание адвоката».

Были, конечно, и адвокаты по-настоящему ученые и красноречивые. Их речи были подлинными образцами ораторского искусства, изобиловали всевозможными риторическими ухищрениями, рассчитанными на умиление и слезы слушателей, пересыпались ссылками на все мыслимые авторитеты, от священного писания и средневековых юристов до аристотеля и цицерона. Одним из славнейших мужей, подвизавшихся на этом поприще, считался в свое время Антуан Леметр. Сам он, как мы помним, своими речами так гордился, что, даже удалившись от мира, не удержался от искушения их отредактировать и издать. Вот Леметр взывает к судьям от имени девушки, оспаривающей свою долю отцовского наследства: «Господа, моя подзащитная просит у вас, как у общих нам всем отцов государства, часть наследства, коей лишил ее родной отец, уповая, что под сенью вашего правосудия, словно под сенью благодетельного лавра, она найдет спасительное убежище от грозы, надежную защиту от ярости братьев и отдохновение в своей несчастной судьбе, столь долго волнуемой бурями…». А вот переход к очередному аргументу в речи по поводу заурядного житейского дела: «Послушаем же еще раз, что говорит сей орел восточной церкви, святой Иоанн Златоуст, который, заметив, что согласно истории Хама и Ханаана, рассказанной в писании…» и так далее. Таким примерам и подражали с грехом пополам адвокаты-недоучки вроде тех, что описаны у Перро. Но как бы ни отличалось подлинно ученое красноречие Леметра от бестолковой галиматьи полуграмотных недорослей, свои задачи они понимали одинаково: чем больше цветистых украшений, тем лучше. Ясно, что добираться до сути тяжбы при таких установках было не так-то просто.

Впрочем, судьи и не слишком к тому стремились. Судебное законодательство было запутано донельзя. Вернее сказать, во Франции его и не было толком: в южной части страны действовало римское, так называемое «писаное» право, в северной – «обычное» право, а срединные провинции пользовались этой неразберихой и применяли то одни, то другие правила, в зависимости от того, что им было удобней. Нетрудно представить себе, как пышно расцветали в таких условиях крючкотворство и вымогательство. Всяких судебных должностных лиц к тому времени во Франции насчитывалось около семидесяти тысяч. Все судились, и все презирали правосудие.

Кольбер, с его страстью к упорядоченности и рациональности, разумеется, и эту область государственной жизни не мог оставить как есть. Взявшись за переустройство судебных учреждений, Кольбер мечтал «создать французское право» – никак не меньше. Этого ему сделать не удалось. Кольберовские нововведения затронули лишь процедуру судопроизводства, но самой сути кольбер изменить не смог. Его судебную реформу ждала та же судьба – скромный и непрочный успех, – что и прочие его начинания, и по той же причине: буржуазные преобразования не могут быть доведены до конца, если общество остается аристократически-кастовым, а государство – самодержавно-монархическим. Половинчатость же в таких делах желаемого результата никогда не приносит. Кольберовские замыслы были встречены в штыки прежде всего в парижском парламенте: высшая судебная власть была, естественно, заинтересована в сохранении старых порядков. И в этой борьбе с новшествами бюрократы буржуа из Парламента отстаивали даже такое, казалось бы, далекое от их нужд и выгод установление, как право сеньора вершить суд в своих владениях. Между тем, это было настоящее бедствие для страны – ведь тут уж произволу никаких препон поставить было нельзя. Но сеньоры этим правом необыкновенно дорожили. Как писал современник: «Нет сейчас такого последнего бедного дворянина, который не заявлял бы права вершить суд в своей деревушке. Тот, у кого нет и деревушки, но есть мельница или скотный двор, хочет судить своего мельника или скотника; а у кого ни мельницы, ни скотного двор, а только дом за забором, судит свою жену и своего лакея; тот, наконец, у кого и дома нет, утверждает, что имеет право судить птиц небесных у себя над головой и что прежде так оно и было». И буржуазный Парламент защищал от короля и его министра эту привилегию аристократов – именно на том основании, что дворяне слишком ею дорожат и отнять ее значило бы расшатывать самые устои общества. Король, гораздо менее радикальный, чем Кольбер, этим доводам внял – и уступил.

Итак, право сеньеров не было отменено; насчет применения пыток формулировка была столь уклончива, что понимать ее можно было как угодно, – и пытки остались в следственной практике. И все же Кольбер действительно сделал французское судопроизводство проще и разумнее. Начал он с гражданского права, ордонанс об изменении которого появился в апреле 1667 года. Можно вообразить, сколь животрепещущей была эта тема для парижской публики в то время. Так что если выбор жанра для нового сочинения определялся у Расина соображениями театральной конъюнктуры, то предмет его – сатира на одряхлевшие обычаи правосудия – был своего рода социальным заказом. А может быть, и прямым – если не заказом, то пожеланием Кольбера. Во всяком случае, «Сутягами» Расин громко заявлял о своей лояльности министру в самых злободневных его заботах и насущных делах, а заодно и о близости к нему.

В литературе насмешки над судейскими появились, наверно, немногим позже, чем появился сам суд. Расин использует все это комическое богатство, от Аристофана до Рабле. Из аристофановских «Ос» Расин, как он и сам признается, позаимствовал основные подробности сюжета: маньяк-судья, которого сын велит запереть и сторожить, чтобы он не сбежал в суд, и который пытается улизнуть через окно; устроенное по всей форме судилище над псом-преступником; щенки, умоляющие о милосердии к родителю. От Рабле здесь несколько веселых шуток; речи знаменитых судебных ораторов передразниваются в монологах одетого адвокатом слуги. Фюретьер в вышедшем за два года до того «Мещанском романе» изобразил ту же одержимую страстью судиться знатную даму – графиню де Криссе, – что послужила Расину прообразом его тупой и вздорной сутяжницы, графини де Пенбеш. У бедного Корнеля были взяты несколько прекраснейших стихов для пародийного осмеяния. Так перемешивались в «Сутягах» литературные цитаты и злободневные намеки; актриса, игравшая Пенбеш, даже была одета в такое платье, какое носила графиня де Криссе, так что парижане сразу ее узнали.

Но однозначная, прямая узнаваемость в «Сутягах» необычным образом уживается со схематичностью лиц-масок и гротескным неправдоподобием ситуаций. На сцене действуют словно бы не живые люди, а марионетки; тут уж зрителю не приходилось гадать, как на представлениях мольеровских комедий, следует ли ему смеяться или плакать. Никакого мрака – но и никакого сочувствия к героям и их бедам. Первоначальный замысел Расина написать эту пьесу для Итальянцев оставил свои следы: расиновская комедия – это шутка, словесно блестящая, остроумная, едкая и начисто лишенная глубинной психологической проработки. Расин это делал, конечно, намеренно, и объяснял почему, когда оправдывал свое обращение к фантасмагорическому Аристофану, а не к трезвым, сдержанным и жизнеподобным более поздним комедиографам-классикам, греку Менандру и римлянину Теренцию:

«Я придерживаюсь мнения, что Аристофан поступал правильно, выходя в своих пьесах за пределы правдоподобия. Надо полагать, судьи ареопага были бы недовольны, если бы он списал прямо с натуры их алчность, уловки их писцов и хвастливую болтовню адвокатов. Естественно, что он несколько сгустил краски в изображении действующих лиц, чтобы судьям было труднее себя узнать. Тогдашняя публика умела разглядеть истинное сквозь смешное, и я уверен: лучше предоставить свободу безудержному красноречию двух ораторов в деле по обвинению собаки, чем посадить на скамью подсудимых настоящего преступника и занимать зрителей судьбою человека».

«Выход за пределы правдоподобия» и «сгущение красок» – это и есть то, что мы называем «театральной условностью». Но Расин и не вовсе лукавил, когда говорил, что к Аристофану склонился по настояниям друзей, а самому ему больше по сердцу Менандр и Теренций: в «Сутягах» нет и намека на разнузданную дерзость аристофановского смеха и даже на нескромное веселье комедии дель арте, все остается в пределах словесной и сценической благопристойности. И парижский зритель выходил из театра озадаченный, не найдя в пьесе ни мольеровской бытовой и житейской достоверности, ни откровенных шуток итальянцев, ни раскатистого хохота доброго старого французского фарса. Да и актеры Бургундского отеля в комедии явно уступали и Скарамушу, и Мольеру с собратьями.

Луи Расин рассказывает: «То ли эти намеки создали пьесе недоброжелателей, то ли партер не сумел сначала распробовать аттическую соль, коей она обильно сдобрена, но приняли ее плохо; и актеры, отчаявшиеся на втором же представлении, не отважились попытать счастья в третий раз. Мольер, присутствовавший на этом втором представлении, хотя и был тогда в ссоре с автором, не поддался ни собственным пристрастным чувствам, ни суждению публики; выходя, он сказал во всеуслышанье, что комедия превосходна и что те, кто над нею насмехаются, сами заслуживают насмешки[58]. Месяц спустя актеры, играя трагедию при дворе, осмелились присовокупить к ней и эту злополучную пьесу. Король был поражен и счел, что не уронит свое достоинство и не посрамит свой вкус раскатами смеха, столь громкими, что двор был изумлен.

Людовик XIV судил об этой пьесе так же, как судил о ней Мольер. Актеры, в восторге от успеха, на который они и не надеялись, среди ночи отправились обратно в Париж, чтобы поскорее сообщить эту новость автору, разбудив его. Три кареты поздно ночью на улице, где и среди дня их не привыкли видеть, подняли на ноги всю округу; соседи подбежали к окнам, а так как было известно, что один судейский поднял большой шум из-за «Сутяг», то никто не сомневался, что поэта, осмелившегося издеваться над судьями на театре, постигло возмездие. На другой день весь Париж полагал, что он в тюрьме, тогда как он поздравлял себя с тем, что двор одобрил пьесу, достоинства которой были наконец признаны и в Париже.

На следующий год он получил пенсию в тысячу двести ливров, по специальному распоряжению господина Кольбера».

Многозначительное заключение. Луи переписал это распоряжение Кольбера: «Мэтру Шарлю Лебегу, королевскому советнику, главному казначею королевских строений. Повелеваем вам из той суммы, что отпущена вам на нынешний год, а именно из той, что назначена Его Величеством на пенсии и вознаграждения литераторам, как французским, так и иноземным, каковые отличаются во всяких науках, выплатить наличными сьеру Расину тысячу двести ливров, кои мы ему определили как пенсию и вознаграждение, пожалованные ему Его Величеством в уважение его трудов в изящной словесности и тех пьес для театра, коими он дарит публику… Дано в Париже, в последний день декабря года 1668».

Итак, молодость, любовь, шумная слава, признание, деньги, близость к самым могущественным людям во Франции… Пусть скрипят зубами завистники; зато Генриетта Английская плакала над «Андромахой», а король хохотал на «Сутягах». Чего желать и чего бояться Расину, баловню судьбы?

Именно в тот год и разыгралась трагедия, наверно, самая жестокая в жизни Расина. Запись из похоронной книги парижской церкви Святого Рока: «Сего дня 13 декабря 1668 года Маркиза Тереза де Рорль, вдова покойного Рене Вертело, при жизни своей сьера Дюпарка, актриса королевской труппы, в возрасте тридцати пяти лет или около того, скончавшаяся одиннадцатого числа сего месяца на улице Ришелье…»

А два дня спустя вездесущий Робине описывал похороны и упоминал среди тех, кто оплакивал покойницу, одного, «самого близкого», который был «от горя чуть живой». Кто такой был этот «самый близкий», современники отлично знали, и мы тоже не сомневаемся, что речь идет о Расине. А вот обстоятельства, предшествовавшие этой внезапной, преждевременной смерти, окутаны густой тайной.

После кончины Гро-Рене Тереза осталась вдовой с тремя детьми. А 22 мая 1668 года помечена загадочная запись в книге церкви Нотр-Дам де Пасси, расположенной по тем временам в глухом парижском предместье; из этой записи явствует, что здесь была крещена новорожденная девочка, Жанна-Тереза Оливье, крестной матерью которой была одна из дочерей Терезы, а крестным отцом – Жан Расин. Луи Расин считал, что у его отца была дочь от Терезы; может быть, Жанна-Тереза Оливье и есть этот ребенок – дата ее рождения, ее имена (сочетание имен отца и матери) делают такую догадку вполне вероятной. Дочь Расина, по некоторым сведениям, умерла в возрасте восьми лет. Рождение внебрачных детей в XVII веке дело достаточно обычное, особенно в мире артистической богемы или у представителей самой чистой голубой крови. Судьба этих детей складывалась по-разному, и существование их по-разному отражалось на судьбе родителей. Одних официально признавали, узаконивали и назначали наследниками – как было с тем же Шапелем. Другие получали вымышленные имена, отдавались на воспитание куда-нибудъ в деревню и исчезали навсегда из жизни родителей. У Мадлены Бежар, например, в ранней ее юности была дочь от молодого аристократа, графа де Модена; запись о ее крещении в церковной книге называет ее настоящих отца и мать, но затем следы ее теряются. Рождение этого ребенка хотя и не укрепило репутации Мадлены, но ее сценической карьере никак не помешало.

У Терезы и Расина все, очевидно, обстояло сложнее. До нас дошло письмо к Бюсси-Рабютену от его приятельницы, датированное июлем 1668 года. В нем говорится: «Шевалье де… собирается жениться на мадемуазель Дюпарк, знаменитой актрисе; его семейство этому противится». И Бюсси отвечал: «Я восхищаюсь звездой этой Дюпарк, которая зажгла в тысяче мужчин тысячу страстей и среди них ни одной заурядной. Если шевалье де… на ней женится, это будет настоящий триумф для Любви…». Кто такой шевалье де…, становится ясно из заметки в брюссельской газете от 14 июля 1668 года: «К шевалье де Жанлису приставили стражей, чтобы воспрепятствовать ему жениться на мадемуазель Дюпарк, актрисе».

Этот шевалье де Жанлис больше ничем не был примечателен. Но чтобы юноша из знатной семьи вступил в законный брак с актрисой – такого еще не случалось, и, разумеется, семья готова скорее посадить его под замок, чем допустить подобное бесчестье. Какое-то время, однако, планы эти обсуждались как возможные. Терезе уже тридцать пять; актерская слава, как она ни велика и заманчива, вещь ненадежная; красота скоро начнет вянуть, а на руках трое – а может быть, и четверо детей. Брак, да еще с аристократом, несомненно имеет свою притягательность для Терезы. А для Расина? Думал ли он сам о женитьбе на Терезе? Что ж, Мольер тоже был женат на актрисе. Но Мольер и сам был актер; он стремился к социальной реабилитации актерской профессии, но не к переходу в другое сословие. Расин же был автор, поэт – занятие гораздо более почтенное и позволявшее надеяться на куда более высокое положение в обществе. Да и многочисленное, все увеличивающееся семейство – готов ли был Расин смолоду брать на себя такие заботы? Так что в каком-то смысле предполагаемый брак Терезы с другим был, возможно, спасительным выходом и для Расина. Но это расчеты, может быть, даже подсознательные. А страсть, которую несомненно Тереза ему внушала, – ведь не меньше он ее любил, чем остальная «тысяча мужчин», о ком пишет Бюсси-Рабютен? А муки ревности при мысли о том, что Тереза будет принадлежать другому, сколь бы благоразумно ни казалось такое решение для обоих? А тревоги драматурга, теряющего блистательную исполнительницу?

Буало под конец своих дней, когда не только Терезы, но и Расина давно уже не было на свете, утверждал, что Тереза умерла в родах. Если так, то кто был отцом ребенка? Расин? Злополучный жених, шевалье де Жанлис? В конце концов, можно бы и не доискиваться подробностей. Смерть от родов – вещь слишком частая в те времена, чтобы она требовала еще каких-то разъяснений.

Если бы не один страшный документ. Десять лет спустя после смерти Терезы Париж содрогался от ужаса: была раскрыта целая шайка отравительниц и колдунов-чернокнижников, к услугам которых прибегали жены, желавшие избавиться от ненавистных мужей, извести разлучниц или, напротив, привязать неверного каким-нибудь приворотным зельем; сыновья, не имевшие терпения дождаться смерти прижимистых отцов; ревнивцы, пуще смерти боявшиеся получить позорное украшение на лоб; грешницы, готовые погубить нечаянно явившихся на свет младенцев; соперники, пробовавшие насылать порчу на врагов, – для них в потайном уголке Парижа служил черные мессы священник-расстрига. Клиенты и особенно многочисленные клиентки этой шайки вербовались отнюдь не из одних лишь отбросов общества; они носили зачастую самые громкие и славные во Франции имена.

Для расследования этого темнейшего и запутанного дела была создана специальная комиссия уголовного суда, так называемая «Пылающая палата» – заседания происходили при свечах. Палата работала с апреля 1679 до июля 1682 года; перед ней прошло 218 человек, обвинявшихся в колдовстве и отравительстве. Оказалось, что главным лицом в шайке была некая Катрина Монвуазен, по прозвищу Вуазенша. Это она, облачившись в зеленое бархатное платье и алый плащ, расшитый золотыми орлами, составляла и продавала смертоносное питье, заказывала черные мессы, пособничала любому злому помыслу.

Из протокола допроса Катрины Монвуазен от 21 ноября 1679 года:

«– Кто ее познакомил с актрисой Дюпарк?

– Она с ней познакомилась тому четырнадцать лет, была ей подружкой и в те времена все про ее дела знала. Она уже давно имела намерение объявить нам, что помянутая Дюпарк была по всей видимости отравлена, и что в том подозревали Жана Расина. Слухов об этом ходило много. Она имеет тем больше оснований им верить, что Расин во все время болезни помянутой Дюпарк, от которой она и умерла, не давал ей, доброй подруге Дюпарк, повидаться с больной, хотя та ее непрестанно звала; и что хотя она приходила с ней повидаться, ее ни разу не впустили, и это по приказанию Расина, о чем ей стало известно от мачехи помянутой Дюпарк, которую зовут мадемуазель де Горль, и от дочерей помянутой Дюпарк, живущих в отеле Суассон; они ей и открыли, что Расин был причиной их несчастья.

– Предлагал ли он ей когда-либо умертвить помянутую Дюпарк при помощи яда?

– Пускай бы только сунулся.

– Известно ли ей, чтобы он обращался за этим к помянутой Делагранж?

– Ей об этом ничего не известно.

– Знакома ли она с хромым комедиантом?

– Да, это Бежар[59]; она с ним встречалась раза два.

– Не было ли у Байяра каких-либо дурных намерений против помянутой Дюпарк?

– Нет, а что она знает про Расина, это ей первая сказала мадемуазель де Горль.

– Что ей сказала мадемуазель де Горль, и пусть передаст в точности.

– Де Горль ей сказала, что Расин тайно женился на Дюпарк и ревновал ее ко всему свету, а пуще всего к ней, Вуазен, которой он не доверял, и что он отравил ее из своей непомерной ревности, и что во время болезни Дюпарк Расин не отходил от ее изголовья, что он снял у нее с пальца дорогой брильянт и похитил также драгоценности и лучшие вещи помянутой Дюпарк, коих у нее было на большую сумму; что он не пожелал допустить к ней даже Манон, ее горничную и к тому же повитуху, хотя она спрашивала про Манон и велела ей написать, чтобы та приехала в Париж, как она звала и ее, Вуазен.

– Говорила ли ей де Горль, каким образом было совершено отравление и чем для этого воспользовались?

– Нет».

И 11 января 1680 года министр, занимавшийся «делом об отравлениях», маркиз де Лувуа, в письме судье Базену де Безону пишет: «Ордер на арест сьера Расина будет вам послан, как только вы его запросите». Этот ордер судьей так и не был запрошен. Известно, что Вуазенша, желая протянуть процесс подольше, всячески запутывала следы и старалась бросить подозрение на возможно большее число людей, так что ее показания сами по себе никак не могли служить неопровержимой уликой. Но имя Терезы еще не раз мелькает в архивах «дела об отравлениях». Его упоминают три другие обвиняемые. Одна из них, Шаплен, на допросе «очень долго рассказывает об отравлении актрисы Дюпарк, про которую говорит, что та отравилась с отчаянья – оттого, что, наделав глупостей с братом Филастр, она его наградила дурной болезнью». А Филастр, со своей стороны, заявляет, что у самой Шаплен были причины бояться Терезы, которая знала какие-то ее важные секреты. Наконец, третья обвиняемая подтверждает, что Тереза действительно была кумой и близкой подругой Вуазенши. Таковы, значит, были социальные связи актрисы: с одной стороны – принцы крови и герцогини, ухаживания благородных повес, с другой – преступное и развратное дно, отравительницы, мошенники, сводни, альфонсы. Насильственная смерть в таком обществе кажется более чем вероятной. Во всяком случае, когда «дело» закрывается и составляется окончательный отчет о нем, отравление Терезы в нем значится среди немногих бесспорно установленных.

Впрочем, достоверность этого отчета не стоит переоценивать. Он был написан с целью замазать, свести на нет масштабы «дела», прежде всего – чтобы смыть пятно с одного имени, настойчиво всплывавшего в ходе расследования: маркизы де Монтеспан. Маркиза происходила из очень знатного семейства Рошешуар де Мортемар, славившегося не только древностью рода, но и наследственным даром остроумия, вошедшим в поговорку. Атенаис де Мортемар тоже владела этим даром, но главное – отличалась необыкновенной, ослепительной красотой. В девичестве она, как и Луиза де Лавальер, была фрейлиной Генриетты Английской и дружила с Луизой. Но насколько Луиза была скромна и незаметна, настолько ярко ее подруга блистала прелестью, живым умом, надменностью и расточительностью. Выйдя замуж за маркиза де Монтеспан, она стала придворной дамой королевы. Людовик не мог ее не заметить.

Иные полагают, что он считал себя просто обязанным иметь своей любовницей красивейшую женщину во Франции. К чести маркизы надо сказать, что едва заметив особенное к себе внимание короля, она стала просить мужа увезти ее куда-нибудь в свои владения, подальше от двора с его соблазнами. Из легкомыслия или из честолюбия, но маркиз не внял этим просьбам, о чем ему вскоре пришлось горько пожалеть. К осени 1668 года связь Людовика с прекрасной Атенаис уже ни для кого не секрет. И тут уж напрасно дядя ее мужа, епископ, грозил ей отлучением от Церкви; напрасно бушевал сам разъяренный супруг, унизившийся до того, что дал пощечину благородной даме; напрасно маркиз публично скорбел о своем несчастье, появляясь повсюду в траурном одеянии, разъезжая в карете, обтянутой черным крепом. Угрозы и оскорбления были уже бессильны перед новой страстью короля, и маркизу оставалось лишь отправиться в изгнание, что он и сделал. Возможно, Мольер писал своего «Амфитриона» не без влияния этой истории, разыгрывавшейся отчасти у него на глазах.

Но и Луиза де Лавальер, недавняя подруга Атенаис, еще не вовсе утратила королевское благоволение. Убрать ее со своего пути стало главной задачей маркизы. Она под видом старого приятельства подвергала Луизу всем возможным унижениям, заставляла ее служить себе как простую горничную, направляя все силы своего прославленного остроумия на то, чтобы выставить соперницу в смешном и жалком виде. Луиза терпела эти страдания, словно искупая ими свой грех; но в конце концов жизнь при дворе стала непереносимой даже при ее кротости, она удалилась в кармелитский монастырь и постриглась там в монахини, приняв имя сестры Луизы от Милосердия. Это случилось, однако, лишь в 1674 году. А до того король, хотя и явно охладевал к Луизе и не делал ничего, чтобы облегчить ее страдания, тем не менее был не готов с нею расстаться; и когда Луиза предприняла однажды, до окончательного ухода в монастырь, попытку скрыться в обители Шайо, Людовик послал за ней самого Кольбера с собственноручным письмом, в котором умолял ее явить великодушие и вернуться. Луиза так и поступила по слабости любящей женщины, на несколько дней вернув себе живое чувство короля, так что маркиза была принуждена проливать лицемерные слезы радости и умиления по поводу возвращения беглянки.

Ревнивая и гордая Атенаис не могла с этим смириться, не могла заставить себя спокойно дожидаться своего неминуемого торжества. Вот в эти годы противоестественного сосуществования при дворе двух королевских фавориток и явилась у маркизы мысль ускорить развязку. В намерениях своих она колебалась: то ли умертвить соперницу, то ли попробовать приворожить короля; а если ни то, ни другое не удастся, маркиза готова была покуситься на жизнь самого Людовика. К кому же ей было обратиться за помощью, как не к Вуазенше, испытанному мастеру в своем искусстве?

Людовик в «деле об отравлениях» был строг и нелицеприятен, не щадил никого из тех, кто оказывался под подозрением. Вот как описывает маркиза де Севинъе в письме от 26 января 1680 года, что произошло с двумя людьми, на которых пало обвинение, – с маршалом де Люксембургом и графиней де Суассон: «Господин де Люксембург был в среду в Сен-Ж. ермене [одна из загородных резиденций короля], и король обращался с ним столь же благосклонно, как обычно. Его известили, что имеется приказ взять его под стражу; он пожелал говорить с королем… Его Величество ему сказал, что если он невиновен, то единственное, что ему следует сделать, – это отправиться в тюрьму, и что он назначил столь достойных судей для расследования такого рода дел, что может вполне на них в этом положиться. Господин де Люксембург попросил, чтобы его не везли туда под стражей, сел в карету и отправился к отцу Лашезу [иезуиту, духовнику короля]… Пробыв час у иезуитов, он поехал в Бастилию и передал Безмо [коменданту Бастилии] ордер на свой арест, привезенный из Сен-Жермена. Его поместили сначала в весьма недурную комнату. Сестра его там навестила; ей казалось, что она вся изойдет слезами. Она ушла, и час спустя после ее ухода был получен приказ перевести его в одну из этих ужасных камер с решетками на окнах, что расположены в башнях, откуда едва видно небо; ему запретили также видеться с кем бы то ни было…

Что до графини де Суассон, то для нее мысль о тюрьме была непереносима. Ей соизволили дать время бежать, если она виновна. В среду она сидела за картами; вошел господин де Буйон [свойственник графини]; он попросил ее перейти в кабинет и там объявил ей, что она должна покинуть Францию – или отправиться в Бастилию. Она не колебалась ни минуты, вызвала из-за карточного стола маркизу д’Аллюи [еще одну подозреваемую], и больше они не появлялись. Настал час ужина; гостям сказали, что госпожа графиня не ужинает дома; все разошлись в уверенности, что происходит нечто необычайное. Тем временем собрали множество узлов, уложили серебро, драгоценности; на лакеев и кучеров надели серые камзолы[60], в карету запрягли восьмерку лошадей. Она усадила рядом с собой на заднюю скамейку маркизу д’Аллюи, которая, говорят, не хотела уезжать, а на переднюю – двух горничных. Она сказала своим людям, чтобы они о ней не сокрушались, что она невинна, но что эти негодяйки хотели ее очернить… Она покинула Париж в три часа утра».

Между тем маршал де Люксембург – герцог и пэр Франции, знаменитый военачальник. – будет оправдан и впоследствии окажет своему королю немало услуг на поле брани; после одного победоносного сражения он захватит так много вражеских знамен, что весь Собор Парижской богоматери будет ими завален, и маршал получит прозвище «драпировщик Нотр-Дам». А графиня де Суассон – это Олимпия Манчини, одна из племянниц кардинала Мазарини. Она была не так красива, как сестры, но обладала быстрым умом интриганки; в юности король был не вовсе равнодушен к ее чарам, и она еще долго сохраняла свое влияние при дворе, уже ставши графиней де Суассон; этот графский титул – один из тех, что носили владетельные князья Савойского дома. Графиню и обвиняли в отравлении мужа, принца Евгения-Мориса Савойского. Мы помним, что это в особняке графини проживали дочери Терезы после ее смерти. Что связывало этих двух женщин, таких далеких друг от друга по своему положению в обществе, если не сношения с темным миром убийц и шарлатанов?

Итак, Людовик не щадил даже таких важных особ, как герцог и пэр Франции или принцесса Савойская. Очевидно, он тем более не пощадил бы Расина, будь обвинения против него сколько-нибудъ весомы. Но когда всплыло имя госпожи де Монтеспан, он дрогнул. Признанная, официальная его фаворитка, перед которой заискивали вельможи, чьего расположения добивались иностранные послы, мать его детей, не брезгает мыслью о преступлении и готова из ревности покуситься на жизнь своего короля! Это было страшное испытание не только для его чувств любовника, но и для его гордости государя, позор для всей Франции. Вот тут Людовик и приказал – расследование прекратить, дело замять и большинство документов уничтожить.

Вуазеншу все-таки казнили публично. Та же маркиза де Севинье описывает экзекуцию, показывая не только то, что происходило на эшафоте, но и ту странную смесь жестокого любопытства, чувствительности, благочестия, холодного юмора и здравого смысла, с которой взирали на происходящее благородные зрители. В дни, предшествовавшие казни, Вуазенша, уже знавшая свой приговор, плотно ела, пила много вина и распевала непристойные песни, хотя ее до последней минуты подвергали допросам и пыткам; от исповеди она отказывалась.

Наконец, «в пять часов ее связали и усадили в телегу, с факелом в руках, одетую во все белое: так одевают тех, кого ждет костер. Цвет лица у нее был багровый, и видно было, как она яростно отталкивала священника с распятием… У Нотр-Дам она ни за что не хотела принести публичное покаяние, а на Гревской площади боролась, как могла, не желая вылезать из телеги; ее вытащили силой, заковали в железные цепи, усадили на костер и покрыли соломой. Она изрыгала проклятия и раз пять-шесть разбрасывала солому; наконец огонь занялся, она скрылась из виду, и теперь прах ее уже развеялся по ветру. Вот как умерла госпожа Вуазен, знаменитая своими преступлениями и своей нечестивостью.

Один из судей, которому мой сын сказал на днях, что мысль о сожжении ее на медленном огне его смущает, ответил: ”Ах, сударь, на то есть маленькие хитрости из снисхождения к слабости этого пола. – Как, сударь! Их удушают? – Нет, но им бросают поленья на голову; подручные палача оттаскивают голову железными крючьями”. Вы видите, дочь моя, что все это не так ужасно, как можно подумать».

На том «дело» и кончилось. Но если бы оно было доведено до конца со всей тщательностью и беспристрастностью, число открытых в ходе следствия преступлений едва ли возросло бы; наоборот, надо было бы признать, что многие из них – не более чем плоды воспаленного воображения, подогретого зловещими слухами, или просто клеветы, сведения счетов. Чуть не любая преждевременная, или случившаяся при необычных обстоятельствах, или кому-то очевидно выгодная смерть приписывалась отравлению. Между тем при тогдашнем состоянии медицины такая смерть постигала людей каждый день и без помощи яда. Любое воспаление легких или аппендицит уносили человека в могилу. Врачи знали, в сущности, лишь два-три средства, которыми и пользовали от всех болезней: кровопускание, клистир, рвотное. Все остальные «лекарства» по большей части основывались на псевдоученой галиматье и были не более действенны, чем какое-нибудь приворотное зелье, сваренное той же Вуазеншей. Хирургия не имела ни антисептических средств, ни анестезии, ни сколько-нибудь разработанной методики и потому была почти бессильна. А полное отсутствие гигиенических привычек довершало дело. Достоверно установить истинную причину смерти тоже в большинстве случаев было невозможно: к вскрытиям и церковные, и гражданские власти относились еще очень осторожно, да и диагностика была далека от совершенства. В сущности, ни доказать, ни опровергнуть отравление было нельзя. И толки об огромном количестве преступлений, сотрясавшие Париж, свидетельствуют больше о легковерии и суеверии тогдашних умов и о том, сколь многие тогда имели причины желать смерти ближнего, чем о подлинных масштабах деятельности шайки отравителей и о степени падения нравов.

Разумеется, нельзя ничего утверждать со всей определенностью и о причине смерти Терезы. Но скорее всего, дело обстояло и не так злодейски-романтично, как показывала Вуазенша, и не так обыденно-печально, как говорил Буало. Наиболее вероятным представляется, что Тереза действительно была беременна и решила избавиться от нежеланного ребенка (вот почему она так настойчиво призывала к себе свою горничную-повитуху). А снадобья, для того употреблявшиеся, вызывали жесточайшие колики и спазмы, что и впрямь было похоже на действие яда. Да и результат нередко бывал тот же. Почему Тереза на это пошла? Чему мог помешать этот ребенок – браку с шевалье де Жанлисом? Или светской карьере Расина, на которого его рождение возложило бы дополнительные обязательства? Удерживал он Терезу от рокового шага или, наоборот, подталкивал к нему?

Как бы то ни было, несомненно, что Расин должен был тяжело страдать в те дни. Что он не пускал на порог Вуазеншу, что он ей вообще «не доверял», неудивительно, если помнить, какая это была ведьма. Мадемуазель де Горль, вдова ярмарочного шарлатана, надо думать, тоже была особа не из самых добропорядочных и не могла вызывать родственных чувств у названого зятька. Это все в порядке вещей и никакой мрачной тайны за собой не предполагает. Но что пережил Расин у изголовья умирающей Терезы, корчащейся от боли, истекающей кровью? Какие муки ревности, или раскаяния, или страха, или жалости, или скорби, а вернее, всего этого вместе, он испытал, – это, очевидно, не каждому выпадает на долю. Истины мы не узнаем никогда. И сам Расин ничем нам тут не поможет. Потому что и в пьесы свои он вложил не сердечные излияния, по которым можно было бы восстановить неповторимые подробности им одним пережитого, а добытое трудным опытом знание и понимание того, как переживают свои страсти и горести все люди, каждый человек.

Что есть свобода?

За свою следующую пьесу Расин взялся сразу же после смерти Терезы. Но напрасно искать в ней прямого отражения недавней драмы. Это вообще пьеса не о любви и ревности, хотя и любовь, и ревность в ней есть. Но главное здесь – размышления о сущности свободы, о природе власти. «Британик» – самая «политическая» из расиновских трагедий и в этом смысле ближе всего к Корнелю. И сюжет для нее взят из, так сказать, корнелевских запасников – из истории Рима. Правда, тут же начинаются и отличия: расиновский Рим – это не республика, учрежденная сурово добродетельными героями, как в корнелевском «Горации», не арена гражданских войн между титанами, как в «Смерти Помпея», не переживающее свой золотой век под властью мудрого правителя государство, как в «Цинне». Это императорский Рим, но не поздний, расслабленный и растленный, уже близящийся к гибели и чующий ее неминуемость, а Рим тех времен, когда только складываются формы новой власти, когда император официально еще должен ощущать себя не самодержцем, а принцепсом – первым среди равных, и судорожнокровожадная тирания уже родилась, но еще не вошла в привычку, не стала единственно мыслимой нормой жизни и власти. Сидящий на престоле волен решать, в ком из предшественников видеть для себя образец, – в мудром и милосердном (каким его, во всяком случае, рисует легенда) Августе или в своевольно, до безумия жестоком Калигуле.

Но сам принцип личной власти уже определился, пути назад заказаны. Судьбы Рима зависят от душевного состояния императора. И потому нет смысла обсуждать политические проблемы с политической точки зрения – теперь следует им искать психологических объяснений. Нет больше борьбы за власть между разными партиями, а есть дворцовые интриги, соревнование между приближенными за милость императора и влияние на него. Будущее государства надо вычитывать из потаенных сердечных глубин – а не наоборот в общественных треволнениях искать пружины человеческих поступков. Расин и сам признает в предисловии к «Британику», что отдает предпочтение психологической стороне дела перед политикой: «… Пусть вначале он был хорошим императором, но человеком он всегда был очень дурным. В этой трагедии я вовсе не касаюсь дел политических: Нерон представлен мною в кругу своей семьи, в частной жизни…»

«Британик» – это история возмужания молодого императора Нерона. Он попал на римский трон не по праву рождения, а отчаянными и преступными стараниями своей матери Агриппины. Агриппина, овдовев, заставила стареющего и слабовольного императора Клавдия, приходившегося ей дядей, посмотреть сквозь пальцы на умерщвление своей супруги и взять в жены ее, Агриппину (специально отменив для того римский закон, запрещавший браки между дядей и племянницей), усыновить Нерона, отдать ему в жены свою дочь Октавию, а затем и назначить его своим преемником – в обход своего родного сына Британика. Трагедия рассказывает о том, как Нерон убивает своего сводного брата Британика, пытается завладеть его невестой Юнией и вступает в открытую вражду с собственной матерью и собственными наставниками. Нерон остался в памяти людской символом жестокости и сумасбродства, развратником, насильником и комедиантом. Между тем, начинал он как самый добродетельный и справедливый правитель, достойный воспитанник своего учителя Сенеки, философа-стоика и моралиста. Действие «Британика» происходит в тот день, когда из способного ученика, почтительного сына, доброго государя он превращается в немилосердное, извращенное чудовище на троне. Вся пьеса и есть рассказ, вернее – показ того, как это перерождение происходит. Как говорил сам Расин, его герой – это «чудовище в зачатке».

Нерон одержим жаждой свободы. Прежде всего свободы от прошлого, тяготеющего над ним, как и над героями «Андромахи». Но в отличие от Ореста или Гермионы он не видит в прошлом величественного идеала и вовсе не сокрушается о собственной неспособности этому идеалу соответствовать. Прошлое для него – и не дни невозвратно утраченного счастья, как для Андромахи, и не миг совершения рокового и страшного поступка, как для Пирра. Для Нерона прошлое – это время его несовершеннолетия, его зависимости от опеки старших, его судьбы как произведения их доброй воли. Таким прошлым и настоящее – а возможно, и будущее – определяется как время выплачивания долгов благодарности, то есть в поступках – послушания советам своих благодетелей, а в душе – приведения самого себя в соответствие с их понятиями и требованиями. Воплощается это для Нерона прежде всего в его матери Агриппине. Ей он обязан жизнью и троном, это чистая правда, и заподозрив Нерона в отклонении от былой безусловной сыновней любви и почтительности, Агриппина вправе обрушивать на него самые горькие упреки.

Но из каких побуждений сама Агриппина когда-то делала невозможное, чтобы посадить сына на трон, а теперь противится его неприглядным замыслам? Естественный ответ здесь тот, который она сама и предлагает: из безраздельной, всепоглощающей материнской любви и заботы о справедливости. Эту мысль она старается внушить окружающим, Нерону в первую очередь, да и себе тоже. Себе, впрочем, лишь отчасти – не настойчивее, чем это необходимо для подогревания собственной энергии. Она отлично сознает, что ее гнев на сына, велевшего силой доставить Юнию к себе во дворец, вызван не тем, что это поступок недостойный и незаконный, а тем, что он совершен против ее воли:

А впрочем, прям Нерон иль низмен и двуличен —

Потомков приговор мне, право, безразличен!

Поставлен был мой сын к кормилу власти мной

Затем ли, чтоб сенат водил его рукой?

Пусть римлянам отцом он будет впредь и ныне,

Но не перестает быть сыном Агриппине![61]

«Быть сыном Агриппине» значит, во-первых, и впредь оставаться на троне исполнителем ее предначертаний, довольствоваться символическими законами верховного сана, предоставив подлинную власть ей:

Те времена прошли, когда, любимый всеми,

Слагал на плечи мне забот и власти бремя

Мой юный сын Нерон и этому был рад.

Тогда я во дворец могла призвать сенат;

Тогда, незримая, всем правила умело,

Всевластная душа послушливого тела.

А во-вторых, это значит иметь в сердце лишь одно чувство, одну любовь – к матери. Агриппина женила сына на императорской дочери Октавии, конечно, в первую очередь из политических соображений. Но еще и потому, что Нерон не любил Октавию; а нелюбимая жена соперницей матери не станет. К Юнии же Нерона влечет настоящая страсть, и потому их союзу надо помешать во что бы то ни стало;

Альбина.

Во имя всех богов, сдержи себя, сдержи,

Правь цезарем в делах, но сердца не вяжи.

Агриппина.

Не понимаешь ты, но я-то разумею,

Что станет Юния соперницей моею

И, если не убить немедля эту страсть,

Ей – править и сиять, мне – в униженье впасть.

Я при Октавии не ведала печали,

О ней не помнили, ее не замечали,

Все ждали милостей лишь от меня одной,

Теснились вкруг меня просительной толпой.

Но нынче властвует другая в сердце сына.

Любимая с женой сольются воедино —

За взгляд, за нежный взгляд он ей отдать готов

Величие и власть, плоды моих трудов.

Пустеет мой дворец, лесть больше не курится…

Нет, нет, я не могу, я не хочу смириться!

И даже политическое поведение Агриппины не вовсе бескорыстно. Зачем она покровительствует Британику – Британику, чью мать умертвили по ее наущению, чей отец умер, по слухам, от подсыпанного Агриппиной яда, чью сестру она отдала за нелюбимого, кого самого, наконец, отстранила от трона? Из раскаяния, из жалости, из желания восстановить попранную справедливость? Нимало. Затем, что у Британика еще есть сторонники, и если умело использовать преимущества его имени, рождения и судьбы, он может стать реальной силой, противостоящей и угрожающей Нерону. А следовательно, Нерон будет чувствовать себя на троне не столь уверенно и снова впадет в зависимость от Агриппины. Какие у Агриппины права патетически обличать сыновнюю неблагодарность? Совершенные ею преступления, которые она подробно и с гордостью перечисляет, чтобы вызвать раскаяние у сына – вот что я сделала ради тебя! – на самом деле не имеют оправдания самоотверженностью. Конечно, Агриппина любит сына, и он действительно ей всем обязан. Но если добираться до самых потаенных пружин ее поведения – Агриппина старалась для себя, для удовлетворения собственного ненасытного властолюбия, неукротимой страсти повелевать и первенствовать.

Властолюбие у Агриппины действительно страсть, природное свойство. А для передачи природных качеств есть едва ли не безотказно работающий механизм – наследственность. Наследственность как носитель природного, первородного греха занимала Расина еще в «Фиваиде», и в «Британике» ее роль настойчиво подчеркивается. Нерон унаследовал не только честолюбие и гордыню от Агриппины, но и угрюмый, свирепый, надменный нрав от своего отца. К этой смеси Нерон уже от себя примешал изощренность в жестокости и злобе. Нерону мало мучить тех, кто перед ним беззащитен, он должен внести в пытку утонченность, чтобы испытать извращенное наслаждение при виде страданий жертвы. Только настоящий, умелый садист мог придумать такую казнь, какую изобрел Нерон для влюбленных Британика и Юнии:

Не погублю его. Пусть на свободе дышит,

Но прежде от тебя свой приговор услышит:

Пренебрежительно его прогонишь с глаз,

Не намекнув на то, что это – мой приказ,

Что цезарь ревностью к Британику измучен.

Нет, дай ему понять, что он тебе докучен,

Молчаньем каменным и холодом речей

Надежды уничтожь, мечтания развей…

Я буду здесь стоять, всевидящий, но скрытый,

Свою любовь к нему поглубже сохрани ты:

Для наблюдения удобен мой тайник,

И сразу уловлю я ваш немой язык.

Чуть бросишь нежный взгляд – украдкой, осторожно —

Британику конец. И это непреложно.

Сцена, в которой Юния сама должна оттолкнуть любящего и несчастного Британика под ревнивым взглядом тайно их наблюдающего Нерона, – почти невыносимая, едва ли не самая мучительная во французском театре.

И матери Нерон указывает ее место не открыто и грубо, а с молчаливым и вкрадчивым коварством, тем более ее раня:

Я к сыну подошла, с ним рядом сесть хотела,

Взглянула на него и вся похолодела —

Так яростно сверкнул по мне скользнувший взор.

Кто научил его – не знаю до сих пор,

Но сразу поняла печальное предвестье,

И не замедлило ко мне прийти бесчестье:

Он оскорбление почтительностью скрыл,

За плечи обнял и – от трона отстранил.

А несчастного Британика он губит, заманив на пир примирения:

Я обниму его – чтоб насмерть задушить.

И в самой любви к Юнии Нероном руководит не просто страсть мужчины, но и уязвленное самолюбие всевластного императора, и рождающееся в будущем развратнике неудержимое стремление растлить чистоту, не дать невинности остаться незапятнанной, и завороженность мучителя слезами жертвы, и тайное, смутное, тревожащее ощущение непонятного превосходства другого существа, и уколы завистливой ненависти к сопернику.

Был прерван сон ее в глухой полночный час.

И как она была красива без прикрас!

Шум в тишине ночной, во мраке пятна света,

Меж грубых воинов она, полуодета,

Прелестное лицо в кругу свирепых лиц,

И трепетание увлажненных ресниц —

Все, все слилось в одно, и я, как бы прикован.

Стоял, едва дыша, пронзен и очарован…

Скажу ли? По душе мне даже слез ручей,

Что льет из-за меня. Хотел просить прощенья,

Но робко умолкал, и за свои мученья

Ей наказанием грозил, и, полонен

Порывом новых чувств, забыл, что значит сон…

Здесь, при дворе, хранить такую чистоту!

Возможно ли, Нарцисс, не полюбить мне ту,

Что в беспорочности своей неповторимой,

Ни в чем не схожая с красавицами Рима,

Не только не спешит привлечь к себе мой взор,

И страсть во мне зажечь, но видит в том позор!

Жила затворницей, в забавах не нуждаясь,

Успеха шумного и льстивых слов чуждаясь,

Не снисходя спросить, любезен ли Нерон

И склонен ли к любви…

Не о ее любви – о ненависти надо

Британику мечтать. Не ждать тому пощады,

Кто жалом ревности Нерона уязвит.

А ведь Расин еще многое смягчил и «забыл» по сравнению со своим первоисточником, римским историком Тацитом, не желая оскорблять чувства приличия у своих зрителей. Многие из них, впрочем, Тацита читали и помнили, что Агриппина, стараясь сохранить свою власть над Нероном, пыталась склонить его к противоестественному, кровосмесительному сожительству, что матерью чистого юноши Британика была Мессалина, самое имя которой стало символом извращенного и ненасытного распутства… Такие кипят страсти на ступенях римского трона.

Никаких внешних ограничений – закона, чужой власти, людской молвы, практических трудностей – для этих людей нет. Тем более их нет для самого императора. Для сдерживания его чудовищных страстей и желаний возможны лишь внутренние препоны, какой-то механизм самообуздания. Но насколько действенным может быть такой механизм и, главное, нужен ли он вообще? Зачем самопринуждение тому, кто имеет возможность и право без него обойтись? Кто обладает полной, ничем не стесняемой свободой?

Но что такое свобода? В этом и есть суть душевной борьбы Нерона и суть спора между двумя его наставниками, двумя самыми близкими к нему людьми: его воспитателем, старым солдатом Бурром (одним из двух, приставленных к нему Агриппиной; но второй, Сенека, в пьесе отсутствует, и это отсутствие заботливо обставляется Расином, ибо поведение Сенеки в те годы было не вовсе безупречно, а компрометировать окруженное в веках таким почетом имя Расину не хотелось) – и вольноотпущенником Клавдия Нарциссом, по должности воспитателем Британика, а на деле наперсником и фактотумом Нерона. Бурр и Нарцисс словно два гения Нерона, можно сказать – добрый и злой, хотя все не совсем так просто.

Для Нарцисса свобода – это именно возможность следовать своим желаниям, потворствовать своим страстям, никак и ничем их не сковывая. Он убеждает Нерона, что те вокруг него, кто взывают к его чувству справедливости, благодарности, чести или милосердия, на самом деле только стремятся насытить собственное честолюбие за счет его унижения. Его отговаривают от убийства Британика только из страха его свободы.

Вся клика такова, и как огня боится,

Что, сделав этот шаг, ты можешь распрямиться

И, с нами уравняв, у них отнимешь власть

И этих гордецов во прах принудишь пасть.

Между тем, удовлетворять свои вожделения, ничем не стесняясь, не только позволено цезарю, но, по Нарциссу, просто вменяется ему в долг. Только так он может доказать, что достоин своих предшественников, что он твердый муж, а не послушный сын и ученик, что он сильный господин, наконец:

Пленился Ливией твой предок, Август славный,

И оба развелись, дабы вступить в союз,

И ты, владыка наш, потомок этих уз.

Тиберий Юлию, дочь Августа, оставил,

Хотя ее отец был жив и Римом правил.

Зачем же мешкаешь, себе наперекор?

Ушли Октавию и вырвись на простор…

Над ней и над собой всевластный господин,

Ты правишь для себя, а не для Агриппины.

Да, но что значит быть «всевластным господином над собой»? Означает ли это готовность удовлетворить любую свою страсть? Для старого Бурра это совсем не так. Ведь тот, кто не оглядывается ни на какие запреты и правила добродетели, может считаться свободным лишь по отношению ко всему внешнему, постороннему его воле, но все равно остается рабом – рабом собственных страстей. Свобода и подлинная верность себе для Бурра – это именно умение обуздывать свои сиюминутные порывы и прихоти ради высшей, дальней цели – скажем, для благодарной любви подданных и почтительной памяти потомков:

Но быть источником бесчисленных щедрот,

Чтоб в изобилии и мире жил народ, —

Счастливейший удел! Останься благороден,

Не изменяй себе. Ты в выборе свободен,

На всем пути добра нет для тебя преград,

Ты на него вступил, так не гляди назад!

Разумеется, с такими представлениями должна соединяться вера в то, что победа над собой для человека, во всяком случае, для сильного человека, не только желательна, но и возможна. Стоит только захотеть и сделать усилие – и милость возьмет верх над завистью и ревностью, великодушие – над уязвленным самолюбием, чувство долга – над любовным влечением; и попытки это отрицать внушены лукавой, готовой оправдать всякое попустительство себе слабостью:

Бурр.

…Твоя любовь – что может быть опасней?

Нерон.

Но с нею в бой вступать – что может быть напрасней?

Все понимаю сам, но никаким врачам Ее не исцелить.

Бурр.

Все понимаешь сам,

Но к этой немочи, хотя она в зачатке,

Ты на поклон пошел, хитро избегнув схватки,

А если б, долг избрав поводырем в пути,

Ты сердцу воспретил в союз с врагом войти

И если б, доблести исполнен изначальной,

Взор обратил к жене, Октавии печальной,

Чья неизменная, чья кроткая любовь

Пренебрежение прощает вновь и вновь,

И если б Юнию дня три или четыре

Встречать не пожелал – тогда, с собою в мире,

Сумел бы без труда свою любовь избыть;

Мы любим лишь тогда, когда хотим любить.

Все ссылки на непобедимость страсти – для Бурра не более чем отговорки слабого. Подлинный господин себе и миру – тот, кто умеет одолеть самого себя, кто слушает твердый голос разума, а не вкрадчивый шепот сердца.

Такая прекрасная и вдохновляющая схема: ясный разум указывает достойную цель, и сильная воля подавляет все препоны – внешние в зависимости от обстоятельств, внутренние безусловно – к ее достижению. Истинный источник гордости, истинный залог славы в том и состоит, чтобы побеждать все дурное и слабое в собственной душе. Человек благороден и велик не потому, что кто-то или что-то его к этому принуждает, а потому, что он сам более всего на свете хочет быть благородным и великодушным и не тешить такие свои мелочные чувства, как ревность, или жестокость, или сластолюбие, в этом и есть подлинная свобода – свобода от всего, что мешает осуществлению главной, важнейшей цели, то есть, в конце концов, настоящих, самых насущных желаний. Иными словами, все то же картезиански-корнелевское рассуждение, за которым стоит идея свободы воли и деятельного сотрудничества человеческой личности с божественной благодатью.

Старик Бурр и есть корнелевский персонаж в расиновской пьесе, и тут ему неуютно. Потому что корнелевская вселенная основана на уверенности, что существуют некие от века предустановленные и незыблемые понятия, отзывающиеся у человека «врожденными идеями» – идеями совершенства, благородства, величия. Противостояние между таким, универсальным, добром и грешными вожделениями одной личности, между собственной гордыней и самообузданием для чужого блага здесь смягчается, а то и вовсе уничтожается тем, что «великодушный» герой вовсе и не связывает себя, а свободно выбирает добро, поднимаясь над своей природной слабостью, и свою гордость насыщает подвигами самоограничения. Ну, а если человек не готов принять эти вечные правила за единственно возможные и обязательные для себя? Если собственное соответствие высокому идеалу его заботит меньше, чем удовлетворение собственной страсти? В расиновском «Британике» это «если» появляется в первой же сцене, в открывающем пьесу разговоре Агриппины с ее наперсницей:

Альбина.

Тебя любить безмерно

Он должен, госпожа.

Агриппина.

Он должен, это верно,

И щедро мне воздаст, когда в нем честь жива,

Но тяжко отомстит, когда она мертва.

Вот эта возможность «умирания чести», иначе говоря, отказа от представлявшихся доселе непреложными заповедей, и есть главный предмет «Британика». Какое понимание свободы выберет Нерон: свободу от своих природных пороков, наследственных дурных наклонностей – ту свободу, которую человек получает в дар вместе с разумом и волей? Или свободу от всяких стеснительных ограничений, воспринимаемых как насилие извне, свободу, возводящую в закон веление собственных страстей?

Итак, Нерон себя неволить перестал, —

точно определяет Британик суть того, что происходит с Нероном на наших глазах. Нерон перестает себя неволить и мыслями о «чести», и заботами о своем добром имени. Ведь есть же в конце гонцов и окружающая жизнь, государственная реальность, так сказать, среда. Она не впускается на сцену прямо, но ее присутствие за стенами дворца постоянно ощутимо. Это к ней взывает Нарцисс в поисках аргументов, и это она была до сих пор уздой Нерону. Заботиться о своей доброй славе – но в чьих глазах? Стараться заслужить признательность народа – но кто он такой, этот народ? Покорное стадо, которое в правителе ценит лишь одну добродетель – силу, и при первом же окрике смирится, будет курить фимиам тирану и глумиться над его жертвами:

Нерон.

Но в общем мнении, Нарцисс, боюсь упасть я:

Подумай, мне ль идти дорогой самовластья,

Из памяти людской признательность стереть

И отравителем именоваться впредь,

Средь подданных моих прослыть братоубийцей?

Нарцисс.

А кротостью своей ты думаешь добиться,

Чтоб грязью римский плебс тебя не поливал?

Но что тебе, скажи, до брани и похвал?

Не будь на поводу у черни бесноватой.

Ты – цезарь, ты – Нерон и сам себе вожатый!

Прости, мой господин, не знаешь ты народ:

Он любит лишь кулак, лишь силу признает.

Безмерной добротой себя ты ослабляешь,

Дух своеволия в толпу рабов вселяешь.

Они, привыкшие весь век ходить в цепях,

Боготворят того, кто им внушает страх.

А как угодливы, как полны суеверий!

Низкопоклонством их был утомлен Тиберий.

Мне с волей заодно и власть твой отчим дал —

Заемную, но власть! – и, правя, я гадал,

Какой постыдный гнет, какие оскорбленья

Не вынесут они и выйдут из терпенья.

Покорно все снесли. По горло будь в крови,

С сестрою разведись и брата отрави, —

Прославит Рим тебя и гимн хвалебный грянет,

А их он обвинять и ненавидеть станет,

И день, когда пришли они на этот свет,

Считаться будет днем несчастливых примет.

Короче, толпе нужен «сильный хозяин», что ж, в каком-то смысле против этого и Бурр не спорит. Он тоже воспитывал Нерона не для того, чтобы тот оставался покорным сыном Агриппине. Он тоже полагает, что настоящий император – это сильный император:

Нет, нерешительный, робеющий Нерон

Не станет цезарем, хотя и цезарь он.

Он даже готов одобрить похищение Юнии. Но ему, в отличие от Нарцисса, нужно оправдание самовластных поступков цезаря высшей целью. И это оправдание находится: если властитель и преступает какие-то нормы повседневной морали, морали частных лиц – выказывает холодность к матери, которой всем обязан, разлучает брата с невестой, – то это делается ради другой морали, гораздо более высокой и для властителя единственно приемлемой и достойной, морали, первейшей ценностью полагающей благо государства.

Политическая теория, позволяющая государю нарушать законы нравственности, вернее, просто разводившая политику и мораль, была разработана прежде всего у Макиавелли. Имя Макиавелли давно уже стало синонимом всякой гнусности и мерзости, оно было запрещено Ватиканом к упоминанию, а самые отъявленные злодеи в трагедиях шекспировских времен назывались «макьявелями». Но если обыденное сознание было искренне в своем священном ужасе перед циничным флорентийцем, то политические деятели и политические писатели, конечно, кривили душой, предавая его анафеме. В XVII веке подлинной добродетелью короля и его министров был трезвый расчет, а не возвышенный идеал. Последователем макиавеллиевых идей был Мазарини, и не просто в своей политической практике (таких эмпирических «макьявелей» от политики, не слыхавших об идеологических обоснованиях своих поступков и не испытавших в них особой нужды, среди властителей было множество во все века; в окружении Мазарини были убежденные макиавеллисты – такие, например, как его ученый библиотекарь, либертин Габриель Ноде. Ноде издал труд под названием «Политические размышления о государственном перевороте», весь пропитанный мыслями мудрого флорентийца. Ноде сожалел только, что Макиавелли сделал доступными всем и каждому те тайны политического искусства, которые должны были оставаться известными лишь узкому кругу посвященных. Этот труд Ноде вышел вторым изданием в 1667 году, так что Расин скорее всего был с ним знаком. Впрочем, в его библиотеке были и сочинения самого Макиавелли.

Но Ноде был смелым вольнодумцем. Более благонамеренные писатели действительно избегали упоминать имя Макиавелли, взамен они обращались к Тациту, в изобилии черпая у римского историка доказательства того, что реальная история, история как она есть, а не какой она должна быть, творилась именно по Макиавелли. Отношение к этому печальному обстоятельству могло быть различное. Одни сокрушались о разрыве между жестокой, неприглядной действительностью и возвышенным идеалом, другие восхищались Тацитом за бестрепетную правдивость в раскрытии и изображении зла. Но все чаще Тацитовы «Анналы» использовались как подтверждение и иллюстрация идей Макиавелли.

Расин, по всей видимости, должен был «Британиком» присоединиться к таким умеренным «постмакиавеллистам». Он тоже избрал основным своим источником Тацита (хотя явно читал и Светония, и других авторов). Все, однако, сложнее. В «Британике» нет веры в то, что государь, попирая привычные моральные ценности, делает это ради ценностей более высокого порядка – всеобщего блага, единства и безопасности государства.

Нерон препятствует браку Юнии с Британиком не потому, что того требует безопасность Рима, а потому, что испытывает к невесте брата жадную страсть. Он готов развестись с Октавией не потому, что та бесплодна и не может подарить империи наследника, а потому, что жена ему постыла. Он отстраняет Агриппину от власти не потому, что Риму нужен твердый, единый правитель, а потому, что долг благодарности его тяготит, потому, что мать мешает осуществлению его желаний. Да ведь и сама Агриппина, возводя Нерона на престол с помощью убийств, подкупов, обманов, клеветы и кровосмешения, руководствовалась отнюдь не самозабвенной любовью к сыну, и, противодействуя ему, поступает так отнюдь не из чувства справедливости и не из жалости к поверженным врагам. Нет, дурные средства не оправдываются благородной целью просто потому, что этой благородной цели и нет вовсе. Она не более чем утешительное самообольщение. Расин не забыл янсенистских уроков. Он не может принять на веру клятвы о благородстве помыслов, не может успокаивать совесть доводом о добрых намерениях. Он должен докапываться до самой глубинной сути. И там, в этой темной глубине, он обнаруживает, что преступные «средства» ничем не искупаются, а только разъедают душу их избравшего, разрушают ее необратимо.

«Корнелевский» Бурр с его идеалом государственной мудрости оказывается прекраснодушным слепцом. Слепота вообще в «Британике» как и в «Андромахе», поражает многих. Агриппина, в очередной раз сыграв на слабости сына и тем возбудив в нем живую ненависть, торжествует, что ей удалось вновь завоевать его былую любовь. Бедный Британик готов верить только одному человеку из своего окружения, а именно предающему его Нарциссу.

Так не Нарцисс ли, откровенный негодяй и циник, прозорливее всех в пьесе? Во всяком случае, та картина политических нравов в Римской империи, которую он рисует Нерону, куда ближе к правде, чем благородные мечтания Бурра. И он не обременяет себя и своего императора возвышенной ложью об оправдании дурных поступков прекрасными намерениями и добрыми результатами. Быть может, это и есть последняя, так сказать, тацитовская мера истины в пьесе: да, как это ни горько, каким бы негодованием мы ни были преисполнены, но душа человеческая порочна, темна и жестока, а общественное устройство зиждется на коварстве и насилии правителей и трусливом раболепии толпы. Но вскоре выясняется, что и Нарцисс не все способен увидеть, понять и принять в расчет в этой жизни. Один совет из тех, которые он дает Нерону, оказывается невыполнимым:

Лишь повели любить, и будешь ты любим!

Любовь Юнии – то единственное, чего всемогущий господин мира получить не может. Тут повторяется ситуация «Андромахи» (и она еще не раз повторится у Расина): один человек в полной власти другого, но его нельзя принудить любить властелина. Разница с «Андромахой» в том, что сжигавшая героев ранней пьесы любовь была слепой страстью, противоречившей не только расчету, низменному здравому смыслу, но и благородным велениям разума, отнимавшей саму способность ясного суждения о себе и о других. Юния же противостоит Нерону с самым трезвым пониманием того, что происходит вокруг, и без смятенного разлада с совестью в собственном сердце. Ее любовь к Британику – это любовь к достойному ее, достойному душой и родом, назначенному ей в женихи родителями, отвечающему ей нежным чувством, любовь, в которой ей не за что раскаиваться. В ее страсти нет и тени собственнической, ревнивой лихорадки. Юния не отвергает опального жениха ради самого властелина мира, но она готова отказаться от своей любви ради спасения жизни Британика. И такая любовь не ослепляет, а придает ясновидение. Именно Юния, неопытная девушка, впервые очутившаяся во дворце, разгадывает или предчувствует плетущиеся вокруг зловещие козни, тогда как наивный и легковерный Британик без всякого сопротивления попадает в сети любой интриги:

Британик.

Нерон, раскаявшись, мешать не станет нам.

Юния.

И доверяешь ты вполне его словам?

Британик.

Так что же, он мне враг? И лицемер лукавый?

Юния.

Мне о любви твердил, тебе грозил расправой,

Теперь меня бежит, к тебе, напротив, льнет…

Та прихоть вмиг прошла, и эта вдруг пройдет…

Британик.

Я верю и ему, Нерону: он, как я,

Не предложил бы мир, вражду в душе тая.

Юния.

Ты судишь по себе, Британик, забывая:

Твой путь всегда прямой, его стезя – кривая.

За день, за этот день я поняла, мой друг,

Как лицемерен он, и двор, и все вокруг…

Британик.

Прочь мысли черные! Нерон признал смиренно

Неправоту свою. Он даже откровенно

С Нарциссом говорил о ней, и согласись…

Юния.

Британик, а тебя не предает Нарцисс?

Британик.

Ты ль это, Юния? Вообразить такое!

Юния.

Я за тебя боюсь, не нахожу покоя…

Что, если на тебя гляжу в последний раз?

Так Юния прощается с Британиком, радостно спешащим на роковой пир, где его ждут объятья примирения и яд.

Но Юния разнится с Андромахой и в другом, быть может, важнейшем. Пленница Нерона, в отличие от рабыни Пирра, не только не нуждается в самообмане, не ищет, на кого бы переложить бремя решения (не зря у нее и наперсницы нет), но и сама не способна на хитрость, на какой бы то ни было компромисс с миром, в котором принуждена жить. Она не внушает Нерону даже иллюзорных надежд на возможность любви, супружества, простого согласия между ними. Юния не просто другой породы, она из другого пространства. Это пространство, куда Юния впервые выводит за собой расиновскую трагедию, не замкнуто стенами и крышей дворца: над ним есть небо.

Эта метафора имеет в пьесе прямое сюжетное выражение. Юния после смерти Британика вырывается из дворца, навсегда ускользает от власти Нерона над своей судьбой, жизнью и телом, как не давала ему власти над своей душой:

Альбина.

Узнав о Юнии, наш цезарь как в бреду —

Неистовствует он, что с ней навек в разлуке.

Агриппина.

Навек? Я не пойму… Как? Наложила руки?

Альбина.

Чтобы еще больней обида эта жгла,

Жива, но для него как будто умерла.

Она к Октавии, ты помнишь, убежала.

К скорбящей скорбная, казалось, путь держала.

Я следом шла. Гляжу – шаги быстрей, быстрей,

И вдруг бросается на площадь из дверей,

И прямо к Августу, к его изображенью,

И, к мраморным стопам припав в изнеможенье,

Кричит – а вкруг нее сбирается народ:

«Со мной кончается твой знаменитый род!

И да не будет он поруган, обесславлен!

В твоем дворце сейчас предательски отравлен

Потомок славный твой, а только он один

Равнялся доблестью с тобою, властелин.

И все хотят, чтоб я клятвопреступной стала.

Молю тебя, молю, склонясь у пьедестала, —

Ты, что бессмертие с богами делишь сам,

Позволь остаток дней мне посвятить богам».

На голос горестный и за душу берущий

Бегут со всех сторон. Толпа все гуще, гуще,

Ей все сочувствуют и, встав по сторонам,

Торжественно ведут в тот величавый храм,

Где в одеянии, как снег нагорный, белом,

Душой возвышенны и непорочны телом,

Весталки наши бдят над жертвенным огнем,

Что испокон веков горит в ночи и днем.

И цезарь видит все, остановить не смея,

Но опрометчивей, а может быть, смелее,

Угодливый Нарцисс бросается вперед,

Чтоб Юнию отбить, но смерть безумца ждет:

Он падает, сражен, и брызги черной крови

Пятнают Юнию. Тогда, насупив брови,

Нарциссу павшему не думая помочь,

Весь погружен в себя, уходит цезарь прочь.

Лишь имя Юнии слетает с уст владыки,

Все жмутся по углам, заслышав эти крики,

По гулкому дворцу бесцельно бродит он,

И мутен взор его, и в землю устремлен,

Как будто на небо и посмотреть не смеет.

Дотошные критики ставили в вину Расину этот длинный рассказ о судьбе Юнии, завершающий пьесу. Они полагали, что трагедия должна кончаться смертью Британика; все остальное – уже ненужные осложнения, которые только вредят единству действия, отвлекая внимание от главного и ослабляя впечатление. Расин, который и сам старался отсекать все излишнее в пьесе, который к упрекам был очень чувствителен и, как ни обижался в первую минуту, впоследствии зачастую все же вносил требуемые поправки, – Расин на этот раз был непоколебим и оставил бегство Юнии развязкой пьесы. Оно и есть настоящая развязка, разрешение собранных в трагедии мучительных вопросов.

Оказывается, мир не ограничен дворцом, где Нерон всесилен и Нарцисс всеведущ. За стенами дворца, на площади, – небо и храм, обиталище богов и прибежище невинных. Боги «Фиваиды» были непостижимы и неумолимы, жестоки и слепы. Герои «Александра» и «Андромахи» повиновались не столько божественному приговору, сколько собственным побуждениям и страстям – честолюбию, гордыне, любви, ревности. И только в «Британике» боги являются как хранители справедливости и добродетели, пусть не вмешивающиеся прямо и открыто в течение жизни, но всегда незримо в ней присутствующие. Во дворце нельзя было скрыть ни улыбки, ни слезы от всевидящего взгляда Нерона; но вне дворца и за Нероном наблюдает небесное око.

И на самой земле у небесной воли тоже есть свидетель и исполнитель; народ. Тот народ, который Бурру представлялся публикой, собравшейся для рукоплесканий милостивому императору, а Нарциссу – чернью, существующей для трусливого и раболепного повиновения сильному властителю, на самом деле имеет иное предназначение» Кто присутствие за стенами дворца меняет всю расстановку сил – и в земных делах, и в духовной борьбе. Безмолвный и покорный зритель до поры, он может вдруг обрести речь и смелость, и его голос оказывается голосом богов. И тогда Юния становится неприкосновенна, Нерон беспомощен, а Нарцисс обречен.

Вместе с разомкнутостью пространства в «Британике» и время размыкается еще в одном направлении – не только в прошлое, как в «Андромахе», но и в будущее. Через намеки, мольбы, скупые описания, мрачные пророчества и слабые возгласы несбыточных надежд доносится до зрителя знание о грядущей судьбе Нерона. Со смертью Британика чудовище вырвалось на волю, дикий зверь лизнул крови, и теперь пути назад для него нет. Впереди у него убийство матери и жены, наставников и приближенных, коварство и разврат, расточительность и фиглярство, гонения на христиан, поджог Рима и самоубийство в безумии. Агриппина, сама искушенная в злодействе, бросает провидческие слова:

Ты брата отравил – начало недурное.

За кем теперь черед? Наверное, за мною.

Как ненависть ко мне, мой сын, тебя грызет!

Еще бы! Тягостен признательности гнет.

Но смерть моя, Нерон, тебе не даст свободы:

Пусть лягу, мертвая, под гробовые своды —

Рим, небо, жизнь твоя, дарованная мной, —

Все голосом моим заговорит с тобой,

И совесть-фурия в тебя тогда вонзится,

Не даст передохнуть, не даст смежить ресницы.

Ты станешь убивать, чтоб обрести покой,

И кровь затопит Рим багряною рекой,

Но небо утомишь и – о венец желаний! —

Ты жертвою падешь своих же злодеяний.

Опустошишь весь Рим и, сам опустошен,

Рукою собственной себя убьешь, Нерон,

И будут принимать с тобой сопоставленье

Тираны злейшие как злое оскорбленье.

И в этом зле нет ни величия, ни красоты, ничего, что могло бы вызывать любезное Корнелю «восхищение». Равно как нет и оправдания злу в какой-нибудь высшей цели, ради которой оно якобы совершалось. Зло есть просто голое зло, наказуемое и в земной жизни, и в памяти потомков.

А в споре о свободе были неправы оба – и Бурр, и Нарцисс. Свобода властвовать над собственными природными вожделениями, преодолевать их из любви к славе и чести иллюзорна. Из природы своими силами не вырваться, а похвалы толпы неверны, переменчивы, могут с той же вероятностью вознаграждать порок, что и добродетель, и не стоят того насилия над собой, которое надо учинить, чтобы их добиться. Но и свобода «макьявеля» Нарцисса, свобода от всякой узды, забвение всяких правил морального самоограничения ведет лишь к погрязанию в злодействе, разрушительному и навлекающему неминуемую кару. Бурр и Нарцисс, Агриппина и Нерон – никто из них не свободен, все в рабстве у своих страстей или своих заблуждений.

Но есть другая свобода – свобода Юнии. Нет, Юния не в силах предотвратить смерть Британика, вернуть себе и ему счастье, смягчить сердце тирана, разрубить хитросплетения дворцовых интриг, противостоять неумолимому ходу судеб. Но ей первой из расиновских трагических героев дана способность, которой прежде автор наделял лишь зрителей, – способность знания, знания собственной слабости, но и границ всемогущества, положенных земным владыкам. И знания об иной силе, стоящей над всеми земными силами, другого измерения, в котором царит божественный закон и в котором живет, должна жить человеческая душа. Юния подобна паскалевскому человеку с ничтожеством его природного, телесного бытия и с величием его богоданного разума. Юния, придя во дворец, вместилище темных страстей, из другого мира, в этот другой мир и уходит, оставаясь неподвластна никакому насилию, осуществив свое право на единственно подлинную свободу человека – свободу понимания, в котором брезжит догадка об иной, сверхприродной действительности.

«Ни одно творение, отданное мною на суд публики, не принесло мне таких похвал и не навлекло такой хулы, как эта трагедия», – говорится в предисловии к «Британику». Что касается похвал, то тут Расин, кажется, несколько преувеличивает: успех «Британика», во всяком случае на первых порах, никак не мог сравниться с триумфом «Андромахи». А насчет хулы, похоже, – чистая правда. С «Британиком» Расин вторгался в корнелевские владения, и противная партия постаралась сомкнуть ряды, чтобы дать достойный отпор дерзкому неприятелю. Сохранился рассказ свидетеля (правда, не беспристрастного, а явного сторонника Корнеля) о премьере пьесы, состоявшейся 13 декабря 1669 года. В зале и Расин, который «угрожает не меньше чем насильственной смертью всем, кто берется писать для театра», и Корнель, «один в ложе» и «готовый отчаяться», если представление будет иметь успех, и множество их собратьев, которые «имеют злое обыкновение собираться вместе, чтобы вынести непререкаемый приговор театральной пьесе, и рассаживаются на одной из скамей Бургундского отеля, прозванной «грозной скамьей» из-за обидных суждений, распространяемых оттуда, на сей раз, как говорят, рассеялись по залу из страха, как бы их не узнали». И лишь один из них делал все, «что может делать истинный друг автора, дабы способствовать успеху его сочинения». Принято считать, что этим одиноким «истинным другом» был Буало. Но кто бы он ни был, старания его пропали втуне: в тот сезон «Британик» выдержал не более десятка представлений.

Враги «Британика» были суровы, но обвинения их не отличались большой глубиной и последовательностью. В сущности, главное, в чем они упрекали Расина, – что он не Корнель. Все то, что Корнелю сходило с рук – отступления от исторической точности, хронологии и «нравов», маленькие вольности в обращении с «правилами» драматического искусства, – за все это Расина они были готовы карать беспощадно. И сам Корнель подавал им пример: сидя одиноко в своей ложе на премьере «Британика», он даже не счел нужным хранить высокомерно-презрительное молчание, а во всеуслышанье выражал свое насмешливое неодобрение.

Пожалуй, только два человека коснулись сути спора между старым мастером и восходящей звездой: изгнанник Сент-Эвремон и сам Расин. Сент-Эвремон уже в феврале 1670 года писал знакомому: «Вы спрашиваете, что я думаю о "Британике". Я читал его весьма внимательно и нашел много прекрасного. На мой взгляд, он превосходит "Александра" и "Андромаху": стихи тут сильнее, и я бы не удивился, если бы кто обнаружил в пьесе даже нечто возвышенное. Но я сожалею о злосчастной судьбе автора, столь искусно обработавшего сюжет, представление которого не может понравиться публике. В самом деле, понятие о Нарциссе, Агриппине и Нероне, понятие, смею сказать, столь мрачное и ужасное, какое мы составили себе об их преступлениях, не может изгладиться из памяти зрителя; и как бы зритель ни старался избавиться от мысли об их злодействах, отвращение, которое он к ним питает, губит пьесу». (Но в общем, к «Британику» Сент-Эвремон снисходителен – и объясняет, почему: «Я не теряю веры в этот новый талант, поскольку "Рассуждение об "Александре"[62] его исправило. Что касается характеров, так чудесно изображенных в «Британике», остается пожелать, чтобы он всегда был столь же послушен». О, тщеславная слабость человеческая!)

Итак, Сент-Эвремон полагает, что чрезмерная жестокость и порочность не могут быть представлены на сцене без ущерба для пьесы. Между тем, трагедии позднего Корнеля пестрят убийствами и всякого рода чудовищными злодеяниями. А в «Британике» как раз худшие преступления у Нерона еще впереди, а у Агриппины – уже в прошлом. Неужели для зрителя воспоминание о том, что ему из других источников известно о героях пьесы, значит больше, чем впечатление от того, что разыгрывается на сцене непосредственно у него перед глазами? Едва ли и Сент-Эвремон мог так думать. Но он почувствовал, что само зло у двух соперников разное. У Корнеля – открытое, прямодушное, даже чуть наивное, не лишенное живописности и величия, зло поступков, внешних проявлений, которое душу может и не затронуть и потому оставляет надежду на спасение. У Расина – изощренное, извращенное, рождающееся в самих глубинах естества, представленное совсем нагим, без всяких облагораживающих покровов, и не имеющее ни оправдания в прошлом, ни искупления в будущем. Мысль о таком зле и вправду перенести трудно, почти невозможно.

А Расин, избравший в предисловии к «Британику» нападение способом защиты и чуть не прямо назвавший Корнеля своей мишенью, настаивает на своем внимании к истине тайных душевных движений и добровольном самоограничении в том, что касается внешней броскости и яркости, на своей приверженности трезвому правдоподобию за счет поражающей воображение занимательности: «Возможно ли угодить столь щекотливым судьям? Ну еще бы, и без особого труда, но для этого пришлось бы пожертвовать здравым смыслом, уклониться от правды и удариться в неправдоподобное. Действие, простое по своей сути, не перегруженное событиями, каковым ему и следует быть, ибо оно ограничено пределами одного дня, действие, шаг за шагом продвигающееся к своему завершению и основанное лишь на желаниях, чувствах, страстях участников, надо было бы обременить множеством случайностей, которые не уложились бы и в целый месяц, бессчетными хитросплетениями, тем более поразительными, чем менее они вероятны, нескончаемыми тирадами, где актеры говорят как раз обратное тому, что им пристало бы говорить… Вот бы возрадовались эти господа! Но каков был бы приговор тех немногочисленных разумных людей, чье одобрение я стараюсь заслужить?»

«Разумные люди», к которым взывал Расин, действительно были немногочисленны. Те достоинства его трагедий, которыми он гордился и которые старался приумножать – внутренняя логика, подлинность переживания, скупость и строгость выразительных средств, совершенство построения и тщательная отделка стиха, – по самой природе своей не могут завоевывать широкую публику. Расин сознательно готовил свой удел: быть кумиром для немногих. К счастью для него, в его времена среди этих немногих были самые могущественные особы в государстве: король и Генриетта Английская, Кольбер и маркиза де Монтеспан. Ученые педанты, строгие пастыри и корыстные бумагомаратели-профессионалы отравляли жизнь всем троим – Расину столько же, сколько и Мольеру и Корнелю. Но защитники и поклонники находились для них в разных слоях: для Мольера – не только в Версале, но и в толпе парижских горожан; для Корнеля – среди вздыхающих по благородству и героизму былых времен аристократов. Расин же делал ставку на самую верхушку, не без основания полагая, что одобрительная улыбка Кольбера или любезная похвала Людовика стоит не меньше аплодисментов в партере Бургундского отеля и панегирика в виршах Робине. С «Британиком» случилось то же, что в свое время с «Сутягами»: пьеса, понравившись при дворе, встречала после этого и от парижской публики отношение куда менее прохладное. Несколько лет спустя «Британик» был уже самой «репертуарной» расиновской пьесой.

А Расин этой трагедией еще укрепил свое положение среди приближенных короля. То обстоятельство, что Людовик и его окружение столь безоговорочно приняли «Британика», доказывает, что им и в голову не пришло расслышать в антитиранических строфах трагедии какие-то упреки или увещевания в свой адрес. Имя Людовика не только в его собственном сознании, но и в сознании едва ли не всех образованных французов тех лет так прочно связывалось с именами Александра и Августа (а те, в свою очередь, представлялись образцами всех возможных добродетелей), что какой-то намек на его сходство с Нероном был просто немыслим. Даже такой невинный, о котором рассказывает Луи Расин: «Известно, какое впечатление произвели на Людовика XIV несколько стихов из этой пьесы. Когда Нарцисс рассказывает Нерону, что говорится против него, он дает понять, что народ осуждает его стремление блистать теми дарованиями, какие вовсе не пристало иметь императору:

Чем император наш, сограждане, кичится?

Что управляет он умело колесницей!

Стяжавши жалкий приз, в восторг приходит он

И развлекает чернь, как низкий гистрион,

И на театре ей поет свои творенья,

И ждет потом похвал и кликов одобренья…

Эти стихи поразили юного монарха, который порой танцевал в балетах; и хотя он танцевал с отменным благородством, но решил с тех пор не появляться больше в балетах, признав, что король не должен выставлять себя на обозрение публики». На самом деле Людовик перестал танцевать в балетах за несколько месяцев до премьеры «Британика», и эти строки можно от силы счесть скромной похвалой королю за уже принятое мудрое решение, но никак не упреком и назиданием. Если бы Расин и питал такие мысли – что не слишком вероятно, – то был уже слишком опытным царедворцем, чтобы выражать их вслух.

Намеков на Людовика XIV в «Британике» нет, как нет отсылок к личной судьбе автора. Есть размышление о том, что такое абсолютная власть – и что такое заблуждение, темная страсть, самоотверженность, ясновидение и свобода.

Красота самообуздания

Соперничество Расина с Корнелем, для всех очевидное, но дотоле все-таки прятавшееся под прозрачным покровом умолчаний и косвенных намеков, превратилось в открытый и решающий спор в конце 1670 года. 21 ноября Бургундский отель поставил новую пьесу Расина – «Береника». А неделю спустя в мольеровском Пале-Рояле состоялась премьера «героической комедии» Корнеля «Тит и Береника» – на тот же сюжет. Сюжет этот – мелкий эпизод римской истории, едва упомянутый у Свегония и нескольких малоизвестных античных авторов: цезарь Тит («любовь и отрада рода человеческого», как называет его Светоний) еще при жизни своего отца, императора Веспасиана, во время палестинских войн влюбился в иудейскую царицу Беренику, привез ее с собой в Рим и даже собирался на ней жениться. Но после смерти Веспасиана, когда Тит сам стал императором и, казалось, ничто не мешало ему осуществить свое намерение, он порвал с Береникой и отослал ее из Рима – «против ее и против своего желания», пишет Светоний. Ибо брак императора с чужеземкой, да еще иудейкой, да еще царицей был бы несмываемым позором в глазах римлян, давно утративших былые республиканские свободами права, но тем сильнее дороживших внешним соблюдением приличий).

И Луи Расин, и племянник Корнеля Фонтенель утверждают, что поединок драматургов был задуман Генриеттой Английской, предложившей обоим написать пьесу на сюжет о Тите и Беренике. А Вольтер добавил, что Генриетта была движима не только эстетической любознательностью и желанием столкнуть двух мастеров на одном предмете для вящей славы искусства. Сюжет этот, по мнению Вольтера, был выбран Генриеттой не случайно. Она считала его созвучным истории собственных отношений с ее августейшим кузеном и деверем – Людовиком XIV. Нежность их чувств друг к другу без сомнения превышала меру родственной приязни. Но оба, не желая разлада в королевском семействе, нашли в себе силы преодолеть свое сердечное влечение – или, во всяком случае, не дать ему прорваться наружу.

В расиновской «Беренике» видели и отзвуки другой привязанности Людовика, его первой серьезной страсти – к Марии Манчини, племяннице кардинала Мазарини (и, кстати, подруге детства Генриетты Английской). Вместе со своей многочисленной родней она маленькой девочкой прибыла в Париж из Италии в 1647 году. Мазарини как будто не питал подлинной нежности к своим юным племянницам; тем не менее было очевидно, что он вызвал их затем, чтобы составить им блестящие партии среди французской знати, а вместе с тем и самому завязать более прочные отношения с французской аристократией, ненавидевшей его и презиравшей. А может быть, он метил и выше. Во всяком случае, сестры Манчини, достигнув совершеннолетия, жили при дворе и имели все возможности для постоянного и тесного общения с юным королем. Мария Манчини не была красавицей (то есть, не считалась ею среди современников; на нынешний взгляд, судя по портретам, она кажется ничуть не хуже признанных тогдашних прелестниц, но была наделена грациозностью, мелодичным голосом, а главное – живым нравом и дерзким умом, артистичностью и любовью к искусствам, словом, всеми природными чертами итальянского характера. Людовик совершенно ею пленился; по всей видимости, и она платила ему искренним чувством. Мазарини вел себя двусмысленно: на словах как будто всячески порицал эту близость между королем и своей племянницей, на деле же не предпринимал ничего, чтобы ей помешать. Анна Австрийская беспокоилась не на шутку, видя, что увлечение Людовика делается с каждым днем сильнее и что он начинает всерьез думать о браке с безродной итальянкой. Но чем строже была королева в обращении с Марией, тем нежнее становился с ней Людовик.

Между тем представилась возможность мира с Испанией, главным условием и гарантией которого должна была стать женитьба Людовика на инфанте Марии-Терезии. Мазарини сам стремился к этому союзу, он был слишком трезвым политиком, чтобы не понимать его значения. К тому же Анна Австрийская намекнула ему со всей определенностью, что он может лишиться власти, если его племянница станет препятствием к браку короля с инфантой. Кардинал принял наконец крутые меры, отослал Марию из Парижа. А Людовиком занялась Анна Австрийская: после долгого разговора с матерью наедине король вышел с покрасневшими от слез глазами, бледный и безутешный, но решившийся пожертвовать своей любовью. Прощание с Марией было душераздирающим, и девушка будто бы сказала Людовику: «Сир, я уезжаю и вы плачете, а ведь вы король!» – имея в виду, что он властен переменить ход событий и сделать их обоих счастливыми. Эти слова Марии Манчини Расин вложил в уста своей Береники – еще один повод связывать пьесу с историей юношеской любви Людовика. Людовик, надо сказать, довольно быстро преуспел в своих усилиях забыть Марию, выказал все знаки холодности и равнодушия к ней, когда она в числе других знатных дам представлялась новой королеве Франции, его супруге. Мария с разбитым сердцем дала согласие на брак с итальянским вельможей, коннетаблем Колонна, давно уже добравшимся ее руки, и уехала с ним на свою прекрасную родину. Дальнейшая ее жизнь – цепь интриг и приключений, всегда живописных, зачастую скандальных, а порой преступных.

Но все же, несмотря на все совпадения и романическую привлекательность версии о том, что это по велению Генриетты Английской Корнель и Расин взялись за сюжет, позволявший воспеть пятнадцатилетней давности увлечение короля и его победу над собой, такое объяснение кажется не слишком убедительным. Во-первых, оно возникло лишь в XVIII веке; никто из современников сходства между историей любви римского императора к иудейской царице и романом Людовика с Марией Манчини не усмотрел. Затем, к 1670 году у Людовика на совести уже было несколько связей гораздо менее платонических и более предосудительных, чем с Марией, – Луиза де Лавальер, маркиза де Монтеспан, не говоря уж о странных отношениях с Генриеттой. По этому поводу во Франции король не раз подвергался гневным упрекам и увещеваниям строгих проповедников, Боссюэ прежде всего, а из-за границы, особенно из Голландии, на него лился поток памфлетов и сатир, бичующих развратника на троне. Противопоставить этим нападкам трогательный рассказ о том, что когда-то, много лет назад, король умел справляться со своими страстями, было бы слишком неуклюжим приемом контрпропаганды. Кольбер предпочитал бороться более жесткими способами: изъятием пасквильной литературы, преследованиями ее распространителей. К тому же напоминать лишний раз Марии-Терезии, какую Людовик принес жертву, женившись на ней, было бы крайне бестактно. Сам Людовик избегал причинять ненужную боль своей супруге, и если уж не мог не ранить ее сердце, то старался не ущемлять ее самолюбие сверх необходимого, оказывая ей все требуемые знаки почтения. Почтение к королеве, впрочем, он испытывал вполне искреннее. А главное – сама ситуация, при которой царственная особа отказывается от влечений сердца ради государственных интересов, была настолько частой и обычной, до банальности, что едва ли требовала какого-то специального, личного повода и расшифровки. История же Тита и Береники не раз появлялась на французской трагической сцене и в прециозной прозе, за много лет до того, как Людовик любил Марию Манчини и расставался с ней.

Но если мысль о прямом заказе от Генриетты Английской как причине поединка двух драматургов остается сомнительной, то еще менее вероятно, чтобы поединок этот был результатом чистой случайности. Римская история полна драматическими эпизодами, и представить себе, что два писателя в один и тот же день остановились на одном и том же не слишком широко известном событии независимо друг от друга, просто невозможно. Скорее всего, несчастную любовь Тита и Береники выбрал сюжетом для своей следующей пьесы один из них. А другой, узнав о том (скрывать такие вещи в тесноте тогдашнего литературно-театрального мира, при его склонности к сплетням и напряженно-завистливом внимании к каждой крупной фигуре, было крайне трудно), подумал, что такой сюжет – удобная площадка для решающей схватки.

Кто был зачинщиком дуэли, сказать трудно. После всего, что мы знаем о Расине, о его характере, обстоятельствах жизни, положении на Парнасе, наиболее вероятно, что это он рвался в бой, желая окончательно разгромить соперника. С другой же стороны, он мог и сам натолкнуться на историю Береники, читая Светония для предыдущей своей пьесы, «Британика»; тем более что у Светония говорится, будто Тит воспитывался вместе с Британиком и юноши были до того неразлучны, что Тит даже пригубил питья, поданного Британику Нероном на роковом пиру, и после того долго болел.

Так или иначе, дуэль двух драматургов состоялась. Если в «Британике» Расин покушался на владения Корнеля – история, политика, судьбы трона и государства, способы правления, – то сюжет «Береники» как будто ближе Расину: любовь, тайные движения души. «Береника» традиционно и считается самой «расиновской» из пьес Расина. И это справедливо – но лишь в определенном смысле.

В самом деле, ведь речь в этой трагедии идет не просто о любви, но о добровольном отказе от любви во имя долга и чести – вполне корнелевская тема. Более того, с самого начала пьесы очевидно, что Тит уже принял решение и для него вся мука и напряжение в том, как это решение осуществить. Борения с собой, слепота и прозрение – это все на наших глазах развертывается в душе Береники (оправдывая название пьесы), но не Тита. Для Тита же перелом наступил в ту минуту, когда после смерти отца он сам стал властелином Рима и вместо вожделенной свободы в чувствах и поступках, ощутил на своих плечах всю страшную тяжесть ответственности:

Пока другой вершил и правил судьбы мира,

Ничто моей любви не нарушало мира.

По Беренике я вздыхал пять долгих лет

И лишь перед собой во всем давал ответ.

Но вот пришло отцу мгновенье роковое.

Глаза ему закрыл я скорбною рукою

И понял, как в мечтах от жизни был далек

И как безмерен груз, что на плечи мне лег.

Не то что существу любимому отдаться —

От самого себя я должен отказаться:

Богами отданы мне в руки мир и Рим,

Но должен я себя отдать за это им.[63]

Совершенно как у Корнеля отказаться от счастья человек решается именно тогда, когда исчезают все внешние препятствия к счастью. Но решение это принимается не ради чистой свободы и «славы» владения собой. Напротив, тут возникает своего рода добровольное рабство. Не цепи любви сбрасываются для верности себе, а вольные влечения сердца подавляются для ярма безрадостного исполнения обязанностей, собственные стремления подчиняются требованиям внеличной, надличной идеи. Речь идет не о горделивом самоутверждении, но о мужественном самоотречении.

И само мужество Тита иного рода – оно вовсе не означает ни железной стойкости, ни пренебрежения любовью как ценностью низшего порядка. Подобно героям прециозных романов, Тит и самой славы добивался ради любви. Более того, Беренике, своей любви к ней он обязан нравственным возрождением и возвышением:

…Еще не так давно гордиться

Я именем своим, пожалуй бы, не стал:

Неронов двор меня в те годы воспитал,

И, соблазнительным подвластный впечатленьям,

Я необузданным отдался наслажденьям.

Но вот пришла любовь. Чье сердце не горит

Желаньем угодить тому, кто в нем царит?

Я жизни не щадил: все предо мною пало.

Но крови, жертв и слез казалось слишком мало,

Чтоб ласков стал ко мне моей царицы взор,

И начал помогать несчастным я с тех пор.

Я всюду изливал свои благодеянья,

Лишь одного ища за это воздаянья:

Любимой принести, довольной наконец,

Богатый урожай мне преданных сердец,

Я всем обязан ей.

Но персонажи Мадлены де Скюдери, видя в своем нежном чувстве источник духовного совершенства, безоговорочно повиновались его зову и не знали иного служения, кроме служения даме. Корнелевские честолюбивые герои, да и их подруги, умели вырывать из сердца любовь как страсть, недостойную их сана и величия души. А Тит считает свою любовь лучшим, благороднейшим в себе – и жертвует ею. Удивительно ли, что он выказывает столько слабости на этом пути. Он пытается смягчить для Береники боль разлуки, даря ей все новые царства, хотя сам отлично, лучше чем кто бы то ни было, понимает, что никакими земными сокровищами – властью, славой, почестями, протяженностью державы – не возместить утраченного небесного блаженства любви. Он, в сущности, и не надеется своей щедростью утешить Беренику, все эти благодеяния он рассыпает, чтобы хоть как-то обмануть собственную боль. Он доходит до прямой душевной трусости, оттягивая сколько возможно час решительного объяснения с Береникой. А когда этот час все же наступает, оказывается не в силах сам произнести роковые слова и подсылает вместо себя другого (еще и не заметив в своей слепоте и поглощенности собственными переживаниями, что его поверенный, царь Антиох, сам давно и страстно любит Беренику). Тит опускается даже до психологического шантажа, вслух говоря о намерении убить себя на глазах у Береники.

И уж подавно всей слабостью женщины и влюбленной наделена Береника. Если Тит робеет прямо объявить царице свое решение, то Береника готова объяснять его смущение чем угодно, кроме истинной причины:

Неужто я могла задеть его невольно

Упреком за его сыновнюю любовь,

За то, что царства мне дарит он вновь и вновь?

Возможно, Рима он и впрямь сейчас боится,

И впрямь его женой не может быть царица?

О, горе!.. Но ведь сам твердил он сотни раз,

Что разлучить закон уже не в силах нас.

Да, сотни раз… Узнать должна я и сумею,

Зачем он все стоял, заговорить не смея.

Нет, нет, не в силах жить я с мыслью роковой,

Что он презрел меня или обижен мной.

Пойдем же вслед за ним. Мне кажется, Фойника,

Я разгадала все, что странно в нем и дико.

То ревность чуткая: проведал, верно, он,

Что Антиох в меня безудержно влюблен.

Сейчас царя он ждет к себе, мне говорили.

Не будем ни гадать, ни расточать усилий,

И то, что ранило меня так глубоко,

Развеется теперь мгновенно и легко…

Одним любимого я успокою словом.

Не бойся же, любовь, лети к победам новым.

Нет, зря несчастною считала я себя:

Пускай ревнует Тит – ревнуют, лишь любя.

Она может быть несправедлива до вздорности и не верит Антиоху, вестнику несчастья, хотя тот всей душой стремится смягчить для нее удар и даже старается оправдать и возвысить в ее глазах Тита, своего друга и счастливого соперника:

Антиох.

Что ж, я, по-твоему, виновник гнусных дел?

Береника.

Не знаю! Слишком ты уж этого хотел.

Виновен ты иль нет – клянись любой святыней! —

Но не дерзай ко мне приблизиться отныне!

Она, царица, готова унизиться до того, чтобы остаться в Риме даже утратив надежду на брак с Титом, – только видеть его, дышать с ним одним воздухом. Эти выражения – не эвфемизм: Береника действительно ничего другого не имеет в виду, предлагая Титу остаться рядом с ним и без венца.

Во всем театре Расина, до краев наполненном самой жаркой, томительной, неумолимой страстью, нет ни одной пары любовников в нашем понимании слова. Ради соблюдения этого закона Расину часто приходится отступать от буквы истории; так произошло и в случае с Вереникой, которая в действительности, если верить древним авторам, была гораздо старше и многоопытней нежной расиновской героини. Конечно, причиной этому прежде всего – желание соблюсти строжайшие правила благопристойности, понятия о которой сильно изменились со времен античности до дней Короля-Солнца (хотя в самих нравах перемены были не столь разительны). Но не только в этом дело. Неутоленное влечение рождает игру чувств, быть может, еще более изощренную, неистовую и мучительную, чем плотская страсть. Расин, должно быть, это понимал.

Береника доходит и до предела слабости для любящей женщины: она оказывается способна на упреки любимому, на жестокие, болезненные удары, на нежелание понять, что делается в его душе:

Что ж, царствуй, побеждай, своей покорный славе,

Я прекращаю спор – я говорить не вправе,

Я одного ждала: чтоб здесь уста твои,

Всегда твердившие, что нет конца любви,

Что не придет для нас минута расставанья,

Мае вечное теперь назначили изгнанье!

я все услышала, жестокий человек,

Не надо больше слов! Итак, прощай навек,

Навек! подумай же, как страшно, как сурово

Для любящих сердец немыслимое слово!

Да сможем ли терпеть неделю, месяц, год,

Что между нами ширь необозримых вод,

Что народится день и снова в вечность канет,

Но встречи нашей днем он никогда не станет

И нас соединить не сможет никогда?

Ах, сколько трачу я напрасного труда!

Ведь ты меня, простясь, так быстро позабудешь,

Что проходящих дней отсчитывать не будешь!

Лишь для меня они окажутся длинней…

И третье лицо этой печальной истории, бедный Антиох, со всем благородством хранящий верность своему другу Титу, умеющий по достоинству ценить все его прекрасные качества и тонко понимать состояние его души, всем сердцем сострадающий Береника и старающийся принести ей все возможные утешения, – и это невзирая на отчаянные муки отвергнутой любви и вынужденного посредничества между обожаемой женщиной и предметом ее страсти, – царь Антиох тоже не свободен от колебаний, медлительности, склонен к пустым надеждам, падок до утешительных доводов.

И тем не менее все трое они доказывают, что умеют подниматься над собственной слабостью, побеждать самые упоительные свои мечты и надежды. При всей разнице побуждений, все трое они это делают ради того, что в их глазах выше собственного счастья, и страсти, и самой гордости. Для Тита это – глас народа, который в «Беренике», как было и в «Британике», противостоит растленному, раболепствующему двору и хранит дух, предания, заветы своих богов и предков:

Паулин.

Люби иль отврати от милой нежный взор —

С тобой всегда во всем согласен будет двор.

Тит.

Прекрасно помню я, как он низкопоклонно

Терпел и одобрял все низости Нерона

И, угождать любым готовый господам,

Злодея прославлял, припав к его стопам.

Я знаю этот двор и не нуждаюсь в лести.

Мне нужно мнение людей ума и чести…

Ты должен мне сказать, что город наш великий

Взаправду думает о нежной Беренике.

Ужель, назвав ее супругой, цезарь Тит

Народ нечаянной ошибкой оскорбит?

Паулин.

Да, государь! Увы, никто в твоей столице

Назвать бы не хотел ее императрицей.

Пусть гордый стан ее и красота лица

Достойны и твоей порфиры, и венца,

И есть в ней римский дух, у чужеземцев редкий,

Но, государь, цари – ее отцы и предки.

Ты знаешь, есть у нас незыблемый закон:

Брак с чужеземцами нам запрещает он.

Законным отпрыском и гражданином Рима

Дитя такой любви считать недопустимо.

К тому же, некогда изгнав своих царей,

Мы имя царское, что было всех святей,

Возненавидели так яростно, что ныне,

Как память о былой свободе и гордыне,

Рим, верный цезарям, непобедимый Тит,

Ту ненависть в сердцах своих сынов хранит.

Резоны эти призрачные, речь ведь идет не о каких-то ощутимых благах, правах или привилегиях народа. Нежелание видеть чужеземную царицу супругой цезаря – чистой воды предрассудок. Императоры пользовались властью куда более полной, жестокой и своевольной, чем древние цари в патриархальном Риме, а монархи покоренных земель, обращенных в римские провинции, если не погибали в бою, быстро усваивали религию, обычаи, законы и язык Города и мало чем отличались от просвещенных римлян. Правда, Береника – царица иудеев, упрямо не желавших ассимилироваться, затеявших кровопролитную войну, лишь с большим трудом усмиренных легионами Веспасиана и Тита и своим характером, верой и обличьем вызывавших особенно живую неприязнь и презрение римлян.

Но Расин об этом обстоятельстве старается упоминать пореже, самое название Иудеи заменяя в большинстве случаев другими, звучащими столь же экзотично, но менее определенно – Восток, Палестина, Идумея; он очевидно не без основания опасается недобрых чувств к Беренике и от своих современников. А его героиня должна быть прелестна и безупречна, и сами римляне должны это признавать. Они так и делают, доказывая этим, что противятся браку Тита с Береникой единственно из завороженности ненавистным словом, питаемой ущемленным историческим самолюбием, то есть, из чувства, давно утратившего разумные основания.

И тем не менее такова воля страны, таков веками освященный закон, нарушить который не посмели в свое время ни Цезарь, ни Антоний для прекрасной египетской царицы Клеопатры. Об этом уроке постоянно вспоминают и сам Тит, и его наперсник Паулин. Но ведь то было в другие времена, когда римский народ и сенат еще не вовсе расстались с республиканской закалкой и непреклонностью в гражданских добродетелях. А после Калигулы и Нерона римляне научились молчать и покоряться. И у Тита есть повод на какой-то миг предположить, что он преувеличивает угрозу и напрасно себя терзает. Но лишь на миг. Недовольство народа не перестает быть недовольством оттого, что оно молчаливо. А вся суть душевных борений Тита в том и состоит, что он-то как раз озабочен не словесными призраками, не выбором между умозрительно равновысокими для него ценностями – любовью и славой, – а той действительной болью и действительной пользой, которую он может принести другим людям – возлюбленной и подданным. И если долг в его душе берет верх над страстью, то этот долг заключается не столько в стремлении запечатлеть свое блистательное имя в памяти грядущих поколений, сколько в подлинной ответственности за спокойствие своей страны. Вернее, ревностное исполнение своих обязанностей справедливого и рачительного правителя – это и есть для Тита неумолимая «честь», в жертву которой он приносит свое счастье и, что еще труднее, счастье Береники:

Я должен поразить то сердце, что любимо

И любит. Почему? Зачем? Во имя Рима?

Но разве высказал свое решенье Рим,

И слышен гул его перед дворцом моим?

И разве он сейчас попал в беду такую,

Что этой лишь ценой его спасти могу я?

Все тихо. Только я в отчаянье мечусь

И без нужды беду приблизить тороплюсь.

А если, зная ум и сердце Береники,

Ее за римлянку признает Рим великий

И выбором своим мой выбор освятит?

Нет, нет, не торопи своих решений, Тит!

А вдруг великий Рим найдет, что совместима

Высокая любовь с законом строгим Рима?

Но что я? Где живу? Откуда этот бред?

Ведь ненависть к царям у римлян с детских лет,

Она у них в крови, все никнет перед нею,

И страха, и любви она для них сильнее…

Что ж! Зову разума упорно непослушный,

Отдай себя любви! Ты можешь, малодушный,

С царицей нежиться в чужом тебе краю,

Вручив достойнейшим империю свою!

Но разве это то, что совершить пристало,

Чтоб память обо мне в веках не угасала?

Семь дней на троне я, а помыслы свои

По-прежнему стремлю не к славе, а к любви.

Да, Тит, какой отчет давать мы нынче будем?

Где благоденствие, что посулил я людям?

Чьи слезы осушил?.. И в чьих глазах узрел

Признательность за все, что совершить успел?

Где новые решил я проложить дороги?

Кто знает, сколько жить ему судили боги?

А я из дней, что мне отмерили они,

Быть может, лучшие теряю даром дни!

Тут Расин точно следовал своему источнику, Светонию, и почти буквально воспроизвел фразу из жизнеописания Тита: «А когда однажды за обедом он вспомнил, что за целый день никому не сделал хорошего, то произнес свои знаменитые слова, памятные и достохвальные: „Друзья мои, я потерял день!“» К привычным ипостасям трагического героя – любовник и честолюбец – у Тита добавляется третья: зрелый, умудренный и ответственный государственный муж. А одна из важнейших заповедей правителя, заботящегося о мире и процветании своей державы, состоит в том, чтобы соблюдать ее законы, даже если они кажутся не только жестокими, но и абсурдными. Иначе наступит смута, прольется кровь, а цезарь утратит независимость и будет обречен идти на недостойные уступки и компромиссы. Береника не может этого понять, словно оправдывая недоверие римлян, свято почитающих закон и право, к деспотическому Востоку:

Береника.

Чего же, цезарь мой, страшиться мы должны?

Восстанья в городе? Восстанья всей страны?

Тит.

Когда обычаев отцовских оскорбленье,

Быть может, вызовет опасные волненья,

Придется силой мне свой выбор утвердить,

А за молчание народное платить.

Кто знает, что с меня потребуют за это?

Какой лихой цены? Нарушив все заветы,

От предков данные, смогу ль сказать стране,

Что их защитника она найдет во мне?..

Береника.

Ты властен изменить неправедный закон,

Из-за которого в унынье погружен.

Высокие права имеет Рим державный,

Но мы поспорим с ним: мы тоже не бесправны!

Ну, что же ты молчишь?

Тит.

О, худшая из мук!

Береника.

Ты – цезарь, властелин, и плачешь ты, мой друг?

Тит.

Да, плачу, госпожа, кляну свое злосчастье,

Терзаюсь без конца, но, облеченный властью,

Я Риму клятву дал закон его блюсти.

Мой это первый долг: иного нет пути.

И надо по нему идти неколебимо.

Выход за пределы себя, собственных чувств, нужд и мечтаний – это и есть решение, которое принимают, каждый по-своему, все три героя пьесы. Только если Тит приносит себя в жертву великим, а потому и более отдаленным понятиям – Рим, народ, закон, – то Береника и Антиох отрекаются от себя ради любимого существа, ради любви побеждают страсть. Это возможно, когда дано проникнуть в душу другого, угадать доподлинно, что в ней творится. Ведь Береника осыпала Тита упреками, ранила и терзала его, требовала кинжала и яду для себя лишь до тех пор, пока поведение Тита объясняла неблагодарностью, холодностью, жестокостью, равнодушием, короче, недостатком любви. Но уверившись, что Тит любит ее по-прежнему, что его сердце полно ею, что для него нет счастья, радости, жизни с нею в разлуке, Береника забывает о своих обидах и подозрениях, побеждает мечту об изощренной мести, которой стало бы для Тита ее самоубийство. (Истинно женская черта, замечательная психологическая находка Расина, – и он ее не забудет). Нет, не такого картинно-горделивого поступка требует от Береники любовь – та любовь, которая заботится о благе любимого больше, чем об укреплении своей власти над ним. Ее подвиг тише, целомудреннее, скромнее. Он требует не выплескивания всей силы страсти наружу в жесте отчаяния, не осуществления безудержного порыва горя и гнева, а долгого, повседневного насилия над собой, усмирения грозной бури своих чувств, то есть того, что много труднее: жизни в разлуке с любимым, чтобы он мог жить и исполнять то, в чем видит свой долг, а не гибели у него на глазах, чтобы нанести и ему смертельную рану.

Ты знаешь, я могу поклясться не лукавя,

Что и не грезила о цезарской державе,

Что пурпур твой, венец и весь великий Рим

Соблазном не были желаниям моим.

Но я любила, друг, хотела быть любимой,

И думать было мне сегодня нестерпимо,

Что ради славы ты забыл свою любовь.

Но нет, любовь жива, в нее я верю вновь.

Ты горько мучился, ты плакал предо мною.

Не надо так страдать – я этого не стою,

Не стоит наша страсть взаимная того,

Чтоб мир, который чтил тебя как божество

И ждет от цезаря великого свершенья,

Из-за нее, увы, лишился утешенья.

Препятствий не страшась, презрев молву и свет,

Тебя неистово любила я пять лет.

Пусть этот миг, что нас, злосчастных, разлучает,

Мое последнее усилье увенчает:

Я соглашаюсь жить, исполнив твой приказ.

Прощай и царствуй, друг. Не будет встреч у нас.

И Антиох видит для себя выход в самоубийстве не затем, чтобы забрызгать кровью подвенечный наряд своей любимой и вызвать ее раскаянье, а чтобы убрать последнее препятствие к ее счастью и, если нужно, отвлечь гнев богов на себя:

Я страстно обожал прекрасную царицу,

И победить любовь мне не хватило сил.

Она была твоей, и я молчать решил.

Когда казалось всем, что вы должны расстаться,

Надежда слабая мне стала загораться,

Но слезы хлынули из омраченных глаз,

Сказали правду мне – и этот свет погас.

Я за тобой пошел и сам привел к любимой.

Вы вместе. А моя беда непоправима.

Я знал: уступишь ты, тоскуя и любя.

И вот в последний раз я проверял себя,

Все мужество свое и разум призывая,

И понял до конца: горит, не угасая,

Во мне любовь. Увы! еще сильней она.

Чтоб узел разрубить, иная мощь нужна —

Непререкаемой необоримой смерти.

Все сказано теперь. Все решено, поверьте.

Да, я, владычица, к тебе привел его

И рад, что сделал так. Не жаль мне ничего.

Пусть боги вышние благой своею властью

И мир даруют вам, и всяческое счастье!

А если гнев богов еще не утолен,

Бессмертных я молю: пускай настигнет он

Меня, идущего к своей бесславной тризне,

И да минует вас в цветущей вашей жизни.

Но даже в этой последней горькой усладе он себе отказывает, повинуясь желанию Береники – повторить ее судьбу, жить, но жить в вечной разлуке с нею:

Царь Антиох, разрыв со всем, что мной любимо,

Приму я не затем, чтоб далеко от Рима

Внимать словам другой, ненужной мне любви.

Возьми же с нас пример достойный и живи.

Тит, сохранив любовь, расстался с Береникой,

Я от него бегу в любви своей великой. Прощай.

Нам не идти с тобой одним путем,

Но в летописях мы останемся втроем

Печальной памятью о страсти самой нежной,

И самой пламенной, и самой безнадежной.

У всех троих героев «Береники» торжествующему усилию самоотречения предшествует миг прозрения. Просветленный разум – условие победы духа над страстью, и такой разум вовсе не равен обыденному здравому смыслу. Здравомыслящие наперсники в «Беренике», как и в «Андромахе», судят противно чувству героев. Аршак уговаривает Антиоха, что Беренике после разрыва с Титом путь один – в его объятья: «Вас связывает все: расчет, рассудок, дружба». Но Антиох знает, что сердце Береники неподвластно расчетам, а любовь не станет слушать голоса дружбы. Паулин удивляется, как это Береника может считать себя обиженной, получив в дар от Тита столь обширные владения. А Тит понимает, что от любви откупиться нельзя. Фойника советует своей госпоже придержать Антиоха подле себя, пока брак с Титом не решен: мало ли как может обернуться дело. Для Береники же и мысль о чьей-то чужой страсти кажется оскорбительной для их с Титом любви. Персонажи «Андромахи» тоже были не в ладах с рассудком, воплощенным в их наперсниках; но они противостояли рассудку, так сказать, снизу – со стороны природы, «ветхого человека». А Тит, Береника и Антиох взирают на трезвый рассудок «сверху», с той ступени духа, на которой возможен отрыв от себялюбивых страстей, обретение «нового человека».

Зато во всей пьесе явно, даже с вызовом сказывается намеренное самоограничение автора в средствах, центростремительная направленность его пера. В «Беренике», в сущности, вообще нет сюжета, есть только смена настроений персонажей и череда объяснений между ними. На это Расину с избытком хватает двадцати четырех часов, отведенных правилами на время трагедии, и зала во дворце между покоями Тита и Береники. Он сам скажет в предисловии, что его задача и гордость была – «сделать нечто из ничего». Минимум действующих лиц, минимум событий и жестов. Все, что происходит в пьесе, все, что возникает в душе зрителя, создается словом, поэзией. Старик Корнель когда-то прозорливо угадал в юноше Расине задатки скорее поэта, чем драматурга; он только не мог предвидеть, что Расин попытается построить из поэзии театр. Его стихи куда тщательнее отделаны, чем у Корнеля; в них строже рифма, естественней и легче синтаксис. Но и в версификации Расин тоже придерживается правила «делать нечто из ничего».

Тут нет ни дерзкого образа, ни непривычной рифмы, ни настойчивого повтора, ни смелого ритма, ни искусного звукоподражания, ни даже цепляющего, странного слова – ничего, что мы после романтиков и привыкли считать поэзией. Словарь у Расина самый скупой среди больших французских писателей – всего две тысячи слов. И слова эти чаще всего отвлеченные, обозначающие больше общие понятия, чем конкретные вещи, – отбор на благопристойность и чистоту слога жестокий. Остается не так уж многое: сам способ соединения слов, обеспечивающий вместе и безупречную ясность, и плавное струение стиха; тонкое сочетание звуков, создающее гармоническую, хотя и негромкую, музыкальность; умелое распределение пауз по строке, разбивающее монотонность правильного александрийского двенадцатисложника с обязательной цезурой посередине. Луи Расин в своих «Заметках о трагедиях Жана Расина» писал: «Что до разнообразия цезуры… я мог бы ответить, что наши стихи полны изящества в устах тех, кто умеет их произносить. Иностранцы полагают, что произнося два стиха, мы останавливаемся четырежды – на концах четырех полустиший. Но смысл и порядок слов нередко этому противятся, особенно в стихах, передающих какую-либо страсть, и заставляют нас делать две или три цезуры или переносить паузы со строки на строку. Неужели они думают, что Гермиона, мечущаяся в гневе, считает каждый свой шаг? И даже стихи, в которых нет страсти, мы читаем не так, как воображают иностранцы».

И лишь время от времени Расин позволяет себе ненавязчивые, скромные, но тем сильнее действующие риторические приемы: отрывистый возглас, нагнетающее нужное чувство перечисление, повторение или перевертывание одной и той же синтаксической конструкции, вкрапление экзотически звучащего слова. (Имени чаще всего: эту магию имен особенно ценил у Расина Пруст, сам завороженный таинственной властью имени над предметом и представлением). Известно, что над стихами он работал кропотливо, без конца их поправляя в стремлении довести до совершенства – при том, что давалась ему версификация легко и владел он ею виртуозно. Но в этом деле он явно разделял мнение Буало, советовавшего «написавши четыре строчки, три вычеркнуть» и не пренебрегавшего техническими приемами мастерства – скажем, при сочинении александрийских двустиший он рекомендовал отделывать сначала второй стих, а уж потом в первом подбирать к нему рифму.

В корнелевской трагедии о Тите и Беренике все происходит словно наоборот. Судить, у кого получилось «лучше», а у кого «хуже», несправедливо по отношению к Корнелю и вообще не имеет особого смысла. Сопоставлять пьесу, написанную драматургом в расцвете сил, только-только осознавшим в полную меру свои задачи и приемы своей работы и готовым со всей молодой страстью убежденности и отвагой бойца их отстаивать, – и детищем поэта, давно перевалившего на седьмой десяток, с лихвой познавшего и триумфы, и провалы, уходившего из театра и возвращавшегося к нему, усталого и втайне чувствующего, что принадлежит ушедшему веку и что его преемника-соперника утверждает на трагическом престоле не только право дарования, но и необоримый ход времени, вряд ли плодотворно. Если можно выставлять отметки за силу художественного впечатления, то «Беренику» надо сравнивать не с «Титом и Береникой» и вообще не с последними пьесами Корнеля, а с высшими удачами его зрелых лет – «Цинной» или «Полиевктом». Но говорить о разнице замыслов и способов работы вполне позволено и применительно к сочинениям неравноценным по достоинству и значительности.

Разница, как всегда, подчеркивается сходством. Корнелевский Тит, как и у Расина, став императором, осознает, что неограниченная власть налагает непререкаемые обязательства, что чем меньше внешнее принуждение, тем непреложнее необходимость внутреннего самообуздания, что с императором закон говорит суровее, чем с обыкновенным смертным. Но помещен Тит у Корнеля в совсем другие художественные обстоятельства. Интрига не упрощена, как у Расина, а наоборот, запутана тем, что в ней действует еще одна пара влюбленных – брат Тита Домициан и его невеста Домиция. Их союзу как будто нет препятствий; но Домиция, хотя Домициан ей и по сердцу, готова назвать своим супругом только того, кто носит императорскую корону, кем бы ни был этот человек, хоть самим Нероном. И эти бездушно честолюбивые устремления она даже не пытается прикрыть каким-нибудь более благовидными мотивами. Напротив, таковы в ее глазах естественные требования ее гордости. Ибо не смехотворной же добродетелью – уменьем любить верно и нежно – может питаться ее слава.

Впрочем, Домиция вовсе и не должна считать себя чудовищем. Самолюбие – вот пружина нашей жизни, восклицает мудрый наперсник Домициана, в нескольких стихах пересказывает главные мысли «Максим» Ларошфуко и прилагает их к чувствам своего господина:

В нас самолюбие – всех прочих чувств начало.

Эти трезвые афоризмы можно отнести ко всем героям «Тита и Береники». Слава и честь понимаются ими как удовлетворение сердечного самолюбия – или выигрыш в игре политических интересов. Поэтому действие движется так, чтобы рассмотреть возможности любого сочетания из двух пар: Тита с Домицией (по рождению представляющей важную силу в Риме) или Домициана с Вероникой, причем сердечному влечению отдается роль второстепенная. Береника, правда, не готова променять Тита на Домициана; но свои права на любовь императора она обосновывает услугами, оказанными ею Раму во время Иудейской войны (проще говоря, предательством своего народа), а средство сохранить и поддержать эту любовь видит в победе дружественной ей партии в Сенате. Ведь сам Рим представлен у Корнеля не красноречиво молчащим вокруг дворца народом, а спорящими в Сенате ораторами. И отказывается Береника от брака с Титом не столько ради подлинного, высшего блага любимого, сколько из политической прозорливости и гордыни. У Корнеля Сенат дарует Беренике имя римлянки и снимает этим все препятствия к женитьбе Тита на ней. Тем поразительнее ее решение, как будто не обусловленное уж вовсе ничем извне – и тем не менее исходящее из сугубо внешних соображений. Опыт государственных дел ей подсказывает, что благоволение Рима может быть непрочным, что тайная ненависть к ней может быть перенесена и на Тита, что их брак может подать дурной пример будущим императорам, чьи избранницы-чужеземки не будут, подобно ей, римлянками душой, что, наконец, их с Титом слава будет блистательнее и долговечнее, если они откажутся друг от друга.

И все движения сердца в этой пьесе имеют свою логику, но возникают в ответ на какое-то внешнее событие, а не сами это событие порождают. Да и физические движения героев по сцене, их появление или уход, не зависят от хода их внутренней душевной борьбы. Связь между внешним и внутренним здесь механическая, а не органическая, как у Расина. И в стихах настолько мало заботы о внутренней стройности, что именно корнелевская пьеса о Тите и Беренике послужила поводом для литературного анекдота, записанного позднейшим собирателем таких любопытных казусов. Он утверждает, что Буало различал два вида галиматьи – простую, которая непонятна читателям, но автор которой знает, что он хотел сказать, и двойную, в которой не могут разобраться ни читатели, ни сам автор. И в качестве примера «двойной галиматьи» он приводит такую историю. Домициана играл в Пале-Рояле молодой актер Мишель Барон, любимец Мольера. Он долго бился над четырьмя строчками своей роли, пытаясь догадаться, что же это значит:

Умру я, госпожа, но с наступленьем срока

По-прежнему ль душа упорная жестока

И не ушло с огнем, нет – с призраком огня

Решение о том, что гибель ждет меня?[64]

В конце концов он обратился за разъяснениями к Мольеру. Мольер ничем не сумел ему помочь, и тогда было решено, что за ужином, к которому обещал быть сам Корнель, они его и попросят растолковать им это место. Корнель якобы подумал над своими стихами какое-то время, а потом сказал: «Я тоже не очень хорошо их понимаю; но все-таки произнеси их; тот, кто их не поймет, ими восхитится».

И правда, если корнелевским стихам частенько недостает ясности, то истинное восхищение они не раз вызывают – на что и рассчитаны своей риторической броскостью, звонкой афористичностью.

Они так и просятся в эпиграфы и цитаты – что и сделал даже сам ненавистник театра Николь, приведя в своих «Опытах о морали» последнюю строчку четверостишия:

И жизни каждый миг есть к смерти верный шаг.

Современники, однако, находили немало удовольствия именно в том, чтобы сравнивать две пьесы и два спектакля. И как их не понять? Соблазн и вправду велик. Победа Расина на этот раз оказалась сокрушительной – и решающей. После «Береники» ему уже нечего было опасаться соперничества старого мастера. «Тит и Береника» в мольеровском Пале-Рояле выдержала чуть больше двадцати представлений, на последнем собрав уж вовсе жалкую, недостойную Великого Корнеля сумму в 206 ливров 10 су. Расиновская же «Береника» далеко не исчерпала успеха и сборов и после того, как два месяца не сходила со сцены Бургундского отеля, – случай по тем временам достаточно редкий.

Двор был к «Беренике» не менее благосклонен, чем парижская публика. 20 декабря 1670 года «Газет де Франс» сообщала: «В тот же день (14 декабря; герцог де Невер был обвенчан с мадемуазель де Тианж, из старинного дома Даманов и Рошешуаров, дочерью маркиза де Тианжа и старшей дочери герцога де Мортемара, губернатора нашего города; обряд совершил епископ Нуайонский в присутствии Короля, Месье и ближайших родственников жениха и невесты. Затем в развлечение собравшимся была представлена Королевской Труппой пьеса «Береника».

Не каждое бракосочетание в аристократических семействах, даже самых именитых, посещали король и Месье. Но тут случай особый. Герцог де Невер – это Филипп Манчини, брат Марии и племянник кардинала Мазарини. А мать невесты, маркиза де Тианж, – сестра самой маркизы де Монтеспан. Она давно разъехалась с мужем, отказалась от его герба и ливреи, сохранив лишь имя. Эта скандальная история не мешает ей быть с королем в почти родственных отношениях и пользоваться большим влиянием при дворе. Так что свадьба эта совершается, можно сказать, в королевском семействе.

Но одной важной особы – той, что согласно легенде теснее всех связана с созданием «Береники», нет среди присутствовавших на этом событии – Генриетты Английской. Увы, она не успела увидеть двух «Береник» на сцене и вынести свое суждение о них. Незадолго до того она скоропостижно скончалась всего двадцати шести лет отроду. Говорят, она выпила чашку с отваром цикория и сразу же почувствовала ужасную боль в животе. Генриетта была уверена, что ее отравили. У кого из высокопоставленных лиц не было врагов? А Филиппа Орлеанского, ее супруга, окружали молодые люди самого знатного происхождения и самых сомнительных нравов. Генриетта старалась вырвать слабого, изнеженного, внушаемого Филиппа из-под их власти, и они платили ей жгучей ненавистью и всяческими коварными интригами. Страдалица умоляла врачей дать ей рвотного, думая, что это спасло бы ее от яда; но у лекарей были свои представления на сей счет. Генриетта вскоре умерла в невыносимых мучениях. Молва единодушно приписывала ее смерть отраве; но историки полагают, что скорее всего то был обыкновенный приступ аппендицита, с которым в те времена медицина ничего поделать не могла. Тайну этой смерти, наверно, уже не раскрыть – как и тайну создания двух «Береник». Как бы то ни было, Людовик лишился близкого существа, а двор – одного из драгоценнейших своих украшений.

Но горе это, очевидно, не мешало придворным развлекаться. Впрочем, на расиновской «Беренике» они пролили так много слез, что это зрелище можно было счесть ритуалом скорби. Недоброжелатели – а они не вывелись с громким успехом пьесы – и это обстоятельство старались обратить против Расина, обвиняя его в слезливости и потакании дамским вкусам. Уже в январе 1671 года появилась брошюрка некоего аббата де Виллара, личности странной и прелюбопытной. Он оставил небольшую книжку, «Граф де Габалис», главный герой которой – чернокнижник и маг, общающийся с духами, сильфами и саламандрами. Из этой книжки черпали сюжеты для своих сочинений Вольтер и Глюк. В XIX веке Анатоль Франс превратил графа де Габалиса в каббалиста из Гаскони Эркюля д’Астарака, а в самом аббате де Вилларе увидел прообраз своего Жерома де Куаньяра. Аббат был убит в тридцать восемь лет, при весьма романтических обстоятельствах. Так вот, этот аббат де Виллар писал о Расине: «Чтобы удалиться от той манеры, в которой пишет Корнель, автор почел за благо сочинить театральную пьесу, которая вся соткана из галантных мадригалов и элегий: так он надеется угодить дамам, придворной молодежи и составителям сборников галантных стихов… Что за дело дамам, носит ли автор котурны или остроносые башмаки, – лишь бы можно было поплакать и восклицать время от времени: «Как это мило!», Тит, согласно строгому критику, «не римский герой, а верный любовник», Береника – «ни царица, ни порядочная женщина». Но Виллар не ограничивается такими язвительными общими замечаниями, он разбирает «Беренику» подробно, строка за строкой, и находит в ней множество погрешностей против правил и против исторической истины. К одному замечанию Виллара Расин решил прислушаться: аббат возмущался тем, что Береника, еврейка и, следовательно, монотеистка, взывает к «богам» и «бессмертным», как если бы она была язычницей-римлянкой. Расин в последующих изданиях пьесы убрал этих «богов» из уст не только Береники, но и Тита, когда тот обращается к иудейской царице, и заменил их нейтральным «небом».

Справедливости ради надо сказать, что неделю спустя вышла еще одна брошюра аббата де Виллара, на сей раз с разбором «Тита и Береники». И даже такому неприятелю Расина, как аббат, пришлось признать, что «Муза Котурнов» оказалась особой слишком ветреной и, прожив с Корнелем долгие годы в мире и согласии, изменила ему с его молодым соперником, которого и знала-то какие-то три дня. А Корнель «забыл свое ремесло», и его не узнать в новой пьесе. Иначе говоря, аббат утверждает, что Расин добился успеха, но не по правилам, а Корнель правила знал, но потерпеть провал ему это не помешало.

Но не только насмешливый Виллар не принимал «Береники». Луи Расин рассказывает: «Его трагедия, хотя ее и удостоил своего одобрения Великий Конде… встретила мало к себе почтения на сцене Итальянской комедии. Он пошел смотреть эту шутовскую пародию и смеялся, казалось, как и все остальные; но своим друзьям он признавался, что смеялся только для виду. Непристойная рифма, употребленная Арлекином… огорчила его до такой степени, что он забыл и стечение публики на представлениях своей пьесы, и слезы зрителей, и похвалы двора. Вот в подобные минуты он и проникался отвращением к ремеслу поэта и готов был его оставить: он сознавал всю слабость человеческую и ничтожество нашего самолюбия, которое унижают такие пустяки. Он был также глубоко задет словами Шапеля, которые произвели на него большее впечатление, чем все нападки аббата де Виллара, – к ним он сумел отнестись с презрением. Лучшие его друзья превозносили то искусство, с каким он обработал столь простой сюжет, прибавляя, что сюжет был выбран не слишком удачно. Но он его и не выбирал; та принцесса, о которой я говорил, Генриетта Английская, взяла у него обещание, что он за этот сюжет возьмется; как придворный, он не мог уклониться. "Если бы я был при этом, – говорил Буало, – я бы помешал ему связывать себя словом". Шапель хранил молчание, не хваля и не браня. Мой отец наконец стал живо настаивать, чтобы он открыл свои мысли, "докажите же мне свое мнение, как друг, – сказал он ему. – Что вы думаете о 'Беренике'? – Что я о ней думаю? – ответил Шапель. – Марьон плачет, Марьон бьется, замуж выйти ей неймется". Эти слова… быстро разошлись…»

Расин не без оснований опасался острого словца своего приятеля больше, чем ученых рассуждений брюзгливого аббата. Уж он-то знал цену удачной шутки среди парижан; если она придется им по вкусу, они не станут особенно докапываться, насколько она справедлива. Да и знатные особы не так уж единодушно восхищались расиновской «Береникой». Бюсси-Рабютен, солдат, вольнодумец и повеса, писал знакомой даме, которая прислала ему экземпляр «Береники», предварив эту посылочку восторгами по поводу «нежной чувствительности» пьесы: «Я только что получил ваше письмо, мадам, вместе с "Береникой", и тотчас же ее прочел. Вы готовили меня к такой особенной нежности, что я ее тут не нашел. Сдается мне, что в те времена, когда я еще был способен испытывать нежность, я бы отдал остатки ее Беренике. Однако мне кажется, что Тит не любит ее так сильно, как он уверяет, потому что не прилагает никаких усилий в споре с Сенатом и римским народом… Если бы он поговорил с Паулином потверже, то обнаружил бы, что весь мир покорен его воле. Вот как я бы распорядился, и примирил бы тем самым славу с любовью. Что до Береники, то будь я на ее месте, я поступил бы так же, то есть уехал бы из Рима, негодуя на Тита, но и Антиоха ценя не выше…»

В сущности, всем хулителям «Береники» не нравится в ней одно и то же: отсутствие неожиданных поворотов действия, бряцанья мечей, картинных поз, звонких изречений, смертей и крови – всего, без чего они не мыслят трагедию как рассказ о высоких душах и славных подвигах, о вещах великих и общезначимых. Насколько это в те дни повергало Расина в уныние и заставляло задумываться о тщете всего земного и о том, не бросить ли вовсе театр, судить трудно. Да и Луи Расину, пожалуй, такие вещи были немногим виднее, чем нам. Зато мы можем не сомневаться в том, что Расин знал, что делал, сочиняя «Беренику», упреки предвидел, был к ним готов и защищал свою правоту с непоколебимой уверенностью и особым бойцовским пылом. Достаточно заглянуть в предисловие к первому изданию пьесы, вышедшему через несколько дней после брошюрки аббата де Виллара.

Как водится, Расин взывает к авторитету древних. Но в отличие от противников, он занят не пристальным разглядыванием и перетолковыванием всех мельчайших замечаний, оставленных нам античными теоретиками, а пытается понять смысл уроков, извлекаемых прямо из сочинений древних авторов. Ближайшая литературная параллель судьбе Тита и Береника – история любви и расставания Дидоны и Энея, и Вергилий не погнушался посвятить этому сюжету целую песнь своей великой эпической поэмы «Энеида». И Расин продолжает:

«Правда, у меня Береника не доходит до самоубийства, как Дидона, ибо она не связала себя с Титом так тесно, как Дидона с Энеем, и потому отнюдь не вынуждена по ее примеру отказаться от жизни[65]. В остальном же прощальные слова, с которыми она обращается к Титу, и усилие, которое она делает над собой, решаясь на разлуку, составляют, быть может, один из самых трагических эпизодов пиесы… Совсем необязательно, чтобы в трагедии были кровь и мертвые тела: достаточно, если действие в ней свидетельствует о величии душ персонажей, если актеры выступают в ролях героических, если она изображает сильные страсти и если все в ней проникнуто торжественной печалью, в которой и таится наслаждение, получаемое нами от трагедии.

Я полагал, что избранный мною сюжет дает все возможности для этого, но больше всего полюбилась мне его простота. Давно уже хотел я попытаться написать трагедию с той простотой действия, которую так ценили древние; этому ведь они нас главным образом и учат…

И не следует думать, что правило это основано лишь на произволе тех, кто его установил: в трагедии волнует только правдоподобное; а можно ли говорить о правдоподобии, если за один день происходит множество событий, которые на самом деле могли совершиться самое малое в течение нескольких недель?

Некоторые считают, что эта простота означает лишь недостаток выдумки. Им не приходит в голову, что вся-то выдумка и состоит в том, чтобы сделать нечто из ничего, и что большое количество событий всегда является удобным выходом для поэтов, ощущающих, что их дарованию не хватает ни щедрости, ни силы для того, чтобы на протяжении пяти действий держать зрителя в напряжении сюжетом простым, но в то же время богатым бурностью страстей, красотой чувств, изяществом выражения. Я далек от мысли, что все это имеется в моем произведении, но и не думаю также, что зрители сетуют на меня за то, что я предложил им трагедию, которую они почтили, пролив столько слез, и на тридцатом представлении которой народу было ничуть не меньше, чем на первом.

Не обошлось и без того, чтобы некоторые не попрекнули меня этой самой простотой, коей я так упорно домогался. Они полагали, что трагедия, почти лишенная интриги, не соответствует правилам театра. Я узнавал, жалуются ли они при этом на скуку. Мне сказали, что, по их признаниям, они нисколько не скучали, что многие места пиесы их весьма растрогали и что они с удовольствием еще раз посмотрели бы ее. Чего же им в таком случае нужно? Умоляю их быть о самих себе достаточно высокого мнения и не думать, что пиеса, трогающая их и доставляющая им радость, могла быть написана с полным пренебрежением к правилам. Главное правило – нравиться и трогать; все прочие выработаны лишь затем, чтобы выполнять его».

Что искатели приключений, помнившие славные времена фронды, были шокированы расиновским выбором сюжета, так далеко отстоящего от их представлений о героическом; что профессионалы брюзжали из-за дерзкой простоты в расиновской трактовке этого сюжета, – тут ничего удивительного нет. Что дамы проливали слезы над судьбой нежной и несчастной Береники, тоже понятно. Можно улыбнуться тому, что пьеса об отречении от любви, о самообуздании любящих так нравилась Людовику, госпоже де Монтеспан и их ближайшему окружению. Но по-настоящему удивительно, кому посвящена пьеса, кто был избран – и, судя по всему, безошибочно – ее покровителем и, так сказать гарантом ее успеха: Кольбер. Как могла деловитому, вечно занятому, трезвому и прозаическому Кольберу нравиться эта любовная элегия, как вообще он мог склонять слух к таким вещам, даже если и благоволил (хотя бы ради зятя) к автору?

Оказывается, мог. Во-первых, в круг его обязанностей наряду с заботами великой государственной важности входило и наперсничество у короля в самых интимных и щекотливых вещах. Это Кольбер был отправлен в монастырь вернуть беглянку Луизу де Лавальер, это Кольберу в письмах из действующей армии Людовик поручал не только улаживать политические, дипломатические, финансовые сложности, но и угадывать и исполнять малейшие желания и прихоти маркизы де Монтеспан. Очевидно, Кольбер был – или стал по долгу службы – не последним знатоком женского сердца. Во-вторых, изящные искусства составляли предмет особого внимания министра как весьма существенная часть того здания славы, величия и мощи Франции и ее короля, которое Кольбер неутомимо возводил. Но возможно и еще одно объяснение, почему он согласился стать патроном «Береники». Аскетическая строгость построения и языка, продуманная тщательность в отборе и отделке каждой мелочи, сдержанность и гармоническое равновесие в передаче самых пылких страстей – не есть ли и это проявление все того же духа рациональности, упорядоченности и здравого практицизма в осуществлении грандиозной мечты, с каким Кольбер желал устроить французское государство? И эту новизну, современность духа Кольбер мог подспудно чувствовать у Расина более чутко и проницательно, чем профессионалы-литераторы и любители-театралы, споткнувшиеся на расиновской «нежности».

«Береника» оказалась последней пьесой Расина, имевшей посвящение. Кому, действительно, мог посвящать Расин свои сочинения после того, как их адресатами были король, принцесса крови и первый министр? Но дело не только в этом. Расин просто достиг уже такого положения, при котором прибегать к ритуалу посвящений для него не было необходимости. Ему уже не нужно было заручаться ни знаками расположения сиятельной особы, ни скромным денежным вознаграждением, полагавшимся в таких случаях. Что касается денег, то, насколько мы можем судить, к 1671 году Расин уже очень далек от того юнца без гроша в кармане, живущего в долг или милостью родственников, каким он был десять лет назад. Из чего складывались его доходы? Какую-то сумму приносили ему бенефиции; какую именно, сказать трудно, но несколько сот ливров во всяком случае они давали. Королевская пенсия после «Андромахи» составляла для Расина уже 1200 ливров, а начиная с «Береники» – 1500 ливров: «в вознаграждение его занятий изящной словесностью, а также пьес для театра, коими он дарит публику». Правда, пенсии эти выплачивались не слишком аккуратно: королевская казна была истощена непомерными расходами на войны, строительство великолепных дворцов и поддержание баснословно роскошного образа жизни короля и его окружения.

Шарль Перро рассказывает, что эти пенсии в первый год приносили пенсионерам домой в шелковых шитых золотом кошельках служащие ведомства Королевских Построек (из казны которого эти суммы шли). На второй год кошельки были уже из простой кожи, «и так как ничто в природе не может пребывать в одном состоянии и все естественным ходом вещей умаляется, в последующие годы приходилось получать эти пенсии у казначея самим, в обычной монете; а затем годы стали насчитывать по пятнадцать и шестнадцать месяцев». Тем не менее, рано или поздно Расин причитавшиеся ему деньги получал.

С литературными доходами дело обстояло сложнее. Твердого правила выплачивать авторские гонорары у издателей еще не было. Долгое время вообще считалось хорошим тоном денег за публикацию своих сочинений не брать, и так поступали не только знатные вельможи, печатавшиеся анонимно или под чужим именем, но и писатели-профессионалы. Луи Расин пишет со слов Буало, что тому «издатели никогда не платили ни за один его труд; поэтому он так язвительно высмеял в IV песни своего "Поэтического искусства" тех авторов, "кто, к славе охладев, одной наживы ждут", а предыдущие два стиха —

Когда вы пишете и долго, и упорно,

Доходы получать потом вам не зазорно[66] —

он добавил единственно чтобы не огорчать моего отца, который извлекал кое-какую выгоду из печатанья своих трагедий».

И добавляет, как бы в оправдание, что выгода эта была очень скромная. Но Луи напрасно так стыдился за своего отца. Ситуация менялась, и Расин явно не был корыстным исключением среди своих современников-литераторов.

Один из тогдашних книгоиздателей жаловался: «В былые времена авторы давали издателям деньги, чтобы участвовать в расходах по печатанью их сочинений, и эти деньги они брали из пенсий и вознаграждений от Короля и его министров, которые таковыми благодеяниями побуждали их работать для публики; и если не все были в состоянии давать деньги, по крайней мере никто их не требовал. Нынче же стало все наоборот, и в бедности ли, в алчности ли иных авторов тут причина, или кто-то другой ввел такой обычай, но укрепился он так прочно, что искусство сочинительства стало словно бы ремеслом, которым зарабатывают на жизнь». Очень точно сказано: вольные труды литератора, целиком зависевшего от щедрот и милости титулованных меценатов, превращались в профессию, такое же рабочее занятие, как всякое другое. Но в XVII веке перемены в положении людей искусства только начинались, и надо сказать, Луи Расин был прав, говоря о скромности гонораров своего отца. Только шло это не от его бескорыстия, а от сложившейся к тому времени практики оплаты литературного труда. За каждую напечатанную пьесу Расин, очевидно, получал от издателя ливров 200–300.

Но драматургу за театральную пьесу платила еще и сама труппа. Правила тут были разные: либо выплачивалась сразу, еще до премьеры, довольно крупная сумма – Корнелю, скажем, за «Аттилу», появившегося в один год с «Андромахой», и за «Тита и Беренику» и мольеровская труппа отдала по 2000 ливров. Либо автору назначалась какая-то доля от сборов с каждого спектакля. Так или иначе, к 1670 году репутация Расина была уже достаточно высока, чтобы за свои пьесы он получал от театра столько же, сколько и Корнель.

Можно не сомневаться, что был у Расина и еще один источник благ: разного рода денежные награды и подарки прямо из личных средств короля – как это тогда называлось, «из шкатулки», – и от его приближенных.

В итоге, если сложить вместе все эти разнородные поступления, получается, что годовой доход Расина в те времена составлял никак не меньше 4000 ливров. Много это или мало? И вообще, что такое тысяча ливров в последней трети XVII века?

В начале 1678 года губернатор городка Коньяк, Шарль д’Обинье (внук Агриппы д’Обинье, знаменитого поэта-гугенота, сподвижника Генриха IV) после некоторых колебаний в выборе невесты – за одной девицей давали 100 000 ливров, за другой 300 000 – наконец женился. Но бюджет и течение быта молодой четы никак не налаживались, и сестра Шарля, воспитательница детей короля и маркизы де Монтеспан, к тому времени давно овдовевшая и вообще женщина многоопытная, написала ему письмо с подробными советами, как супругам устроить свою жизнь.

«…Посылаю вам примерный расчет трат – таких, какие делала бы я, если бы жила не при дворе, и их можно еще сократить…

Расходы на день на 12 человек – хозяин и хозяйка, три служанки, четыре лакея, два кучера, один камердинер:

Пятнадцать фунтов мяса по пять су фунт 3 ливра 15 су

Две порции жаркого 2 ливра 10 су

На хлеб 1 ливр 10 су

На вино 2 ливра 10 су

На дрова 2 ливра

На фрукты 1 ливр 10 су

На сальные свечи 8 су

На восковые свечи 10 су

14 ливров 13 су

Вот ваши примерные расходы, которые не должны превышать 15 ливров в день, 100 ливров в неделю и 500 ливров в месяц. Видите, я накидываю немного, ведь 100 ливров в неделю – это всего 400 ливров в месяц; но если добавить сюда стирку, смоляные факелы[67], соль, уксус, приправы, пряности и разные мелкие покупки, столько и получится. Считаю по 4 су на вино для ваших четверых слуг и двоих кучеров; госпожа де Монтеспан дает столько своим; а если у вас есть вино в погребе, понадобится меньше трех су. Кладу 6 су для вашего камердинера и 20 су для вас, хотя вы и не пьете за троих, но я во всем исхожу из худшего. Сальных свечей на сутки я считаю фунт, это восемь штук: одна в прихожей, одна у служанок, одна в кухне, одна в конюшне; не вижу, где еще, кроме этих четырех мест, они могли бы понадобиться; но поскольку дни коротки, я кладу восемь, и если Эме бережлива и станет собирать огарки, то это сохранит фунт в неделю. Кладу сорок су на дрова, которые вы будете жечь только два-три месяца в году, – причем нужно только, чтобы огонь горел в двух местах и чтобы у вас топилось жарко. Десять су на восковые свечи; их идет шесть на фунт, чего хватает на трое суток. 30 су на фрукты; сахар стоит не больше одиннадцати су фунт, и на компот нужно меньше четверти фунта; к тому же можно уложить яблоки и груши на большое блюдо, и оно будет стоять неделю, если менять подстилку из сухих листьев; все это обойдется меньше 20 су в день. Добавим две порции жаркого, из которых одну можно приберечь в тот день, когда хозяин не обедает дома, а другую – когда хозяйка не ужинает…

Ваши расходы на провизию не должны превышать 6000 ливров в год. Кладу 1000 ливров на наряды госпожи д’Обинье… 1000 ливров на жалованье и одежду прислуги, 1000 ливров на плату за дом, что конечно слишком много; 3000 ливров на ваше платье и оперу. Разве это не приличный образ жизни? А остатка ваших средств должно хватить на всякие непредвиденные траты, как то: время от времени покупку лошади, содержание двух карет, подновление чего-то из мебели, уплату мелкого долга…»

Все это предполагает 12000 ливров годового дохода и возможность сократить эту цифру до 9000 ливров. А ведь речь идет о семье, занимающей достаточно высокое положение, с десятком слуг, двумя каретами и целым домом в ее распоряжении. Правда, при этом имеется в виду, что хозяйка припрятывает свечные огарки и считает куски жаркого, а слуги живут в нетопленых комнатах. Но правда и то, что большая часть расходов падает на обеспечение престижа и роскоши – наряды (за тысячу ливров, положенных на туалеты госпожи д’Обинье, можно было купить 25 коров), кареты, развлечения, штат прислуги; предметы же первой необходимости очень дешевы. Поэтому решить, много или мало имел Расин к тридцати годам и хватало ли этого на его нужды, можно только соотносясь с тем, какие это были нужды, какой образ жизни он полагал достойным себя.

Нетрудно заметить, что собственно литературные доходы составляют относительно малую часть расиновских средств. Авторские гонорары невелики и сами по себе, и сравнительно с тем, что получали, скажем, актеры. Мольер, несмотря на свои огромные расходы – костюмы, декорации, театральное помещение, – был человеком состоятельным. Но у литератора львиная доля заработка складывается пока из того, что он получает хотя в конечном счете за писательские свои труды, но не прямо, а в зависимости от своего положения в обществе, от тех благ и льгот – бенефициев, пенсий, синекур, – которыми оборачивались рукоплескания сильных мира сего. За заслуги на писательском поприще наградой становились придворные, государственные, судейские или церковные должности. Следовательно, надо было бывать при дворе, в приемных министров и прелатов, в гостиных знатных дам. Это значит, что нужно было иметь приличествующий таким местам гардероб, слугу, который за ним бы следил, если не собственный экипаж, то хотя бы деньги на портшез, чтобы уберечь одежду и обувь от липкой грязи или летней пыли парижских улиц, жилье в модном квартале. Так сам источник доходов оказывал влияние и на образ жизни, совсем не похожий ни на романтическое отшельничество бедного поэта полтора века спустя, ни на прихлебательство нищего полушута-полусекретаря из свиты большого вельможи еще несколько десятков лет назад.

Жизнь Расина, впрочем, не сводилась к литературным занятиям и светским обязанностям. В Бургундском отеле Беренику играла Мари Шанмеле. Вместе со своим мужем эта молодая актриса (она была пятью годами моложе Расина) появилась в труппе всего за несколько месяцев до премьеры «Береники» и успела уже сыграть Гермиону. Но Береника стала ее настоящим триумфом, и этот актерский триумф, в отличие от авторского, не оспаривал никто из самых строгих критиков. Аббат де Виллар лишь обронил такую фразу: «Царь Комагены – лицо бесполезное, введенное только для того, чтобы протянуть время и дать скучную, пустую роль мужу актрисы Шанмеле», – намекая на особый характер отношений между актрисой и автором. Более прозрачные намеки на эти особые отношения не замедлили появиться в эпиграммах и шуточных песенках, которыми всегда был наводнен старый Париж. Из этих стишков, из писем современников, из позднейших воспоминаний и записей передававшихся из уста в уста анекдотов можно составить представление о том, что связывало Расина с первой исполнительницей всех главных женских ролей в его последующих пьесах.

О профессиональной стороне дела Луи Расин рассказывает так: «Эта женщина не была рождена актрисой. Природа одарила ее только красотой, голосом и памятью; что до остального, то сообразительности у нее было так мало, что приходилось читать ей вслух те стихи, которые она должна была произносить, и задавать ей нужную интонацию. Всем известно, как щедро мой отец был наделен даром декламации, и верному вкусу в этом искусстве он учил тех актеров, которые способны были его воспринять. Те, кто полагают, будто он принес на сцену манеру декламации напыщенную и распевную, на мой взгляд, пребывают в заблуждении. Они судят об этом по мадемуазель Дюкло, ученице Шанмеле, но забывают, что Шанмеле, потеряв своего учителя, была уже не та и что, состарившись, она стала издавать на сцене громкие вопли, прививавшие дурной вкус актерам… Он [Расин] создал актрису Шанмеле, но с большим трудом. Прежде всего он учил ее понимать стихи, которые она должна была произносить, показывал ей жесты, диктовал интонацию и даже размечал ее в тексте. Ученица верно следовала его урокам, и хотя актрисой ее сделало искусство, на подмостках она казалась вдохновленной самой природой…»

Нам сейчас, пожалуй, интереснее всего в этих строчках еще одно свидетельство о том, что патетическое завывание в постановках расиновских пьес – позднейшая выдумка, самому Расину чуждая и в намерения его никак не входившая. Луи же был занят более всего тем, чтобы подчеркнуть чисто деловой характер отношений автора и актрисы. Но усилия добродетельного сына охранить от злых языков отцовскую репутацию столь же трогательны, сколь несостоятельны.

Когда маркиза де Севинье отрывалась от благочестивого чтения трудов Николя, чтобы полистать брошюрку аббата де Виллара с критикой «Береники», ею двигало не простое легкомыслие и не чистая страсть к театру. У маркизы были свои причины интересоваться всем, что касалось этой пьесы, ее автора и особенно исполнительницы главной роли. 18 марта 1671 года маркиза писала дочери: «Ваш брат между Нинон и одной актрисой, и во всем этом – Депрео». Нинон – это очаровательница Нинон де Ланкло; она на тридцать два года старше Шарля де Севинье, что не мешает ей быть для него притягательной. Знаменитого сатирика и законодателя литературных вкусов Никола Буало современники знали под именем Депрео, чтобы не путать с его многочисленными братьями. А «одна актриса» – это Мари Шанмеле. Спустя две недели маркиза продолжает: «Но как она опасна, эта Нинон! Если бы вы знали, как она рассуждает о религии, вы пришли бы в ужас. Она совращает молодых людей с таким рвением, что может в этом сравняться с господином де Сен-Жерменом… Я очень огорчена тем злом, которое она в этом смысле причиняет моему сыну; не говорите ему ничего об этом. Мы – госпожа де Лафайет[68] и я, – прилагаем усилия вырвать его из сетей столь опасного увлечения. К тому же с ним некая актрисочка и все эти Депрео и Расины, и он платит за ужины. Вот где настоящая дьявольщина».

Итак, суровый Буало и нежный Расин не пренебрегали веселым застольем в обществе красивых, дерзких, очевидно не ханжествующих женщин и их поклонников-повес. Еще через несколько дней маркиза пишет: «Поговорим немного о вашем брате; он получил отставку у Нинон. Ей надоело любить, не будучи любимой. Она потребовала обратно свои письма, и они были ей возвращены. Я была очень рада этому разрыву… Но это не все. Когда все кончено с одной стороны, кажется, будто и с другой все кончается; но это заблуждение. Юная очаровательница [Шанмеле] не порвала с Шарлем, но думаю, что порвет, – и вот почему. Мой сын вчера явился ко мне с другого конца Парижа, чтобы рассказать, какое с ним приключилось несчастье. Ему представился удобный случай, но – смею ли сказать? "Его конек тут пустился наутек"[69]. Это было неожиданно, дама никогда еще не попадала в такую веселую историю. Кавалер, в полном смятении, обратился в бегство, гадая, уж не напустили ли на него порчу. Вам должно показаться забавным, что он сгорал желанием поведать мне о своей неудаче. Мы очень смеялись; я ему сказала, что в восторге от того, что он был наказан через то самое, чем грешил. Он стал валить вину на меня и сказал, что я ему передала свою ледяную холодность, что он обошелся бы без такого сходства и что лучше бы я наделила этим свойством свою дочь…

То была сцена, достойная Мольера. Но сказать по правде, он так потрясен, что, думаю, оправится не скоро. Тщетно я уверяла его, что любовное царство кишит трагическими случаями, он безутешен. А маленькая Химена[70] говорит, что теперь она ясно видит – он ее не любит, и утешается с другими…

Он мне рассказывал недавно, что один актер собрался жениться, хотя страдал некоей небезобидной болезнью, а его товарищ ему сказал: "Черт возьми! Вылечись сначала, не то ты нас всех погубишь". Мне это показалось настоящей эпиграммой».

Эпиграмма на этот сюжет и была написана, и она традиционно печатается в собраниях сочинений и Расина, и Буало, хотя точно назвать ее автора невозможно. Зато не вызывает сомнений, что речь в ней идет о чете Шанмеле и что Расин был одним из тех шестерых «любовников, без ревности счастливых», которые «служили в очередь одной прекрасной даме».

Подобные эпиграммы плодились год от году, намекая то на снисходительность супруга очаровательной актрисы по отношению к ее поклоннику-драматургу, столь влиятельному в театральном мире, то на непостоянство ветреной красотки, в сердце которой Расина заменил молодой аристократ, – похоже, впрочем, не он один. Все это, увы, подтверждает расхожие представления о легкости тогдашних актерских нравов. В те же годы, правда, знаток и любитель театра Самюэль Шапюзо предпринял попытку эти представления развеять, уверяя, что люди, изображающие преступно пылкую или легкомысленную любовь на сцене, в жизни ведут себя не менее добропорядочно, чем любой из их зрителей. Возможно, во многих случаях так оно и было. Но что касается четы Шанмеле, то она неизменно оставалась притчей во языцех, и другой завзятый театрал, Никола де Тралаж, уверял, что среди самых отъявленных распутников, какие были и есть в актерском мире, – «Сьер Шанмеле и его жена, которых разлучил друг с другом их собственный разврат: жена была беременна от любовника, а в это же время ее служанка была беременна от сьера Шанмеле; об их любовных приключениях можно было бы написать большую книгу».

Такова была обстановка, в которой родилась новая любовь Расина, такова была женщина, вызвавшая эту страсть. Впрочем, страстью ли эта связь питалась? Конечно, она не сводилась к чисто профессиональным отношениям, как того хотелось бы Луи Расину. Но бесспорно и то, что профессиональная сторона дела была отнюдь не случайной и малозначащей. Красива и бездарна, – говорит Луи о Мари Шанмеле. А вот маркиза де Севинье, видевшая ее своими глазами, утверждает обратное: «Моя "невестка" – чудеснейшая актриса из всех, каких я видела; она на десять голов выше мадемуазель Дезейе; а я, которую почитают не вовсе непригодной для сцены[71], недостойна зажигать свечи перед ее выходом. Вблизи она безобразна, и я не удивляюсь, что мой сын впадал в оцепенение подле нее; но когда она читает стихи, то становится восхитительна». Так как же решить, любил ли молодой человек соблазнительную женщину, или драматург был увлечен талантливой актрисой, воплощавшей на сцене его героинь? Скорее всего, отделить тут одно от другого просто невозможно. Но так или иначе, до безумств, как было с Терезой, дело не доходило. Это была связь необременительная и удобная, ничему, по всей видимости, не мешавшая. Ни репутации в обществе: интрига с актрисой никак не могла запятнать доброе имя мужчины, к тому же литератора. Ни содержимому кошелька: за роскошные ужины платили по большей части другие – такие, как незадачливый Шарль де Севинье. А Расину в эти годы удалось скопить и поместить в ренту более восьми тысяч ливров.

Колебания на вершине

В очередь с «Титом и Береникой» на сцене Пале-Рояля шла новая комедия Мольера – «Мещанин во дворянстве». Для Мольера эта пьеса – попытка иного, не учительского, не моралистического взгляда на соотношение «вещей» и «слов», истины и заблуждения. В «Тартюфе» они противостояли друг другу как правда и ложь, и ложь требовала бичующего разоблачения и непримиримого искоренения, а правда – деятельной защиты. В «Мещанине» они кружатся в одном хороводе, перетекают друг в друга, как явь и сон, действительность и воображение, и комедия предстает не столько наставительным уроком, справедливой раздачей наград и наказаний, сколько веселым карнавалом, игрой, где все в выигрыше, где пороки, мании и бредовые наваждения оборачиваются не бедой, а шуткой, смягченные, обезвреженные, преображенные с помощью искусства, фантазии и снисходительности к слабостям человеческим… Мольер подходил к последнему кругу своей жизни, и казалось, что путь его, как путь Шекспира, был отмечен особой мудрой завершенностью: от кипения сил и безоблачных надежд в юности – через горечь разочарований, разлад с собой и с миром в зрелые годы – к просветленной умиротворенности под конец.

Но то был тайный, глубинный смысл пьесы, может быть, и самому Мольеру лишь властно брезживший, но отчетливо не внятный. А непосредственным материалом для маскарадных затей в очередной комедии ему послужило недавнее событие, взбудоражившее двор и самого короля: прибытие в Париж посланника турецкого султана. Людовик старался ослепить чужеземца великолепием Версаля, как бы символизировавшим само величие Франции. Но невежа-турок вел себя крайне заносчиво и даже имел дерзость сказать, что у его господина конь украшен богаче, чем здесь разодет король.

Это анекдотическая сторона дела; но у французов были и более серьезные причины интересоваться Блистательной Портой, войска которой вскоре грозно станут в самом центре Европы, у стен Вены. Военное могущество Оттоманской империи тревожило политиков, пряная таинственность экзотической страны волновала воображение дам. Книгу по истории Турции, вышедшую в Лондоне, тут же перевели на французский; рассказы, сплетни и домыслы немногих дипломатов и путешественников, побывавших в Стамбуле, жадно ловились. Короче, Турция и все турецкое были в моде в Париже 1670 года. Использовать эту тему была счастливая мысль Мольера.

Но «Мещанин во дворянстве» – комедия-балет, где многие вольности допускаются. А Расин осмелился сделать Турцию, к тому же почти ему современную, местом действия своей новой трагедии – «Баязид». Такое было не то чтоб неслыханно – пьесы на восточную, и именно турецкую, тему шли на парижской сцене несколько десятилетий назад. И все же привычной обстановкой трагедии была античность, римская история или греческий миф; гораздо реже – средневековая Европа, Испания, как у Великого Корнеля, Англия, как у его брата Тома, вели Мольеру подобный выбор сюжета для комической интермедии почти наверняка сулил успех, то для Расина в обращении к современной экзотике была заключена некая доля риска. Впрочем, он занимал уже в литературно-театральном мире положение столь прочное, что мог этот риск себе позволить и даже сделать ставку на такое дразнящее, но не чересчур смелое нововведение.

Но как и для Мольера, турецкий реквизит для Расина в «Баязиде» важен не сам по себе. В предисловии к пьесе Расин будет, как обычно, уверять, что точно следовал своим источникам (в ответ на обычные упреки в том, что турки у него недостаточно «турецкие»). На самом деле в подробностях сюжета он от подлинной истории отошел весьма далеко. Но дух Востока – как его понимали тогдашние европейцы, конечно, – он постарался передать со всей серьезностью. Он достиг внутренней зрелости мастера, он добился признания извне. Злободневность и пикантность материала как средство достижения успеха у зрителей, конечно, еще играют свою роль при выборе сюжета; но главное – соответствие этого материала собственным глубинным настроениям и замыслам драматурга.

От «Андромахи» до «Береники» Расин, казалось, нашел и отделал все существенные заповеди и приемы своей работы, все «кубики», из которых строятся его пьесы. Простота интриги, симметричная стройность плана, строгость языка, певучий стих, неразделенная страсть властителя к пленнице, неумолимость любви, готовой довольствоваться в ответ лишь любовью, слабость мужчины, пытающегося откупиться от любви чем угодно, только не любовью, способность женщины к самоотречению, но лишь при уверенности, что она любима, хитрость дворцовых политиков и грозно безмолвствующий народ за сценой, – все это придумано, испробовано, увенчано успехом.

События, произошедшие в 1633 году в серале Великого Султана, сама обстановка сераля, его лабиринты, шепоты, сладкая духота, вечно запертые двери, проникнуть через которые нельзя под страхом смерти, – все это давало Расину возможность что-то из найденного прежде довести до последней степени напряженности, а что-то и отбросить для другого, нового, повинуясь тому, что подспудно в нем вызревало.

Ситуация, в которой любящий властен над жизнью и смертью любимого, здесь сгущена до предела. Султан Мурад, отправляясь в поход под стена Багдада, доверил своей любимой наложнице Роксане право казнить или миловать его младшего брата Баязида, опасного султану уже тем, что он одной с ним крови и потому может претендовать на престол. Впрочем, не только это право дано Роксане: она сумела снискать такую милость повелителя, что тот дал ей титул султанши (хотя она и не родила ему сына – обязательное условие для возведения в такой сан) и вручил всю полноту власти в Стамбуле на время своего отсутствия. Но Баязид не просто юноша царского рода, он храбр, горяч, красив, любезен. И тут у многоопытного старого политика, великого визиря Акомата, которого Мурад, раздраженный преданностью янычар визирю и его влиятельностью в делах государства, подверг опале, рождается хитроумный план. Он внушает Роксане, что военное счастье переменчиво, что Мурад может погибнуть или потерпеть поражение, а вместе с этим и потерять власть. Но главное – что царевич Баязид молод, умен, хорош собой; воображение Роксаны было распалено рассказами о злосчастьях и достоинствах Баязида; единственная встреча с ним, которую Акомату удалось устроить вопреки суровым законам сераля, довершила остальное. Роксана без памяти влюблена в Баязида; она готова возвести его на трон независимо от исхода военных предприятий Мурада. Акомат же с помощью искусно распускаемых слухов готовит народ принять и поддержать дворцовый переворот; раба, явившегося к нему от Мурада с приказом казнить Баязида, он преспокойно велел утопить. В награду за такие услуги он желал бы получить от Баязида руку Аталиды, посредницы в сношениях Роксаны с Баязидом, в чьих жилах тоже течет царская кровь.

Все продумано как нельзя лучше, а время между тем торопит: сражение под Багдадом, очевидно, уже произошло, и не сегодня-завтра Мурад, победоносный и укрепивший свою власть или переживший разгром и горящий мстительной злобой, появится в Стамбуле. Пора. Роксана ждет только одного: услышать от самого Баязида, а не от Аталиды-посредницы, заверения в страсти, ручательством которой должен стать брак с ней – желание крайне дерзкое: в Оттоманской империи действует запрет султанам жениться на своих наложницах. Но ведь здесь случай особый: Баязид получит от Роксаны жизнь и власть. Да и запрет этот – редко, но все же нарушался султанами. Замечательный план Акомата наталкивается на препятствие совсем иного рода: Баязид не любит Роксану. Его сердце отдано Аталиде, подруге его детских лет, которую и мать его прочила ему в жены. А то, что Роксана хотела бы принять за любовь, – благодарность, надежда на спасение, вынужденная игра. И только.

Такой сложный завязывается в «Баязиде» узел непримиримых страстей и интересов – совсем непохожий на аскетическую простоту «Береники». Очевидно, после «Береники» двигаться дальше по прямой, еще упрощая интригу, было уже невозможно; эта трагедия стояла на самом рубеже, отделяющем театр от недраматических форм повествования. Но и сама история преображения природной страсти в милосердную любовь, рассказанная в «Беренике», по всей видимости, не могла иметь продолжения у Расина. Путь от нее вперед вел к назидательно-моралистической, заклинающей природу увещеваниями, словесности – театральной и прозаической. Назад – к горделивому корнелевскому героизму, природы не страшащемуся. В сторону – к сладковато-нежной лирической драме, старающейся грозной силы природы не замечать (как у Филиппа Кино, лучшим созданиям которого суждено будет стать прославленными оперными либретто). Расин же, стремясь удержаться в пределах поэтической трагедии, вечно глядящей в глаза природе, словно вращается вокруг невидимой точки, им самим для себя обозначенной, порой отдаляется от нее, но со своей орбиты не сходит.

Сераль султанов в «Баязиде» – царство природных страстей, доведенных до пароксизма, с которыми бессильна бороться политическая мудрость, взращенная на житейском, то есть тоже природном, опыте. Здесь нет не только возвышающего очищения, как в «Беренике», но и ни безусловного, хотя и недостижимого, идеала, как в «Андромахе», ни возможности прорыва в иную действительность, как в «Британике». Политика здесь лишена грандиозности «римских» пьес, она занята не устроением судеб мира, а дворцовыми интригами, решающими участь близких к трону людей. Остальные же – народ – уже не носители гласа Божьего, не хранители вековечных традиций, а чернь, безликая, темная, легковерная толпа, добыча любых слухов, любых искусно внушенных страхов, подозрений и привязанностей:

Царевича всегда стамбульцы почитали

И знают, кто виной, что он сейчас в опале.

Меж тем я слух пустил по городу тайком,

Что жить султан Мурад не хочет больше в нем:

Столицу ставит он и новые чертоги

Вдали от здешних мест. Все жители в тревоге.

Мы их оповестим, что повелел Мурад,

Чтоб обезглавлен был единокровный брат;

Потом предстанет им сам Баязид спасенный,

И согласятся все: достоин он короны.[72]

Войска в «Баязиде» не хранят безусловную верность своему царю и полководцу, а выжидают, улыбнется или нет ему удача:

…Если счастливо закончится поход

И доблесть янычар победу принесет,

Гнуть спины будут вновь безропотно в Стамбуле

Они, как до войны их пред Мурадом гнули.

Ничтожные рабы предстанут пред тобой.

Но если осужден султан Мурад судьбой,

И шах одержит верх над ним в грядущей сече,

И персы отберут у нас опять Двуречье,

То, на виновника разгрома ополчась,

Все войско янычар поднимет бунт тотчас.

Дотоль они к любым призывам будут глухи…

Сам великий визирь тоже не считает безоглядную преданность повелителю добродетелью мужа, умудренного долгим опытом царедворца, – равно как и веру в человеческую благодарность:

Дав Аталиду мне в супруги, Баязид

От всех превратностей меня оборонит.

Ведь у владык визирь всегда на подозреньи,

Он с первого же дня внушает опасенье;

Как ни старается он преданно служить,

Султан ему не даст до старости дожить.

Сегодня Баязид на ласки не скупится,

Но только потому, что за себя боится.

Едва султаном став, забудет он приязнь,

И если вдруг решит послать меня на казнь,

От плахи не спасут меня – я это знаю —

Ни служба долгая, ни преданность былая.

День гибели своей я отдалить хочу

И вовсе не спешу достаться палачу.

Повиновеньем мы обязаны султану,

Но я обожествлять его, как чернь, не стану,

Я не сошел с ума, чтоб славить приговор,

Когда над головой уже висит топор!

И настолько прочно эта пьеса замкнута в границах земных, природных понятий, что даже религия лишается здесь своего основополагающего качества – сверхприродности – и превращается в простое орудие, полезный придаток мирской власти:

Я для тебя снискал поддержку духовенства,

Дабы Стамбул тотчас признал твое главенство:

Ведь в слепоте своей народ спешит туда,

Куда ведет его религии узда.

Между тем, Акомат, высказывающий эти низменно-трезвые суждения, отнюдь не злодей-макьявель, как Нарцисс. Он не просто мудр и предусмотрителен, а еще и горд, храбр, деятелен, участлив, любим своими солдатами и приближенными, готов все ставить на карту для спасения тех, кто ему доверился. Но он воплощение практического – житейского и политического – опыта и принимает в расчет лишь то, что можно рассчитать, что вмещается в рамки человеческого здравого смысла. За этими рамками остается не только идеальное и сверхъестественное, но и вне-разумно естественное: страсть.

Обстановка чужой, загадочной и враждебной, нехристианской страны – не просто подходящая декорация для царства непросветленного, не возвышающегося над собой духа, это органически наилучшая среда для его бытования. Восток, каким видели его тогдашние европейцы, – вот почва, на которой и не может произрастать милосердие, самоотречение, верность. Зато и страсть здесь должна достигать неведомой европейцам знойности, неумолимости и изощренности.

Что касается Роксаны, этой розы сераля, то она вполне подобным представлениям отвечает, и сам Расин отражал ставшую уже привычной, едва ли не скучной, критику таким тонким замечанием: «Кое-кто высказывал мнение, что мои героини слишком сведущи в любви и чувства их чрезмерно утонченны для женщин, рожденных среди народа, который до сих пор пребывает в состоянии варварства. Не стану ссылаться на свидетельства путешественников, а только напомню, что действие происходит в серале. Вряд ли на свете есть еще один подобный двор, при котором любовь и ревность были бы столь же хорошо известны, как там, где заперто вместе столько соперниц, пребывающих в вынужденной праздности и не знающих иного занятия, кроме как совершенствования в искусстве обольщения и любви».

Действительно, Роксана без остатка поглощена своей нежданно вспыхнувшей страстью к Баязиду; в ее душе нет места для иных чувств – ни для благодарности Мураду за его любовь, за его доверие, за титул султанши, данный в обход обычая; ни для угрызений совести за нарушение обетов; ни для страха за собственную жизнь; ни для жалости к самому Баязиду. Это страсть жадная, и насытить ее может только ответная страсть, столь же повелительная и безоглядная. Никакой подмены тут быть не может: брак с ней, то есть свобода и трон, или смерть – таков выбор, который она предлагает Баязиду, и условия выбора надо понимать буквально. Баязид же откликается лишь уклончивыми недомолвками (что уже оскорбительно для страсти), ссылками на законы и установления, преступить которые ему мешает честь, а когда наконец тайна его любви к Аталиде – истинное препятствие к браку с Роксаной – открывается бесповоротно, он силится удовлетворить султаншу жалким даром – благодарностью:

Баязид.

Полюбить тебя мне было невозможно.

Скажи, в любви к тебе хоть раз я клялся ложно?

Меня корила ты за то, что я молчу

И страсти выразить словами не хочу.

Но тем в душе моей сильней царила смута,

Чем ближе к нам была желанная минута.

Без счета к небесам мольбы я возносил,

Вотще прося у них и стойкости и сил.

Клянусь, когда бы ты дала мне воцариться.

За милости твои воздал бы я сторицей;

Признательность моя, поверить можешь ты,

Наисмелейшие затмила бы мечты:

Все званья, почести тебе я…

Роксана.

Чем ты можешь

Меня вознаградить, коль сердца не предложишь?

Что мне могла бы дать признательность твоя?

Царевич, право же, ты позабыл, кто я.

Мне, чтоб тебя казнить, довольно мановенья.

Султанша я: Мурад доверил мне правленье,

В Стамбуле и дворце моя безбрежна власть.

Не благодарность мне нужна твоя, а страсть.

Великодушно ты сулишь мне честь и милость

И хочешь, чтобы я на это согласилась?

Блистательный удел меня, конечно, ждет,

Коль я доверчиво решусь сойти с высот!

Кем стану я – рабой, презренной и гонимой,

Иль Аталидиной прислужницей любимой?

Роксана, как и Береника, отвергает все, что не есть любовь, но Береника это делала, презирая все земные блага, власть, почести и славу; Роксана же о них помнит, и признательность Баязида вызывает у нее гневную иронию еще и потому, что таких земных благ, которые он мог бы ей дать, просто нет. Но и жизнь без Баязида для нее невозможна:

Роксана.

Есть верный путь снискать прощение султана.

Веля тебя казнить, я искуплю вину

И, более того, его любовь верну,

Свои провинности твоею кровью смою.

Но я тебя люблю всем сердцем, всей душою…

Баязид.

Чтоб жизнь свою спасти, тебе моя нужна;

Вот и возьми ее – в твоих руках она.

Ты голову мою к ногам султана сложишь

И в сердце у него вновь воцариться сможешь.

Роксана.

И ты решаешься мне это говорить?

Лишь в сердце у тебя желаю я царить!

Неужто, пробудясь от сладкого обмана,

Опять утешусь я вниманием султана?

Неужто же беречь я буду жизнь свою,

Когда погибнешь ты? О, я тебе даю,

Отчаянье свое и слабость обнаружа,

Против себя самой могучее оружье!

Царевич, торжествуй – меня ты победил.

Мне без твоей любви жить не достанет сил,

И коль погибнешь ты, вослед тебе уйду я.

Но когда сомневаться в подлинной причине холодности Баязида для Роксаны становится уже невозможно, в неистовую страсть вплетается изощренная жестокость:

Мою соперницу палач казнит сейчас,

Но в смертный миг она пусть видит вместе нас.

Когда ж свершится казнь, ты в брак со мною вступишь

И лишь такой ценой мое прощенье купишь —

К спасенью для тебя пути иного нет.

Конечно, этой зловещей мечте Баязид не даст сбыться. Но как подходит мрачной жажде мести и тот способ, которым она все же осуществляется! За дверями покоев султанши ждут немые рабы, и как только Баязид выйдет от Роксаны, они исполнят заранее отданный приказ удавить его. Так что когда Роксана, взбешенная мольбами Баязида пощадить Аталиду, велит ему удалиться, – это значит, что она посылает его на казнь. Так страшна, смертоносна страсть Роксаны.

Но одна ли эта страсть причиной гибели Баязида? В пьесах Расина, начиная с «Александра» и за исключением «Береники», неизменно появляется пара женских персонажей, связанных соперничеством, – не обязательно любовным – и противопоставленных как гордыня и кротость, необузданность и мягкость, властность и нежность. Что касается «неистовой» женской натуры, Гермионы или Агриппины, то при всей противоречивости раздирающих их чувств, облик их ясен, черты определенны и легко постижимы. Но тихие смиренницы оказываются гораздо сложнее. Юния – не столь частый у Расина образец душевной цельности – здесь стоит особняком.

Но благородная Андромаха была способна на ложь во спасение и самообман. И с невинной, любящей и любимой Аталидой все обстоит непросто; узнав об участи, постигшей Баязида, она восклицает:

Так вот каков итог бесплодных ухищрений,

Упреков роковых, неправых подозрений:

Рукою палача возлюбленный убит.

Вина за эту смерть на мне одной лежит!

Жестокая судьба, его ты осудила,

Хоть должен был не он, а я сойти в могилу.

Я подозрительна, увы, была к нему.

Обязан смертью он безумью моему.

Нет, не соперница его на казнь послала

И не Мурад, а я, коль скоро не прервала

Уз, что, соединив царевича со мной,

Вдруг стали для него погибельной петлей.

Но об опасности, ему грозящей, зная,

Дабы спасти его, давно была должна я

Пожертвовать собой и жизнь прервать свою,

А я все медлила. Так что же я стою?

Ведь это так легко: достаточно удара,

Чтоб справедливая меня постигла кара.

Властители, чей трон мог Баязид занять, —

Из вас славнейшим он был доблестью подстать;

Ты, мать его, что, наш союз благословляя,

Не знала, сколь строга судьба к нам будет злая;

Обманутый визирь, и вы, его друзья;

Моя соперница – всех призываю я:

Сойдитесь покарать меня за преступленье,

Терзайте тень мою, воздайте мне отмщенье!

И закалывается – прямо на сцене, на глазах у зрителей, чего правила драматического искусства рекомендовали избегать. Этот монолог завершает трагедию, следовательно, занимает место, отводимое обычно для ее «морали»; во всяком случае опровергнуть обвинения Аталиды самой себе уже ничто не может.

И вправду, страсть Роксаны губительна потому, что ее формула – «Люби меня, или я тебя убью». А любовь Аталиды для того, чтобы нести спасение, должна быть совершенной, очиститься от всякого себялюбия, от малейшей примеси ревности и выражаться словами: «Люби кого угодно, только живи». Ее самоотречение обретет смысл только в том случае, если будет беспредельным – и беспредельно искренним.

Что час испытания рано или поздно настанет, Баязид и Аталида, конечно, догадываются, но странным образом у них ничего не заготовлено к этому часу. Беспечные, непредусмотрительные, импульсивные «восточные» характеры! Все будет зависеть от первого порыва страсти. А страсть, пока Баязид рядом с Аталидой и она верит его клятвам, подсказывает ей слова самой бескорыстной и одновременно самой деятельной, зрелой женской любви, не стесненной никакими предрассудками, презирающей все побрякушки гордыни:

Я тоже не люблю ни лгать, ни лицемерить.

С Роксаной о тебе толкуя, всякий раз

Боялась я зардеть и этим выдать нас,

Хоть ложь моя была спасительною ложью.

Но вот теперь грозит погибель мне – и что же?

Ты сделать для меня не хочешь ничего.

Ведь ей достаточно и слова одного —

Не клятвы верности, а ласкового слова:

В душе она давно тебя простить готова…

Она в отчаяньи, в тоске, а это значит,

Что коль решение ты переменишь вдруг,

Оружье выпадет у ней само из рук.

Так отврати же казнь приветливою речью…

Иди, и у меня совета не проси.

Что хочешь говори, но жизнь свою спаси.

Но когда Баязид, повинуясь, и в самом деле отправляется к Роксане в надежде снова смягчить ее уклончивыми речами и еще на какой-то миг оттянуть развязку, у Аталиды появляются основания заклинать саму себя:

Ты, ревность черная, молю, усни в груди,

Самоотверженность моей любви щади;

О том, что он с другой, нашептывать не надо;

Не смеешь ты точить мне в душу капли яда.

Пусть лучше сердце мне напоминает вновь,

Что приведет на трон его моя любовь.

Тщетно. Баязида, упоенного удачей своего свидания с Роксаной, Аталида встречает не упреками, не гневом ревности, но тем, что гораздо невыносимее: уверенностью в его измене и шантажом с помощью кроткого самопожертвования. Так сказать – «Будь счастлив, дорогой, не думай обо мне; а я – чтобы не мешать тебе, я просто умру» именно соблазн такого шантажа и сумела превозмочь в себе Береника:

Баязид.

Но что с тобой, скажи? Ты плачешь?

Аталида.

Ничего.

Всегда хотела я лишь счастья твоего.

Любимый, ты спасен – подобно это чуду,

Тебя опасности я подвергать не буду.

Я много думала и поняла, скорбя,

Что стала представлять угрозу для тебя,

Но в жертву жизнь свою без страха принесу я,

Дабы любимому не дать погибнуть всуе.

Я так ждала, что смерть моей мольбе воймет,

До рокового дня меня к себе возьмет,

Даруя мне покой, – но это бы нимало

Вступить с Роксаной в брак тебе не помешало…

Оказывается, приносить себя в жертву – вещь непосильная. Трудно, почти невозможно, скрывать жертву от того, ради кого она приносится, и не ждать от него награды и вечных угрызений… Чем может ответить влюбленный на такую жертвенность паче укора? Разумеется, Баязид спешит разрушить все, чего, повинуясь приказу Аталиды, он добился у Роксаны, и своей нарочитой холодностью зароняет в сердце султанши худшие подозрения – то есть делает еще один шаг навстречу гибели. Остается последняя надежда: Роксана любит Баязида, в ее душе эта страсть будет бороться с ревностью и оскорбленной гордостью, и кто знает, быть может, и победит. Но и тут в самое ответственное мгновение Аталида попадается в расставленную Роксаной ловушку, не находит в себе сил скрыть отчаяние и тревогу; ее обморок позволяет хлопочущим над ней служанкам Роксаны обнаружить спрятанное на груди письмо Баязида – неопровержимую улику, последнее доказательство. Спасение становится невозможно. Вина за гибель Баязида и вправду ложится на любящую и кроткую Аталиду так же, как и на ревнивую Роксану, и на жестокого Мурада. А между тем Аталида действительно любит Баязида, действительно готова отдать свою жизнь взамен его. Вина ее, конечно, невольная.

Но в том-то и дело, что в «Баязиде» никому не дано прорваться за пределы природы, а природа отравляет ядом себялюбия даже самые чистые души. В жизни эта страшная работа может совершаться открыто и явно, у всех на глазах, а может протекать тайно, в тех глубинах сердца, куда ничей взгляд (особенно же свой собственный) проникнуть не может. В действии «Баязида» сокровенные, «подземные» порок и слабость словно материализуются и убивают. Губят именно то существо, чья жизнь для разумной, любящей, открытой части души дороже всего на свете.

И это столь важно для Расина, что сам предмет таких учительных, беззаветных и смертоносных чувств двух женщин, Баязид, оказывается обделенным авторским вниманием и (едва ли не единственный случай в расиновском театре) почти лишенным измерения в глубину, а потому, в сущности, почти не определяет действия. Он присутствует только как необходимое для движения сюжета звено, откликаясь так или иначе на призывы, мольбы и угрозы, исходящие от Роксаны, Аталиды или Акомата. У него есть роль и место в разыгрывающейся драме, но своей внутренней драмы нет. Не зря же он не произносит монологов-исповедей, не поверяет своих тайных душевных метаний наперснику: у него нет глубинных тайн, есть только секреты житейской интриги.

Так «Баязид» становится самой безысходной расиновской трагедией. В «Андромахе» свет брезжил из великого, героического и идеального прошлого. В «Британике» был возможен прорыв вширь, прочь от проклятых дворцовых стен. Герои «Береники» внутри себя, в самом средоточии своей душевной жизни находили силы, чтобы очиститься и преобразиться ценой самоопределения. Но в сладкую духоту султанского сераля живительная влага благодати не и потому в «Баязиде» от природной скверны спасения нет нигде и ни для кого. Если «Береника» дальше всех пьес Расина отстояла от янсенистского сурового взгляда на человеческую природу, на исход всех попыток борьбы с ней собственными, человеческими силами, то «Баязид» едва ли не самым прямым и беспощадным образом янсенистские воззрения воплощал и подтверждал.

Странно только, что Расин вновь обращается к ним именно теперь, когда он на вершине мирского успеха, признания и славы. Но у внутренней жизни человека свои законы, свои пути, не всегда совпадающие со внешними обстоятельствами его судьбы. Без сомнения, мудрость пор-рояльских наставников в душу Расина была впечатана глубоко и дремала там до поры до времени. Можно только гадать, какой толчок вернул Расина к настроениям ранней юности. Но что поворот этот произошел (пусть пока на краткий миг), «Баязид» свидетельствует со всей определенностью.

Встречен был «Баязид» рукоплесканиями столь громкими, что можно было не заботиться о том, единодушны ли они. Конечно, хулители находятся, а похвалы иной раз имеют кисло-сладкий привкус. «Корнелисты» остаются верны идеалам своей молодости и своему кумиру при всех условиях, вопреки очевидности и даже собственному чутью; так, впрочем, и бывают по большей части с идеалами и кумирами юности. Маркиза де Севинье, еще не видев пьесы, заранее предубеждена против нее; посмотрев же, сначала не может скрыть, что впечатление было сильное, но вскоре берет себя в руки, все достоинства спектакля приписывает игре Шанмеле (кого играла Шанмеле, Роксану или Аталиду, доподлинно неизвестно – своего Лагранжа у Бургундского отеля не было; известно только, что автор и актриса долго колебались в выборе), и окончательное ее суждение, которое она сообщает дочери с очередной почтой, таково: «Я хотела бы послать вам Шанмеле, чтобы подогреть немного ваши впечатления от пьесы. Баязид – персонаж совершенно ледяной; нравы турков дурно схвачены, эти люди не придают такого значения женитьбе; развязка совсем не подготовлена – нельзя понять причин такой ужасной бойни.

При всем том, в пьесе есть места приятные, но ничего подлинно прекрасного, ничего возвышающего, ничего похожего на те тирады Корнеля, которые бросают нас в трепет. Дочь моя, остережемся сравнивать с ним Расина, будем всегда чувствовать разницу; в сочинениях этого последнего есть места слабые и вялые, и дальше "Андромахи" он никогда не пойдет; "Баязид" много ниже, по мнению многих – и по моему тоже, если позволительно ссылаться на саму себя. Расин пишет свои пьесы для Шанмеле, а не для грядущих веков. Утрать он молодость, остынь его страсть – и его будет не узнать. Итак, да здравствует наш старый друг Корнель! Простим ему неудачные строки ради тех божественных, возвышенных красот, которые так нас восхищают: в них сказывается мастер, и они неподражаемы. Депрео в своем приговоре еще суровей, чем я; одним словом, это хороший вкус; придерживайтесь его».

Протеже братьев Корнелей Донно де Визе в своем «Галантном Меркурии» вынужден выражаться осторожнее – все-таки печатное слово. Он осыпает Расина похвалами, подчеркивая, что передает лишь общее мнение, и не забывает (тоже как бы не от своего лица) повторить уже знакомые обвинения в том, что Расину не важны правда истории и правила искусства, лишь бы нравиться – а нравится он потому, что нравится дамам. Но своей цели он достигает, и неистовые поклонники, не находя ему достойного места на французском Парнасе, ставят его где-то между Софоклом и Еврипидом. Но, проницательно и с полным знанием дела добавляет Донно де Визе, «соперники этого французского Еврипида, мне кажется, очень хотели бы видеть его уже там, где пребывают ныне эти греческие знаменитости, пусть даже память его была бы покрыта такой же славой, как та, что заслужили они».

Впрочем, все это булавочные уколы, раздражающие, но не меняющие основного. Нападать на Расина в открытую не смеет никто. И сам он относится к критике куда благодушнее: тон предисловия к «Баязиду» много спокойнее, чем к предшествующим пьесам. А через год после премьеры «Баязида», в январе 1673 года, происходит событие, словно ставящее печать официального признания на грамоте расиновской славы: его избирают в Академию.

Избрание это проходит не без скрипа и больше похоже на назначение сверху. В 1672 году умирает канцлер Сегье, покровитель и опекун Академии, и неутомимый Кольбер берет и это дело в свои руки. Под его внимательным надзором Академия обретает престиж и вес важного государственного учреждения. Для ее заседаний отводятся залы в самом Лувре. Среди ее членов теперь немалую часть составляют приближенные короля, вельможи, князья церкви: сам Кольбер, герцог де Сент-Эньян, маркиз де Данжо, архиепископ Парижский, Боссюэ… Так что когда десять лет спустя Академия забаллотировала Лафонтена, появилась эпиграмма, где от лица поэта говорилось:

Я в Академию, как видно, не гожусь,

Хотя стихов своих и прозы не стыжусь.

Все дело в том, продолжает автор эпиграммы, что Лафонтен не герцог, не епископ, не граф, не кардинал, не министр и не маркиз.

(В действительности, впрочем, дело было не в этом: король не мог простить Лафонтену его верности Фуке, а Церковь была недовольна его образом жизни).

Другая же часть Академии – собственно литераторы, историки, поэты, эрудиты: Корнель, Шаплен, Кино, Барбье д’Окур. Большинство из них имеет какие-то государственные должности – синекуры, более или менее почетные и доходные. Но кое-кто этим не обзавелся. Во всяком случае, липших денег ни у кого из них нет. Поэтому для них немалую важность имеет еще одно кольберовское нововведение. В своей страсти к порядку министр сделал заседания Академии регулярными и учредил специальные жетоны, которые выдавались присутствовавшим на заседании академикам. За каждый жетон по окончании заседания отсчитывалась небольшая сумма денег. Как сказано в документе (как раз от 2 января 1673 года): «Секретарь Академии… разделит сорок жетонов, положенных на каждое собрание, среди тех академиков, что будут на нем присутствовать… Присутствующий будет считаться тот, кто явится на место заседания прежде назначенного часа и покинет его лишь тогда, когда истечет назначенный час… Время будет сверяться по настенным часам с боем, имеющимся в Академии… В случае, если после распределения жетонов останется такое их число, которое невозможно будет поделить между присутствующими, то оставшиеся жетоны присоединяются к тем, что будут раздаваться на следующем заседании…»

Первоначально, как рассказывает близкий к Кольберу академик Шарль Перро, министр «намеревался давать по пол-луидора золотом каждому из присутствующих; но затем он рассудил, что подобная щедрость может погубить Академию, поскольку при таком распределении ее члены получали бы по 800–900 ливров в год; а это уже считалось бы прекрасным бенефицием, и вельможи при Дворе искали бы и добивались бы его для своих капелланов, наставников своих детей и даже для своих камердинеров в вознаграждение за их услуги». В конце концов было решено давать за жетон по 30–40 су; сумма небольшая, но и не вовсе символическая, особенно если учесть, что бывали заседания, собиравшие не больше половины академиков, и, следовательно, явившиеся получали двойную награду. Во всяком случае, академики-литераторы не пренебрегали этим источником дохода, каким бы скромным он ни был, и посещали заседания исправно. Разумеется, вельможи и модные авторы по большей части своими обязанностями академиков манкируют. Это дает основания Фюретьеру су которого были веские причины ненавидеть своих недавних собратьев; процитировать такую шутку: «Академию составляют два сорта людей: одни – настоящие ученые, которые никогда туда не ходят; другие – педанты, которые всегда там».

«Педанты», даже самые состоятельные, недоверчиво относились к тем претендентам на звание академика, которых подозревали в намерении усердно посещать собрания и тем уменьшить долю каждого. Кандидатуру Расина они также встретили враждебно – но уже по другой причине. Расин к тому времени чувствовал себя гораздо больше придворным, светским человеком, чем книжным червем, поденщиком пера. Жалкие эти жетоны ему были не нужны, ученые прения малоинтересны; в дальнейшем оказалось, что он удостаивал своим присутствием лишь одно из пяти-шести заседаний Академии (тогда как Корне ль пропускал лишь одно из двадцати пяти). Ему нужно было звание академика, сама принадлежность к этому престижному заведению – и ничего больше.

Будущих его собратьев-литераторов раздражало в нем все: молодость, заносчивость, удачливость, успех при дворе, успех у женщин, успех у публики, а прежде всего – талант. Духовных же лиц, членов Академии, настораживало его недавнее прошлое: кого – его связи с Пор-Роялем, кого – его разрыв с этой обителью. Но желание Кольбера и самого короля видеть Расина академиком было выражено со всей определенностью. Ослушаться всемогущих покровителей было не то что трудно, а попросту невозможно. Тем не менее свой протест академики выразили, и достаточно красноречиво. В тот год им предстояло избрать троих новых членов. В первом туре голосования Расин получил меньше голосов, чем оба других кандидата – господин Галлуа, секретарь Кольбера, и господин Флешье, духовник дофины (такие люди, как видим, попадали в Академию даже при невысокой стоимости жетона). На второй же тур голосования половина академиков вообще не явилась. Все же Расин, как и следовало ожидать, необходимое по уставу число голосов набрал.

12 января 1673 года, день, когда Расин переступил порог Академии и признес благодарственную речь, был важной датой в истории этого славного заведения. Тогда, усилиями Шарля Перро, впервые на заседание Академии была допущена публика. Желаемый эффект был достигнут, и Перро писал с гордостью, что «с этого мгновения Академия словно сменила свой облик: будучи до того мало кому известной, она стала такой знаменитой, что едва ли не об ней одной только и говорили». Сохранился отчет об этом заседании. Оно состоялось «против обыкновения, в четверг, так как по понедельникам у господина Кольбера никак не было времени. Председатель, господин Архиепископ, сидел во главе стола в кресле, господин Кольбер – в таком же кресле ближе к камину, а остальные на стульях… Все присутствовавшие хранили глубокое молчание. Господин Архиепископ весьма учтиво обнажил голову и кивком пригласил господина Флешье говорить, что тот и сделал тотчас же.

Спустя несколько мгновений после того, как он кончил, господин Председатель обратился таким же образом к господину Расину, а затем к господину Галлуа. Когда вез трое, каждый в свой черед, произнесли свои слова, он отвечал им одной общей речью, весьма любезной по отношению к ним и совершенно достойной его самого и всего Собрания. Затем он предложил тем из господ присутствовавших, у кого было написано нечто в восхваление Короля, порадовать чтением собравшихся…» Восхваление короля, прославление управляемой им Франции – это и стало главным делом и главной задачей Академии, ради этой задачи и не жалел на нее трудов и денег Кольбер. Было ли у Расина заготовлено что-либо на тот случай, мы не знаем. Но любопытно, что мы не знаем и текста его речи. В архивах Академии речи Флешье и Галлуа сохранились. А вот на том месте, где должна была бы помещаться речь Расина, – чистый листок. Был ли этот текст уничтожен злопыхателями? Или следует поверить объяснению, данному Луи Расином: «Благодарственная речь моего отца была очень проста и очень коротка, и произнес он ее таким тихим голосом, что господин Кольбер, который пришел ее послушать, ничего не расслышал, и даже те, кто сидели рядом, едва разобрали несколько слов. Эта речь так и не появилась в сборниках Академии, и ее не нашли в бумагах моего отца после его смерти. По всей видимости, автор остался ею недоволен, хотя по мнению многих просвещенных особ, он был прирожденным оратором». Так или иначе, вот и еще одна маленькая тайна расиновской жизни, еще одно свидетельство, что жизнь эта даже внешне текла не столь уж гладко и безоблачно – при всей головокружительности успехов.

Со временем принятия Расина в Академию точно совпало время появления на сцене его новой пьесы – трагедии «Митридат». Ровно по пьесе в сезон – такой ритм работы задает себе Расин в те годы, чтобы не разочаровывать и не расхолаживать публику. Задачу эту он решает блистательно. Но нам сегодня в «Митридате» уже явственно видны следы какой-то усталости. Расин здесь словно перебирает, вяловато и рассеянно, а то и натужно, привычные свои темы и приемы, и вся пьеса, если читать ее после тех, что ей предшествовали, оставляет впечатление куда менее сильное. Зато неожиданное: «Митридат» – первая трагедия Расина со «счастливым концом», хотя в ней льется немало крови, в отличие от «Береники», где трупов нет, но исход самый печальный для героев.

Сюжетом ее стал эпизод из древней истории – непримиримая борьба понтийского царя Митридата с утверждающим свое мировое могущество Римом. Правда, с данными истории Расин на сей раз обращался особенно вольно, смещая события на целые десятилетия, соединяя в одном времени живых и умерших. Тем настойчивее в предисловии его клятвы в верности истории – впрочем, это уже тоже дело привычное.

Нарушать подлинную хронологию Расина заставила забота о побочном, любовном сюжете. В пьесе у Митридата два сына от разных жен. Братья, разумеется, соперники, как Этеокл и Полиник, но не столько в притязаниях на престол, сколько в любви. Влюблены они оба в невесту, почти супругу отца, Мониму. Дело осложняется тем, что один из братьев, Фарнак, «душой римлянин» и только и ждет случая перейти на сторону отцовских врагов. Другой же, Кифарес, неколебимо верен отцу, тем более, что жаждет искупить предательство матери, пошедшей на сговор с римлянами. Митридат и сам пылает страстью к своей невесте, которую уже провозгласил царицей, вручив ей и символ ее сана – драгоценную диадему. Монима же, гречанка, отданная отцом царю-варвару как могучему союзнику в войне с римлянами, томится пленницей во дворце. С Митридатом ее связывает долг, дочерняя покорность и ненависть к Риму. А сердце ее принадлежит Кифаресу. Такие отношения, в сущности, повторяют отношения Пирра с Андромахой, или Нерона с Юнией, или Роксаны с Баязидом.

Но эти чреватые взрывом противоречия до времени оставались под спудом, все страсти грызли сердца тайком. Монима была тверда в решимости безропотно исполнить отцовскую волю. Кифарес забывал о своей любви, когда того требовал сыновний долг. Фарнак таил свои склонности – и сердечные, и политические. Так продолжалось до тех пор, пока в отсутствие Митридата не разнесся слух о его смерти. Тут-то все и выплеснулось наружу: ситуация, тоже знакомая нам по «Баязиду». Отец, муж, царь – одним словом, господин – самим своим присутствием обеспечивает должный порядок вещей, делает невозможными даже помыслы на него посягнуть. Это лицо не просто облеченное властью, но и воплощающее бесспорный моральный авторитет, так что его подданные и домочадцы, давя свои запретные побуждения, даже не сознают себя в праве сетовать.

Но вот тиски житейской и внутренней необходимости разжимаются, можно признаться самим себе в подлинных своих чувствах и произнести эти признания вслух. То, что было сокровенной мукой или надеждой, становится жизненным обстоятельством, с которым должны соотносить себя окружающие. Вернувшемуся, вопреки слухам, Митридату предстоит эти обстоятельства выяснить и как-то с ними справляться.

И тогда начинают происходить странные вещи, Митридат – герой, сильный доблестью, не сломленный никакими поражениями, лелеющий грандиозный план похода на Рим. Монолог, в котором он открывает этот план сыновьям, – самый длинный у Расина, в нем больше сотни стихов. Одновременно он и самый насыщенный жаркой, всепоглощающей политической страстью. Человек, который такой монолог произносит, – без сомнения фигура величественная, опять-таки, может быть, самая величественная у Расина. Но лишь пока речь идет о делах государственных. В том же, что касается отношений семейных и любовных, Митридат не выказывает не только благородства – в конце юнцов, он не утонченный грек, а грубый варвар, – но и вообще величия души, пусть хотя бы во зле. Наоборот, он оказывается коварен и низок. Когда звучали речи Митридата-венценосца, чудилось, что мы в гостях у Корнеля. Когда вступает в действие Митридат – отец и влюбленный, мерещится, что мы ненароком заглянули к Мольеру.

Выясняется, что Митридат, пленившись красотой Монимы, поначалу вовсе не собирался на ней жениться, а просто

деве навязать решил союз неравный,

Заранее гордясь победою бесславной.

Ты знаешь: чтобы взять свое, пустил он в ход

Так много хитростей, что им потерян счет,

Но получил отпор от девы непреклонной

И увенчать тогда велел ее короной.[73]

Это тоже единственный у Расина намек на такую ситуацию. Остальные его герои столь целомудренны, что и не помышляют о возможности плотской любви, не освященной узами брака. Когда же Митридат начинает подозревать, что сердце Монимы принадлежит не ему, он выведывает тайну своей нареченной самым недостойным способом. Попросту говоря, прибегает к обману: объявляет Мониме, что задумал отдать ее в жены Кифаресу, а смятение девушки, боящейся поверить в такую счастливую внезапную перемену своей судьбы, истолковывает как свидетельство ее любви к Фарнаку. Перед столь хитроумной уловкой Монима оказывается безоружна – именно потому, что не может подозревать царя в подобной низости, и открывает ему правду о себе и Кифаресе.

Точно такая сцена была несколькими годами раньше у Мольера в «Скупом», где Гарпагон, желая разузнать подлинные намерения сына, притворяется, что хочет уступить ему его возлюбленную и свою невесту Мариану. Только был этот эпизод облечен не в звучный александрийский стих, а в неукрашенную, голую прозу. Гарпагон, узнав о взаимном влечении сына и невесты, кричит попросту: «Палку мне! Палку!», а Митридат, вырвав у Монимы признание, задумывает месть более утонченную:

Взаимная любовь! Так вот в чем их вина!

Что ж, сын мой, ты за все расплатишься сполна.

Хоть ты пленил войска своей отвагой мнимой,

Тебе я нанесу удар неотвратимый.

И от него тебе, предатель, не уйти:

Чтоб не могли тебя приверженцы спасти,

Я их подалее отсель услав заране,

Мне верные полки оставлю в ратном стане,

А сам до времени обиду затаю

И буду продолжать тайком игру свою.

Но суть семейных отношений от этого не меняется: эгоизм, самодурство и жестокость отцов, без зазрения совести злоупотребляющих наивной в своей жажде счастья доверчивостью молодых.

Тем более удивительна развязка пьесы: раненный насмерть, Митридат, убедившись в беспредельной – несмотря ни на что – сыновней преданности Кифареса и его воинской доблести, отменяет свой приказ Мониме принять яд и, испуская дух, соединяет влюбленных. Они же в слезах и стенаниях, забыв все недавние обиды, клянутся посвятить жизнь мести за него. Эти молодые герои совсем не похожи на Ореста или Роксану (или на мольеровскую молодежь). Они добродетельны, почтительны, скромны, озабочены соблюдением приличий, любят достойнейших и неукоснительно выполняют свой долг. Они твердо знают иерархию долга: для Кифареса отец важнее любви, но любовь важнее братских чувств; Монима тонко различает, как она обязана себя вести по отношению к Митридату, пока он только ее жених, – и как она будет поступать, когда он станет ее супругом. И даже уверившись во взаимной страсти, они не отступят от предписанных себе жизненных правил и будут поступать так, словно ничего не произошло.

Благородный отец, добронравные дети – такая умилительная картинка впервые венчает трагедию Расина и так же далека от обычной жестокой иронии его концовок, как мелочность Митридата далека от живописных семейных злодейств Агриппины и Мурада. А ведь вся пьеса о Митридате идет под шум кровопролитных битв с римлянами и громогласные декларации решимости продолжать эту борьбу даже без надежд на победу. Все это давало основания многим ценителям (на сей раз не столько современникам, сколько потомкам) сетовать на то, что в этой пьесе политика и любовь существуют как бы порознь, не сливаясь, не срастаясь так тесно и нераздельно, как было привычно для французского театра того столетия. И своя истина в подобных суждениях есть. Что же, Расину вдруг, внезапно изменило его мастерство, его профессиональное умение? Такое возможно, конечно, с любым литератором, но на Расина в годы его зрелости похоже меньше чем на кого бы то ни было. Если под его пером меняется установившийся облик его трагедии, на то скорее всего должны быть причины достаточно глубокие.

Зазор в «Митридате» между политической, государственной жизнью и жизнью частной, семейной, их существование как бы на разных уровнях бытия, несоприкосновение, несовпадение в понятиях и языке: не есть ли это следствие тех глубинных сдвигов в самой французской действительности, которые Расин ощущал особым чутьем, даром общественной чувствительности, несомненно ему ниспосланным? Еще недавно герцог де Ларошфуко присоединялся к принцам-фрондерам потому, что того требовали его политические симпатии и интересы, подлинные или мнимые; но не в меньшей мере – и потому, что в тот стан влекла его страсть к прекрасной и неукротимой герцогине де Лонгвиль. Политик, воин, герой, влюбленный – как их разделить в этом персонаже? Но в семидесятые годы уже было очевидно, что государственные заботы ложатся на плечи короля и его министров, воинская слава выпадает на долю короля и его маршалов. А частные отношения – удел частных людей. В придворных кругах эти частные отношения чаще всего сводились к сложным карьеристским и любовным интригам. А пониже – среди буржуа, состоятельных и не очень, парижских, провинциальных и сельских – укреплялось то, что мы и называем «буржуазным духом»: прочность семейных устоев, обыденность и заземленность устремлений, добропорядочность, недоверие ко всякой броскости.

Во французском искусстве XVIII столетия эти три линии разойдутся со всей определенностью: величие души и бранные подвиги будут воспевать трагедии и эпопеи, громко звучные, холодные, подражательные и вымученные. Фривольные романы и повести, легкие эпиграммы и мадригалы, изящные комедий Мариво, нескромные полотна Фрагонара и Буше будут рассказывать о мимолетных сердечных увлечениях, а то и о похождениях изощренного разврата. А в семейной, «мещанской» драме, на картинах Грёза будут тихо цвести домашние добродетели, отцы будут благословлять влюбленных, домочадцы сострадательной толпой сгрудятся вокруг паралитика, а порочные будут наказаны самими своими пороками.

Но в расиновском веке столь резкого обособления еще не произошло, оно только намечается. И расиновская трагедия скрепляет, удерживает вместе все разнородные частицы, ее составляющие, самой стройной мелодией стиха, строгостью речи, античным, историческим звучанием имен. Да еще тонкой ниточкой сквозных мотивов – таких, как диадема Монимы (это не металлическая корона, а усыпанная камнями повязка, лента), которая прислана Митридатом невесте как знак ее царского достоинства, как залог их союза, – и которую она к концу пьесы пытается использовать как удавку для себя. (Замечательный ход, впрочем, Расином не придуманный, а найденный в самой истории, в какой раз подающей поэзии пример поэтичности). Так сложный церемониал придворного этикета собирал вокруг короля в торжественном танце деловитого буржуа Кольбера и блистательно-своенравного принца де Конде, прямодушного и сурового герцога де Монтозье, возможного прототипа мольеровского Альцеста, – и распутного интригана маркиза де Барда. И, кстати, самого Расина.

Человек из близкого окружения Людовика, маркиз де Данжо, десять лет спустя рассказывал в своих записках об одном спектакле при дворе: «Король на нем присутствовал. Выбрали "Митридата”, потому что эта пьеса ему нравится больше всех прочих». Такое предпочтение трагедии, явно не лучшей у Расина и вообще в тогдашнем театральном репертуаре, говорит о многом. Тут дело не в неразвитом вкусе августейшего зрителя – как бы ни был этот вкус поверхностен, его хватало королю, чтобы заметить в пестрой толпе служителей муз, отличить и приблизить к себе Мольера, а затем Расина и Буало. Людовику – честолюбцу и завоевателю, затеявшему год назад войну с маленькой, но упрямой Голландией, должны были нравиться героические порывы Митридата и сияние его полководческой славы. Людовику – неверному мужу, отцу и любовнику были понятны тайные игры и мелкие козни вокруг ложа и очага. Но главное – Людовику-монарху должно было прийтись по душе само желание соединить в пышном, изысканном ритуале разнонаправленные помыслы и интересы. И стремление их примирить, добиться разрешения не только величественного, но и благополучного.

«Митридат», в сущности, не вызвал критических уколов от бойкой литераторской братии. А спорить с Расином в театре на равных было уже некому. Вскоре после премьеры «Митридата» умер Мольер, некогда благодетель Расина, затем его заклятый враг. Тот же архиепископ Парижский, который приветствовал Расина в стенах Академии, запретил хоронить Мольера по обряду – как актера, отлученного от церкви и не раскаявшегося в своем ремесле, и обойти этот запрет удалось только прямым вмешательством короля.

Смертельный приступ болезни случился с Мольером на четвертом представлении его новой комедии, «Мнимого больного», – пьесы, в которой он, как и в «Мещанине во дворянстве», тоже старался согласить вещи несовместимые, переплавив их в игру, в искусство, и тем доведя дело до счастливой развязки. При всей разнице важнейших признаков – жанра, сюжета, языка, – Мольер в последних своих пьесах так же искал гармонии и цельности, преобразуя мир в театральную условность, как Расин в «Митридате». Только, может быть, успешнее. И так же, как у Расина, в другой его поздней комедии, «Ученых женщинах», ощутимы начатки семейной драмы, заглянувшей из следующего столетия. Только, может быть, ощутимее.

Тем горше думать о житейском разладе между этими двумя людьми, казалось, созданными для того, чтобы понимать и дополнять друг друга.

А великому Корнелю предстояло прожить еще десяток лет, но слава его все определеннее становилась лишь отзвуком былого. Его трагедия «Пульхерия» шла в один сезон с «Митридатом» и тоже была представлена при дворе (правда, один раз, а не трижды, как расиновская пьеса), но даже в кругу друзей маркизы де Севинье признавали, что она «вовсе не имела успеха».

Расин, казалось, был уже недосягаем для зачинщиков литературных битв и дрязг. Но самой трагической музе Мельпомене грозило серьезное испытание. Во Франции у нее появилась опаснейшая соперница – опера.

Французская опера – это Люлли. Королевский суперинтендант музыки, он начинал с ролей служебных и вторичных: писал музыку к придворным балетам и спектаклям, сам руководил своим оркестром – собственно, тем, что мы бы сейчас назвали «ансамблем скрипачей» насчитывавшим 24 музыканта. Естественно, он часто сотрудничал с Мольером, главным поставщиком и организатором королевских зрелищных развлечений. В мольеровских пьесах много музыки, не говоря уж о комедиях-балетах и таком синтетическом, драматически-музыкально-балетном спектакле, как «Психея», где авторство принадлежит Люлли не меньше, чем литераторам: Мольеру, Корнелю, Кино. Люлли обладает завидно жизнерадостным характером, даром ладить с людьми вообще и угождать людям власть имущим. При дворе к нему благосклонны и называют его ласково и фамильярно просто по имени – Батист. Разумеется, он в хороших отношениях и с Мольером, подолгу гостит в его загородном домике в Отейле, занимает у него крупную сумму. Но в 70-е годы отношения между Мольером и Люлли становятся все напряженнее, и это отражает отношения между двумя отраслями французского театра – драматической и музыкальной.

В 1672 году Люлли получил от короля патент, так сказать, откуп на королевскую Академию Музыки – то есть оперный театр. В добавление к этому патенту Люлли добился права контролировать любое представление, в котором более двух музыкальных номеров: отныне без его разрешения ни один такой спектакль не может состояться. А год спустя появляется новое королевское распоряжение, запрещающее всем драматическим театрам иметь в своем составе более шести музыкантов и двух певцов. Так Люлли ограждает свое юное детище, оперный театр, от конкуренции других трупп.

Более того: сразу же после смерти Мольера ему удается захватить помещение, в котором играли мольеровские актеры, – прекрасный, лишь недавно отремонтированный и переоборудованный на средства мольеровской труппы зал Пале-Рояля. И эта труппа, лишившаяся с Мольером своего патрона, заступника, режиссера, автора, первого актера, теряющая одного за другим своих членов, в довершение всего оказывается на улице.

Но не одним былым владельцам Пале-Рояля угрожает соперничество Люлли и его оперы. Дело в конце концов не сводится к козням ловкого итальянца. Главная опасность для драматического театра – в популярности нового жанра у публики, в зрительской любви к опере, вспыхнувшей внезапно и все растущей. Ученый литератор-иезуит, отец Рапен, писал в 1673 году: «Необъяснимое пристрастие к опере, которому предается народ и даже большинство порядочных людей, в дальнейшем, быть может, вовсе отвратит литераторов от трагедии, если никто не озаботится их возбудить надеждой на славу и вознаграждение. Подумать об этом надлежит правителям».

Может быть, положение и не было для трагедии таким уж тяжким, как казалось отцу Рапену. Но, действительно, недостатка в поклонниках у оперы не было ни в Версале, ни в Париже. Опера привлекала не столько даже музыкой, сколько самим характером театрального зрелища. Здесь были самые пышные декорации, самые роскошные костюмы, самые хитроумные машины. Но главное – нежная, нарядная, чуть монотонная музыка Люлли в сочетании с изящными и грустными либретто Филиппа Кино пробуждала в зрителях чувства, не известные Аристотелю и чуждые мастерам французской трагедии. Она взывала не к состраданию и страху или восхищению, а к чувствительности; не очищала и возвышала страсти, а трогала. В оперу ходили не затем, чтобы восторгаться, негодовать или скорбеть, а затем, чтобы умиляться и плакать. Таков был новый вкус – вкус дочерей и внучек стареющих прециозниц. Посетительницы оперы с бабушками своими разделяли лишь страсть ко всевозможным прикрасам и интерес к сердечным приключениям. Но в отличие от прециозниц былых времен, они отлично видели границу между искусством и действительностью и не помышляли о преображении своей жизни в галантное стихотворение, а себя – в героинь романов со сладкозвучными именами. Сама любовь для них уже не возвышающее, просветляющее и совершенствующее душу чувство, способное вдохновить на любые подвиги, – а томная нежность, печальная отрада чувствительных сердец, исторгающая вздохи и слезы. Да и это все – лишь со сцены, лишь очаровательная игра; в действительности все грубее и проще, и с этим приходится смиряться. Для тех, же, кто продолжает относиться к любви всерьез – как госпожа де Лафайет, подруга маркизы де Севинье и герцога де Ларошфуко, – она представляется мучительным, опаснейшим из движений души, несущим несчастье и гибель, если не побороть его вовремя. Что и доказывалось в «Принцессе Клевской», романе госпожи де Лафайет, написанном тоже в семидесятые годы. Героический идеализм изживает себя в любви, как и в политике. И тем, кто, как Мольер и Расин, полагали, что высшее правило для драматурга – нравиться публике, приходилось с этим считаться, даже если их собственному вкусу это претило.

И то, и другое – и оглядка на запросы зрителей, и неприятие их театральных пристрастий – сказалось на новой пьесе Расина, «Ифигении». Мифологический сюжет (к которому Расин вновь обращается после семи лет, отделяющих «Ифигению» от «Андромахи») дает ему возможность представить на сцене невинную, юную, слабую жертву – трогательно, как в опере. Не зря же на этот сюжет и было впоследствии написано несколько десятков опер – Скарлатти, Порпорой, Глюком, множеством других, безвестных ныне, музыкантов. Но тот же миф позволяет драматургу и выразить свое отношение к более общим вещам – к самой идее чудесного, столь важной для оперной декоративности, к понятию движения времени и изменчивости вкуса, наконец, к представлениям о божественном промысле и людской справедливости.

Исходная ситуации истории об Ифигении – общая во всех ее вариантах: флотилия греческих кораблей, собравшихся в гавани Авлиды для похода на Трою, не может двинуться в путь из-за полного безветрия на море. Наконец оракул возвещает, что заклятие будет снято лишь после того, как в жертву богине Артемиде, гневающейся на предводителя греков Агамемнона, принесут его дочь, Ифигению (Ифигения в родстве и с виновницей войны Еленой: мать царевны Клитемнестра приходится Елене сестрой). В одной из версий мифа Ифигению действительно приносили в жертву, и таким кровавым событием мотивировалась последующая измена и месть Клитемнестры мужу-детоубийце. Этой версии придерживались Эсхил и Софокл. Но культурному сознанию нелегко мириться с мыслью о человеческом жертвоприношении, и у многих античных авторов, в частности, у Еврипида, написавшего две трагедии на этот сюжет – «Ифигения в Авлиде» и «Ифигения в Тавриде», – Артемида в последний момент подменяет на алтаре юную царевну ланью, а саму Ифигению переносит в Тавриду и делает ее там жрицей в своем храме.

Расина же, как пишет он сам в предисловии к своей «Ифигении», не устраивает ни та, ни другая версия: «Можно ли даже помыслить, чтобы я осквернил сцену чудовищным убийством столь добродетельной и прелестной юной особы, какой следовало изобразить Ифигению. И можно ли предположить, чтобы я довел пьесу до развязки лишь с помощью «богини из машины», посредством чудесного превращения, которому, пожалуй, поверили бы во времена Еврипида, но которое в наше время показалось бы совершенно бессмысленным и неправдоподобным». И Расин ссылается на полузабытых греческих писателей, которые утверждали, что Ифигению и вправду заклали на алтаре в жертву Артемиде, но то была другая Ифигения – дочь самой Елены от ее первого, тайного, брака с Тесеем. Вот этот вариант и пришелся Расину по душе. Он ввел в свою пьесу Эрифилу, девушку с острова Лесбос, которая не знает своего происхождения и, будучи пленницей жениха Ифигении Ахилла, томится неразделенной страстью к своему господину, врагу и разорителю своей родины, и пылает ревностью к сопернице, своей подруге и покровительнице, – вплоть до того, что открывает разъяренной толпе тайный план ее спасения. Эрифила и оказывается дочерью Елены и Тесея, названной при рождении Ифигенией, и это ее крови требовала Артемида; ее смерть и открывает греческим кораблям путь на Трою. «Я был очень доволен, когда нашел у древних авторов вторую Ифигению, которую я волен был изобразить такой, как мне хотелось: попав сама в беду, к коей она стремилась толкнуть соперницу, она безусловно заслуживает наказания, но при этом все же вызывает известное сочувствие. Таким образом, развитие действия пьесы заложено уже в самой ее завязке, и достаточно было первого представления, чтобы понять, какое удовольствие я доставил зрителям, спасая в конце пьесы добродетельную царевну, судьба которой волновала их на всем ее протяжении, – и спасая ее не с помощью чуда, в которое они никогда бы не поверили, а совсем иным путем».

Но, позволив себе столь серьезное отклонение от своего античного источника и образца, Расин считает нужным тут же заявить: «Что же касается страстей, то здесь я старался следовать ему [Еврипиду] самым строгим образом, я признаю, что обязан Еврипиду многими местами в моей трагедии, заслужившими одобрение публики, и признаю это тем охотнее, что ее похвалы лишь укреп ли меня в почтительном восхищении древними авторами. По тому, какое впечатление производило на нашем театре все, что я позаимствовал у Гомера или у Еврипида, я с удовольствием убедился, что здравый смысл и разум одни и те же во все времена. Вкус Парижа оказался схож со вкусом Афин: моих зрителей волновало то же самое, что некогда вызывало слезы у самого сведущего народа Греции и заставляло говорить, что среди всех поэтов Еврипид – самый трагический…, то есть что он удивительно умеет вызывать сострадание и страх – чувства, возбуждаемые истинной трагедией».

Все это крайне любопытно и заслуживает пристального разбирательства. Начнем с конца. Дань восхищения и преданности Еврипиду приносится в предисловии к «Ифигении» не случайно. Большая часть этого предисловия посвящена не самозащите, как обычно, а защите Еврипида и вообще авторитета древних от нападок современников и соотечественников Расина. Это не только свидетельство свободы, с какой первый драматург страны, уверенный в своем успехе, может отвлечься от борьбы за собственную пьесу и обратиться к предметам, не столь близко его касающимся. Это и эпизод новой войны между двумя интеллектуальными партиями Парижа, войны, еще не объявленной громогласно и чьи главные события еще впереди, но уже разгорающейся и властно требующей самоопределения от каждого, войны, которая будет впоследствии названа «спором древних и новых».

Суть спора, хотя и не выявленная впрямую и до конца его участниками, но очевидная для потомков, лежит на уровне гораздо более глубоком, чем несогласие о сравнительных достоинствах авторов античных и современных. Она в самом понимании хода истории, места и задач искусства, даже глубже и шире – самой природы человека. Те, кто настаивали на вечной значимости и вечной недосягаемости древних как образца для подражания, унаследовали от античности ощущение времени, движущегося циклически, по кругу, и потому так или иначе воспроизводящего само себя. Следовательно, и природа человеческая, так сказать, абстрактная сущность рода людского, остается неизменной на протяжении веков, как неизменны законы разума, здравого смысла – того дара, который, согласно Декарту, распределен между всеми людьми самым справедливым образом. Поэтому и вкус Парижа оказывается схож со вкусом Афин, а античная мифология оказывается наилучшим, чистейшим и неисчерпаемым резервуаром тем, сюжетов, самих языковых метафор для искусства страны, почитаемой «старшей дочерью Церкви» (потому что французские короли первыми из европейских властителей-варваров приняли христианство – в конце V века). Эта проблема сочетания казалось бы несочетаемого – язычества и христианства, Афин и Иерусалима – конечно, не в XVII веке возникла, она стояла перед европейской культурой еще задолго до Возрождения в собственном смысле слова и решалась каждый раз по-разному, хотя чаще так и оставалась нерешенной теоретически, просто приводя к разнообразнейшим эклектическим сочетаниям.

Вот и Буало, самый деятельный и страстный полемист из стана «древних», в 1674 году выпуская свое «Поэтическое искусство» – не столько истинно новую программу для литературных трудов, сколько блистательно изложенный свод уже бытующих и опробованных представлений – вынужден этой стороны дела коснуться. Отстаивая право поэтов обращаться к мифологический предметам, Буало рассуждает так: «Таинства Христовы чуждаются прикрас и вымысла пустого»; поэзия же невозможна без «вымысла», и под пером поэтов даже евангельские истины неизбежно предстанут как игра воображения, сказка. Дабы избежать такого кощунства, надо оставить Писание богословам и проповедникам, а поэтам держаться сюжетов светских, которым античный реквизит куда приличнее.

Таков внешний ход его рассуждений, впрочем, вполне серьезный и искренний: это все то же, знакомое нам по воззрениям и практике янсенистов (а Буало был к ним очень близок) стремление развести, разделить «небо» и «землю», священное и мирское. Подспудно же за ним угадывается и другое. Воображению, в том смысле, в каком мы его понимаем сейчас, Буало на самом деле отводит очень скромное место, а творец, охваченный необузданным наитием, для него и вовсе картина отвратительная и смехотворная.

Так что не в защите воображения суть, тем более, что ему предлагается не создавать новые образы, а лишь использовать уже давным-давно имеющиеся, столь многократно повторенные, что почти уже и не воспринимаются как образы: Фемида с повязкой на глазах и весами в руке, ножницы Парки, Пан со своей свирелью и так далее. Но античная мифология – природная, ее рассказы, конечно, не проверяются опытом, но и не противоречат здравому смыслу. Зевс, принимающий облик Амфитриона, чтобы сочетаться с его женой, – это укладывается в сознание легче, чем мысль о непорочном зачатии; раздоры олимпийцев лучше согласуются с разумом, чем божественное единство в трех лицах. Мифология всего-навсего чудесна, в отличие от «абсурдной», бросающей вызов здравомыслию христианской вести; миф не требует от человека работы особой, внеразумной душевной способности. Он как нельзя лучше отвечает теории «правдоподобия», проповедуемой Буало и усвоенной Расином: изображать событие, пусть и не случившееся на самом деле, но такое, какое могло бы произойти согласно сложившимся к этой поре представлениям разума. А история, рассказанная Евангелием, для людей XVII века точно подходит под определение достойного предмета искусства, развитое Корнелем: событие, произошедшее в действительности, но кажущееся невероятным.

Поклонники и единомышленники Корнеля – иезуит Демаре де Сен-Сорлен, тот самый, что вызвал громы и молнии Николя по адресу всех сочинителей, племянник Корнеля Бернар де Фонтенель – естественно окажутся в лагере «новых». Им будут ближе собственно христианское ощущение истории как движения линейного, поступательного, проходящего через различные, неповторимые и неповторяемые этапы: события Ветхого Завета, пришествие Христа, распространение христианства, – и впереди имеющего цель и увенчание: второе пришествие, воскресение из мертвых, страшный суд и установление Царства Божия на земле. По ходу этого движения человечество меняется, взрослеет, набирается познаний и ума, с каждым шагом поднимаясь на ступеньку выше. Античность – не более чем детство человека, к которому нет возврата, тогда как век Людовика – его зрелость. Потому и Людовик славнее Августа и Александра, Франция прекраснее и величественнее Рима, французский язык богаче и сладостнее греческого и латыни, Декарт ученее и мудрее Аристотеля, а французские писатели преуспели много больше античных авторов. А значит, нечего им благоговейно оглядываться на древние образцы: при свободном, не скованном ученическом робостью взгляде в прославленных текстах обнаруживается немало изъянов.

Изъяны эти свидетельствуют отнюдь не о недостатке таланта у сочинителей былых времен. Но они избавились бы от многих ошибок, если бы писали в более поздние века, вооруженные всем тем, что успело накопить человечество. Главные претензии «новых» к древним (к грекам прежде всего: римляне пришли позднее и сами были «новыми» по отношению к Элладе, следовательно, более цивилизованными, да и государственный миф о Короле-Солнце лучше всего соотносился с римским золотым веком) заключались в несоответствии изображенных ими грубых и жестоких нравов и примитивных условий жизни моральным, социальным, политическим представлениям утонченного французского общества при Людовике XIV. А это общество в глазах «новых» составляло высшую и, судя по всему, последнюю точку в развитии человечества; здесь оно должно было застыть в непреходящем восхищении величием и блеском особы монарха и всего, что окружает его в его владениях. То самое движение, которое «новые» так зорко различали в прошлом, замирало для них на настоящем и не продолжалось в будущее.

В понимании «древних» непреходящий, вечно равный самому себе здравый смысл, разум вращался вместе с вечным круговоротом истории и мог быть извлечен в любой ее точке из обычаев, установлений, верований времен, сколь угодно далеко отстоящих от той точки, в которой находится сам «извлекающий». А для «новых» овладение законами здравого смысла – исключительный удел их именно поколения, их века, их страны; и все то, что их пониманию противоречит, – не просто иное, а незрелое, ошибочное, дикарское. Иначе говоря, вслед за Декартом воспринимали разум так нечто устойчивое, соотнесенное с единой, непререкаемой, предданной человеку истиной и «древние», и «новые». Но для «древних» неизменность разума – словно общая всем временам алгебраическая формула, к которой можно свести многообразие живого наполнения любой исторической эпохи и которой, как прочие, поверяется и эпоха нынешняя. А для «новых» – это то «арифметическое», конкретное значение, которое подставляется под такую формулу ими самими, здесь и сейчас, и только это значение признается единственно верным и возможным, и все другие к нему приводятся – или отвергаются вовсе. Поэтому «древние» ищут у Гомера и Еврипида либо то, что соединяет с нами наших далеких предков, либо то, что мы утратили, но о чем вздыхаем с сожалением – простоту, неприхотливость, безыскусность. «Новые» же либо заставляют в своих романах героев Эллады и Рима вести себя согласно идеалам прециозных салонов, либо издеваются в своих критических сочинениях над сластолюбием олимпийцев, грубостью Агамемнона, жестокостью Ахилла, царевной Навсикаей, стирающей белье, и овощным огородиком ее отца царя Алкиноя.

Что касается отношения к личности Людовика и оценки его деяний, – тут разногласий между «древними» и «новыми» было немного. В обожествлении государя сходились все, и в прославлении его состязались на равных, и, скорее всего, с равной степенью искренности и рвения. Отличия сказывались на способах восхваления. Для «новых» король, стоящий на вершине земного могущества и человеческих совершенств, был олицетворением, повелителем и сыном народа, стоящего выше всех земных племен. И достойным изображения почиталось прежде всего то, что было связано с историей и верованиями этого народа. Демаре де Сен-Сорлен, к примеру, оставил поэму «Хлодвиг» – о том самом короле франков, что первым из варварских владык принял христианство. А Шарль Перро, вождь «новых», написал стихотворную эпопею «Святой Паулин» – про священника V века, епископа итальянского города Нолы, но уроженца Бордо. Благочестивые и верноподданные чувства «новых» весьма тесно были связаны с чувствами националистическим и иной раз сливались с ними неразличимо. Самопреклонение распространялось и за пределы христианской истории Франции, в языческую старину, то есть уже не на религиозную, а на расовую общность нации. Тут дело принимало порой и вовсе удивительный оборот. Скажем, в начале XVIII века некий священник, отец Пезрон, выпустил труд, озаглавленный «Древность нации и языка Кельтов, иначе называемых Галлами».

В нем говорилось: «…Возвращаясь к нашим Галлам – сей славный народ, прежде чем принять это имя, называл себя Титанами, когда он населял провинции Малой Азии и всю Грецию с ее окрестностями. Трудно вообразить, сколь великие и необыкновенные деяния они совершили под этим именем, причем было это более чем за две тысячи лет до Рождества Христова. Если верить древним историкам, они образовали империю, простиравшуюся от берегов Евфрата до дальней оконечности Испании и Мавритании и обширностью своею не уступавшую империи Римской». Так французы возводили свое происхождение к самим титанам, которые, как известно, были древнее олимпийских богов, а свою государственность наделяли традициями, перед которыми меркли могущество и слава Римской империи. Дальше фантазия просто отказывалась работать.

Подобные курьезы отнюдь не случайны для умонастроений «новых», но, разумеется, их не исчерпывают. Национальный самопиетет естественно рождал интерес и уважение к национальным жанрам и стилям искусства. Средневековье, которое «древним» представлялось эрой варварского забвения вечных, общемировых заветов античности, для «новых» – время утверждения собственно французской, единственной, отличной от всех и прекраснейшей всех культуры. Потому и мила была им та «вульгарная», не отделанная по законам эллинизированного вкуса словесность, которую «древние» презирали – всякого рода бурлескные сочинения, народные сказки. «Сказки матушки гусыни» Перро – не странная прихоть серьезного человека, академика, а осознанное «обращение к истокам», к народным преданиям, к народной фантазии и юмору. Правда, сказочная действительность у Перро оказывается ближе к реальной феерии придворной версальской жизни, чем к волшебно преображенной крестьянской повседневности.

Вообще тяга к «национальному своеобразию» у «новых» вовсе не означает стремления к простонародной безыскусности. Ведь для «новых» «национальное» предполагает «цивилизованное», более утонченное, более изобретательное по сравнению с первобытным примитивом античности. Манерная изысканность прециозного романа, запутанная интрига и пышная риторика корнелевской трагедии, декоративность и чувствительность оперы ценились у «новых» немногим ниже религиозного и патриотического пафоса их исторических эпопей. Заповедь горячо почитаемого ими Декарта – не склоняться разумом ни перед каким, сколь угодно древним и освященным традицией людским авторитетом – толковалась как бунт против гармонической простоты и аскетической ясности, навязываемых искусству именем античности как совершенного воплощения здравого смысла; бунт этот оборачивался нередко шероховатостью, рыхлостью, витиеватостью, в конечном счете, сложностью формы.

Такое небрежение формой, выражающееся в ее преизбыточности, изукрашенности, есть результат отношения к ней как к внешней оболочке, «упаковке», нейтральной по отношению к своему содержимому и отделимой от него. Возможно, и тут сказалась картезианская страсть к противопоставлению, полному, механическому разделению несхожих начал – «плоти» – формы и «духа» – содержания. Перро и его единомышленникам, к примеру, казалось, что стихотворная форма нередко лишь искажает и затрудняет для понимания заключенную в ней мысль, которая и есть суть поэзии; а потому, скажем, Гомер только выиграет, если его перевести честной прозой, заодно убрав слишком вопиющие его «ошибки». А для Буало, очевидно, сильнее аристотелевская традиция, переработанная средневековой теологией, согласно которой материя без формы вообще не осуществляет возможности своего бытия. Правда, «форма» здесь означает не оболочку материи, а субстанцию, ее одушевляющую; но нам в данном случае важнее понятие о неразделимости этих двух начал. И для Буало мысль не существует вне своего выражения; изложенная «другими словами», это уже другая мысль. Расину же рассуждения Перро казались просто смехотворными; он писал Буало уже в 90-е годы:

«…крайняя нелепость у господина Перро, который заявляет, что словесные обороты не важны для красноречия и что внимание нужно обращать только на смысл; поэтому он утверждает, что об авторе лучше судить по переводу, как бы плох он ни был, чем по чтению оригинала…». Вот эта идея нерасторжимой связи между мыслью и материальными, языковыми средствами ее передачи, более того, идея смысловой значимости формы, ее содержательности, и вместе с этим убежденность в ущербности мысли, не имеющей подобающего формального выражения, и составляет существо «Поэтического искусства». Когда Буало настаивает на строгом разграничении жанров, каждому из них назначая свой предмет, свой слог, свою интонацию – и Боже упаси прервать бесхитростную мелодию элегической флейты мощными звуками одических труб! – он делает это не из педантской страсти классифицировать, подравнивать и запрещать. А потому что ему в высокой степени присуще было впоследствии надолго утраченное понимание напряженнейшей смысловой нагрузки «формы», всех ее составляющих – жанра, строения, словаря, способа рифмовки, звуковой организации, отбора собственных имен и прочего. И когда он требует, чтобы рифма была «рабой» смысла, то упор делает не на их противоположности, а напротив, на их необходимости друг другу, на обязательности согласия между ними.

Так часто и упорно вменяя поэтам в обязанность следовать требованиям разума, Буало в «Поэтическом искусстве» почти не останавливается на том, в чем именно эти требования состоят, в чем он видит их моральный, философский, религиозный смысл. С его обостренным чувством формы он и от Декарта, в отличие от «новых», воспринял не столько содержательное наполнение его проповеди – призыв к свободе разума от авторитетов, – сколько сам «метод», стремление к логической стройности, ясности и прозрачности мышления как к непременному условию и залогу поэтической красоты высказывания.

Вот как далеко пришлось отклониться в сторону, чтобы получше уразуметь несколько строчек предисловия к расиновской «Ифигении». Расин в этой распре безусловно на стороне Буало; но ведет он спор по-своему. Как вошло у него в обыкновение со времен перепалки с Николем, он больше склонен опровергать подробности и уязвлять личные самолюбия, чем обсуждать дело по существу. На сей раз удобным полем для его атаки оказались неосторожные суждения одного из братьев Перро – Пьера. Случилось так, что в том же 1674 году, в котором появилось «Поэтическое искусство», Люлли поставил свою новую оперу «Алкеста» по либретто Филиппа Кино. Этот мифологический сюжет был разработан самим Еврипидом, и пьеса его до нас дошла. Так вот, Пьер Перро по этому поводу выпустил, за несколько недель до премьеры «Ифигении», «Критику оперы, или Разбор трагедии, озаглавленной "Алкеста"». В этом сочинении он позволил себе высказать обычные в устах «новых» упреки в безнравственности, жестокости и эгоизме персонажей греческого трагика, следовательно – в моральной тупости и невоспитанности его самого. В ответ Расин, не вдаваясь в теоретические прения, доказал, что Перро пользовался не греческим подлинником, а латинским переводом «Алкесты», да к тому же в скверном издании, и поэтому попросту не разобрался в тексте.

Это был совершенно прозрачный намек, что таким невеждам, как Перро и его союзники, вообще не пристало бы рассуждать о столь тонких и ученых предметах. Надо сказать, что среди «новых» действительно таких блистательных эллинистов, как Расин и Буало, не было, и по этой части они нередко попадали впросак. Так что, скорее всего, непосредственную свою полемическую задачу – внушить читателям сомнения в профессиональной компетентности «новых» – Расин в предисловий к «Ифигении» выполнил и свое место в литературной битве обозначил недвусмысленно.

Для понимания же расиновской позиций в сути спора лучше обратиться к самому тексту пьесы. Отказ от «чуда» в развязке «Ифигении» означает требование, чтобы божественный промысел отвечал людским понятиям о справедливости, чтобы веления его были доступны постижению человеческим умом. Но божество разумное и справедливое, снисходительное и доброжелательное, устраивающее все к лучшему – это и есть «Бог философов», любезный уравновешенным христианским мыслителям от Эразма до Лейбница, не вовсе чуждый теологам-томистам и совершенно неприемлемый для Паскаля с его верой в «Бога Авраама, Исаака и Иакова». История Авраама, как она рассказана в Библии, со всей наглядностью дает почувствовать разницу в способах переживания воли Господней. Конечно, текст из Священного Писания и светское сочинение на мифологический сюжет – вещи едва ли вообще сопоставимые.

Но здесь случай особый: для европейцев XVII века, французов прежде всего, такое сравнение было обычным занятием. Тем более не усматривали в этом ничего предосудительного те, кто верил в единство и вечное самотождество представлений разума – того общего знаменателя, который и давал им возможность сополагать самые далекие предметы. Господь Ветхого Завета – Бог истинный, а олимпийцы – ложные кумиры. Но для мифологических героев оракул так же возвещает волю вышних сил, как глас Божий, или ангельский, или пророческий – для библейских царей и патриархов. Опять-таки, при всей содержательной разнице, по частному в XVII веке мнению, у них одна и та же формальная функция. И не случайно словесность того времени так охотно пользуется понятием «небо», применимым в любой вере, годящимся и для турка Баязида, и для римлянина Тита, и для иудейки Береники. Потому сравнение становится возможным. Итак:

«Бог сказал: возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Исаака; и пойди в землю Мориа, и там принеси его во всесожжение… Авраам встал рано утром, оседлал осла своего, взял с собою двоих из отроков своих и Исаака, сына своего; наколол дров для всесожжения, и возложил на Исаака, сына своего; взял в руки огонь и нож, и пошли оба вместе. И начал Исаак говорить Аврааму, отцу своему… и сказал: вот огонь и дрова, где же агнец для всесожжения? Авраам сказал: Бог усмотрит себе агнца для всесожжения, сын мой. И шли далее оба вместе. И пришли на место, о котором сказал ему Бог; и устроил там Авраам жертвенник, разложил дрова и, связав сына своего Исаака, положил его на жертвенник поверх дров. И простер Авраам руку свою, и взял нож, чтобы заколоть сына своего. Но Ангел Господень воззвал к нему с неба и сказал:…не поднимай руки твоей на отрока и не делай над ним ничего; ибо теперь Я знаю, что боишься ты Бога и не пожалел сына твоего, единственного твоего, для меня. И воздел Авраам очи свои, и увидел: и вот назади овен, запутавшийся в чаще рогами своими. Авраам пошел, взял овна, и принес его во всесожжение вместо сына своего. И нарек Авраам имя месту сему: Иегова-ире (Господь усмотрит)».

Авраам не предается размышлениям о том, справедливо ли веление Господне, заслуживают ли его дитя и он сам такого страшного приговора, тем более – должен ли он этому приговору повиноваться. Но в повиновении его нет рабской вялой, безучастной покорности. Им движет неколебимая, отчаянная, жаркая и напряженная вера, вера по свободному выбору (ведь это было испытание, а испытание подразумевает возможность поступить иначе), вера – источник не самопринижения, а гордости, может быть, высочайшей из всех гордости смирения. В этих трагических отношениях с Богом нет места колебаниям, тем паче уловкам и хитростям, даже простому промедлению. Но нет места и доводам собственного рассудка, ограниченной человеческой способности, бессильной и ненужной в делах веры: «Господь усмотрит».

В эллинском мире все обстояло иначе. Непререкаемая, загадочная и всесильная Судьба полновластно царила над гомеровскими смертными и бессмертными. Но поведение человекеподобных богов было естественно и понятно человеку; с ними можно было вступить и в любовный союз, и в спор, и в состязание; их можно было обидеть, обмануть, даже ранить – как бы плохо ни кончались такие дерзкие шутки. Боги были могущественнее, счастливее, искусней человека; отношения с ними требовали большей человеческой мудрости, а не отказа от нее. Но человеческому разуму трудно обходиться без понятий вины и невинности, справедливости и произвола. Уже у Эсхила для оправдания матереубийцы Ореста мало ссылки на повеление Аполлона; понадобится суд граждан, в котором сама богиня Афина будет участвовать наравне с людьми. И этот людской суд, суд разума, получал право выносить окончательный приговор Оресту, а с ним Аполлону и Афине, всем олимпийцам.

Эсхиловский приговор оказывался оправдательным, миропорядок – соотносимым с человеческими представлениями. А у младшего, а по Аристотелю, «самого трагического» из греческих трагиков, Еврипида, поступки и приказы небожителей не только поверяются пристальным взглядом людской морали, но и не всегда такую поверку выдерживают. Тем более досконально исследуются души и мотивы поведения героев, бессмертных и смертных. Еврипид, ближе других стоящий к кризису и закату классических Афин, не только самый трагический, но и самый философствующий, самый психологизирующий из великих поэтов древнегреческого театра. При таком внимательном осмотре внутренних глубин и цельные глыбы – фигуры мифологических персонажей, и весь незыблемый фундамент мироздания неизбежно обнаруживает трещинки. Еврипид одновременно – и наименее монументальный, грандиозный и величественный среди своих собратьев.

Потому, быть может, он и был всех дороже последующим поколениям – не зря же от него сохранилось больше пьес, чем от Эсхила и Софокла вместе взятых. Надо думать, именно за тонкую аналитичность и Расин любил его больше прочих. Но в «Ифигении», где он и впрямь очень многим, помимо самого сюжета, обязан Еврипиду, он старается на каверзнейшие вопрошания к мироустройству найти утешительный, а главное, разумный ответ.

Особенно похож на своего еврипидовского тезку расиновский Агамемнон. Оракул, как и глас Божий, обращенный к Аврааму, дает Агамемнону свободу выбора. Вернее – он принуждает к такой свободе. Агамемнон не просто волен, он должен решать, пожертвовать ли дочерью – или славой победоносного похода на Трою. У Расина Агамемнон так и не сумеет это решение принять, он будет всю пьесу метаться от одного края к другому, кляня себя за слабость. Слабость – это, конечно же, отцовские чувства, сковывающие бестрепетную воинскую доблесть? Отнюдь! Агамемнон слабостью считает свою честолюбивую гордыню, свое желание власти, может быть, не столько даже подлинной власти, сколько всех ее тешащих тщеславие внешних атрибутов и титулов. На этой слабости и играет советчик Агамемнона Улисс, рисуя своему повелителю безотрадную картину его будущего в случае, если он пощадит дочь и, распустив войско, вернется тихо доживать жизнь у домашнего очага. И достигает цели: Агамемнон вызывает Ифигению в свой авлидский лагерь. Но оставшись один и опомнившись, торопится отменить свой приказ, а посланцу и наперснику своему, Аркасу, объясняет доверительно, как мог он, подхлестнутый речами Улисса, отправить то роковое письмо:

Я был и сам (тебе признаюсь со стыдом)

Величьем упоен и славою ведом,

«Я царь царей, меня вся Греция венчала»!

И слабость гордеца та мысль во мне рождала.[74]

Теперь план Агамемнона состоит в том, чтобы, не раскрывая причины, не допустить Ифигению и ее мать Клитемнестру в Авлиду, где яростная непреклонность жреца Калхаса, проницательность и хитроумие Улисса, таившаяся до поры честолюбивая зависть других вождей, гневный ропот обманутого войска без сомнения объединятся против Агамемнона, укрывающего дочь от жертвенного ножа, – и тогда он не ручается за себя: тщеславие, страх утратить свой сан могут пересилить в нем отеческую любовь. Потому и посылает он гонца к Ифигении со словами:

Ступай, от слабости моей ее спаси…

Но слабость Агамемнона оказывается не только в том, что он готов и сам признать – в жажде славы и власти; она порождает чувства и поступки еще более мелочные и постыдные, вовсе уж недостойные «царя царей». Он готов на прямой обман: причиной, по которой Ифигении следует спешить в Авлиду, объявляет нетерпеливое желание Ахилла ускорить свадьбу, а когда решает Ифигению в Авлиду не допускать, прибегает к прямой клевете, сообщая дочери, что Ахилл будто бы передумал и на самом деле тайно влюблен в Эрифилу. Он, как самый простой смертный, боится воплей и брани своей жены Клитемнестры. И даже самолюбие его невротическое, судорожное, ранимое, озабоченное больше всего тем, «что об этом скажут» – самолюбие слабого человека; он и решения свои меняет ежеминутно под влиянием очередного укола суетности, это реакция почти физиологическая:

Ахилл.

Но знайте: нужно вам мой труп перешагнуть,

Чтобы кинжал пронзил моей невесте грудь.

Агамемнон (один).

Теперь-то смерть ее и стала неизбежной.

Ты погубил ее любовью слишком нежной,

Которой устрашить пытался ты меня.

Увы! Теперь она не проживет и дня.

Довольно рассуждать. Докажем твердость нашу

Мое достоинство весов склонило чашу.

Его угрозы мне решимость придают:

Коль сжалюсь я, мне страх людской припишет суд.

Эй, стража!

Итак, людской суд страшен Агамемнону. А как же суд небесный, вынесший жестокий приговор Ифигении? Почему его столь неуверенный в себе человек, как Агамемнон, смеет ослушаться? А потому именно, что этот приговор абсурден с точки зрения здравого смысла и несправедлив с точки зрения земной морали – и значит, в истинность его не только невозможно, но и не следует, просто грешно верить:

Но нет, не верю я, что боги в самом деле

К убийству дочери склонить меня хотели,

И если на нее я руку подниму,

То кара страшная грозит мне самому.

Слова оракула – всего лишь испытанье:

Не могут небеса принять ее закланье!

«Испытаньем» было и Божие повеление Аврааму. Но то было испытание веры, веры поверх, за пределами человеческого рассудка и человеческого понятия о справедливости. А испытание, посланное богами Агамемнону, воспринимается как проверка его здравого смысла и убежденности в земной праведности небожителей.

Такое требование прочной, очевидной связи между карой и виной, проступком и расплатой свойственно и всем другим персонажам пьесы. Клитемнестра рассуждает вполне логично:

Коль Артемида к вам теперь неблагосклонна,

Есть у Елены дочь – царевна Гермиона.

Пусть платит Менелай кровавою ценой

За счастье свидеться с неверною женой.

Он слеп, он одержим безумною любовью,

А мы за то платить должны своею кровью?

И сама Ифигения, узнав свой жребий, восклицает:

О боги, чем же я пред вами виновата?

Но если полагать, что боги должны следовать тем же законам суждения и поведения, что и люди, – тогда уходит сверхъестественное и граница между двумя мирами становится проницаемой. Ахилл.

Сомненья чужды мне, я рассуждаю здраво.

Мои оракулы – отвага, честь и слава.

Бессмертными нам жизнь отмерена в веках,

Но ключ к бессмертию у нас самих в руках!

Зачем внимать богов двусмысленным приказам,

Коль с ними мы в бою сравняться можем разом?

А отсюда уж недалеко и до открытого сопротивления богам:

Пока мне солнце светит,

Напрасно гибелью пугают боги вас.

Я предскажу судьбу вернее, чем Калхас.

Надо сказать, расиновский Ахилл, в отличие от Агамемнона, не очень похож на свой еврипидовский прототип. Конечно, их роднит едва ли не главное – готовность оспаривать волю богов. Но в греческой трагедии Ахилл – задумчивый философ, держащийся поодаль от войны честолюбий и вмешивающийся в дело лишь из жалости к Ифигении, которую и не видел прежде, из снисхождения к мольбам Клитемнестры и оскорбленного чувства справедливости и собственного достоинства. У Расина же это не только самый отважный, непобедимый воин, но и самый пылкий влюбленный – совсем в духе прециозных романов и оперы, тех самых переделок античности «новыми», которые как будто Расину претят так же, как его соратнику Буало. Правда, уже и еврипидовский Ахилл от Ахилла «Илиады» отличается едва ли не столь же сильно, как расиновский, и не по букве только, а и по самому духу. Еврипид несомненно был «новым» по отношению к Гомеру.

Если Ахилл являет собой героически-богоборческий вариант недоверия к гласу судьбы, то в Клитемнестре оно обнаруживается самым обыденным, сниженным образом. Она еще хуже, чем Агамемнон, укладывается в привычные понятия о мифологической фигуре из высокой трагедии и более всего напоминает персонаж семейной драмы нового времени. Вот она узнает, что Ахилл якобы решил отложить свой брак с Ифигенией из-за Эрифилы:

Дитя, какой удар семейной нашей чести!..

Да, прежде, видя, что его к тебе влечет,

Я приняла его. Оказан был почет

Ему как жениху. Я от тебя не скрою:

Мне льстило дочь отдать столь славному герою.

Но он не должен был и не имел причин

Забыть свой долг, хоть он самой Фетиды сын.

Быть может, чувство в нем потом еще воспрянет,

Но Ифигения ждать милости не станет!..

Итак, готовься в путь…

(Эрифиле)

А вас, притворщица, никто не понуждает

За нами следовать. Вас ныне ожидает

Кров, много более приятный, чем у нас,

И здесь вам нужен был отнюдь не жрец Калхас.

Клитемнестра озабочена оскорблением фамильной гордости даже не как аристократка, уверенная в недосягаемой голубизне своей крови и неуязвимости своего достоинства, а как буржуазная дама, пуще всего опасающаяся, как бы соседи не подумали, что она чем-то их хуже и в них нуждается. И предполагаемую соперницу – Эрифилу она не поражает громом своего гнева или презрения, а колет ядовитыми шпильками. И с Агамемноном она себя ведет не просто как убитая горем и пылающая негодованием мать, а и как сварливая жена, безошибочно знающая, как побольнее, почувствительнее ранить своего повелителя (не забыв и традиционного супружеского довода: все ваше семейство такое):

О, вы Атреева не посрамили рода —

Бесчеловечная сказалась в вас природа…

И перед кем теперь с печалью лицемерной

Вы тщитесь показать, что вы супруг примерный?

С кем воевали вы, спасая дочь свою?

Где кровь, что пролита из-за нее в бою?

Где те сражения, в которых на обломках

И на телах врагов, радея о потомках,

Вы доблести своей оставили печать?

Лишь это бы меня принудило молчать…

Да стоит ли сама прекрасная Елена, —

Пусть красота ее, и правда, несравненна, —

Тех жертв, что за нее в боях принесены?

Ведь сами были вы не раз возмущены

Ее поступками до брака с Менелаем.

Известно всем, как скрыть мы это ни желаем,

Что у отца она похищена была

И целый год в связи с Тесеем прожила,

А маленькая дочь, плод этого союза,

Была покинута как лишняя обуза.

Но дело ведь не в ней, и не об этом речь.

Не так уж важно вам и честь семьи сберечь.

Гордыня вас влечет: всех эллинов возглавить,

Из двадцати царей быть первым, всеми править,

Бразды правления держать в своих руках —

Вот что вам дорого! Вас вынуждает страх

Дочь в жертву принести, нарушить клятву другу.

Не это ли себе вы ставите в заслугу?

Да, зависти своих соперников боясь,

Идете вы на то, чтоб наша кровь лилась, —

Лишь пусть не думают короны домогаться!

И впрямь такой цены не трудно испугаться.

Самое примечательное здесь, что упреки ее вполне справедливы. Как далеко все это от того идеального мира прошлого, связанного с именами Агамемнона и Елены, какой являлся нам в ностальгических сетованиях персонажей «Андромахи»! Расин не воспользовался и той возможностью героизации этой истории, которую Еврипид ему давал: представить саму Ифигению охваченной патриотическим порывом, добровольно идущей на смерть ради славы своей свободной родины и ее торжества над варварской Троей. Таким способом у древнего трагика не только повышалась сама поэтическая интонация пьесы, но и смертоносный оракул богов из жестокого произвола превращался в освященный величественной целью промысел. Смерть Ифигении оказывалась лишь одной из страниц в мудрой книге судьбы, и этим, собственно, разум и нравственное чувство удовлетворялись полнее, чем «чудом» с заменой девушки ланью на алтаре, чудо это становилось скорее не слишком обязательным украшением, каплей бальзамической росы; оно уже не много добавляло к катарсису подлинной развязки – готовности Ифигении к самопожертвованию для того, что важнее и прекраснее ее личной судьбы.

У Расина же этой, так сказать, гражданской стороны дела, по сути, нет. О благе Греции в Авлиде вообще не печется никто, каждый занят лишь своим интересом – честолюбивым, семейным, любовным, политиканским. Агамемнон боится утратить власть и почет, Менелай жаждет вернуть беглянку-жену, Клитемнестра защищает дочь, Ахилл ищет славы и награды-невесты, Калхас по должности добивается исполнения оракула, Улисс как будто больше прочих думает об Элладе и эллинах, но и ему все это не нужно без укрепления его собственного авторитета. Община, страна, история, «судьба народная» – то пространство, что могло бы стать как бы посредничающим началом между «судьбой человеческой» и вышней волей, что могло бы наполнить красотой и смыслом судорожную пляску людских поступков и сделать доступной людскому постижению тайну вышнего суда, – все это у Расина в «Ифигении» только поле для войны самолюбий, юдоль страстей, неведения и самообмана. Каждый человек – и тут с ветхозаветным рассказом об Аврааме Расин соприкасается теснее, чем с греческим мифом об Ифигении – оставлен один на один с Богом, без всяких промежуточных ступеней, облегчающих компромисс в мучительном вопросе о справедливости Божьих приговоров.

И даже Ифигения, самый «идеальный» персонаж пьесы, – существо кроткое, любящее, сострадательное, но никакими надличными помыслами над кругом собственных забот не поднимающееся. Да и кротость ее не столь уж безусловна. Она трогательна в своем любовном и доверчивом всепонимании и всепрощении, вплоть до оправдания собственной гибели:

Я дочь его. И пусть он отягчен виною,

Он – мой родной отец, всю жизнь любимый мною.

Кто как не он растил и пестовал меня,

Берег и опекал до нынешнего дня?..

Отец хотел, чтоб я была пощажена,

Но слава не взойдет могучим урожаем,

Коль кровью жертв алтарь не будет орошаем.

Я лишь помеха вам. На благостных богов

Не сетуйте, Ахилл. Излейте на врагов

Ту горечь, что сейчас вам душу наполняет.

Приам уже дрожит, а Трою страх терзает:

За кровь из жил моих, за ваши слезы ей

Придется заплатить своею кровью всей

И морем вдовьих слез в опустошенном граде.

Спокойно встречу смерть я вашей славы ради,

Надеясь лишь на то, что тень моя порой

В воспоминаниях вам явится, герой,

Что смерть моя рассказ позволит величавый

Впоследствии сложить о днях побед и славы.

Невинность нежной Ифигении не кажется вовсе уж пресной еще и потому, что из ее уст излетают – невольно и неведомо для нее самой, конечно, – слова, жалящие беспощадно, убийственно, именно оттого, что говорятся они в полнейшей чистоте душевной. Вот ни о чем еще не подозревающая Ифигения встречается с Агамемноном в Авлиде:

Ифигения.

Я убедилась, сколь вы взысканы судьбою.

Великого отца, наверно, я не стою.

Агамемнон.

Ты стоишь более счастливого отца…

Ифигения.

Но вам Олимп несет столь щедрые дары…

Агамемнон.

Олимп ко мне жесток стал с некоей поры.

Ифигения.

Я слышала, Калхас, чтобы снискать прощенье,

Готовит жертву.

Агамемнон.

О, коль жертвоприношенье

Произойдет.

Ифигения.

Когда?

Агамемнон.

Скорей, чем я хочу!

Ифигения.

А право быть на нем, отец, я получу?

И вы там будете, и я, с царицей вместе?

Агамемнон.

Увы!

Ифигения.

Итак?

Агамемнон.

Да, ты достойна этой чести…

А вот, идя к жертвенному алтарю, она прощается с матерью:

Союза вашего я – не единый плод:

Умру я, но Орест меня переживет.

Пусть матери он дочь заменит хоть отчасти,

Но ей не принесет печали и несчастий,

Как я, его сестра.

Но зритель знает, что Орест принесет матери не просто «печаль и несчастья», а саму смерть. Так щемящая и горькая ирония сопутствует даже самому ангелическому персонажу пьесы, бросая тревожные блики на каждое его появление и разъедая его оперную трогательность.

Но есть в пьесе персонаж, решительно переключающий ее действие со снижающих психологических тонкостей и грустной чувствительности на подлинно трагическую напряженность и гибельность судьбы и страсти, заставляющий вспомнить героев «Андромахи» или «Баязида»: Эрифила. Эрифила, как объяснил нам сам Расин, введена им для того, чтобы сделать развязку удовлетворяющей наше нравственное чувство, которое было бы оскорблено смертью Ифигении, и наш здравый смысл, который не принял бы чуда и «богини из машины»; для этого Эрифила должна быть виновной, должна «заслужить» свою смерть. И правда: она ненавидит счастливую соперницу – свою подругу и заступницу, ненавидит до предательства, до готовности послать ее на гибель. А погибает сама. Так проявляется вся мудрость и справедливость воли богов, не сразу открывающаяся взорам несовершенного людского разума, но дело обстоит не так просто. Ведь Эрифила богами же, судьбой обречена на злосчастную жизнь и раннюю смерть. Жребий ее черен, как ни у кого из расиновских героев. Эрифила взята Ахиллом в плен, он разорил ее город, погубил ее близких, она в полной его власти. В таких случаях прежде Расин заставлял повелителя томиться неразделенной страстью к своей рабыне. Но Эрифила сама питает мучительную, безнадежную любовь к человеку, которого должна бы ненавидеть, и лелеет, вскармливает в себе эту любовь. Андромаха воспоминаниями о падении Трои подогревала в себе ненависть к разрушителю Пирру; Береника, вызывая в воображении час коронации Тита, усиливала блаженство своих любовных грез.

Эрифиле же выпадает на долю несказанная мука – вновь и вновь растравлять себе сердце, воскрешая страшные картины пожара, крови, умыкания, оков, всех бедствий, причиненных тем, кого она так безраздельно и так безнадежно любит:

Без дрожи и сейчас я вспомнить не могу,

Как, среди пламени, свирепому врагу

Попалась я. В тот миг я сразу помертвела,

Затмился свет в глазах, оледенело тело,

Я стала, словно труп, недвижный и немой,

Потом очнулась я, и взор туманный мой

Увидел, что рука кровавого злодея

Мой стан сжимает. Я, очей, поднять не смея,

Старалась избегать, как смерти, как огня.

Случайной встречи с тем, кто полонил меня.

Я на корабль взошла, лелея мысль о мщенье,

Ахилл внушал мне страх, а больше – отвращенье,

И долго от него я отводила взор,

Но вдруг столкнулись мы. Тут горестный укор,

Готовый с уст моих, как гневный крик, сорваться,

Застыл… Я стала им невольно любоваться.

Он с виду не жесток казался и не дик;

Дышал величием его победный лик.

О том, что он мой враг, в тот миг я позабыла.

Я поняла, увы, что влюблена в Ахилла.

Но не сама по себе безответная любовь жжет Эрифилу; эта пытка лишь последнее, самое жестокое проявление несправедливости богов, обделивших ее всем от самого появления на свет: родительской нежностью, саном, полагающимся ей по крови, родным домом, даже знанием своего происхождения и имени. И ненависть ее к Ифигении – не только женская ревность к сопернице; в ней вся негодующая ярость отверженных против баловней судьбы, так спокойно и естественно, не замечая того, пользующихся радостями, улыбками жизни:

Ужель ты думаешь, мой друг, что Эрифила

Средь радостей чужих свою печаль забыла,

И невдомек тебе, что их счастливый вид

Мне причиняет боль и душу бередит?

Путь Ифигении безоблачен и светел:

Здесь любящий отец ее с улыбкой встретил,

Царица-мать всегда к ней нежности полна.

А я? Почти с пелен повсюду я одна,

И жизнь моя любым опасностям открыта.

Родители, детей опора и защита,

Еще в младенчестве покинули меня

Под именем чужим; с тех пор, судьбу кляня,

Не зная, кто они, скитаюсь я по свету…

И пусть Эрифила получит свободу, пусть Ифигения будет назначена в жертву, – все равно роли не переменятся, счастливица останется счастливой и на пороге смерти, а та, что отмечена печатью проклятия, будет вечно несчастна, как бы ни менялась ее доля: Да, к Ифигении я зависти полна.

Ее судьба легка. Счастливица она!

Ты видела, как весть о жертве поразила

Неколебимого, бесстрашного Ахилла?

Всю жизнь он лишь другим внушал смертельный страх,

А тут я видела испуг в его очах…

Ахилл вдруг зарыдал и стал стены белей.

И все из-за нее! Прощу ль я это ей?

Ее жалеть? За что? Тут жалости нет места.

Теперь ему стократ милей его невеста.

Я счастлива была б подобною ценой

Добиться от него слезинки хоть одной!

Она умрет? Не верь! Задетый за живое,

Ее возлюбленный отважней станет вдвое.

Он, кто всегда и всех умеет победить,

Сумеет и ее от смерти оградить.

Мне кажется, что смысл дурного предсказанья

Лишь в том, чтобы мои усилились терзанья,

А к ней его любовь и нежность возросли.

Ведь в жертву до сих пор ее не принесли:

Хоть жертвенный огонь у алтаря пылает,

Но имени пока никто не называет.

А если царь молчать уговорил жреца,

Он, значит, убежден еще не до конца.

Еще колеблется… А что он здесь застанет?

Мать в горе, дочь в слезах… Любое сердце ранят

Всеобщий стон, и плач, и громкие мольбы.

Да и с Ахиллом царь не выдержит борьбы.

Царевна не умрет. Все это страх напрасный.

Лишь я одна была и остаюсь несчастной.

Эта зависть и обида основываются обычно на представлении, что в мире ограниченное количество счастья, и что дано другому – то отнято у меня. Боги вершат человеческие судьбы по самому несправедливому, сладострастно жестокому произволу:

Да, боги, у меня отняв почет и славу,

В моем злосчастии нашли себе забаву.

Такова логика трагического завистника. Так и для пушкинского Сальери, классического представителя этого типа, было очевидно, что выше – в небесах – правды нет. И действительно: разве по заслугам распределяются между людьми дары судьбы? Иной вопрос, может ли такое исходное неравенство служить оправданием для убийства того, кто наделен щедрее. Расин (как и Пушкин) решительно отвечает – нет, полагая, что если злополучная завистница в его пьесе поплатится жизнью за одно намерение смертоносного предательства, то разумность мироустройства получит еще одно подтверждение и зритель уйдет со спектакля удовлетворенным. И все же – Расин ведь считал, что если Эрифила «безусловно заслуживает сочувствием наказания», то при этом и «вызывает известное сочувствие». И он постарался обрисовать ее горести, унижения и муки как можно убедительнее, чтобы действительно такое сочувствие вызвать. Эрифила не исчадие ада, мстительная фурия, готовая на черное злодейство по склонности душевной. Она безвинно наказана богами прежде, чем своей виной навлекла на себя их кару. Она виновна гневом небесным, как Ифигения невинна милостью небес. И непостижимость небесной воли не преодолевается здесь тем ответным движением души, каким встречал ее Авраам: столь же непостижимой и неколебимой любовью к Богу, Такой любви нет не только у неистовой Эрифилы, слабого Агамемнона и гордого Ахилла; ее нет и у кроткой Ифигении, смиряющейся со своей участью из тихой покорности (чего как раз не было у Авраама), а не принимающей ее из рук богов в восторге самоотречения, действие «Ифигении» протекает в мире моральном, то есть в природном мире человеческого разума.

Так справедлив ли по-человечески вьшний суд? Расин вместе со своим любимым Еврипидом открыто этот вопрос задает и вместе с «новыми» желает ответить на него утвердительно. Подспудно же он вместе с Паскалем и Софоклом ощущает, что вопрос этот не имеет ни ответа, ни смысла, что к происходящему в небесах земные понятия неприменимы.

Но от распадения на разные пласты драматического бытия «Ифигению» спасает то же волшебное средство, которое удерживает ее от превращения из трагедии в психологически-житейскую пьесу: поэзия. Она в ином, чем в «Андромахе», понимании мифа. В ранней трагедии миф, собственно, был просто некой историей, сюжетной канвой. В «Ифигении» это способ восприятия природы, переживания времени, связи между смертными и бессмертными. Тут стихии одушевляются:

Спят воины, спит ветер, море дремлет…

Тут будущее угадывается зримо:

Но помните, какой блистательный исход

Нам ваше мужество из бедствий принесет:

На крыльях парусов ахейские герои,

Как птицы, полетят к стенам надменной Трои,

И город будет взят, и старый царь Приам,

Поверженный, придет просить пощады к вам;

Елена вновь войдет в покои Менелая,

А Троя, эллинов соперница былая,

Сравняется с землей, прославив навсегда

Царя, который спас ахейские суда!

Тут действующие лица в родстве с богами, и если не трезвым, по-современному здравомыслящим зрителям и автору, то их наивным пращурам, героям пьесы, позволяется быть свидетелями чуда:

Чуть показалась кровь и алтаря коснулась,

Над ним ударил гром, и почва содрогнулась,

И ветер загудел, как звонкая струна,

И в море поднялась высокая волна,

И пена завилась шумящими клубами,

И вспыхнуло само над жертвенником пламя,

Сверкнула молния с разверзшихся небес,

И, в довершение неслыханных чудес,

Ахейцы говорят, что в облаке тумана

Спустилась к алтарю бессмертная Диана,

А с ней курений дым столбом поднялся ввысь —

Знак, что к богам мольбы ахейцев вознеслись.

Поэзия, конечно, и в самом стихе, едва ли не превосходящем мелодичностью, изысканностью звука и ритма даже стих «Береники». Первое представление «Ифигении» как нельзя лучше подчеркивало и всепроникающую поэзию, и декоративные красоты пьесы. Оно было дано не в Бургундском отеле, вообще не в театральном помещении, а в версальской оранжерее теплой августовской ночью 1674 года. «Газет де Франс» сообщала 24 августа из Версаля: «Вечером Их Величества, с коими были монсеньер Дофин, Месье, а также большое число кавалеров и дам, благоволили развлекаться в здешней оранжерее новой театральной пьесой под названием „Ифигения“, сочиненной сьером Расином, каковая была удивительно хорошо представлена Королевской Труппой и заслужила долгие рукоплескания Двора. Затем они развлекались также большим фейерверком на канале…»

А другой документ описывает убранство импровизированной сцены: «Фарфоровые вазы, наполненные разными цветами… хрустальные жирандоли… мраморный портик… лазуритовые колонны…» Этот спектакль входил в программу грандиозных, длившихся несколько дней версальских празднеств по случаю очередной победы королевских войск и очередного территориального приобретения Франции – провинции Франш-Конте на восточных ее границах.

В Париже пьеса появилась лишь несколько месяцев спустя, к концу года. Некая провинциалка, приехавшая в Париж на Рождество, записала на титуле подаренной ей мужем книги: «Присутствовала на первом представлении "Ифигении в Авлиде" господина Расина 31 декабря… Господин Депрео аплодировал весьма горячо. Оба господина Корнеля были в одной ложе с господином де Ларошфуко и госпожой де Севинье». Как приняли пьесу братья Корнели и их блистательные великосветские друзья, мы не знаем, хотя с достаточной долей уверенности можем полагать, что их отношение было далеко от безоговорочного восторга. Но парижская публика в подавляющем своем большинстве присоединилась к рукоплесканиям двора и жарким аплодисментам Буало. «Ифигения» имела успех небывалый, превзошедший даже триумф «Андромахи».

И критические отзывы (они, конечно, были, в отличие от «Митридата», «Ифигения» обсуждалась во всех подробностях) составлялись уже совсем в ином тоне – серьезном и почтительном, без подзаборных намеков и пасквильных укусов. Исключением тут служит, пожалуй, один только давний неприятель Расина (и Мольера) – Барбье д’Окур, выпустивший в 1675 году стихотворный антирасиновский памфлет, где особо останавливался на «Ифигении», последнем к тому времени сочинении Расина. Он довольно грубо издевался над всеми сюжетными ходами и персонажами пьесы, причем Ифигению сравнивал с Агнесой из мольеровского «Урока женам» – наивной простушкой, впрочем, себе на уме: лицо, годящееся в комедию и вовсе неуместное на трагической сцене. Самого же автора Барбье д’Окур, обыгрывая его значащую фамилию (Racine по-французски «корень»), называет «лакричным корнем», у которого, как известно, вкус приторный и который в медицине используется для разных целей; Барбье д’Окур утверждает, что этот корешок обладает действием усыпляющим и слезоточивым, так что зрителям не напастись носовых платков (вообще же лакричный корень употребляется как слабительное и отхаркивающее средство; имел ли Барбье и это в виду?). Но и этот злопыхатель вынужден небывалый успех «Ифигении» признать.

Те же критики, кто были посерьезнее или поосторожнее, начинали свои рассуждения самыми почтительными реверансами по адресу знаменитого автора и лишь затем позволяли себе переходить к возражениям. По большей части они сетуют на то, как автор «Ифигении» грешит против здравого смысла и приличий: Калхас должен был вспомнить о существовании другой Ифигении, прежде чем обрекать в жертву дочь Агамемнона; сама Ифигения не могла так легко примириться с мыслью о смерти, Аркасу не пристало выдавать Клитемнестре подлинные намерения своего господина – и так далее. Но главное, гнев богов все равно кажется искушенным знатокам неоправданным, несмотря даже на присутствие в пьесе Эрифилы, с ее невольной виной рождения и сознательной виной предательства. Так что с точки зрения рассудочной критики (выдававшей трезвый взгляд парижского буржуа – в отличие от романтически настроенной версальской публики) того, что сделал Расин с мифологическим сюжетом, недостаточно, чтобы разум современного человека мог его принять, а «корнелисты», разумеется, корили Расина за излишнюю сладость и чувствительность пьесы, находя всю любовную ее линию вовсе ненужной.

Примечательно, что в перегруженности, усложненности интриги – наперекор собственным расиновским убеждениям, изложенным им в предисловии к «Беренике» – упрекал Расина и человек, доставивший ему более всего неприятностей в год «Ифигении»: его собрат по Академии Мишель Леклерк. Этот Леклерк вкупе с вовсе безвестным литератором Жаком Кора примерно в одно время с Расином сочинил трагедию на тот же сюжет – Ифигения в Авлиде.

Позднее, оправдываясь в такой дерзости, он уверял, будто думал, что Расин пишет пьесу об Ифигении в Тавриде, то есть использует часть мифа, повествующую о судьбе греческой царевны после того, как Артемида похитила ее от алтаря и сделала жрицей в своем Тавридском храме; действительно, в бумагах Расина остался набросок плана к первому действию трагедии об Ифигении в Тавриде. Набросок этот, конечно, был сделан до того, как Расин написал свою «Ифигению в Авлиде» и придумал собственный вариант развязки, исключающий перенесение Ифигении в дальнюю Тавриду.

Для нас этот черновик важен не тем, что подкрепляет оправдания Леклерка (при всем том не слишком убедительные: даже если допустить, что околотеатральные сплетни не прояснили Леклерку заранее, над какой частью истории Ифигении работает Расин, после версальской премьеры это не могло оставаться тайной), а тем, что показывает сам метод работы Расина над своими пьесами. Луи Расин пишет по этому поводу: «Хотя сей план не содержит в себе ничего замечательного, я присовокуплю его к отцовским бумагам, чтобы показать, каким образом, приступая к новой трагедии, он набрасывал план каждого действия в прозе. Установив же так связь между сценами, он говорил: "Трагедия моя готова", полагая остальное сущими пустяками». «Остальное» – это стихи! Было бы трудно поверить, что Расин мог работать таким рационалистическим способом – составлять сначала прозаический конспект пьесы, а потом наращивать на этот костяк поэтические мускулы, – но тот фрагмент плана, о котором говорит Луи, у нас перед глазами. Вот он:

Действие первое

Сцена первая

Появляется Ифигения с пленницей-гречанкой, которая удивляется, почему Ифигения так грустна. Она спрашивает, не оттого ли, что праздник Дианы на сей раз пройдет без жертвоприношения иноземца в ее честь и что Ифигения этим огорчена.

– Подумай, – отвечает Ифигения, – это ли чувство, достойное дочери Агамемнона. Ты знаешь, как мерзко мне было готовить к смерти несчастных, принесенных в жертву с тех пор как я возглавляю эти жестокие церемонии, для меня было радостью, что судьба не послала сюда ни одного грека для этого дня, и я одна ликовала посреди всеобщего уныния, воцарившегося на острове, где отсутствие жертвы считают зловещим предзнаменованием. Но я не могу побороть тайную грусть, охватившую меня после сна, который я видела сегодня ночью, мне снилось, что я в Микенах, в отцовском дворце; мне привиделось, что мой отец и моя мать плавают в потоках крови, а я сама держу в руке нож, чтобы заколоть моего брата Ореста. Увы! Мой милый Орест!

– Но, госпожа моя, вы слишком далеко друг от друга, чтобы бояться исполнения этого сна.

– Я не этого боюсь; но я имею основания бояться, как бы не случилось великих несчастий в моем семействе: цари подвержены большим переменам судьбы. Ах! неужто я потеряла тебя, мой дорогой Орест; на тебя одного я возложила мои упования! Ведь у меня больше причин любить тебя, чем всех прочих в моем семействе: ты вовсе неповинен в жертвенной гибели, на которую отец обрек меня в Авлиде; ты был тогда десятилетним ребенком. Ты воспитывался вместе со мной, и ты единственный во всей Греции, о ком я вздыхаю всякий день.

– Но, госпожа, возможно ли, чтобы он знал, что с вами стало? Вы на острове, который ненавистен всему свету: если случай забрасывает сюда какого-нибудь грека, его приносят в жертву. Отчего вы не забудете о Греции? Отчего не ответите на любовь царевича?

– Что пользы, если б я ее приняла? Его отец, Фоас, запрещает ему меня любить; он всегда трепещет, говоря со мной; ведь они оба не знают моего рождения, а я не забочусь открывать им то, во что они не поверят. Разве возможно поверить, чтобы девушка, которую похитили пираты в тот самый миг, когда ее готовились принести в жертву для блага Греции, была дочерью греческого предводителя! Но вот и царевич.

Сцена вторая

Ифигения.

Что с вами, царевич? Отчего это смятение и следы тревоги?

Царевич.

Госпожа моя, я причиной величайшего несчастья на свете. Вы знаете, как ненавидел я вместе с вами обычаи нашего острова; я радовался, что сегодня вы будете избавлены от этих чудовищных обязанностей; и тем не менее из-за меня вам придется принести в жертву двоих греков.

Ифигения.

Что же случилось?

Царевич.

Мне сказали, что двое юношей окружены большой толпой народу и сражаются с ней.[75] Я поспешил на берег моря и увидел их у врат храма; они дорого продавали свою жизнь, и каждый заботился лишь о спасении другого. Их храбрость побудила меня к великодушию, я стал сам их защищать; я обезоружил толпу; они сдались мне. Их одежды выдавали в них греков; они в том признались. Я вздрогнул при этих словах; их отвели к моему отцу, против моей воли; вы можете судить, какая судьба их ждет. Все кругом радуются и благодарят богов за эту удачу, которая повергает меня в отчаяние. Но поверьте, госпожа моя, я положу жизнь на то, чтобы вскоре освободить вас от постылого сана, обязывающего вас участвовать в жертвоприношениях. Но вот и царь, мой отец.

Сцена третья

Царь.

Как? Господа, вы еще здесь! Разве не должны вы быть в храме и благодарить Богиню за те две жертвы, что она нам послала? Ступайте же готовить все для жертвоприношения, а затем возвращайтесь, чтобы принять из рук в руки этих двух чужеземцев.

Сцена четвертая

Ифигения уходит. Царевич пытается добиться у царя помилования двоих греков, чтобы не получилось, что он их спас напрасно, царь на него гневается и говорит, что эти чувства внушены ему юной гречанкой; он упрекает царевича, что тот питает страсть к рабыне.

Царевич.

Но отчего вы думаете, что она рабыня?

Царь.

Кого же, как не рабыню, могли греки избрать в жертву?

Царевич.

Как! Разве вы не помните, в каком она была одеянии, когда ее доставили сюда? Разве вы забыли, что пираты похитили ее в тот миг, когда она готовилась принять смертельный удар? Наш народ явил к ней больше сострадания, чем греки; и вместо того чтобы принести ее в жертву Диане, поставил ее саму начальствовать жертвоприношениями.

Царевич уходит, проклиная свое злополучное великодушие, которое спасло жизнь двум грекам лишь для того, чтобы они ее потеряли более жестоким образом.

Сцена пятая

Царь признается своему наперснику, что заставляет себя гневаться на сына.

«Но можно ли потворствовать бесчестящей его страсти? Пойдем же просить в наших молитвах Богиню ниспослать моему сыну чувство, более его достойное».

Даже в этом маленьком черновом отрывке видно, как борются в душе Расина разумное желание не допускать в пьесу ничего чудесного (в каком-то смысле нападение пиратов даже легче представить себе, чем темноту оракулов, – хотя при этом справедливое возмездие богов заменяется прихотливой игрой случая) – и поэтическое ощущение жизни, наполняющее ее безрассудной любовью, вещими снами, странными совпадениями. И скорее всего, для него действительно самое важное и трудное заключалось именно в движении сюжета, в сцеплении сцен, то есть, в драматической стороне дела; стихи же, как ни тщательно отделывались, и вправду давались ему легко, милостью божьей.

Как бы то ни было, по злому ли умыслу или по неловкой случайности, но Леклерк и Кора написали свою «Ифигению в Авлиде» и отдали ее в другой парижский театр, единственный по тем временам конкурент Бургундского отеля, – театр Генего. Труппа его состояла из тех мольеровских актеров, во главе с Армандой и Лагранжем, что были исполнены решимости сохранить свой театр, и актеров прекратившего самостоятельное существование театра Маре. Соперничать с Бургундским отелем без Мольера им было нелегко, с каждой новой пьесой связывались большие надежды. Тем не менее, премьера «Ифигения» Леклерка и Кора состоялась лишь несколько месяцев спустя после того, как расиновская «Ифигения» была представлена на суд парижан; за это время она успела уже получить большую часть причитавшихся ей аплодисментов – и выручки.

Такая деловая нерасторопность театра Генего объясняется просто: Расин добился этой отсрочки путем прямого запрета, исходившего от властей. Он пользовался теперь таким благоволением двора, что для него было уже не слишком сложно употребить в борьбе с соперниками не только собственное ядовитое перо, но и силовое давление свыше. Впрочем, возможностями своего остроумия он тоже не пренебрегал. Поскольку между соавторами «Ифигении»-соперницы возник спор о доле участия каждого в ее создании, Расин не преминул уязвить их такой эпиграммой:

Леклерк, поэт великий, и Кора,

Такой же гений, как его приятель,

Не поделили общего добра

И спорили, кто оного создатель.

«Мое!» – твердит Леклерк; Кора в ответ:

«Лжешь, „Ифигения“ – моя заслуга!»

Но наконец пиеса вышла в свет —

И отреклись от бедной оба друга.[76]

Эта злосчастная «Ифигения» выдержала всего лишь пять представлений. А о том, как ценили Расина в королевском окружении, до нас дошло косвенное, но красноречивое свидетельство. 1 января 1675 года госпожа де Тианж, сестра маркизы де Монтеспан, сделала малолетнему герцогу Мэнскому – своему племяннику, сыну маркизы и короля, – рождественский подарок. Это была игрушечная комната, вся позолоченная и очень искусно сделанная. В центре ее, в глубоком кресле, сидел сам юный герцог. Вокруг него располагались Ларошфуко с сыном, принцем де Марсийяком, Боссюэ, воспитательница герцога, госпожа Скаррон; госпожа де Тианж читала стихи вместе с госпожой де Лафайет. У дверей стоял с вилами в руках Буало, отгонявший толпу скверных виршеплетов и знаком приглашавший Лафонтена войти. Рядом с ним стоял Расин. А надпись над дверью гласила: «Палата возвышенного».

Вот как представляли себе тесный кружок самых избранных умов приближенные короля. Отметим, что Лафонтен в «Палату возвышенного» войти не решается, Буало исполняет обязанности привратника, и только Расин спокойно занимает в ней место рядом с принцем, князем церкви, герцогами и знатнейшими дамами королевства. Неслыханное положение для литератора – и неслыханная судьба для безродного, нищего провинциального сироты.

И только одно тревожное облачко маячит на этом залитом солнцем небосводе. Все предыдущие свои пьесы Расин с почти механической регулярностью писал к каждому новому сезону, по одной в год. Между премьерами «Митридата» и «Ифигении» прошло два года.

Поэзия и правда

Между «Ифигенией» и следующей пьесой молчание длилось еще дольше – два с половиной года. Как раз те годы, когда все явственнее начинали обозначаться предвестия перемен в судьбе короля, его приближенных, всей страны. Военные победы, так пышно праздновавшиеся в лето «Ифигении», все чаще перемежаются полууспехами – или откровенными поражениями. Противники – Голландия, Испания, Священная Римская империя – оказывали неожиданно упорное сопротивление. Конде, стареющий и больной, едва мог со своими войсками держать оборону на севере, в войне с Голландией. На Рейне, у армии, которой командовал прославленный Тюренн, дела шли поживее. Но 27 июля 1675 года Тюренн убит прямым попаданием случайного ядра. Король был безутешен; «Газет д’Амстердам» сообщала: «Его Величество собирался садиться за стол; прочитав письмо, он вздрогнул и на какое-то время погрузился в молчание; затем, повернувшись к дамам, произнес с глубоким вздохом: „Мы утратили сегодня все, господин де Тюренн убит“, добавив, что предпочел бы скорее потерять два сражения, чем этого великого полководца». Двор погрузился в уныние. Из уст в уста передавались подробности и обстоятельства этой трагической смерти. Госпожа де Севинье писала дочери: «Послушайте рассказ, на мой взгляд, прекрасный: мне кажется, я словно читаю что-то из римской истории. Сент-Илер, генерал-лейтенант от артиллерии, остановил господина де Тюренна, скакавшего верхом, чтобы показать ему какую-то батарею – точь-в-точь, как если бы он сказал: „Сударь, помедлите немного, ведь это здесь вы должны погибнуть“. Раздается пушечный выстрел, Сент-Илеру он отрывает руку, которой тот указывал на батарею, а господина де Тюренна убивает. Сын Сент-Илера кидается к отцу с воплем и рыданиями. „Перестаньте, дитя мое, – говорит Сент-Илер; и, указывая на господина де Тюренна, убитого наповал, – вот кого следует оплакивать вечно, вот утрата невозместимая“. И, вовсе не обращая внимания на себя самого, принимается оплакивать эту великую потерю. Господин де Ларошфуко тоже проливал слезы, восхищаясь таким благородством духа».

Смерть Тюренна не замедлила сказаться на состоянии и успехах французской армии. О прямом разгроме, правда, речи не было, но военные действия топтались на месте, чаша весов склонялась попеременно то в одну, то в другую сторону, и во Франции впервые стали задумываться о желательности, даже необходимости скорейшего заключения мира.

Людовика постигли и семейные несчастья. Из шестерых детей, рожденных им в браке с Марией-Терезией, в живых остался лишь первенец, дофин, – существо вялое, болезненное и непредсказуемое, плохо соответствовавшее своему высокому сану и великому предназначению, несмотря на все усилия его воспитателя Боссюэ, которому досталась неблагодарная педагогическая задача. Прочие королевские отпрыски умирали один за другим в младенчестве. В 1671 году, после смерти трехлетнего принца, носившего титул герцога Анжуйского, современник писал: «Их Величества вернулись вчера в Версаль, удрученные печалью и скорбью, кои без сомнения разделяют с ними все дворянство и простой народ. Тело покойного герцога Анжуйского вскрыли; оказалось, что у него гнила печень, легкие были не в порядке, а в желудке скопилось много воды. Это усиливает всеобщее беспокойство при Дворе, потому что те же недуги были обнаружены у покойной его сестры, старшей дочери короля, и потому также, что господин Дофин очевидно подвержен серьезным недомоганиям; он и сейчас еще страдает от легкого расстройства желудка, и лекари не раз уже говорили, что у всех детей Их Величеств слабые пищеварительные органы и что это они унаследовали от покойного короля Людовика XIII. Буде Господу угодно, он дарует им более крепкое здоровье, для утешения всех, кто того желает». Того желали не все; недругов, явных и тайных, у Людовика к тому времени набралось достаточно; и если мало кто хотел угасания королевского рода, то причину постигавших его несчастий многие склонны были видеть не в близком родстве августейших супругов (они ведь оыли двоюродными и по отцовской, и по материнской линии), а в прегрешениях самого короля.

Тот же свидетель-современник спустя несколько дней продолжает свой рассказ: «Король очень опечален смертью герцога Анжуйского, но более всего страдает оттого, что все кругом ропщут на образ жизни, которую он ведет со своими фаворитками, и говорят во всеуслышание, что это возмездие Божие; иные же приписывают это захвату Лотарингии и насилию, учиненному там, – снесенным крепостям и замкам, которые принадлежат тамошнему герцогу, отнятым у него правам, разоренным его подданным, и все это без всякой причины и основания, как они утверждают…» Бедствия и разрушения, потери, насилие, смерть – неизбежный результат войны, а до осуждения войны вообще, любых вооруженных действий, редко поднималась тогда не только официальная французская идеология, но и сознание отдельного человека. А вот что касается любовных связей короля – тут ропот и вправду был силен и становился почти единодушен, естественно, больше всех были обеспокоены духовные лица, близкие к Людовику. Наиболее открыта раскаянию и жажде искупить свои прегрешения оказалась та, чья звезда явственно клонилась к закату, – Луиза де Лавальер. Луиза, правду сказать, и в самые счастливые свои дни была подвержена угрызениям совести и не раз порывалась уйти от мира, затворившись в монастыре. Но в те года, когда сердце Людовика принадлежало ей, пусть даже не безраздельно, осуществить такое намерение было ей не по силам.

Теперь же, когда жизнь ее при дворе обратилась в сплошную цепь унизительных страданий, этот выход, при всей его необратимой мрачности, представлялся ей спасительным – не только в религиозном смысле спасения души, но и в смысле избавления от невыносимых мук ее мирского существования. Многие удивлялись, почему она готова была сносить все оскорбления от маркизы де Монтеспан и казалась вовсе нечувствительной к ним. Другие же, знавшие ее ближе, говорили, что она шла на это добровольно, накладывая на себя испытания как епитимью. Одна высокопоставленная дама рассказывала: «Мне хотелось узнать, почему она так долго жила чуть ли не как служанка при госпоже де Монтеспан. Она мне ответила, что Господь коснулся ее сердца и дал ей познать ее прегрешения; она думала также, что следует в качестве покаяния претерпеть то, что ей всего больнее, – делить сердце короля с другой и видеть его презрение к себе. В эти три года она страдала, как в аду, и принесла свои муки Господу во искупление своих былых грехов; и поскольку грехи ее были явными, следовало и искупать их на виду у всех. Ее считали дурочкой, ничего не замечающей, – и это как раз тогда, когда она мучительнее всего страдала, так, что Господь внушил ей желание не служить больше никому, кроме Него; что она и сделала…»

Тем не менее бросить свет, расстаться навсегда с Людовиком, которого она бесконечно любила, Луизе все еще было нелегко. Она колеблется, какой избрать монашеский орден, – визитандинок, основанный добрым Франциском Сальским и госпожой де Шанталь, или кармелиток, славящийся строгостью устава, – и снова и снова откладывает исполнение своего замысла, так что к концу 1673 года кое-кому кажется, что все это пустые слова и до дела не дойдет. «Госпожа де Лавальер не говорит больше ни о каком удалении от мира, – иронизирует маркиза де Севинье, – довольно того, что об этом было объявлено. Ее горничная бросилась к ее ногам, чтобы ее остановить; можно ли устоять перед этим?» Но в дело вмешивается человек, умеющий пользоваться иными средствами воздействия на души, кроме иронии: Боссюэ. В обращении Луизы он достигает успехов больших, чем в воспитании дофина. Боссюэ ведет себя крайне осмотрительно, не ускоряя насильственно ход событий, но твердо направляя его к желаемой цели.

Их общему с Луизой другу он пишет: «Я много раз виделся с герцогиней де Лавальер и нахожу, что она питает самые благие намерения, которые, надеюсь, принесут свои плоды, человек с характером немного посильнее, чем у нее, уже сделал бы более решительные шаги; но не следует побуждать ее к тому, чего выдержать она не сможет». Однако весной 1674 года роковое событие наконец происходит. Луиза делает прощальные визиты при дворе; при последней встрече с королевой она падает на колени, умоляя простить все зло, которое она ей причинила; Мария-Терезия поднимает ее, долго держит в объятиях и говорит со слезами, что знает о страданиях Луизы и давно ей простила. Госпожу де Монтеспан такие сцены отчаянно раздражают, она видит в них одно актерство и ждет не дождется, когда же это все кончится. А Боссюэ о Луизе: «При дворе все поражены ее спокойствием и веселостью. Поистине, в чувствах ее есть нечто небесное, и настолько, что я могу думать об этом не иначе как вознося благодарственные молитвы; знак перста Божия – та твердость и смирение, коими сопровождаются все ее помыслы… Все в ней дышит покаянием… Это меня восхищает и повергает в смущение: я говорю, а она делает; у меня речи, у нее поступки. Когда я размышляю обо всем этом, меня охватывает желание умолкнуть и скрыться». И вот настал день прощания с королем; глаза его были полны слез, когда Луиза, после торжественной мессы, села в карету, увозившую ее в монастырь кармелиток (в конце концов она избрала этот орден), где она проживет долгие годы под именем сестры Луизы от Милосердия. В 1674 году ей едва исполнилось тридцать.

Для Людовика уход Луизы был, конечно, удобным разрешением крайне неловкой ситуации. (Впрочем, победа госпожи де Монтеспан над Луизой не означала, что отныне она воцарилась в сердце короля единовластно – время от времени Людовик, не порывая с маркизой, поддавался новым увлечениям, чаще всего мимолетным.) Но и вовсе не произвести на него, как и на весь двор, впечатления трогательного и побуждающего к благочестию, этот поступок тоже не мог. Точнее, наверно, было бы сказать, что Луиза лишь определеннее и ярче других воплотила в дело настроения, овладевавшие многими. Король и его приближенные взрослели, они познали в жизни не только жажду наслаждений и опьянение победами, но и горький опыт утрат, разочарований, поражений и забот. Фортуна уже не так широко, как прежде, улыбалась Людовику. Все чаще шумные балы и великолепные развлечения он отбывал как докучную повинность. А рядом были красноречивые и ревностные прелаты – Боссюэ, Бурдалу – не упускавшие случая (будь то беседа с глазу на глаз или великопостная проповедь в дворцовой часовне) напомнить сильным мира сего, что суровые законы Господни не делают для них исключения, что чем выше вознесены они над простыми смертными, тем строже должны соблюдать все заповеди благочестия, тем решительнее должны отринуть все соблазнительные искушения сердца.

И мало-помалу придворные начинали прислушиваться к этим грозным словам – кто из кокетства и следования моде, кто всерьез, по искреннему и глубокому душевному побуждению; а нередко все это сплеталось в один запутанный клубок. Вот как рисует маркиза де Севинье госпожу де Тианж (ту самую сестру королевской фаворитки, что подарила племяннику игрушечную «Палату возвышенного») в 1674 году: «Она уже не румянится и прикрывает грудь; вы бы с трудом узнали ее в таком наряде; но это и вправду она… На днях я у нее обедала. Лакей подал ей бокал сладкого вина; она мне сказала: "Мадам, этот юноша не знает, что я стала благочестива". Нас всех это рассмешило. Она очень просто рассказывает о своих намерениях и о произошедшей с ней перемене. Она тщательно следит за тем, как говорит о ближнем; а если что-то у нее слетает с языка, то обрывает себя и вскрикивает от отвращения к своей дурной привычке…»

Но главным предметом заботы прелатов и жадного внимания любопытных была, разумеется, первая греховная пара королевства – Людовик и маркиза де Монтеспан. Связь эта становилась много скандальней оттого, что была почти нескрываема. В конце 1673 года постановлением Парламента были узаконены дети короля от маркизы – плоды любви дважды греховной, ведь и отец их, и мать состояли в браке с другими супругами (в этом смысле происхождение детей Луизы считалось менее запятнанным). Все это являло самый дурной пример для подданных, вредило репутации Франции в Европе, которая и без того была настроена враждебно к Парижу из-за его воинственных притязаний; не говоря уж о том, как пагубно это было для бессмертной души короля и его подруги. Снисходительное терпение церкви истощалось. На Пасху 1675 года священник, прихожанкой которого была госпожа де Монтеспан, отказался дать ей отпущение грехов. Король обратился за советом к Боссюэ и гувернеру дофина, герцогу де Монтозье, славившемуся прямотой суждений. Госпожа Скаррон рассказывает: «Господин Боссюэ не колеблясь сказал, что священник исполнил свой долг; господин герцог де Монтозье высказался еще резче. Господин Боссюэ заговорил снова, и с такой убедительностью, так кстати воззвал к чести и религии, что наш король, которому нужно говорить одну лишь правду, поднялся в большом волнении и, пожимая герцогу руку, сказал ему: "Обещаю вам больше с ней не видеться"».

Король пытался сдержать свое слово, и Боссюэ делал все, что мог, чтобы его в этом намерении укрепить. Однако вовсе отказаться от свиданий с маркизой Людовик не может. Он заверяет только, что «между ним и ею не будет ничего предосудительного, и отныне они будут встречаться не иначе как в присутствии всего двора». При дворе, однако, мало кто этому верит. Кольбер спешит завершить ведущиеся с большим размахом и роскошью строительные работы во дворце Кланьи, подаренном королем маркизе. Правда, теперь, отправляясь к действующей армии, Людовик не берет с собой госпожу де Монтеспан, как бывало прежде, и она делит свое время между лечением на водах, поездками к сестре, настоятельнице монастыря Фонтевро, и благотворительными заботами – учреждает за свой счет двенадцать коек в больнице, жертвует большие суммы ордену капуцинов, раздает много денег бедным. Но она переписывается с королем, и когда он возвращается из армии, госпожа де Севинье пишет насмешливо: «Король приезжает вечером в Сен-Жермен, и волею случая госпожа де Монтеспан оказывается там в тот же день; я хотела бы истолковать это совпадение иначе – ведь речь идет о чистой дружбе…» Маркиза, похудевшая от пережитых потрясений и лишь похорошевшая от этого (красота ее становилась с годами тяжеловата), снова блистает на придворных праздниках, и госпожа де Севинье не может сдержать восхищения: «Какая удивительная вещь – ее красота! Стан ее, вдвое тоньше прежнего, украшали французские кружева; волосы были уложены в тысячу завитков, и два длинных локона падали с висков вдоль щек; на голове черные ленты, жемчуга маршальши де Л’Опиталь, алмазные пряжки и подвески… Словом, торжествующая красота, приводящая в изумленный восторг всех послов…» И все начинается сначала.

Но разумеется, бесследно такие вещи не проходят. Главное: те отношения, которые составляли просто свет и наслаждение жизни, наперекор всем, кто пытался их осуждать, теперь переживаются как преступная и постыдная слабость, которой противостоять нет сил, которая повергает в раскаяние, мучительное недовольство собой, вызывает страх неминуемой грядущей расплаты и отравляет саму свою сладость.

Предмет новой трагедии Расина, «Федры», как нельзя лучше таким настроениям отвечал. О ее сути, о ее отличии от трагедии греческой проницательно говорил анонимный современник, автор «Рассуждения по поводу трагедий о Федре и Ипполите»: «Извиняет Федру Еврипида и Сенеки, а Федру господ Расина и Прадона[77] осуждает то обстоятельство, что у Древних она ввергнута в бездну не своей волей. Согласно основаниям их религии, она принуждена небом совершить это преступление; некое неумолимое божество воцарилось в ее сердце, некая верховная мощь его воспламеняет; они имели твердое, как статья закона, убеждение, что у нее не было ни силы, ни свободы сопротивляться властным побуждениям своей души. И так как их вера зиждилась на подобных вымыслах, эта любовь казалась им не столь ужасной, как нам. Ведь мы не склонны верить всему, что нам говорят о гневе Венеры, не боимся рассказов о всемогуществе этих воображаемых богов, знаем, что преступления совершаются всегда свободно и что они всегда постыдны; и, полагая причину прегрешений единственно в воле грешника, лишаем эти мерзкие деяния всех предлогов, покровов и оправданий…»

Сам Расин не согласился бы до конца с таким суждением. Он писал в предисловии: «Федра ни вполне преступна, ни вполне невиновна. Судьба и гнев богов возбудили в ней греховную страсть, которая ужасает прежде всего ее самое. Она прилагает все усилия, чтобы превозмочь эту страсть. Она предпочитает умереть, нежели открыть свою тайну. И когда она вынуждена открыться, она испытывает при этом замешательство, достаточно ясно показывающее, что ее грех есть скорее божественная кара, чем акт ее собственной воли». И все же в словах анонима есть немалая доля истины. Главное в «Федре» – само понятие греха, морального переживания человеком своих поступков и проступков, своей ответственности за них, какую бы степень свободы их совершать или не совершать он за собой ни признавал.

Небывалую для своих трагедий остроту такого переживания в «Федре» Расин и сам считал важнейшей чертой этой пьесы: «Ни в одной из моих трагедий добродетель не была выведена столь отчетливо, как в этой. Здесь малейшие ошибки караются со всей строгостью; один лишь преступный помысел ужасает столь же, сколь само преступление; слабость любящей души приравнивается к слабодушию; страсти изображаются с единственной целью показать, какое они порождают смятение, а порок рисуется красками, которые позволяют тотчас распознать и возненавидеть его уродство».

И в самом деле. Сюжет «Федры» – преступно кровосмесительная страсть героини. Так, во всяком случае, определяет эту страсть она сама. Но ведь предмет ее влечения, Ипполит, – чужой ей по крови. Он всего лишь сын ее мужа от другой женщины. Прадон, кстати, счел и такой род отношений слишком непристойным и шокирующим и сделал свою Федру даже не женой, а невестой афинского царя Тесея, отца Ипполита. Он страшился оскорбить чувство приличия, весьма щекотливое у его зрителей в том, что касалось происходящего на трагической сцене. Но ведь те же люди помнили историю женитьбы герцога де Люиня на собственной тетке, были прекрасно осведомлены о том, что творилось не в одном блистательном семействе, хотя бы у Мазарини или в доме Конде. А тонкие ценители понимали, какой урон драматическому смыслу пьесы наносит такое отступление от мифа.

Донно де Визе, литератор опытный в театральной критике, писал уже в марте 1677 года: «Я держусь того мнения, что есть великая разница, вывести ли Федру, влюбленную в сына своего мужа, или Федру, которая любит всего лишь сына того, кто еще не стал ей супругом. Предпочесть юного принца его царственному отцу столь естественно, что для изображения такой страсти нужно только следовать обычному ходу вещей; для этой картины краски сыскать нетрудно… Но когда нужно представить женщину, которая, взирая на свою любовь не иначе как с ужасом, непрестанно противополагает званию влюбленной звание мачехи; которая ненавидит свою страсть и позволяет себе ей предаться только благодаря силе судьбы; которая хотела бы скрыть свои чувства от самой себя и допускает, чтобы у нее вырвали ее тайну, лишь на пороге смерти, – вот что требует искусства великого мастера. И это вещи столь существенные для истории Ипполита, что удалить из нее изображение кровосмесительной любви, которую непременно следует показать, – значит вовсе не браться за нее». (Заметим, кстати, что и Расин ведь несколькими годами ранее прибегнул к тому же приему, что и Прадон, – в «Митридате», где сделал Мониму, вопреки истории, невестой, а не женой Митридата).

Но пора перейти к самой трагедии. Расин и вправду старался не только Федру, но и остальных персонажей обрисовать «ни вполне преступными, ни вполне невиновными». Иногда это намерение им скорее декларировалось, чем исполнялось. Так получилось с Ипполитом. Он, как и Ифигения, по замыслу Расина не должен был являть собой пример совершенно невинного существа, падающего жертвой злобного каприза богов. В «Ифигении» Расин разрешил эту трудность тем, что отвел от своей героини смертельный удар, не дал ей стать жертвой. Ипполита же он хотел наделить некоей слабостью, сделав его гибель хоть отчасти заслуженной карой. Однако слабость эта – что, очевидно, и сам Расин отлично понимал – в глазах зрителей была более чем простительной: самая скромная и почтительная любовь к юной, чистой девушке. Правда, девушка – дочь и сестра заклятых врагов Тесея, царевна Арикия, единственная оставшаяся в живых из рода древних владетелей Аттики, и Тесей держит ее своей пленницей, запретив ей вступать в брак, дабы род ее с ней и угас. Тем более запретна любовь к Арикии для его собственного сына. Итак, Ипполит виновен лишь в том, что выбрал предмет любви хотя и достойный, но неугодный отцу. Во всем же остальном он – совершенство. Он отважен, целомудрен, разумен; он свято чтит отца; он не выказывает никаких знаков неприязни, тем более – неуважения к супруге отца, жестоко и несправедливо его преследующей, пока не знает истинных ее побуждений. А узнав, что ею движет не обычная для мачехи ревнивая недоброжелательность к детям от первого брака, а преступная (во всяком случае, недозволенная) страсть, совершает подлинный подвиг великодушия: щадит честь и чувства отца и не раскрывает ему страшной тайны, хотя ему самому это несет отцовский гнев, позор, изгнание и ужасную смерть.

А вот избраннице Ипполита, Арикии, вовсе не обязательно иметь какие-то слабости, чтобы нравственная гармония пьесы не была нарушена. Но она-то как раз производит впечатление по меньшей мере двойственное. В этой привычной для Расина паре героинь, где одна (Федра) представляет бурную, неистовую страсть, а другая (Арикия) – непорочную кротость, именно Федра любит самозабвенно, безоглядно, а потому ведет себя неловко и неумело. Арикия же ни на минуту не забывает ни о своих кровных правах, ни о своей девичьей репутации, ни о своем женском самолюбии. Она сама объясняет, почему ее влечет к Ипполиту, одному из всех:

Тем больше этого люблю я гордеца,

Что он не знал любви. Я б не могла, как Федра,

Тесеем чваниться, – любимым, что так щедро

Свою привязанность всем встречным раздает.

Войти в то сердце, где для всех не заперт вход!

Завидной не могу почесть такую долю.

Вот если бы согнуть негнущуюся волю!

Неуязвимый дух пронзить стрелой скорбей!

Навек сковать того, кто не знавал цепей!..

Победа над каким героем знаменитым

Сравнится с торжеством любви над Ипполитом?

И чем труднее путь к такому торжеству,

Тем мне ценней оно. В мечтах о нем живу![78]

Но на пылкие признания Ипполита она отвечает весьма осторожно, давая лишь тень надежды:

Ипполит (Арикии).

Перед отплытием с тобой не жду я встречи.

Какой мне дашь ответ на пламенные речи?

Захочешь ли принять дар сердца и души?

Арикия.

Плыви, мой господин. Что обещал – сверши:

Признать владычество мое склони Афины.

Отвергнуть этот дар нет у меня причины.

Но знай, вновь возведя меня на трон отцов:

Трон – не щедрейший дар из всех твоих даров.

А когда Ипполит зовет ее с собой в изгнанье, со временем сулящее, быть может, победное возвращение в Афины, но на первых порах чреватое невзгодами, она отвечает:

…Быть с тобой – мне счастье только в этом,

Пусть будем изгнаны и всем забыты светом!

Но как же я могу бежать с тобой сейчас,

Коль узы брачные не связывают нас?

Я знаю – без вреда для чести, не краснея,

Могу свершить побег я из дворца Тесея:

Не в доме я родном, но у врага в плену, —

Кто бегство из тюрьмы поставит мне в вину?

Но если я решусь бежать с любимым вместе…

Так в этой юной душе благородство, бескорыстие, чистота уживаются и с чинной осмотрительностью, и с суетным тщеславием.

Гонитель Арикии Тесей, великий герой и царь, о чьей чести так заботится его сын Ипполит и кого судьба наказывает так жестоко, подавно не может быть назван человеком «вполне невиновным». Он совершил немало великих подвигов, и в мифологической табели о рангах выше него, пожалуй, стоит один лишь Геракл. Но в молодости он был сластолюбив – грех, на который намекает Арикия, о котором не хочет ни говорить, ни слышать добрый сын Ипполит, о котором знает и помнит Федра. Правда, Расин в отличие от своих античных предшественников не видит в этом обстоятельстве оправдания для Федры. Но речь о нем заходит часто, в устах различных персонажей, так что очевидно – это не случайная черта в облике прославленного афинского владыки, даже если отошли для него такие приключения в прошлое. А в тот момент, когда совершается действие пьесы, он деспотичен и вспыльчив, опрометчив и самонадеян, подозрителен и легковерен одновременно. Он мгновенно поддается на явный навет против Ипполита – наперекор доводам здравого смысла, наперекор собственному внутреннему голосу, и делает это не в беспамятстве страсти, а просто по слепоте духовной, по неумению распознавать свет и тьму:

…Кто догадаться б мог

По виду, что давно сроднился с ним порок?

Растленная душа!.. Меж тем в его обличье

Видны достоинство, суровое величье…

Как узнавать людей? Ах, если б длань судьбы

Печати ставила предателям на лбы!

И тем не менее, даже сознавая всю ограниченность и ненадежность своего разумения, он скор на расправу и при первом же подозрении взывает к богу Посейдону, своему отцу и покровителю, обещавшему исполнить любое его желание:

Настигнут будет он возмездьем справедливым.

Не медли, Посейдон! Я поспешу во храм,

И покровитель мой не будет глух к мольбам.

А та, что решилась оклеветать Ипполита перед отцом, кормилица Федры Энона, тоже не просто гнусное чудовище. Ею, по сути, движет страсть: самозабвенная любовь к своей воспитаннице и царице. На это и сам Расин не преминул указать, объясняя в предисловии, почему, наперекор древним, он вложил лживое обвинение в уста кормилицы, а не самой Федры: «Я полагал, что в клевете есть нечто слишком низкое и отвратительное, чтобы ее можно было вложить в уста царицы, чувства которой к тому же столь благородны и столь возвышенны. Мне казалось, что эта низость более в характере кормилицы, у которой скорее могли быть подлые наклонности и которая, впрочем, решилась на клевету лишь во имя спасения жизни и чести своей госпожи». Конечно, нам неловко читать такие прямые свидетельства убежденности, что низкие чувства приличествуют скорее рабыне, чем царственной особе. Ничего не поделаешь: иерархическое мышление пользуется сословными понятиями. Правда, все тут не так просто, коль скоро сословная иерархия сопрягается с иерархией моральной, даже поверяется ею: рабыня имеет право на подлость, но царице вменяется в долг величие души. А в традиционном католическом мироощущении гармония и достигается только с помощью ступенчатости бытия, всех его граней: природной, социальной, нравственной. Лестница миропорядка ведет от камня и растения к животным, к человеку, к ангелам и самому Богу; от смерда и горожанина к сеньеру, а там и к королю; от греха к праведности и дальше – к святости. И совершенство творения не в том, что все тварное равно хорошо, а в том, что у любого существа и предмета есть свое, точно определенное место в этой великой цепи, и цель каждого – не перебраться на другую, более высокую ступеньку, а до конца исполнить собственное предназначение в качестве особой частицы всего многообразного и упорядоченного мироздания. Как говорит в «Федре» Ипполит,

Свои ступени есть у зла, как у добра.

И Энона – не просто необходимый камешек в пирамиде нравственного мира; она занимает на лестнице зла отнюдь не крайнюю ступеньку, в сущности, ее сознание – это сознание, исходящее из обыденного здравого смысла, почти так же, как это было у всех наперсников из расиновских трагедий. Она тоже способна испытывать ужас при мысли о запретной страсти и, узнав о любви Федры, восклицает:

Ужель! О, стыд! О, горе!

О, род, погрязнувший в злосчастье и позоре!

И даже признается, что из-за этого «жизни собственной прервать хотела нить». Но тут же начинает искать выход из тупика, да и само чувство ее воспитанницы не кажется ей больше чудовищным с той минуты, когда приходит весть о гибели Тесея. Ну, любит молодая вдова красивого юношу: дело житейское. А коль скоро жизнь продолжается, с долгом жить возвращаются и все жизненные заботы, в первую очередь важнейшие из них – материнские; а там наступает черед и интригам в борьбе за власть:

Твой сын! Ты утвердить должна его права!

Он – раб, коль ты мертва, он – царь, коль ты жива…

Живи! И прочь гони былые угрызенья;

Ведь страсть твоя теперь – лишь страсть, не преступленье.

Смерть мужа твоего ту разорвала связь,

Из-за которой ты, себя самой стыдясь,

Хотела умереть. Разрушена преграда,

Тебе с царевичем встреч избегать не надо.

Боясь твоей вражды, быть может, госпожа,

Он стал бы в эти дни главою мятежа.

Ты разуверь его и путь закрой к измене.

Пусть он останется властителем в Трезене,

Но ведомо ему, что лишь твой старший сын

По праву может стать властителем Афин.

От общих недругов оплот мы с ним построим…

Конечно, такие речи не содержат в себе ничего возвышенного – но ведь и ничего злодейского тоже, одним словом, ничего особенно примечательного, выбивающегося из общего ряда. Мораль Эноны – обывательская, расхожая мораль: все не без греха (даже боги!), человек слаб, так уж заведено на свете, а против судьбы не пойдешь:

Царица, ложный страх ты от себя отбрось.

Все ошибаются, так в мире повелось.

Напрасно на себя ты призываешь кары.

Ты любишь. Что ж, судьба! Любви всевластны чары.

Иль не слыхала ты о волшебстве любви?

Ты разве первая? Бессмертных не гневи.

Судили, видимо, так силы всеблагие:

Мы – люди, свойственны нам слабости людские.

Зачем под тяжестью любовного ярма

Так убиваешься? Ведь знаешь ты сама,

Что боги, за грехи суля нам наказанье,

Шли, как и мы, порой на прелюбодеянье.

Это уже и впрямь посерьезнее: оправдание греха. В полном соответствии с суждениями анонимного критика «Федры», оправдание это исходит из самих основ языческого ощущения мира, в котором боги, выступая нередко стражами и гарантами морали для людей, сами не являются ее верховными носителями. Людям предписано не вырываться помыслами и поступками за пределы круга, очерченного для них природой и олимпийцами; зато, находясь внутри него, они могут сложить с себя ответственность за свои пороки и слабости, ссылаясь на волю всесильных богов.

Сама Энона, впрочем, тоже не умеет придерживаться мудрого чувства меры, ибо ее любовь к Федре – настоящая необоримая страсть, выходящая за все пределы разумного и дозволенного. И платится она не столько за свою преступную клевету на Ипполита, сколько за эту свою безмерную любовь: в отвращении к ее низменным хитростям, Федра

Энону прогнала. Та вне себя от горя

Погибель обрела в несытой бездне моря,

Быть может, поплатясь за некую вину,

Но тайна канула в морскую глубину.

Но как бы ни были неоднозначны и непросты персонажи «Федры», от почти безгрешного Ипполита до почти преступной Эноны, им далеко до внутренней сложности и многомерности героев прежних расиновских трагедий – Гермионы или Агриппины, Агамемнона или Акомата. Главный интерес пьесы, ее мучительное вопрошание сосредоточены на сей раз не на психологических тонкостях и глубинах. Во всяком случае, там, где речь идет не о самой Федре. Ее душевные бездны не менее загадочны и пугающи, чем у любой из ее предшественниц. И, к примеру, по ходу пьесы становится ясно, что Арикия появляется на сцене не столько для того, чтобы наделить Ипполита какой-то слабостью, сколько для того, чтобы вызвать у Федры все муки ревности и все последствия этого чувства, столь разрушительного для расиновских женщин:

И вот я узнаю, что любит Ипполит,

Что любит – не меня! Что он принадлежит

И сердцем, и душой не мне, но Арикии!

О боги вечные! О боги всеблагие!..

Гордец отверг меня. И думала я так:

Он враг всем женщинам, самой любви он враг.

Но нет, есть женщина (как я узнала ныне),

Что одержала верх над этою гордыней.

Так, значит, нежное тепло и страстный зной

Ему не чужды? Он жесток ко мне одной?..

О!.. Иль вынесла я мало?

Но муки самой злой еще не испытала.

Все, что меня снести заставил Ипполит,

Все – страсть палящая и нестерпимый стыд,

Терзанья совести и жгучий страх разлуки, —

Все было слабым лишь предвестьем этой муки…

Такие терзания вполне сопоставимы с муками Роксаны или Эрифилы – как и мстительная ярость Федры, этими терзаниями рожденная:

О нет! И мысль одну о счастье их любовном

Встречаю с яростью, со скрежетом зубовным!

Смерть Арикии!.. Смерть!.. Я мужу нашепчу, —

Сестру своих врагов отдаст он палачу.

Еще опаснее сестра, чем были братья!

Палима ревностью, сумею настоять я…

А непредсказуемая изменчивость настроений и желаний Федры заставляет вспомнить Гермиону. Вот Федра в миг смятения и страха, в поисках спасения уступает Эноне, дает ей позволение предпринимать любые шаги, вплоть до клеветы на Ипполита, грозящей ему смертельной опасностью:

Энона.

Признайся мне – твой жар ужели не угас?

Ужели дорог он тебе и посейчас?

Федра.

Нет, он чудовище! Мне вид его ужасен!

Энона.

Ты знаешь – он твой враг. И этот враг опасен.

Зачем же ты врагу уступишь торжество?

Нет, первой напади и обвини его

В своем же собственном, столь тяжком прегрешенье…

Я все скажу царю. Я верю, что Тесей

Отмстит обидчику за честь жены своей,

Но лишь изгнаньем: он, свое карая чадо,

Останется отцом. Тревожиться не надо.

Но если даже кровь прольется… Что ж, тогда

Обезопасим честь свою мы навсегда.

Чу!.. Кто сюда идет?.. Тесей!

Федра.

Он с Ипполитом…

Погибла я! с каким презреньем неприкрытым

Враг на меня глядит. Вверяюсь я тебе.

Я позаботиться не в силах о себе.

Однако стоит Эноне осуществить свой замысел, поставив Ипполита прямо перед гибелью, – и Федра обрушивает свой гнев на нее же (как Гермиона на Ореста), словно бы искренне забыв, что она сама если не подтолкнула, то по меньшей мере не препятствовала своей старой рабыне совершить этот шаг:

Зачем вмешалась ты? Как смела Ипполита

Чернить перед отцом бесстыдно, ядовито?

Быть может, он умрет! Быть может, божество,

Мольбам Тесея вняв, уж обрекло его?

Уйди, чудовище! Мне мерзко быть с тобою.

Но при всем том Федра решительно, глубоко отличается от своих сестер, и в этом отличии кроется разгадка не только всей трагедии, но, быть может, и самой судьбы ее автора. В метаниях Роксаны или Гермионы были сменяющие друг друга вспышки влечения и ненависти, гордости и скорби, слепоты и трезвости; но не было морального беспокойства, чувства греха, сознания своей вины не перед погубленным обожаемым существом, а перед нравственным законом, установленным и хранимым свыше. Федра же ощущает себя не только неверной женой, отвергнутой влюбленной, возбудительницей бури и беды, но прежде всего, более всего – великой грешницей:

Какой преступницей, каким исчадьем зла

Я стала для себя самой! Я прокляла

И страсть и жизнь свою. Я знала: лишь могила

Скрыть может мой позор; я умереть решила…

Нет, переполнилось вместилище грехов!

Я в любострастии повинна неуемном,

В кровосмешении, в обмане вероломном,

И льщу заранее я мстительность свою

Надеждою, что кровь безвинную пролью.

О!.. И земля еще меня не поглотила?

Между тем даже сама Федра в этом пароксизме угрызений совести понимает, что на самом деле она никакого злодейства не совершила, что виновна она одним лишь намереньем:

Я преступлением не запятнала руки…

Но сердце… сердце… в нем причина этой муки!..

Но что с того? Ее страсть – самая настоящая плотская, жаркая страсть, переживаемая и выражаемая в телесных, прямо физиологических ощущениях:

Я, глядя на него, краснела и бледнела,

То пламень, то озноб мое терзали тело,

Покинули меня и зрение, и слух,

В смятенье тягостном затрепетал мой дух.

Узнала тотчас я зловещий жар, разлитый

В моей крови, – огонь всевластной Афродиты…

Вот он!.. Вся кровь на миг остановилась в жилах —

И к сердцу хлынула…

Никогда еще у Расина любовное томление не изливалось в таких обжигающе-пряных, чувственных речах, заставляющих вспомнить знаменитые строки другой опаленной страстью гречанки – Сафо:

Лишь тебя увижу – уж я не в силах

Вымолвить слова.

Но немеет тотчас язык, под кожей

Быстро легкий жар пробегает, смотрят,

Ничего не видя, глаза, в ушах же —

Звон непрерывный.

Потом жарким я обливаюсь, дрожью

Члены все охвачены, зеленее

Становлюсь травы, и вот-вот как будто

С жизнью прощусь я.[79]

Но эта страсть вожделеет именно к абсолютной невинности, и в отличие от Нерона, которого влекли к непорочной Юнии извращенные мечты растлителя, Федра мечтает о невозможном – об ответной страсти Ипполита, сохраняющего при этом свою девственную чистоту:

Ты прав! Я, страстью пламенея,

Томясь тоской, стремлюсь в объятия Тесея.

Но Федрою любим не нынешний Тесей,

Усталый ветреник, раб собственных страстей,

Спустившийся в Аид, чтобы осквернить там ложе

Подземного царя! Нет, мой Тесей моложе!

Немного нелюдим, он полон чистоты,

Он горд, прекрасен, смел… как юный бог!.. Как ты!

Таким приплыл на Крит Тесей, герой Эллады:

Румянец девственный, осанка, речи, взгляды —

Всем на тебя похож. И дочери царя

Героя встретили, любовь ему даря.

Но где был ты? Зачем не взял он Ипполита,

Когда на корабле плыл к побережью Крита?

Ты слишком юным был тогда – и оттого

Не мог войти в число соратников его.

А ведь тогда бы ты покончил с Минотавром

И был за подвиг свой венчан победным лавром!

Моя сестра тебе дала бы свой клубок,

Чтоб в Лабиринте ты запутаться не мог…

Но нет! Тогда бы я ее опередила!

Любовь бы сразу же мне эту мысль внушила,

И я сама, чтоб жизнь героя сохранить,

Вручила бы тебе спасительную нить!..

Нет, что я! Головой твоею благородной

Безмерно дорожа, я нити путеводной

Не стала б доверять. Пошла бы я с тобой,

Чтобы твоя судьба была моей судьбой!

Оказала б я тебе: «За мной, любимый, следуй,

Чтоб умереть вдвоем или прийти с победой!»

И любовь Ипполита к Арикии мучит ее не просто тем, что это любовь к другой, но и тем, что это-то чувство безгрешно, что в нем нет вины и стыда:

Встречали их вдвоем? Где виделись они?

Должно быть, прятались в густой лесной тени!

Но что я? Вместе быть не всюду ль им доступно?

Иль совесть их корит? Иль чувство их преступно?

Их страсть взаимная чиста, и перед ней —

Бескрайняя чреда незамутненных дней.

А я, как дети тьмы, отверженцы природы,

Я прятаться должна под каменные своды.

Любовь Федры к целомудренному юному Ипполиту – не просто женская страсть, а тоска по утраченному раю непорочности и чистоты.

Слова Федры о «чистых руках» и «преступлении в сердце» – прямая цитата из еврипидовской пьесы, и таких цитат в этой трагедий Расин дает больше, чем в любой другой. Но в устах расиновской героини это признание обретает иной, грозный смысл: вина ничуть не смягчается оттого, что состоит она не в действии, поступке, а всего лишь в побуждении. Ибо за ним слышится евангельское: «Вы слышали, что сказано древним: ”Не прелюбодействуйте”. А я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем». В том-то и дело, что «Федра» одновременно и самая «античная» из расиновских трагедий, и самая христианская.

Мифологическая античность для Расина – это природа и поэзия. Их взаимопроникновение, их взаимопорождение в «Федре» глубже, тотальнее, космичнее, чем даже в «Ифигении». В «Ифигении» родство героев с богами придавало героям генеалогической значительности, а богов приближало к смертным. Но кровная связь Федры с Гелиосом-Солнцем, Тесея с Посейдоном-Морем, Арикии с Геей-Землей включает их в тайную пульсацию самого мироздания. Когда Ипполит говорит о Федре:

Она – дочь Миноса, она – дочь Пасифаи, —

то эта строчка, по-французски необыкновенно мелодичная, породившая целую литературу о себе, не просто создает соответствующий колорит и настроение звучанием мифологических имен. Она и предваряет, и объясняет то, что произойдет в душе Федры. Ведь Минос, сын Зевса, – судья в царстве мертвых, справедливый и неумолимый, воздающий каждому по его прегрешениям. А его супруга Пасифая, дочь Гелиоса, пылала противоестественной страстью к быку и родила от него кровожадное чудовище – полубыка-получеловека Минотавра, убитого наконец Тесеем. Так в крови Федры смешаны неподкупная суровость нравственного требования и жар порочных влечений. И сами стихии, силы небесные, земные и подземные, становятся свидетелями, участниками, вершителями ее судьбы:

О!.. И земля еще меня не поглотила?

И смотрит на меня прекрасное светило,

Светило, от кого произошел мой род!

И синий на меня взирает небосвод,

Откуда предкам всем божественным видна я!

Где спрятаться?.. Пусть твердь расколется земная!..

Да, да, – бежать в Аид! Лишь там укроюсь я…

Но что я? Мой отец – ведь он там судия!

И с дрожью ужаса услышит он, как Федра,

Сошедшая с земли в ее глухие недра,

Ему поведает свой беспредельный стыд,

Злодейства, о каких не знал досель Аид.

Отец! Ты в ужасе от дочери отпрянешь

И по грехам моим искать мне кару станешь,

Какой не ведали еще в краю теней, —

Сам будешь палачом для дочери своей.

И Ипполита губит не просто отцовский гнев, не только низкий навет, – на него ополчается сама морская стихия, извергая из пучины своей невиданного жуткого гада:

Но тут над морем вдруг пронесся дикий вой,

Рожденный сумрачной бездонной глубиной.

И только этот вой потряс морское лоно,

Послышалось из недр земли подобье стона.

От страха в жилах кровь застыла у людей,

И грива вздыбилась на шеях у коней.

А море между тем пузырилось, вскипая,

И вот на нем гора возникла водяная.

На берег ринувшись, разбился пенный вал,

И перед нами зверь невиданный предстал:

Зверь с мордою быка, лобастой и рогатой,

И с телом, чешуей покрытым желтоватой.

Неукротимый бык! Неистовый дракон!

Сверкая чешуей, свивался в кольца он

И берег огласил свирепым долгим ревом.

Застыли небеса в презрении суровом,

Твердь вздрогнула, вокруг распространился смрад.

И, ужаснувшись, вновь отпрянула назад

Волна, что вынесла чудовище из моря.

С неодолимою опасностью не споря,

Ко храму ближнему все ринулись толпой.

Но он, героя сын, сам истинный герой,

Остановил коней и твердою рукою

Метнул свое копье, да с силою такою,

Что не могла спасти дракона чешуя.

Из раны хлынула кровавая струя,

Зверь с воем яростным, для слуха нестерпимым,

Пал под ноги коням, дохнув огнем и дымом.

Страх сверхъестественный тут обуял коней.

Они, не слушаясь ни слова, ни вожжей,

Рвались из упряжи. Царевич своевластно

Пытался их смирить, но все было напрасно, —

Лишь пена падала кровавая с удил

(Есть слух, что некий бог копьем их горячил)…

Этот рассказ воспитателя и наперсника Ипполита, Терамена, на долгие годы стал образцом литературы «великого века», официально превозносимой и утверждаемой как важнейшее национальное достояние; он был внесен во все школьные программы для заучивания наизусть с обязательным требованием самого почтительного и трепетного им восхищения за стройность и совершенство, возвышенность предмета и языка, простоту и благозвучие. А для ниспровергателей монолог Терамена был поводом даже не для едких издевательств, а для усталого смеха – над замшелым академизмом, историческим пустозвонством, лицемерной благопристойностью, в угоду которой нарушались законы сцены и прямой показ событий заменялся их описанием, лишавшим действие драматической напряженности и сообщавшим ему вялость, тягучесть и дремотную размеренность.

Лет пятнадцать назад «Федра» после долгого перерыва была снова поставлена в Москве. Зрители сознавали, что присутствуют при высококультурном событии, и внимали происходящему с торжественной уважительностью – но не более. Зал по-настоящему замер именно тогда, когда дошел черед до монолога Терамена. Конечно, тому были и «местные» причины: актер, игравший Терамена, был человеком старшего поколения и единственным среди исполнителей в том спектакле, кто умел читать стихи. Но дело не только в этом.

И почитатели-традиционалисты, и хулители-новаторы по большей части не чувствуют, что раздражающая – или привлекающая – их условность расиновского театра диктуется не заботой соблюсти приличия или угодить плоскому здравомыслию. Это условность поэтическая. Как у Шекспира – да, того самого Шекспира, который привычно считается настоящим антиподом расиновского театра. Гибель Ипполита – дело богов и стихий. Тут действуют Посейдон, равнодушно (или злорадно) исполняющий безрассудную просьбу слепца-Тесея, подвластное ему море и чудище морское. Как это можно представить на сцене без оперных эффектов – жестяного грома за кулисами, чудовища из папье-маше, задника, изображающего волны и скалы? Ведь то, что принадлежит воображению, не подлежит изображению. Изобразить, то есть воспроизвести похоже и правдоподобно, можно лишь то, что само по себе реально и правдоподобно. Для Расина (как и для Шекспира) это поддающееся изображению начало – человеческие чувства, мысли и отношения. Но по законам поэтического театра для того, чтобы страсти и коллизии воспринимались как присущие роду людскому во все времена и при всех обстоятельствах, обстоятельства эти не должны быть заземленно-правдоподобны и тем прикреплены к определенному месту, определенному времени. Морское чудовище, явившееся по воле божества, обезумевшие кони, подгоняемые невидимым стрекалом, – все это не более вероятно, чем скитания Лира и его спутников в бурю (так раздражавшие правдолюбца Толстого), или проказы эльфов на лугу Оберона, или чудесные преображения, совершаемые по мановению руки Просперо, или пророчества и заклинания Макбетовых ведьм. И последняя, глубочайшая истина о каждом из нас и обо всем миропорядке такими путями постигается не хуже, чем скрупулезно-точным воссозданием всех подробностей обыденных происшествий и лиц. Но вкус простодушных (а может быть, наоборот – искушеннейших?) зрителей шекспировского «Глобуса» не настаивал в таких случаях на жизнеподобии на сцене, он удовлетворялся табличкой «лес», «дворец» или «поле» – и воображенье дорисовывало остальное. Поэтому Шекспир был волен выбирать, прибегнуть ли ему к описательному рассказу-монологу про волшебницу-королеву Маб или прямо вывести на подмостки Ариеля и Калибана, ткача Основу с ослиной головой и призрак старого Гамлета.

У Расина же поэзия может найти себе пристанище и воплощение лишь в слове; чтобы передать нежизнеподобное, но истинное, он сохраняет лишь одно средство – рассказ, описание. Только таким способом можно было заставить работать воображение его просвещенных зрителей, не оскорбляя их разума. Ибо в расиновские времена все отчетливее слышится голос тех, кто склонен истину отождествлять со здравомыслящим правдоподобием, а от красоты требовать добра, – родоначальников того семейства моралистов, из которого выйдут Руссо и Толстой. Для нас же главное, что этот голос звучит и в расиновской душе – ощущая свою неслиянность с тем другим, что одержим поэзией, и страстно взыскуя эту неслиянность преодолеть. «Федра» – отчаянная попытка примирить эти два голоса, найти истину в соединении, а не разведении античности, понимаемой как природа, то есть красота, – и христианства, переживаемого как мораль, то есть добро. Но соединения он ищет не подгоняя друг под друга эти два раздельные начала, не стараясь преуменьшить расстояние между ними, не отыскивая в них схожее и родственное, – а напротив, доводя до высочайшей напряженности и выпуклой отчетливости как раз то, что составляет их суть и порождает глубокие различия. Никогда еще поэзия у Расина не заявляла свои права так властно. И если изображением неодолимой страсти «Федра» напоминает об «Андромахе», то поэтические ее свойства заставляют вспомнить «Беренику». Но стихи «Береники» – строгая лирика самообуздания и самоотречения; в «Федре» же поэзия, оставаясь по-прежнему выверенной и продуманно музыкальной, ярка и обжигающа, как та зрелая страсть, что ее внушила, и так же неудержимо пробивается наружу в самых неожиданных и, казалось бы, неподходящих обстоятельствах.

Уж трижды небосвод во мгле вечерней гас,

Но сон не освежал твоих усталых глаз;

Уж трижды видел мир дня нового начало,

Но с непреклонностью ты пищу отвергала.

Так Энона сообщает зрителю, что Федра трое суток не спала и не ела. Эти строки не раз служили примером расиновской манерности и страха перед «грубыми» выражениями. Как раз с этим пассажем упрек не по адресу: он – почти буквальный перевод из Еврипида, а уж древних обвинять в жеманстве и ханжестве, кажется, никому не приходило в голову. Но дело даже не в том. Да, в этих стихах простые вещи не названы прямо, а описаны иносказательно. Но ведь такое косвенное называние и есть сама плоть поэзии. И сам Пушкин, хрестоматийно любивший выражения прямые и точные, все-таки леса одевал не в пожелтевшие листья, а в багрец и золото… Попрекаем ли мы его за это?

Но Расин себя – попрекал. Ведь поэзия – это всегда выброс наружу, самопроявление и самоутверждение личности, заявление во всеуслышанье о своих правах и своей правде. Это всегда преображение своей жизни в красоту и мольба о сострадании, каким бы суровым ни был суд над самим собой. Поэзией Федра была вовлечена в круговорот стихий (ведь любовь здесь – тоже стихия) и сил небесных, и поэзией ее душа на эти силы перекладывается – при том, что сама героиня автора-христианина, даже ощущая себя их жертвой, не видит иного пути, кроме как казнить себя же за преступление:

О, выслушай, Тесей! Мне дороги мгновенья.

Твой сын был чист душой. На мне лежит вина.

По воле высших сил была я зажжена

Кровосмесительной неодолимой страстью…

Могла б я оборвать клинком свои мученья,

Но снять с невинного должна я подозренья.

Чтоб имя доброе погибшему вернуть,

Я к смерти избрала не столь короткий путь.

И все ж кончается счет дням моим унылым:

Струится по моим воспламененным жилам

Медеей некогда нам привезенный яд.

Уж к сердцу подступил ему столь чуждый хлад,

Уж небо и супруг, что так поруган мною,

От глаз туманною закрыты пеленою, —

То смерть торопится во мрак увлечь меня,

Дабы не осквернял мой взор сиянья дня…

Разве нет очевидной опасности, что, внимая таким стихам, зритель будет острее ощущать силу и красоту этой страсти, чем ее преступность, что он увидит отражение своей судьбы скорее в несчастье Федры, чем в ее вине, – как бы ни были искренни намерения и усердны старания автора достичь обратного результата? В сущности, это и есть та мысль, на которой настаивал в свое время Николь, которую много позднее, уже в девяностые годы, развивал Боссюэ: «К чему стремится какой-нибудь Корнель в своем „Сиде“, как не к тому, чтобы мы любили Химену, обожали ее вместе с Родриго, трепетали вместе с ним?.. Весь замысел любого поэта, вся цель его трудов состоит в том, чтобы мы, как и его герой, увлекались прелестными особамн, поклонялись им как божествам; одним словом, приносили бы им в жертву все, кроме разве что одной лишь славы, страсть к которой даже еще опаснее, чем страсть к красоте… Вы скажете, что все это представляется на подмостках как слабость. Пусть так; но как слабость прекрасная, как слабость благородная, как слабость героев и героинь; как слабость, наконец, столь искусно переряженная в добродетель, что ею восхищаются, ей рукоплещут во всех театральных залах…» Мысль, которую короче и резче других выразил Паскаль: «Всякое затягивающее развлечение опасно для христианской жизни; но изо всех, изобретенных в миру, нет ни одного, которого следовало бы страшиться больше, чем театра».

Помедлим на этом паскалевском слове – развлечение. Оно означает у него нечто гораздо больше и серьезнее, чем то, что мы под этим словом понимаем. Для Паскаля это не только театр, балы, прогулки, игры, пирушки, болтовня; это и то, что мы зовем работой, профессиональными, творческими занятиями. Ибо все это отвлекает нас от единственно важного и нужного дела: постижения истинной природы и судьбы человека, его места в мироздании, его отношения к Богу, – того, что и называется «уделом человеческим». Вся суета человеческой деятельности – суд или охота, наука или война – призваны лишь заполнить страшную пустоту нашего существования и не дать нам возможности, сил и времени остаться один на один с ужасной мыслью: мы смертны. И коль скоро мы не можем справиться не только со смертью, но и с недугами, одиночеством, нищетой, несправедливостью – всеми невзгодами, омрачающими наш земной путь, – мы стараемся одурманивать себя любым хмелем, вином ли, славой, трудом или любовью, лишь бы не думать о них, не помнить, не сознавать. Ведь для нас невыносимо ощущение не только собственной бренности, но и собственного ничтожества, своей малости, затерянности в бескрайних просторах времени и пространства. И ничто не приглушает грызущие нас исподтишка догадки так успешно, как почтение и восхищение окружающих – неважно, подлинное или мнимое, разделяемое всей Европой или кучкой близких. Ибо сильнейшая наша страсть – самолюбие, понимаемое у Паскаля в обоих, нераздельных для него, смыслах: как тщеславие и как любовь к самому себе.

«Сама природа самолюбия и вообще человеческого «я» заключается в том, чтобы любить одного себя и помышлять об одном себе. Но что делать человеку? Он не может изменить того, что этот предмет его обожания исполнен пороков и открыт невзгодам: он хочет быть великим, а оказывается ничтожным; хочет блаженства, а оказывается несчастен; хочет быть совершенным, а оказывается полон всяческих несовершенств; хочет снискать любовь и почитание от людей, а оказывается, что его недостатки вызывают только неприязнь и презрение. Из такого противоречия и зарождается в нем самая греховная, самая преступная страсть, какую только можно вообразить: он начинает питать смертельную ненависть к той истине, которая очевидна для него и свидетельствует о его собственных недостатках. Он хотел бы эту истину уничтожить, но так как с ней самой он ничего поделать не может, то старается, насколько это в его силах, изгладить ее из своего сознания и из сознания других людей…»

А между тем, по Паскалю, «мое "я" – ненависти достойно». И потому все то, что способствует возвышению этого жалкого, слабого, грешного, себялюбивого, бренного «я», все, что помогает притягивать к нему чужие умы и сердца, отвлекая их от единственно достойного предмета любви и поклонения – Бога, все это тлен и суета, суета не только пустая и ничтожная, но и губительно опасная для наших душ. Мы помним, как под конец жизни Паскаль отталкивал от себя, недостойного, все заботы, отвергал все знаки и проявления нежности, даже самой невинной. Но это не все, даже, может быть, не главное, и во всяком случае – не самое для него трудное в той перемене, которая произошла с ним после его обращения. Он, блистательный ум, великий ученый, один из величайших в своем веке – а век был куда как щедр на гениев в науке, – он, так уверенно знавший себе цену, так ревниво оберегавший приоритет своих открытий, так высокомерно презиравший и больно щелкавший тех, кого считал не ровней себе, он, почитавший достоинства ума и таланта превыше всех титулов и чинов, – он отрекается и от такого «развлечения», как занятия наукой, физические опыты и математические выкладки, еще в 1652 году он горделиво писал шведской королеве Кристине, посылая ей в подарок изобретенную им арифметическую машину:

«Я испытываю особенное почтение к тем, кто вознесен на высшую ступень либо могущества, либо познания. Последние, по моему разумению, могут с тем же основанием, что и первые, почитаться владетельными особами. У талантов есть такие же разряды, как и у сословий; и я полагаю, что власть государей над своими подданными есть не более чем сколок с власти великих умов над теми, кои стоят ниже их и над коими они осуществляют свое право убеждать, каковое для них есть то же самое, что для власти политической – право повелевать. И мне представляется даже, что это могущество более высокого порядка, ибо дух выше тела, и что оно справедливее, ибо обретается и сохраняется единственно благодаря личным достоинствам, тогда как могущество другого рода – в силу рождения или по воле случая».

А спустя восемь лет отвечал своему знаменитому коллеге Ферма на приглашение посетить его и побеседовать о научных проблемах: «Сказать вам откровенно, я почитаю математику высочайшим видом умственных упражнений; но в то же время она представляется мне занятием столь ничтожным, что я не вижу большой разницы между человеком, который всего лишь математик, и искусным ремесленником. Да, это прекраснейшая профессия на свете; но ведь это не более чем профессия; и я не раз говаривал, что она хороша для испытания, но не для приложения наших умственных сил; так что я и двух шагов не сделаю ради математики, и уверен, что вы разделяете мои воззрения. Да и к тому же я сейчас погружен в занятия столь далекие от этого предмета, что едва вспоминаю о самом его существовании». Паскаль действительно перед смертью забросил науки и занимался исключительно делами милосердия и задуманной им апологией христианства, фрагменты которой мы и знаем под названием «Мысли».

Душевный переворот, происшедший с Паскалем, нам известен по его собственным свидетельствам, отрывочным записям и письмам, по рассказам близких, как известны и житейские последствия этого переворота. С Расином же мы знаем только последствия, только результат: его уход из театра. После «Федры», за все те двадцать с лишним лет, что останется ему прожить, он больше ни одной пьесы для театра не напишет. Что же этому предшествовало, какая внутренняя работа, какое смятение чувств или какой холодный расчет – биографам остается только строить гипотезы, исходя из всяких косвенных аргументов.

Случилось ли с ним то же, что с Паскалем? Конечно, о тождественности двух драм говорить не приходится – слишком разным был склад этих двух личностей, слишком отличны друг от друга обстоятельства их жизни. Но сходство, даже родство представляется очевидным. Они оба не знали иной религии, кроме янсенистского католицизма. Паскаль пришел к нему зрелым мужем и немало сделал для его развития и защиты, а Расин был в нем воспитан с младенчества и затем только то и делал, что отталкивался от него и с ним сражался; но для обоих за пределами янсенистской веры, янсенистской морали была не другая мораль, не другой способ веровать, а безверие и порок. Расину под сорок; прожитые годы, усталость от постоянной изнурительной борьбы, горечь непонимания, зависти и злобы, привычные измены Шанмеле, – разве всего этого недостаточно, чтобы у человека пробудилось с младых ногтей в него заложенное представление о тщете мирских притязаний? Собственное поприще явилось в его глазах греховным и опасным – таким, каким и рисовали его мудрые наставники, чьи предостережения блудный сын потому и отвергал столь яростно, что вовсе забыть о них так и не сумел?

И именно потому, что он так безоглядно, всем существом своим откликался на зов искусства, кидался навстречу ему, сокрушая все мыслимые препоны, – именно поэтому он и мог при резком толчке или просто при неблагоприятном стечении обстоятельств особенно остро ощутить всю страшную силу, всю пагубность того ремесла, которому предавался с такой страстью. Луи Расин так и рассказывает: «Я приближаюсь наконец к тому счастливому мгновению, когда глубокие религиозные чувства, коими мой отец был исполнен в отрочестве, долгое время словно дремавшие в его сердце, внезапно пробудились. Он признал, что театральные авторы суть отравители общества; он понял, что был, возможно, самым опасным из таких отравителей. Он решился не только не писать больше ни трагедий, ни даже стихов; он положил также искупить то, что сочинил, суровым покаянием. Угрызения совести были у него так остры, что внушили ему желание постричься в монахи. Добрый священник его прихода, доктор богословия, которого он взял в духовники, счел такой порыв чрезмерным. Он убеждал своего духовного сына, что тот, с его характером, не сумеет долго сносить одиночество; что он поступит благоразумнее, если останется в миру и будет избегать его соблазнов, женившись на благочестивой особе; что общество добродетельной супруги заставит его разорвать все дурные знакомства, в которые любовь к театру его завлекла. Он укрепил в нем также надежду, что семейные заботы волей-неволей отвлекут его от той страсти, которой более всего следовало опасаться, – страсти к стихам».

Психологически все это выглядит вполне правдоподобно и, наверно, так оно и было. Но скорее всего – было и другое. Те все удлинявшиеся перерывы, что разделяют последние пьесы Расина, свидетельствуют не только об учащающихся приступах раскаяния. У человека, наделенного дарованием такой силы и изначально одержимого такой страстью к своему делу, они неизбежно свидетельствуют и о том, что что-то не ладится в самом этом деле. Может быть, попросту запас его творческих сил оказался невелик и быстро иссяк в яркой вспышке? Может быть, права была маркиза де Севинье, и вместе с молодостью и влюбленностью у Расина угасал и поэтический задор? Так ведь тоже бывает. Но, забежавши вперед, мы увидим, что, покинув театр, Расин вовсе не отложил перо, и перо это было по-прежнему ему послушно. Да и к тому же – он был слишком умелым, искусным работником; если бы он желал продолжать свои поэтические занятия, то измени ему вдохновение – выручило бы крепкое мастерство. Нет, такое объяснение мало что объясняет. Но коль скоро мы уж начали забегать вперед, заглянем и еще дальше. Расин вообще из тех людей, понимание которых приходит скорее из будущего, чем из прошлого. А на рубеже предыдущего и нынешнего веков случилось несколько подобных писательских «отречений» – или попыток отречения – от искусства; может быть, они – все вместе и каждое по-своему – помогут нам и расиновское отречение разгадать повернее.

Случай, который нам ближе и лучше известен, чем остальные, да и личность самая крупная, – Толстой. Прославленный романист, человек редчайших творческих, душевных и жизненных сил и самого неуемного, хотя и потаенного, честолюбия – в немалой степени именно литераторского честолюбия; писатель, который по самым строгим меркам никак не мог усмотреть в своих сочинениях безнравственного и дурного урока, соблазна для «малых сих»; наконец, человек с пронзительным даром восприятия искусства, до самой глубокой старости сохранивший способность испытывать душевное потрясение от стихотворной строчки или музыкальной фразы, – такой человек на склоне лет со всем жаром сердца, во всю мощь голоса неустанно и неотступно предавал анафеме едва ли не все то, что создали в европейском искусстве его предшественники, близкие и совсем дальние, а особенно – то, как понимали искусство его современники. Ведь смысл искусства для старика Толстого – вливать в сердца человеческие моральные истины, непреложные и простые, доступные разумению каждого, для постижения высшего, подлинного блага, для совершенствования и единения между собою всех людей. Все же, что сверх этого, – не просто бесполезно, но и вредно, только затемняет нравственное наставление и затрудняет к нему доступ, либо еще хуже – прикрывает собой пустоту и порок.

А большинство художников – от Шекспира до символистов, от Бетховена до Вагнера – как раз и были заняты более всего изъявлением и описанием чувств, стремлений и событий, нужных и важных не для всякого человека, а лишь для них самих и для небольшого кружка поклонников, ценителей и меценатов, людей богатых и могущественных, то есть, по Толстому, неизбежно развращенных и извращенных; а потому способствовали они подчас утверждению самых дурных, ложных понятий. И делали они это такими способами, таким сочетанием слов, звуков, красок, чтобы усладить пресыщенный вкус этих людей, возбудить их уставшее воображение – и чтобы укрепить за собой репутацию изощренного мастера; цели же выразить свою мысль как можно прямее и проще, доходчивее для возможно большего числа людей, они зачастую и вовсе перед собою не ставили. Так поступали едва ли не все, за исключением разве что безымянных творцов народных легенд и песен. Толстой полагал, что и Священное Писание следует отредактировать, убрав из него все темные и противоречивые места и оставив только то, что безусловно понятно всем людям, без различий сословных, временных и национальных, и что имеет однозначный, не допускающий иных толкований, истинный моральный смысл. Только таким и может быть Слово Божие. Ибо религия для Толстого – заповеданное Богом учение о нравственном добре; все остальное в ней – плод человеческого недомыслия, суеверия и лжи.

И, разумеется, Толстой не щадил и самого себя. Какую нравственную пользу может извлечь простой человек здесь, в России, и на другом конце света, из разочарований и ошибок, любовных драм и житейских радостей нескольких аристократических семейств, рассказами о которых полнятся толстовские сочинения молодых и зрелых лет? А коль этого нет, коль скоро люди, прочитав такое сочинение, не станут хоть чуть-чуть лучше и счастливее, – зачем тогда его писать и печатать? Нет, Толстой не хотел бы запретить, отменить искусство вообще, в чем его часто упрекали. Но он хотел, чтобы искусство действительно стало хлебом насущным для духовной жизни, питательным и целительным хлебом, а не пирожным, пропитанным пряными эссенциями и разукрашенным кремовыми розочками, но начиненным ядом. Духовная отрава! – вот словесный образ, нам давно уже знакомый от Николя и его соратников. Может быть, к умонастроениям этого янсенистского круга Толстой кое в чем даже ближе, чем к Паскалю, родство с которым так остро ощущал (он говаривал, что живет с Паскалем «одной душой»).

Толстовская внецерковная вера – один из крайних случаев построения религии разумной и моральной, отвергающей как вздорное и вредное суеверие всякую обрядность, всякое утверждение чудесного и сверхъестественного, янсенисты, конечно, не доходили до этих пределов; но двигались они более чем за два века до Толстого в сторону именно так переживаемой религиозности. Общепонятность, то есть доступность единому для всех здравому смыслу и явная моральная польза: с такими требованиями Толстой подходил и к религиозному учению, и к искусству. Его неприятие Шекспира, грешившего всеми грехами поэзии – отступлениями от правил рассудка, заразительной яркостью в изображении любой, даже предосудительной, страсти, избыточной пышностью и витиеватостью в выражении мысли, – рождено тем же ощущением мира, что заставляло его восставать против Церкви, церковных преданий, обычаев и установлений, церковной роскоши и таинственности, церковного толкования Писания, что побуждало его искать и находить, выкапывать из-под тысячелетних и тысячеверстных глыб разительной несхожести то общее, вседоступное и высоконравственное, что объединяет самые далекие веро– и жизнеучения, от Христа до Конфуция, от Сократа до Будды.

И вполне последовательно – как все, что выходило из-под толстовского пера – его уважение к Мольеру как едва ли не самому «всенародному» из художников прошлого, то есть как носителю того картезианского общедоступного здравомыслия, которым так или иначе был проникнут весь французский XVII век. Но эта же неумолимо жесткая последовательность рассуждений требовала и от самого Толстого отказа от собственных беллетристических писаний и перехода к чистой проповеди либо к аскетически строгой в художественном смысле назидательной притче. И она же толкала его на постоянные мучительные усилия приблизить собственный образ жизни к тому, который он утверждал своей проповедью. И прежде всего, опять-таки, – убрать из него все лишнее, избыточное, не служащее самой первейшей необходимости, все недоступное любому, все, отменяющее то равенство, без которого не мыслится справедливость и праведность. Никакого «избранничества», никаких «счастливцев праздных»! И даже для того, кто делает поистине здоровый духовный хлеб – вещь, возможно, самую важную для человека, – место в обществе определяется не этим занятием. От труда практически полезного – возделывания пашни или тачанья сапог, – а тем более от обслуживания самого себя он все равно освобожден быть не может. Искусство не должно быть профессией, способом зарабатывать на жизнь, – и не потому, что оно пустяк, игрушка для развлечения, а потому именно, что это дело самое ответственное, требующее особой искренности и свободы от каких бы то ни было посторонних, корыстных или престижных, интересов.

Оглядываясь назад, можно распознать немало учений, от которых при желании нетрудно протянуть ниточку к Толстому – от уравнительных христианских сект, анабаптистов и левеллеров, от Руссо или утопистов XIX века. Но современному человеку едва ли удастся избежать соблазна иных ассоциаций – в будущее. Нам ведь довелось увидеть, и не раз, опыты воплощения мечты об абсолютном равенстве, сопровождаемом абсолютной идеологической утилитарностью и общедоступным единообразием искусства – в тех немногих формах, в которых почему-либо его вообще считали целесообразным сохранить. Но прежде чем бросать в Толстого камень, попомним две вещи. Во-первых, – что идея равенства и идея справедливости и впрямь сплетены очень крепко; что идея подчинения искусства нравственной пользе, очевидно, не зря искушает человечество почти столько же веков, сколько существует само искусство. И во-вторых – содержание моральной проповеди тоже ведь небезразлично; а Толстой, в отличие от позднейших логиков-моралистов и логиков-практиков, не уставал твердить о равенстве ненасильственном, единении любовном и самоотречении добровольном.

Впрочем, и корректных оппонентов, и язвительных насмешников, и яростных ниспровергателей у Толстого и при жизни было немало – едва ли не столько же, сколько восторженных почитателей и преданных последователей. Среди тех, кто решительно не принимал ни идей Толстого, ни его личности, был молодой – ко дню смерти Толстого ему шел тридцать третий год – и знаменитый лишь в будущем французский поэт Поль Клодель, тоже, однако, мучившийся мыслями о греховности своих поэтических занятий, тоже прошедший через искус молчания и манимый видением святости, но нашедший для себя решение совсем иное.

На высотах духовной жизни Франции к концу прошлого века властвовала скептическая ирония и трезвость, а на поверхности жизни обыденной – приземленность и расчетливость, впадающая в лицемерное ханжество добропорядочность и отдающее вульгарностью здравомыслие – то, что мы привыкли клеймить как «буржуазность», или «мещанство», или «обывательщина», то, что с такой безнадежной усталой горечью рисовали Флобер и Мопассан, что уже вызывало такую едкую насмешку и непреодолимое отвращение у Достоевского.

Подростком Клодель задыхался в узком и плоском пространстве тогдашней школы со всеми ее «положительными» наставлениями расхожего позитивизма. Положительность эта, казалось, очерчивала границы, давала единственные рецепты постижения мира, вымысла, творчества – всякой работы духа. Но юный Клодель, со всей щедростью наделенный поэтическим даром, еще не проявившимся, но томившим душу, смутно угадывал существование каких-то иных миров вне пределов позитивного знания и норм публично провозглашаемой морали. Только пробиться к ним в одиночку подростку было нелегко.

Помощь со стороны вскоре пришла, и в неожиданном сочетании сил. Сначала это было знакомство с только что изданными, хотя написанными полтора десятка лет назад, стихами Артюра Рембо – выплесками самого неуемного и своевольного воображения, словно отменявшего все непререкаемые законы мира видимого, природного, все установления общежития, все привычки разума. Значит, попытки такого прорыва «за пределы» уже были предприняты, и прикосновение к запредельному возможно! А затем иное потрясение открыло Клоделю глаза на природу и смысл сверхъестественного – как и смысл и назначение всякого естества.

На рождественской службе в Соборе Парижской Богоматери он внезапно всем своим существом ощутил истинность и глубочайшее значение произносимых в литургии слов и совершаемых жестов, он принял в сокровенные тайники сердца утверждение веры предков, в которой был воспитан с младенчества, зов к ней вернуться. Но сделать это оказалось не так просто. Волнение и порыв, пережитые в одну торжественную ночь в знаменитом и прекрасном храме, – оказывается, вовсе не то же самое, что каждодневное преодоление чужих усмешек, снисходительного, а то и презрительного пожимания плечами, всеобщего непонимания, неуважения и неодобрения, а главное – собственных сомнений, собственных за годы сложившихся правил духовного и житейского обихода. Священник, к которому обратился Клодель, – первый попавшийся, – был старый простой человек, много повидавший на своем веку; возвращение к религии экзальтированного юноши не показалось ему таким уж важным событием и не вызвало у него ответного трепетного восторга; он всего-навсего посоветовал новообращенному поставить в известность о случившемся его родных.

Клодель был оскорблен таким равнодушным спокойствием и таким обыденным советом и ушел, чтобы долго еще не появляться в церкви. Но душевная работа в нем продолжалась. Среди «вечных спутников», которые помогали ему в то время, одно из самых видных мест принадлежит Паскалю. Но лишь на первых порах; в зрелости Клодель будет полагать, что Паскаль хорош и полезен только для тех, кто еще колеблется или делает свои первые шаги к Богу; тех же, кто уже утвердился в вере, Паскаль отталкивает излишней напряженностью религиозного чувства и горячечным рвением в доказательствах того, что для подлинно крепкой веры в доказательствах не нуждается.

Клодель и сам обращается к руководителям более надежным и епокойным: Фоме Аквинскому и святому Бонавентуре, святому Августину и Боссюэ. И духовник, наконец, нашелся для Клоделя идеальный – образованный и тонкий, способный внять и посочувствовать умственным метаниям незаурядного юноши. Клодель смог преодолеть страх перед тем, «что о нем думают», не будет ли он выглядеть смешным со своей верой, простительной лишь убогим старушкам да темному простому люду, но никак не просвещенному парижскому интеллектуалу. Он стал «практикующим» прихожанином – регулярно ходил на службы, исповедовался и причащался, исполнял все требуемые обряды. Но всего этого казалось мало пылкому неофиту. Именно потому, что он ощущал в себе необоримую жажду самовыражения и самоутверждения, он желал самого полного смирения, самоотречения, одоления всех соблазнов, молчания – того, что может дать только монашеская жизнь. Обуреваемый теми же стремлениями покончить со своими мирскими слабостями раз и навсегда, самым радикальным способом, как некогда Расин, Клодель кинулся к своим духовным наставникам. Те назначили ему испытательный срок – и опять-таки, как некогда с Расином, не сочли желательным и благоразумным осуществление его замысла.

По той же причине: слишком скоропалительным и лихорадочным, «чрезмерным» был этот порыв, слишком страстной и мятущейся сама натура предполагаемого послушника, чтобы можно было надеяться на прочность и бесповоротность его решений, на крепость его сил, на то, что он исполнит все, что обещает, и никогда не пожалеет о сделанном. Для Клоделя это было тяжкое испытание: его дар отвергли, его сочли недостойным того призвания, которое он сам для себя избрал. Конечно, он мог бы предпринять новую попытку в другом месте, в другом ордене. Но и глас Божий, явственно прозвучавший в его душе в ответ на его вопрошание, сказал ему твердое «Нет». Долгие годы спустя Клоделя мучило сомнение, не было ли тут и его собственной неосознанной подсказки Господнему волеизъявлению. Но в тот час он был в смятении, растерянности, почти отчаянии. Тем временем мирские его дела шли своим чередом. Он поступил на дипломатическую службу и был отправлен в Китай. И уже на корабле, плывшем к китайским берегам, оправдались худшие опасения мудрых пастырей: Клодель встретил замужнюю женщину, которой суждено было стать самой большой любовью его жизни, и от страсти покаяния и аскезы бросился в мучительную, терпко греховную любовную страсть…

Со временем бури эти отшумели. Клодель женился на девушке из набожного и добропорядочного семейства, родил с нею четверых детей. Он сделал блестящую дипломатическую карьеру, был консулом и послом Франции в Японии и США, Чехословакии и Бразилии. Поначалу его религиозность немного мешала ему продвигаться по служебной лестнице в государстве, где после Дела Дрейфуса вольнодумство было официальным образом мыслей, где даже были запрещены католические школы. Тем не менее католические круги были достаточно влиятельны, а Клодель свои убеждения в деловой обстановке не слишком афишировал, у него были могущественные друзья, и осложнения носили для него скорее психологический характер. Но главное – он стал замечательным поэтом, одним из крупнейших во Франции нашего столетия. Тут признание шло к нему медленнее и труднее. Первые свои книжки он издавал за свой счет, крошечными тиражами, пьесы его долго не ставились, а во Французскую Академию он попал только под самый конец своей долгой жизни, в 1953 году. И все же – мало найдется литераторов, столь взысканных мирским успехом, как Клодель. И многим, и друзьям, и недругам, он представлялся самодовольным, догматически ограниченным конформистом, неподвижно вросшим в твердокаменную почву однажды принятых воззрений на политику и мораль, искусство и религию. Тем, кто так его воспринимал, оставалось только удивляться, как могло все это уживаться в одном человеке с таким могучим и особенным поэтическим даром.

Между тем искушение святостью преследовало Клоделя едва ли не до конца дней. При этом семейная жизнь не казалась ему столь уж далеким отступлением от идеала целомудрия: брак виделся ему подобием монастырской ограды, внутри которой, по сути, – то же затворничество, что и в келье. И даже собственные вылазки за пределы этой ограды не слишком тревожили совесть Клоделя – кроме той, первой, вечно кровоточащей раны. Карьера, чины, почет и деньги как будто тоже не очень его отягощали: он гордился своей лояльностью и верной службой государству, считал, что принес таким способом немалую пользу стране. И вообще, пройдя в ранней юности через кратковременное увлечение анархизмом, он затем всегда был защитником порядка; как он сам не без вызова формулировал: «Я на стороне всех Юпитеров против всех Прометеев» – и действительно не разделял и не одобрял никаких эксцессов, не только левого толка, но и правого, шовинистских и монархических.

Но близким друзьям своим он признавался, что зачастую чувствует себя великим грешником и фарисеем (в фарисействе он, кстати, упрекал Толстого – и сам получал множество упреков в том же, как от леваков-сюрреалистов, так и от неистовых католиков); что глядя в зеркало, он видит в нем лицо Кошона (епископа, отправившего на костер Жанну д’Арк); что, исповедуя христианское милосердие, он не колеблясь приказывает очистить холл французского консульства от бедняков-китайцев, ищущих там укрытия от разбушевавшейся непогоды. Клодель многим помог выбраться из трясины безверия на путь вероисповедной истины; но тому своему молодому другу, на которого возлагал наибольшие надежды, в чьей судьбе мечтал видеть как бы беловик своей собственной, написанной начерно, небрежно, полной ошибок и погрешностей, – ему он советовал не обзаводиться семьей, не погружаться в научные изыскания, а предаться настоящему подвижничеству – монашескому, миссионерскому, мученическому. И очень сомнительными для своей души, для себя как нравственной личности Клодель считал свои поэтические занятия. Почему, в самом деле, так много чистых, святых душ среди ученых – и так мало, почти нет их среди людей искусства, – спрашивал он себя. Но вопрос этот был для Клоделя скорее риторическим. Он и не искал на него ответа, ибо в писательстве же видел и спасение свое, и оправдание перед Господом.

И дело меньше всего в том, что Клодель с пером в руке красноречиво проповедовал правила, которые не всегда соблюдал в жизни. Он именно не был проповедником-моралистом, наследником библейских пророков, каким видел себя Толстой. Герои его драм и стихов могут быть святыми и чудотворцами – но могут и срываться в самую бездну слабости и порока, не навлекая на себя авторского обличения и осуждения. Ибо это для человеческого общежития, все равно несовершенного и стеснительного, необходимы законы обыденной нравственности, без которых оно не умеет существовать. (Клодель, впрочем, мечтал о другом обществе, основанном не на взаимных правах и обязанностях, подчинении и долге, а на взаимной любви и помощи, послушании и милосердии.) А Бог может вести прямо и кривыми путями, к спасению приводить через грехи. И поэт – не сильный собственной мудростью и праведностью глашатай людских моральных установлений, но боговдохновенный певец Провидения Господня. Он читает волю Творца по книге творения и прозревает, что в этих таинственных письменах заключен смысл всего бытия, необходимость и важность присутствия на земле каждой твари и каждой былинки, дальняя цель и глубокая неслучайность любого события, любого катаклизма истории, искупительная, очищающая сила, вселенская нужность и высокая цена всякого страдания. И тогда поэт получает особую свободу.

Его стих не подчиняется никаким законам, кроме самого ритма дыхания, вложенного Создателем в грудь человека, в порывы ветра, в океанский прибой – таков гибкий размер клоделевского стиха, версета. А местом действия его драм становится весь земной шар (и сами светила в них участвуют), их сюжетом – история жалкого прокаженного и судьбы целых цивилизаций. Для Поэта нет ограничений, черты, отделяющей необходимое от избыточного, внутреннее от внешнего. Ведь Поэт не говорит от себя; он всего лишь орудие, но орудие в руках Божиих; он через свои земные слова сопричастен Богу, который сам есть Слово. Так находится место для Поэта – и смиренное, и горделивое одновременно, так смывается с него грех тщеславного самоутверждения. И отныне Муза и Благодать не противостоят друг другу, разрывая душу Поэта между собой, а становятся не просто едины – тождественны. С поэтического ремесла снимается проклятие.

Зато над тем, кто послужил инструментом спасения для Клоделя, – Артюром Рембо – проклятие висело так неотвратимо, что едва ли не первым приходит на ум его имя, когда слышишь словосочетание «проклятый поэт». Он рос в глухом провинциальном городке на севере Франции, воспитывался матерью без отца – а мать была женщина ограниченная и, что называется, твердых правил. Тот гнет трезвого здравомыслия, который на полтора десятка лет позднее переживался утонченным парижским лицеистом Клоделем в его возвышенно-интеллектуальных формах – как тирания философского скептицизма и наукопоклонства ренановского толка, – этот гнет для поразительно одаренного подростка Рембо оборачивался размеренно-убогой домашней повседневностью, чинной пошлостью семейных гуляний в чахлом скверике на городской площади, риторической скукой воскресных проповедей. Он усугублялся всеми томительно-острыми душевными и телесными неурядицами отрочества – и чуть-чуть отпускал в общении с теми немногими, кто делал попытки понять: школьным учителем или одноклассником. А главное – в чтении столичных альманахов, на страницах которых печатались стихи, принадлежавшие царству воображения, истины и свободы, вырывавшие из узилища обыденности, неподлинной и несовершенной. В ней жизнь – ненастоящая, в ней даже я – это кто-то другой. Жизнь надо изменить. Ни больше, ни меньше.

С такими замыслами в голове и листками рукописей в кармане семнадцатилетний Рембо и отправился в Париж на горячий зов Верлена, познакомившегося с его стихами и пораженного силой его лирического дара. Рембо повезло: он посетил Париж поистине в минуту роковую Парижской Коммуны. Но социальное восстание жизни не переменило, его разгром лишь добавил остроты и убежденности той мысли Рембо, что по-прежнему все оставаться не может. И лучший, если не единственный, путь к переделке не только истории и житейских буден, но и всего мироздания, – поэзия. Поэзия, отменяющая и свои же канонические правила – размер и рифму, привычную систему метафор и сравнений, и законы логики и оптики, акустики и всемирного тяготения.

И, конечно, законы морали. Прежде всего в собственном существовании. Вместе с Верленом, человеком безвольным и слабым, не сумевшим ни пойти до конца за своим неистовым юным другом, ни твердо противиться его магическому инфернальному влиянию, они спускались на самое дно парижской богемы, предавались всем грехам, связали себя запретными узами. Впрочем, тут был вызов не столько законам природы (Верлен был женат, имел сына, а после разрыва с Рембо сменил не одну женщину – вернее, прислонялся то к одной, то к другой из тех беспутных, которыми кишел низовой, потаенный Париж), сколько законам благопристойности, нормам сексуального поведения.

Два года полунищих скитаний по Европе, случайных заработков, пьяных ссор, наркотических бредовых видений были для Рембо и временем лихорадочного стихотворчества. Этой жизни как бы вне общества отвечали строки как бы без расчета на общение, во всяком случае – общение с помощью рассудочного восприятия. Привычный склад духовной деятельности – столь же неподлинный, ненастоящий, как и уклад окружающей действительности. Истинно творческим состоянием провозглашается отныне намеренно вызванное «расстройство всех чувств». Мосты здравого смысла, распределенного поровну между всеми и всех соединяющего, взорваны. Теперь уже нет речи не только о том, чтобы нравиться публике и добиваться своего места в обществе порядочных людей, как то было в XVII веке, но и о поисках родной души и отчаянно-неравной борьбе с тупой и враждебной толпой, как вошло в обыкновение у романтиков. Нет, Рембо – творец иной вселенной, и он читателя не убеждает разумными доводами последовать за собой, не приглашает любовно откликнуться на страстный зов своего одинокого сердца. Тут требуется почти невозможное – отрешенная от трезвого рассуждения и теплого сочувствия вера, готовность совершить такой же головокружительный прыжок в мироздание, сотканное то ли из радужных грез, то ли из горячечного бреда его самовластного творца. Кому это по силам?

Как оказалось – не Верлену. В истерическом припадке ревности и отчаянного бунта слабой души он стрелял в своего злого ангела, ранил его, попал в тюрьму. И здесь, в камере, его настиг душевный переворот. Он явственно ощутил, как десница Божия коснулась его сердца. Она высекла искру горького раскаяния, веры и упования, внушила немало замечательно проникновенных строчек, но не дала крепости противостоять всем земным соблазнам.

Вконец опустившийся, нищий, больной и пьяный, он бродил по парижским кабачкам и притонам; его приятелей, собутыльников и подруг уже и богемой назвать было нельзя, – клоака, дно. Но пера из рук он не выпускал. Его избрали «королем поэтов» – им он и был до самой смерти. Только написанное им в последние годы никак не шло в сравнение со стихами его молодости.

Но не по силам это оказалось и самому Рембо. Перекройка собственного сознания, преображение слова, сотрясение основ житейского поведения не принесли желанных плодов. Жизнь не менялась, «я» не становилось ближе к себе. Более того: ненастоящий, лживый мир не просто упрямо сопротивлялся попыткам его переделать. Он доказывал свою правоту: «Я попытался измыслить иные цветы, иные звезды, иные существа, иные наречья, я полагал, что обрел сверхъестественное могущество. И вот мне приходится ставить крест на своем воображении и своей памяти! Слава художника и сказочника развеялась в дым! Я! Я, возомнивший себя волхвом или ангелом, свободным от всякой морали, я свергнут на землю – искать, в чем мой долг, и стискивать в объятьях грубую действительность! Словно крестьянин! …Как бы то ни было, я попрошу прощения за то, что питался ложью».

Моральные законы, писаные, казалось, лишь для косных обывателей, на поверку распространялись и на того, кто счел себя от них свободным. Добро и зло, красота и безобразие, порядок и хаос существовали на деле, существовали такими, какими и воспринимал их трезвый человеческий разум. Что же тогда делать поэзии, преобразовательнице мира? Ведь иной роли и цели для нее Рембо не признавал. И если мир, основанный на здравом смысле и общепринятой морали, реален и прав, – то поэзия не может жить, она должна исчезнуть. Рембо отрекся от стихотворчества, от тех двух лихорадочных лет, которые он теперь называл «путешествием в ад», и отправился в Абиссинию, на поиски то ли денег, то ли приключений, ему не было тогда и двадцати. Полтора десятка лет спустя, так и не разбогатевший, измученный и больной, он вернулся во Францию, чтобы умереть в марсельской больнице на руках своей сестры Изабеллы. Впоследствии, когда стихи Рембо были напечатаны и к ним пришла оглушительная слава, Изабеллу атаковали пылкие поклонники ее брата, и она рассказывала, что под конец Рембо обратился к религии и умер как истинный христианин. Горячие его почитатели такого склада, как Клодель, подхватили этот рассказ, и в самих стихах Рембо, в его лирических озарениях усматривали прорыв к вероисповедному откровению. Другие же, не менее страстные его адепты, поднимали насмех воспоминания Изабеллы и ее мужа, не видя в них ничего, кроме благонамеренной обывательской легенды, никак не приложимой к их мятежному кумиру. Но правдива эта легенда или нет, она имеет отношение к душевной жизни Рембо после возвращения во Францию, но не объясняет ни его поэзии, ни его отречения.

В книге-исповеди, рассказывающей об этом отречении и об опыте, ему предшествовавшем (единственной, изданной самим Рембо), мысль о христианской вере присутствует постоянно, почти как наваждение. Но религия и Церковь там становятся предметом либо ожесточенного вызова и кощунственных нападок, либо ностальгической тоски, смутной догадки, что именно христианская милосердная любовь и есть подлинный залог радости, желания жить, возможности творчества, возвращения в потерянный рай. Только для него самого эта греза едва ли станет явью: «Я надумал отыскать ключ к прежним пирам, где, быть может, я снова обрел бы вкус к яствам. Этот ключ – милосердие… Или я ошибся, и милосердию для меня будет сестрою смерть?» Скорее всего, так и случилось – тут ясновидец не заблуждался. Так что замолчать его заставила не вера в божественные откровения, а признание истинности человеческих установлений.

У Рембо не было задатков моралиста-проповедника, как у Толстого; он мог видеть в здании людской нравственности тесную тюрьму или несокрушимую цитадель, но не мог стать герольдом на башне этой крепости. Он так и не сделал – или сделал лишь на пороге смерти – прыжок через то пространство, которое отделяет ощущение сверхъестественного, сверхприродного в мироздании от веры в божественную целесообразность творения, что удалось сделать Клоделю. Рембо был поэт, не больше и не меньше, и остался им, даже отрекшись от поэзии.

Вот, может быть, и смысл этих «уходов» – или искушений ухода, – череду которых в поэзии открывает Расин. И открывает неслучайно. Именно XVII век, кладущий начало Новому времени, век анализа и расчленения, формирующий и осознающий на три столетия вперед европейские понятия о государственном управлении, науке, экономических механизмах, – именно XVII век выявляет и то, что духовная жизнь человека больше не представляет собой нерасторжимого единства. Религия, мораль и искусство суть вещи разные. Конечно, на каком-то пространстве, в каких-то обстоятельствах они могут переплетаться, вступать в союз, накладываться друг на друга. Но могут друг другу и противостоять.

Религия занята спасением души, а не торжеством земной справедливости, как мораль. А искусство может и вовсе не озабочиваться ни тем, ни другим. Художник, судьбой или темпераментом предназначенный это несовпадение, эту нетождественность чувствовать особенно остро, принужден делать выбор. Можно попытаться примирить искусство и религию, оставляя в стороне житейскую ограниченную мораль, как Клодель. Можно попытаться самой религии придать моралистический характер и отказаться от искусства ради нравственной проповеди, как Толстой. Можно попытаться само искусство превратить в моралистическое назидание, как просветители XVIII века. И попытки эти могут быть весьма успешны. Но бывает, что и пропасть между религией, моралью и искусством кажется непреодолимой, и творчество при их разладе невозможным. Тогда поэт умолкает вовсе – с отчаянным вызовом, как Рембо, или с почтительным раскаянием, как Расин.

Так можно представить себе внутренний смысл и значение расиновского «ухода». Внешнее же течение событий выглядит вполне логичным, объяснимым и самодостаточным. Начать с того, что постановка «Федры» и ее судьба у зрителей стали предметом грандиозного скандала, едва ли не самого громкого даже в истории тогдашнего французского театра, вообще весьма щедрой на такие события. Участниками и виновниками скандала оказались знатные вельможи и стареющие актрисы, высокопоставленные светские дамы и честолюбивые литераторы; а многие его подробности и тайные побуждения, двигавшие действующими лицами, так и остались нам доподлинно неизвестны. Какие-то догадки мы все же можем строить, исходя из характеров и судеб персонажей.

В центре скандала оказалось семейство Манчини – три сестры и брат, племянник и племянницы кардинала Мазарини. Филипп Манчини, герцог де Невер, был повесой и прожигателем жизни, либертином, одним из участников нашумевшей оргии в Руасси, но одновременно и кропателем стишков, покровителем поэтов, считался и сам себя считал ценителем изящного. Женившись на дочери госпожи де Тианж (это на их бракосочетании была впервые представлена «Береника»), он заручился поддержкой могущественного клана маркизы де Монтеспан, как бы породнился с королем.

Среди его сестер едва ли не самой знаменитой была Мария, чей девический роман с Людовиком якобы послужил канвой и поводом для «Береники». Но к истории «Федры» Мария прямого отношения не имеет, как и Лаура Манчини, бывшая женой герцога де Меркёр, внука Генриха IV и Габриели д’Эстре; среди прочих членов семейства Манчини она выделялась добродетельностью и умерла молодой.

Зато трое других сестер Манчини не уставали своими похождениями давать пищу светским сплетням по всей Европе. Олимпия, графиня де Суассон, являла собой законченный тип придворной интриганки. В свое время и она сумела обратить на себя внимание молодого Людовика – но ненадолго. А затем вся ее энергия и изобретательность направлялись на бесконечные козни, прежде всего против королевских фавориток. Она многое сделала, чтобы отравить жизнь Луизе де Лавальер. Это она плела запутанные сети вокруг Генриетты Английской; это она первая предупредила королеву Марию-Терезию о зарождении страсти Людовика к маркизе де Монтеспан. С маркизой Олимпия вела особенно долгую и изнурительную борьбу. Тут кроме личной женской неприязни в дело вмешивались весьма существенные интересы: после смерти в 1673 году графа де Суассон его высокие должности маркиза сумела заполучить для своего брата и малолетнего сына, герцога Мэнского, тогда как Олимпия полагала, что по закону они должны были отойти к ее с графом сыновьям; сама маркиза претендовала на высшую придворную должность обер-гофмейстерины королевы, каковую занимала Олимпия.

Соперничество это разрешилось само собой, когда в 1679 году Олимпия оказалась замешана в Деле об отравлениях, и ей пришлось покинуть Францию. Молва обвиняла ее в убийстве мужа. В странствиях своих по Европе она попала в Испанию. Испанской королевой была тогда племянница Людовика, дочь Месье и Генриетты Английской. Одно время Людовик подумывал выдать ее замуж за собственного сына, дофина; но затем, в угоду политическим соображениям, переменил свои планы. Юная принцесса была в отчаянии и заливалась слезами, явившись к королю с прощальным визитом. «Я сделал вас испанской королевой; большего я не мог бы сделать и для собственной дочери», – сказал ей Людовик. – «Ах, государь, – ответила принцесса, – вы могли бы сделать больше для вашей племянницы» (намекая на то, что племянницу он мог бы сделать королевой Франции). Она словно предчувствовала, что в Испании ее не ждет счастье. И действительно, вскоре она умерла при загадочных обстоятельствах, весьма напоминавших обстоятельства кончины ее матери. Виновницей этой смерти многие также считали Олимпию Манчини. Но это все происходило уже несколько лет спустя после премьеры «Федры». А нас в связи с Олимпией более всего интересует другая плохо объяснимая подробность, разгадка которой, может быть, дала бы ключ ко многим событиям в жизни Расина: мы помним, что это в особняке Суассон воспитывались дочери покойной Терезы Дюпарк.

Гортензия Манчини была любимицей кардинала, хотя по скаредности своей он до замужества держал ее в строгости, почти в нищете. Выдал ее Мазарини за герцога де Ла Мейрэ, представителя старинного рода, с тем условием, чтобы герцог принял его имя. Гортензия стала таким образом именоваться герцогиней Мазарини. Но семейная жизнь этой четы так и не сложилась: своенравная и ветреная Гортензия вскоре бежала в Италию. Дальнейшая ее судьба – это история авантюристки, искательницы приключений. Она появляется в Шамбери, во дворце герцога Савойского Карла-Эммануила II, бывшего некогда ее поклонником и даже претендентом на ее руку, снова покоряет его сердце; три года ее жизни в Савойе – это беспрерывные развлечения, балы, охота, разнообразные зрелища, сумасбродные выходки и безумные траты, что вызывает ропот и осуждение и в Савойе, и во Франции. Когда Карл-Эммануил умирает в 1675 поду (ползут слухи, что он отравлен), Гортензия вынуждена покинуть Шамбери. Тайком, в мужском платье, она пересекает пол-Европы и объявляется в Лондоне. Очаровать слабовольного и сластолюбивого английского короля Карла Второго оказывается для нее нетрудной задачей. Правда, ей приходится делить королевское расположение с другими фаворитками. У нее образуется свой кружок приближенных, так сказать, свой двор – прибежище людей остроумных, независимых, расточительных и развращенных, как и она сама. Кружок этот становится центром анти-французских интриг. Опальный вольнодумец, изгнанник, былой фрондер и враг Мазарини, верный почитатель Корнеля маркиз де Сент-Эвремон питает к Гортензии самые восторженные чувства.

И, наконец, Мария-Анна Манчини, герцогиня Буйонская. Она благодаря супружеским узам вошла в одно из самых родовитых семейств Франции; мужу ее приходился дядей великий Тюренн.

И полководцу не раз приходилось вмешиваться в семейные дела племянника. Так, в 1675 году он настоял, чтобы Мария-Анна на какое-то время удалилась в монастырь и там «занялась душеспасительными размышлениями»: уж слишком громкой стала огласка ее романа с молодым графом де Лувиньи. А отравительница Вуазен обвинила герцогиню в намерении извести мужа из страсти к своему племяннику, сыну Лауры де Меркёр. Мария-Анна это обвинение встретила смехом и перед судом предстала в сопровождении обоих, мужа и племянника. Судьям, однако, эта история не показалась такой уж забавной, и Мария-Анна получила приказ отправиться в изгнание. А до этих роковых событий она держала в Париже литературный салон, завсегдатаями которого были недавние «прециозники» и сторонники нынешних «новых», люди по большей части не слишком даровитые. Правда, одним из самых преданных клиентов герцогини был добрый Лафонтен.

Так, шуткою судьбы, родичи кардинала Мазарини образуют вокруг себя словно маленькие очажки Фронды – личного недовольства и личного сопротивления власти, убеждения, что не для них закон писан, в том числе и любой моральный закон; не случайно, очевидно, и их пристрастие к уходящему или еще не утвердившемуся в литературе – в противовес общепринятому и официально поддерживаемому. В оппозиции ли Двору и всему, что им одобряется, в подлинной ли противоположности литературных вкусов таится причина вражды клана Манчини к Расину, или она коренится в чем-то более глубоком, мрачном и загадочном, во временах Терезы Дюпарк и ее странных связей с миром отравительниц и проходимцев, судить с уверенностью нельзя. Но как бы то ни было, именно салон герцогини Буйонской оказался центром анти-расиновской интриги, завязавшейся вокруг «Федры».

Триумфальный успех «Ифигении» и победа Расина над своими злосчастными конкурентами, победа двойная – и с помощью властей, и в мнений зрителей – отнюдь не охладила в сердцах театральных поэтов пыла соперничества, разве что загнала его вглубь на время. И, конечно, не прибавила симпатий к победителю – Расину. В 1676 году Великому Корнелю исполнилось семьдесят, и Людовик преподнес ему поистине королевский подарок: устроил в Версале настоящий «корнелевский фестиваль», в ходе которого были представлены «Цинна», «Смерть Помпея», «Гораций», «Серторий», «Эдип» и «Родогуна». Успех этих спектаклей при дворе напоминал былые торжества корнелевской музы. Но король, при всех знаках благосклонности к старому мастеру, не позаботился о том, чтобы имя его было восстановлено в списке пенсионеров. А восторги – увы! – слишком отдавали посмертной славой, венком, принесенным к подножию памятника. Корнель и сам это чувствовал и в стихах, обращенных по этому случаю к королю, пытался привлечь внимание монарха к тому обстоятельству, что он еще жив, что он работает, что его новые творения, быть может, только считаются – и напрасно – бледнее прежних и что ему, как любому из живущих, нужны ободрение и милости, даже в самом прозаическом смысле.

А для поклонников Корнеля, среди которых было немало друзей семейства Манчини, эта «корнелевская ретроспектива» стала новым поводом вздохнуть о былом величии французского трагического театра как о сокровище, растраченном незадачливыми наследниками.

Но не одно только воспоминание о Корнеле тревожило с таким трудом завоеванную и остававшуюся такой хрупкой репутацию Расина. Правда, мало кто отваживался в те годы вступать с ним в прямое соперничество. Два с половиной года, протекшие между премьерами «Ифигении» и «Федры», почти не принесли новых трагедий других авторов. И все же смельчаки находились. Едва ли не самым заметным из них был Жак Прадон. Он успел уже поставить на сцене Бургундского отеля две свои пьесы – «Пирама и Тисбу» в 1674 году и «Тамерлана» в 1676. Трагедия о Пираме и Тисбе имела не очень шумный, но вполне определенный успех. А вот «Тамерлан» провалился. Кто-то находил в этой пьесе прямой плагиат из Расина; кто-то позднее намекал, что Расин приложил руку к ее провалу. Сам Прадон таких обвинений не выдвигал, имени Расина не произносил. Но в том, что некий заговор против его «Тамерлана» существовал, был уверен, а к Расину, добившемуся той славы, той степени признания, которая для него пока что была лишь недостижимой мечтой, питал откровенную неприязнь и горечь – естественные чувства неудачника к баловню судьбы. И он решился на неслыханный шаг – бросить вызов этому самодержавному властителю французской сцены, одновременно с ним сочинив трагедию на один и тот же сюжет. Он не ссылался, как сторонники Корнеля в истории с «Береникой», на приказ высокопоставленной особы, не отговаривался, как Леклерк с «Ифигенией», неведением относительно истинных замыслов Расина. Он вступал в открытый бой.

Свою «Федру» Прадон отнес в театр Генего – единственный теперь конкурент Бургундского отеля. Правда, до сих пор этот театр в прямое соперничество с Бургундским отелем не вступал, поскольку он старался привлечь публику спектаклями, требовавшими много музыки, пышных декораций и сложной машинерии – чем-то средним между драмой и оперой. Теперь же труппе предлагали соревнование непосредственное, в том жанре, в котором Бургундский отель был сильнее всего, и к тому же с автором, обладавшим не только высоким престижем в глазах публики, но и могущественной поддержкой двора и самого короля. Труппа колебалась, и две ее ведущие актрисы – Арманда Мольер и Катрина Дебри, тоже из мольеровской труппы, – одна за другой отказались играть заглавную роль в пьесе Прадона. Сам Прадон этот отказ объяснял происками Расина и его присных. В предисловии к своей пьесе он так говорил о случившемся: «По прибытии в Париж второго "Ипполита"[80] вся Республика Ученых пришла в волнение; иные поэты сочли эту затею неслыханной дерзостью и оскорблением величества в поэтическом государстве… Но порядочные люди громко аплодировали этому замыслу; они говорили во всеуслышание, что Еврипид, бывший источником этого сочинения, никогда бы не стал заводить тяжбу с Сенекой за то, что тот обратился к его сюжету… Итак, я признаюсь открыто, что столкнулся с господином Расином не по воле случая, а по собственному свободному выбору… Те древние греки, чей стиль был столь возвышен и кто должны служить нам образцами, ни за что не стали бы в Афинах препятствовать лучшим актрисам труппы сыграть главную роль, как то сделали наши Новые в Париже, в театре Генего…»

Появившееся несколько позднее анонимное «Рассуждение по поводу трагедий о Федре и Ипполите» рассказывает об этих событиях несколько иначе: «Оставляя в стороне причины, по которым сей новый автор [Прадон], не принятый при Дворе, поддерживаемый весьма немногочисленными друзьями и известный публике лишь по успеху одной пьесы и провалу другой, предпринял нападение на признанную знаменитость, поэта, снискавшего благорасположение могущественных особ, восхищение публики и одобрение знатоков; не берясь решать, мог ли слишком громкий успех «Пирама и Тисбы» умалить правильные красоты «Фиваиды», возвышенность «Александра», величие «Андромахи», гордость «Британика», силу «Митридата» и очарование «Ифигении»; повторяю, не смея разбирать и судить, обязана ли вспыльчивая надменность «Тамерлана» своим внезапным падением недостойным проискам господина Расина или же изъянам собственного поведения, – несомненно, что господин Прадон, из справедливого ли негодования или без разумной причины, принялся за «Федру и Ипполита», зная, что в это же время господин Расин трудился над своей трагедией… Не могу вам также сказать, верно ли, что господин Расин обладал дерзостью и властью, достаточными для того, чтобы лишить господина Прадона главных сил его труппы; я склонен скорее полагать, как уверял нас кое-кто, что страх не преуспеть в соперничестве с неподражаемой актрисой Шанмеле заставил отказаться от заглавной роли в пьесе ту особу, которая без сомнения с ней бы хорошо справилась, а другая из самолюбия не пожелала принять то, что первая отвергла из слишком робкой осмотрительности…»

Так или иначе, был ли прав отважный Прадон, или осторожный автор «Рассуждения» ближе к истине, но премьеры двух «Федр» состоялись почти одновременно в двух театрах: расиновской – в Бургундском отеле 1 января 1677 года; Прадона – в театре Генего 3 января. Неизвестно, когда именно и на какой основе сложился союз Прадона с кланом Манчини. Но именно люди герцогини Буйонской скупили лучшие ложи на премьере расиновской пьесы и оставили их пустыми. Зато в партере было множество наемников, освиставших представление. А когда через два дня пошла «Федра» Прадона, театр Генего был полон, все ложи заняты, и актеры встречены бурей аплодисментов. Такой явный перевес прадоновской пьесы, правда, длился недолго. Уже на втором спектакле в Бургундском отеле две ложи закупил для себя и своей свиты Великий Конде; его присутствие и одобрение значили немало; а ложи театра Генего пустели от представления к представлению. И постепенно положение выравнивалось, мнение публики разделилось, скандал, может быть, затух бы сам собой, если бы не стали ходить по рукам два анонимных сонета. Первый нападал на пьесу Расина и его актеров – нападал, впрочем, скорее беззубо, разве что прелести актрисы, игравшей Арикию, – «толстой, краснолицей» – не были пощажены.

Сонет этот молва приписала Филиппу Манчини, герцогу де Невер. И почти тут же появился ответный сонет, написанный на те же рифмы, что и первый, и повторявший некоторые его слова, но обвинения против герцога выдвигавший куда более серьезные, – в любви к «сестре-бродяжке», которая «по всем дворам свои сосцы таскает» и которую герой сонета, Дамон, обожает, «отечеству идя наперекор».

Тут нужны кое-какие пояснения. «Сестра» – это герцогиня Мазарини, которую уже за несколько лет до наших событий обвинял в кровосмесительной страсти к брату ее собственный супруг (такие упреки делались в свое время и герцогине Буйонской). Напоминание же об отечестве Филиппа Манчини означает намек на то, что он был подвержен «итальянскому греху» – педерастии.

Авторами этого сонета общий глас назвал двух друзей, Расина и Буало. Скандал достиг апогея. Дело было не только в сути оскорблений, брошенных в лицо Филиппу Манчини, а и в том, что представителя высшей знати осмелились задевать два безродных виршеплета! Взбешенный Бюсси-Рабютен писал: «Этот сонет – неслыханная наглость. Двое сочинителей попрекают офицера короны[81] тем, что он – ни придворный, ни солдат, ни христианин, что его сестра, герцогиня Мазарини, – потаскушка и что он, хотя и будучи итальянцем, питает к ней страсть… Даже если бы эти оскорбления были правдой, таким людям, как эти двое, следовало бы дать за них тысячу плетей». Подобные мысли приходили в голову не одному Бюсси. «Этот ответ[82] наделал много шуму, – рассказывает современник. – Господин герцог д’Омон, друг господина де Невера, за обедом сказал во всеуслышанье, что Депрео и Расину надо отрубить носы». Это была вовсе не шутка и не пустая угроза. Буквально до плетей и отрезания носов дело, может быть, и не дошло бы, но вообще опасность членовредительства и даже убийства были вполне реальны. Настолько, что Великий Конде счел нужным вмешаться и предложить несчастным литераторам убежище в своем доме и свою защиту. Он велел им передать: «Если вы не писали этого сонета, приходите во дворец Конде, где господин Принц[83] без сомнения сумеет оберечь вас от этих угроз, ибо вы невиновны; если же вы его написали – все равно приходите во дворец Конде, и господин Принц также возьмет вас под свое покровительство, потому что сонет очень забавен и остроумен». Расин и Буало так и поступили.

Но истина заключалась в том, что ни герцог де Невер не писал антирасиновского сонета, ни Расин с Буало не сочиняли уничтожающего ответа на него. Скорее всего, это плоды упражнений в острословии каких-нибудь великосветских шалунов. Сомнений в этом почти нет у нынешних историков, да и современники быстро в том убедились. Есть, однако, любопытное свидетельство о том, что испытывал в этих обстоятельствах сам Расин: «Убежденный, что господин де Невер написал первый сонет, он был готов признать за собой авторство ответного… Ему с трудом объяснили, какое это было бы безумство. В таком случае все бы от него отвернулись…» Значит, Расин был взбешен до такой степени, что обычная трезвость ему изменила, и он не способен был сознавать подлинную расстановку сил. Как бы ни были они с Буало обласканы при дворе, сочинители оставались сочинителями, а герцоги – герцогами; и в эту ссору королю лично вмешиваться было неудобно, и скандал ширился, в добавление к первым двум сонетам появлялось множество других на те же рифмы и слова. Замечательно, что все они враждебны Расину и особенно Буало, требуют от Дамона – герцога де Невера – решительных шагов, а сочинителей изображают трясущимися от страха. Ходили даже упорные слухи, что Буало и вправду был избит палками, и слухи эти жили долго после того, как спор был улажен. А улажен он был быстро, к юнцу января. Великий Конде сделал больше, чем обещал. Он не только предоставил Расину и Буало приют в своем доме, но и взялся за примирение сторон. «Господин Принц принял их весьма любезно и пообещал уладить дело. Поговорили с герцогиней Буйонской. Господина де Невера убедили, что они тут ни при чем, и он обошелся с ними со всей учтивостью».

Так лица, непосредственно замешанные в этой истории, сочли себя удовлетворенными; герцог де Невер два года спустя в одном из своих стихотворных посланий даже отозвался довольно лестно о своих недавних врагах. (Чем вызвал яростное негодование щекотливого Бюсси: герцог, писал он, – «педант со шпагой, которому не нашлось бы извинении, будь он даже педантом в мантии; но самая большая его глупость… – это похвалы Расину и Депрео, оскорбившим его возмутительным сонетом. Они утверждали всего-навсего, что он ни солдат, ни христианин, и что он спал со своей сестрой герцогиней Мазарини. В своем послании он не снимает с себя обвинений ни в трусости, ни в кровосмесительстве; что же до христианских чувств, то им нельзя найти более полного проявления; что может быть ближе к христианству, чем похвалы своим обидчикам?» У Бюсси, правда, к тому времени были свои причины ненавидеть Расина и Буало).

Успех же Прадона оказался недолговечным; в апреле сведущий современник-литератор писал со всей определенностью: «Критика решительно высказывается против Прадона». Театральные сборы свидетельствуют, что публика придерживалась того же мнения. Все быстро стало на свои места, знатоки и простые зрители дружно повторяли, что «Расин – всегда Расин». Тем не менее, сам Расин переживал этот новый взрыв вражды и зависти мучительно. Как утверждал Луи Расин, он был «более чувствителен к несправедливой критике, которой подвергались его сочинения, чем к похвалам, которыми его за них осыпали». Буало обратился к другу с посланием – в поддержку и увещевание ему. В нем два основных совета. Первый вполне в духе Буало: обратить брань недоброжелателей на пользу своему дарованию, еще тщательнее и совершеннее оттачивая свое перо:

Трагический поэт, Расин, Софоклу равный,

Единственный, кто нас утешить может в том,

Что старится Корнель и пламя гаснет в нем, —

Зачем дивишься ты, когда завистник бледный,

Исполнен ярости, бессонной и зловредной,

Тебя преследует жестокой клеветой?

Господен промысел, премудрый и святой,

О пользе смертного печется неуклонно;

На ложе почестей талант клонится сонно,

Но от ленивых грез врагами пробужден,

К вершинам мастерства идет бесстрашно он,

Мужая с каждым днем наперекор обидам.

Был Цинна некогда рожден гонимым Сидом,

И, может быть, твой Бурр лишь потому хорош,

Что в Пирра критика вонзала острый нож.

Я, правда, получил лишь скромное признанье

И не привлек к себе завистников вниманье,

Но я в суждениях так прям и так суров,

Что смог приобрести полезнейших врагов:

Они мне помогли своей хулой надменной

Отшлифовать мой дар, убогий и смиренный.

Пытались столько раз меня поймать они,

Что издали теперь я вижу западни

И тем старательней стихов шлифую строчки,

Что ищут недруги ошибок в каждой точке…

От злобной критики, где доля правды есть,

Я лучше становлюсь – изысканная месть.

Примеру моему ты следовать попробуй…[84]

Но рядом с этим трезвым рабочим советом у Буало вырывается странная в его устах мысль, которая станет расхожей много позже, полтора-два века спустя: великий художник творит не для толпы, а подлинное признание получает и вовсе после смерти:

Но помни все-таки, что дивные творенья

Тебе всеобщего не сыщут одобренья:

Ведь возле гения, идущего путем,

Который был толпе доселе незнаком,

Безостановочно плетет интрига сети.

Его соперники, мигая в ярком свете,

Как стая воронья, кружат над головой…

Вернейшие друзья – и те подьемлют вой.

И лишь у вырытой на кладбище могилы,

Когда безмолвствуют смущенные зоилы,

Все постигают вдруг, какой угас певец,

И возложить спешат ему на гроб венец.

И в доказательство Буало приводил Мольера, прижизненные гонения на гениального комедиографа и его посмертную славу.

Но Расин не внял ни профессиональной опытности Буало, ни горьким его утешениям. Жизнь распорядилась иначе и дала ему возможность другого выхода. Прежде всего – Расин послушался советов мудрого пастыря и вместо монашеских обетов решился связать себя узами супружества. Брак был заключен скоропалительно, 1 июня 1677 года. О сердечном влечении, очевидно, тут и речи не шло; это было трезвое и здравое устройство своей судьбы.

Помог Расину, как в большинстве его житейских дел, неизменный Витар. Невеста, Катрина де Романе, – родственница его жены. Ей 25 лет; она сирота. Семейство ее принадлежит к зажиточной провинциальной буржуазии. Ее отец, братья, кузены занимали должности, дающие право на дворянство. Юный Людовик XVII и Анна Австрийская, проезжая через Мондидье, родной городок Катрины, всякий раз останавливались в доме ее отца. Сомнений в нравственных устоях девушки, вышедшей из такой среды, возникнуть не может. Состояние же ее – земли и фермы, ренты и наличные деньги – превышает 70000 ливров, надежно и выгодно помещено и приносит более 5000 ливров годового дохода.

Что это означало для Расина? Биографы-злопыхатели утверждают, что Расин находился на краю денежного краха, и женитьба была для него спасительной соломинкой. Добрый же его сын Луи уверяет, что «интерес» не играл никакой роли в выборе его отца и что для него «самым большим богатством был характер особы, на которой он женился». Неточны, очевидно, оба суждения.

Почтенное семейство Катрины никогда не выдало бы ее замуж за нищего шалопая. Довольно и того, что претендент на ее руку был театральным автором! Надо думать, лишь уверенность в том, что отныне образ и содержание жизни жениха изменятся бесповоротно, позволила родным Катрины согласиться на этот брак. Что же до денежных дел – доходы драматургов от публикации и постановки пьес были в то время, как мы помним, невелики, но для Расина они все же составляли около 2000 ливров в год. Королевская пенсия давала еще 1 500 ливров. А в 1674 году Расин был удостоен редкой милости; король (на деле, конечно, тут не обошлось без Кольбера) подарил ему должность королевского советника и государственного казначея в округе Мулен – как значилось в указе, «поелику мы столь высоко ценим его прекрасные достоинства и заслуги». Формула необычно лестная, как необычен и сам факт получения даром должности, которую любому другому пришлось бы покупать, которая стоила 36000 ливров и приносила 2 400 ливров годового дохода. Разумеется, это была чистая синекура; Расин не потрудился ни разу приехать в Мулен, даже для того, чтобы вступить в должность, хотя бы для виду. К тому же она давала право на дворянство для ее обладателя и ближайших его потомков, то есть означала, кроме денег, еще и весьма достойное положение в обществе. Заметим, что когда, за три года до того, соперник Расина на театральном поприще Филипп Кино надумал купить себе похожую должность, чтобы обрести большую социальную уверенность, то его новые коллеги допустили его в свой круг крайне неохотно, сетуя, как рассказывает биограф Кино, что «столь достойному собранию не принесет чести человек, который много лет пребывал на театральных подмостках, дабы ставить там свои трагедии и комедии». С Расином же, очевидно, о таком ворчании и речи быть не могло: его на должность определил сам король.

Тем не менее, брак мадемуазель де Романе с Расином мог рассматриваться как мезальянс, если верить источнику достаточно надежному – «Мещанскому роману» Антуана Фюретьера, старого приятеля Расина. В романе приводится интересная таблица соответствия между приданым невесты и должностью жениха. По этой таблице выходит, что Катрина, с ее 70000 ливров, могла рассчитывать на советника Парламента или начальника Счетной палаты – должности двумя порядками выше той, что была подарена Расину. Расин же в качестве государственного казначея должен был довольствоваться девицей, имеющей от тридцати до сорока пяти тысяч ливров приданого. Но к его доходам надо прибавить несколько рент, складывавшихся из выплат по ссудам, которые Расин давал разным лицам (в частности, тому же Витару он в марте 1675 года одолжил немалую сумму – 8 000 Ливров). Все вместе составляет около 7 500 ливров годового дохода – в полтора раза больше, чем у невесты. А образ жизни Расина, как явствует из описи имущества, сделанной для брачного контракта, был почти роскошен. В описи значатся: кровать, кресла и стулья, обитые узорчатым зеленым, шелком; еще одна кровать, покрытая золото-серебряной парчой на розовой атласной подкладке; фламандские и итальянские шпалеры (мануфактура Гобеленов, учрежденная Кольбером лишь за 15 лет до того, еще не обрела своей будущей всеевропейской репутации); большое зеркало, картины, столовое серебро – и библиотека, оцененная в полторы тысячи ливров. Рядом с этим «шкафчик черного дерева немецкой работы, девять дюжин салфеток и восемь пар простынь», принесенные Катриной, выглядят куда как скромно.

Главная же, самая впечатляющая разница – в подписях, которые стоят на брачном контракте. Со стороны жениха: Великий Конде, его сын, герцог де Шеврёз, президент Парламента Ламуаньон, сам Кольбер, его жена, двое их сыновей и невестка… (Разумеется, не следует рисовать в своем воображении картину, как все эти высокопоставленные особы толпятся в комнатке нотариуса, ожидая своей очереди поставить подпись на брачном контракте. Когда речь шла о лицах такого ранга, нотариус сам объезжал их дворцы, собирая драгоценные росчерки). А со стороны невесты – чиновники и судейские средней руки их жены и вдовы, все родня Катрины: брат, кузены и тетки.

Правда, дружеские связи, сколь бы ни были они высоки, – еще не собственное прочное положение в обществе. Но осенью этого судьбоносного 1677 года к Расину пришло и оно. 11 сентября хранитель королевской казны получает подписанное Людовиком и заверенное Кольбером распоряжение: «Уплатите наличными господам Депрео и Расину сумму в 12 000 ливров, каковую я им назначил из расчета по 6000 ливров каждому, в вознаграждение и за различные труды, коими они заняты по моему приказу…» Что это за таинственные труды, становится ясно из письма госпожи де Севинье Бюсси-Рабютену, датированного месяцем позже: «Доводилось ли вам когда-нибудь слышать о звезде столь ослепительной, как у короля? Вы знаете, что он назначил по две тысячи экю [то есть, шесть тысяч ливров] пенсии Расину и Буало, повелев им все бросить и трудиться над историей его царствования…».

К этому времени всеобщее обожание короля, его особы, его дарований, его величия, его побед если и утратило немного искренности, то явно прибавило в масштабе и достигло почти истерического апогея. Относительные военные неудачи, утраты в царственном семействе, неудобообьяснимое поведение короля с дамами – все эти облачка не затмевали еще всерьез сияния монаршей славы. Придворные и литераторы, казалось, выбивались из сил, восхваляя нового Августа, нового Александра, и все запасы риторических ухищрений подходили к концу. Для самого же Людовика его репутация в веках была едва ли не важнейшей заботой. Официальные историографы сменяли друг друга, не добившись больших успехов, трудились ли они в одиночку или объединяя усилия – как члены созданной Кольбером отчасти для этой цели в 1663 году Малой Академии. А ведь король сказал, когда они ему представлялись: «Вы можете судить, господа, как высоко я вас ценю, коль скоро я препоручаю вам самое драгоценное, что есть у меня на свете, – мою славу». Так что обязанности, возложенные на Расина и Буало, были не просто важны, не просто почетны, но и завидны.

Они предполагали особую, постоянную и доверительную, близость к королю, особое место при дворе. Удивительно ли, что назначение Расина и Буало на эту должность вызвало целую бурю обид, недоумения, насмешек? Едва ли не больше всех досадовал опальный кузен госпожи де Севинье, Бюсси-Рабютен, сам давно мечтавший об этих занятиях и полагавший себя гораздо для них пригоднее. Того же мнения придерживались его друзья. Госпожа де Севинье еще долго пыталась использовать свои связи при дворе, чтобы восстановить справедливость в пользу Бюсси. А другая его приятельница ему писала: «Не таким людям [как Буало и Расин] возносить хвалы королю и писать его историю; тут нужен придворный, человек высокого рождения и тонкого ума, и я хотела бы, чтобы выбор пал на вас…».

И Бюсси отвечал: «Я думаю, как и вы, сударыня, что Депрео и Расин неспособны должным образом написать историю короля и что следовало бы избрать для этого дела человека высокого рождения и тонкого ума, придворного и военного. Если бы король меня о том попросил, я не стал бы упрямиться. Я предлагал ему свои услуги после заключения Пиренейского мира; вы знаете, какой ответ он мне передал через нашего друга…» Как рассказывает сам Бюсси в другом письме (правда, смещая дату событий на добрый десяток лет от Пиренейского мира), другом этим был герцог де Сент-Эньян, и король велел сказать, что он еще очень мало сделал для собственной истории, но надеется когда-нибудь дать для нее достойный сюжет. Что ж – ответ, заслуживающий передачи потомкам.

Но Бюсси надеялся осуществить свое предложение и вернуть себе утраченную благодаря скандальным похождениям и скандальным писаниям монаршую милость. Разочарование его было тем горше, что ему не просто предпочли других; другие эти были – буржуа, да к тому же сочинители. Разве могут такие люди понять, оценить и описать подлинно великие дела и подлинное величие души царственной особы? Буржуазность! То, что ставили в вину Расину-трагику поклонники Корнеля и Мадлены де Скюдери, теперь те же люди заранее ставят в вину Расину-историку. Бюсси же вплоть до 1690 года не оставлял своих попыток добиться желанного поручения. Он решил собственным примером показать разницу между поведением высокородного воина и поведением горожан-стихоплетов. Предлагая королю свои услуги, Бюсси отказывался от всякого денежного вознаграждения и даже изъявлял готовность заниматься этим великим делом, оставаясь в изгнании.

Тщетно. Бюсси не удалось сразить короля расчетливым благородством, на которое он возлагал такие надежды: «Если Его Величество и не будет тронут тем, что я делаю для него, его собственные интересы принудят его изъявить какую-то толику признательности мне или моему дому. …Мое последнее письмо… будет для потомства сатирой на него, если он окажется неблагодарным; я счел, что мстить ему таким образом за зло, которое он мне причинил, будет надежнее, тоньше и честнее…» Бюсси обращался к примерам Цезаря и византийских императоров, убеждая короля, что «только государи могут должным образом написать свою историю… Но когда они были не расположены делать это сами, то поручали это главным военачальникам своих армий…» Увы! Людовик, очевидно, и сам обуржуазился настолько, что оказался неспособен оценить такое величие души и вместо того чтобы предоставить Бюсси вожделенное место историографа, за которое тот не просил платы, назначил ему, наоборот, денежную пенсию – не требуя взамен никаких услуг. Справедливости ради надо сказать, что Бюсси все-таки работал над хроникой царствования Людовика и в 1699–1700 годах опубликовал ее под названием «Краткая история Людовика Великого, Четырнадцатого этого имени во Франции».

А официальный пост историографов остался за Расином и Буало. Не будучи солдатами, придворными они, очевидно, оказались более умелыми, чем аристократ граф де Бюсси-Рабютен. Вернее, они лучше удовлетворяли тем требованиям, которые отныне предъявлял двор. И сам Бюсси был вынужден это признать. В ноябре 1677 года госпожа де Севинье рассказывала ему: «Четыре дня назад король им [Расину и Буало] сказал: «Мне жаль, что вы не собрались участвовать в последней кампании; вы бы повидали войну, а путешествие было бы недолгим». Расин ему ответил: «Сир, мы – два буржуа, у нас есть только городские костюмы. Мы заказали себе дорожное платье; но крепости, которые вы осадили, пали быстрее, чем было готово наше снаряжение». И это было принято благосклонно». А Бюсси ей на то писал: «Ответ Расина королю хорош для придворного, хотя вовсе не годится для историка…»

Итак, Расин женат; он получил блистательное положение при дворе; он располагает изрядными доходами. Остается одна заноза в его сердце – и одно пятнышко на его нынешнем облике достойного и респектабельного члена общества: его давняя распря с Пор-Роялем. Между тем, и положение Пор-Рояля изменилось к лучшему. В 1667 году папу Александра VII на святом престоле сменил Климент IX. Новый папа был человеком уравновешенным и миролюбивым, в прошлом у него не было никаких отношений и, следовательно, ссор с янсенистами, так что он мог взглянуть на дело свежим, непредвзятым взглядом. В самой же Франции у Пор-Рояля находилось немало влиятельных друзей, и чем суровее становились гонения, тем жарче делалось сочувствие защитников и тем скорее ширился их круг. При дворе это было все семейство Конде, министры Кольбер и Лувуа, герцог де Монтозье, гувернер дофина, прославленный военачальник маршал де Грамон, не говоря о множестве носителей менее громких, но достаточно весомых имен и титулов. И среди служителей Церкви, даже среди епископов, у Пор-Рояля были самые преданные и ревностные друзья. Все стремились к одному: чтобы с раздорами, удручавшими Церковь и общество, было скорее покончено, многое здесь зависело от короля.

А Людовик, в те годы упоенный своими военными и любовными победами, находился в идеальном расположении духа для того, чтобы не разжигать в себе былой подозрительности к янсенистам и дать себя уговорить быть к ним милостивым. Ценой упорных усилий, сложных интриг, закулисных переговоров между янсенистами, их сторонниками-епископами, папским нунцием и королевскими министрами, ценой обоюдных уступок и компромиссов желанный мир был наконец достигнут. (Труднее всего оказалось уговорить сестер Пор-Рояля, не готовых ни на йоту поступиться своими принципами). Он был заключен летом 1668 года и получил название «Церковного». Король дал аудиенцию Великому Арно. Арно произнес продуманную, заранее тщательно отрепетированную речь с выражениями своей глубочайшей преданности, искреннейшего восхищения и смиреннейшей признательности королю. А Людовик кратко, но очень любезно ему ответил в том духе, что он весьма рад видеть человека таких достоинств, что он высоко его ценит и надеется, что тот сможет употребить свои дарования на благо Церкви. Известие об этой аудиенции было встречено в Париже с ликованием, и Арно несколько дней наносил визиты самым высокопоставленным особам, принцам крови, министрам и герцогам. Отшельники и монахини Пор-Рояля получили разрешение вернуться в свою обитель и вести прежнюю жизнь; правда, школ они у себя вновь не открыли. Теперь они пользовались в обществе едва ли не большим почетом и моральным влиянием, чем прежде. Да и мирское их влияние упрочивалось: в 1672 году Людовик назначил сына Арно д’Андийи, маркиза де Помпонна, государственным секретарем (то есть министром) по иностранным делам.

Так что даже если бы Расин не чувствовал искреннего раскаяния, у него были бы вполне веские мирские мотивы искать сближения со своими старыми учителями. Дальнейшее, впрочем, покажет, что на сей раз он действовал без задней мысли. Луи Расин рассказывает об обстоятельствах этого дела так: «Одной из первых забот моего отца после женитьбы было примириться с господами из Пор-Рояля. Ему не составило труда заключить мир с господином Николем, который не ведал, что такое война, и встретил его с распростертыми объятиями, когда он явился в сопровождении аббата Дюпена [своего родственника]. Но не столь просто было примириться с господином Арно, который все это время не забывал насмешек над матерью Анжеликой, своей сестрой, – шуток, по легкомыслию основанных на слухах, недостаточно надежных. Буало, которому поручили посредничество, поначалу нашел господина Арно неумолимым. Наконец он надумал отнести ему от имени автора трагедию о Федре. Господин Арно жил тогда в предместье Сен-Жак. Отправляясь туда, Буало решился доказать ему, что трагедия может быть невинной даже в глазах самых строгих казуистов. По дороге, обдумывая свои доводы, он говорил себе: ”Неужели этот человек будет всегда прав, и я не сумею его убедить? Я уверен, что сегодня я прав; и если он со мной не согласится, то неправ будет он”.

Исполненный таких мыслей, он входит к господину Арно, где находит многочисленное общество. Он рассказывает о трагедии и читает вслух то место из предисловия, где автор выражает столь пылкое желание примирить трагедию с самыми благочестивыми особами. Затем, объявив, что оставляет в стороне актеров, актрис и театр, не собираясь никоим образом их защищать, он возвышает голос наподобие проповедника и принимается доказывать, что если трагедия бывает опасна, то винить в том следует поэтов, которые в таких случаях идут прямо против правил своего искусства; но что трагедия "Федра", написанная в согласии с этими правилами, не заключает в себе ничего кроме пользы.

Аудитория, состоявшая из молодых богословов, слушала его с улыбкой, почитая все, что он излагал, парадоксами поэта, несведущего в истинной морали. Как же эта аудитория была удивлена, когда заговорил господин Арно, сказавши: "Если дело обстоит так, как он утверждает, то правда на его стороне, и трагедию не в чем винить". Буало рассказывал, что никогда за всю свою жизнь он не был так счастлив, как в тот раз. Он попросил господина Арно проглядеть пьесу, которую он ему оставил, и высказать свое мнение. Несколько дней спустя он явился снова, чтобы узнать это мнение, и господии Арно вынес такое суждение: "Его не в чем упрекнуть за характер Федры, ибо посредством этого характера он дает нам тот великий урок, что когда, в наказание за былые грехи, Господь покидает нас на самих себя, на извращенные наши души, нет такой крайности, до которой мы не могли бы дойти, даже питая к ней отвращение. Но для чего он представил Ипполита влюбленным?"

Это единственное замечание, которое можно предъявить "Федре"; и автор, сам его себе делавший, оправдывался таким образом: "Что подумали бы наши вертопрахи об Ипполите, сторонящемся всех женщин? Каких бы только злых шуточек они ни отпускали!" Буало, в восторге от того, что так хорошо справился со своим делом, попросил у господина Арно разрешения привести к нему автора трагедии. Они пришли на следующий день; и хотя там по-прежнему собралось многолюдное общество, виновный, войдя смиренно, с волнением, написанным у него на лице, упал на колени; господин Арно сделал то же; они обнялись. Господии Арно обещал ему забыть прошлое и всегда оставаться ему другом; это обещание он свято исполнил».

Дружба, действительно, была заключена навечно. И более того, была достигнута цель еще важнее, чем личное примирение: неоспоримый религиозно-нравственный авторитет, сам Великий Арно, вынес оправдательный приговор трагедии, по крайней мере, трагедии именно такого рода, как «Федра». Вот теперь, казалось бы, ничто не мешало Расину с чистой совестью продолжать свое дело. Он ведь как будто достиг вожделенного компромисса между требования религиозной морали и природой поэзии. Но он не стал пользоваться плодами этой победы. Он замолчал, замолчал надолго, а к сочинительству в прежнем своем духе не вернулся вовсе.

И дело не в нем одном. Конечно, французский трагический театр не прекратил своего существования. Но «Федра» была последним значительным событием во французской, да и в европейской трагической поэзии. Уход Расина из театра, при всей его биографической объяснимости и подготовленности, есть лишь единичный случай в общем движении европейской жизни, исторической и духовной.

Арно мог принять изящную словесность, чья цель и суть в его глазах не противоречили нравственной пользе, наоборот, согласовались с нею. Но Расин, всей душой стремясь к тому же как христианин, как моральный индивид, всей душой ощущал как поэт, что лирическое искусство не единосущно морали и религии, что они могут жить рядом и даже дружно – но раздельно, не сливаясь, не подменяя друг друга. «Федра» была крайним, предельным опытом такого сожительства, и опыт этот оказался неповторим. Он не имел продолжения ни у Расина, ни у тех, кто пришел после него. Ирония – или закономерность? – судьбы состояла в том, что у Расина и его трагедии больше, чем у кого бы то ни было, нашлось подражателей, эпигонов, копиистов, последователей, учеников; но продолжателя и наследника – не было. И, по всей видимости, не могло быть. XVII век, золотой век новой европейской драматической поэзии, век Шекспира, Кальдерона и Корнеля, с Расином кончается. Наступает золотой век литературы совсем иного рода – сочинений политических, философствующих, нравоучительных и нравоописательных, разумных, бичующих и просвещающих. Расину тут места не сыскать. Его трагедия умерла с Федрой, задолго до физической гибели своего создателя.

Расин покинул театр не потому, что устал от театральных склок, что женился, раскаялся, стал королевским историографом. Он не вынес литераторских обид, вступил в брак, вернулся к строгой вере, взял на себя официальные обязанности потому, что ему больше незачем было оставаться в театре, потому, что время его театра – истекло.

Во дворце

Между тем жизнь продолжалась для Расина, и жизнь достаточно напряженная. Каковы бы ни были мотивы, по которым он принял должность королевского историографа – социальные амбиции, усталость от шаткого положения свободного литератора, покорность монаршей воле или все это вместе, – такими обязанностями пренебрегать было нельзя. Уж это место никак не было синекурой. Дорожное платье для Расина и Буало, запоздавшее к осенней кампании 1677 года, к зиме оказалось готово, поскольку двое друзей-сочинителей сопровождали Людовика при осаде Гента.

В марте 1678 года маркиза де Севинье, так и не примирившаяся с королевским выбором, писала Бюсси-Рабютену: «Что вы скажете о взятии Гента? Давно, кузен, в тех местах не видывали французских королей. Наш король поистине вызывает восхищение и заслуживал бы историков не таких, как двое поэтов; вы, как и я, понимаете, что имеется в виду, когда говорят «поэты»; ему в них вовсе нет надобности; чтобы вознести его превыше всех прочих, не нужно ни вымыслов, ни прикрас; нужен лишь прямой, ясный и чистый стиль, и я знаю, кто им владеет. У меня это не выходит из головы, и я к этому вернусь в разговоре с министром [Помпоном], как и подобает доброй француженке.

Итак, два поэта-историка, вконец оторопелые, следуют за Двором – пешком, верхом, в грязи по уши, ночуя поэтически при свете прекрасной возлюбленной Эндимиона[85]. Тем не менее, им ведь надо смотреть во все глаза, чтобы в точности заметить деяния государя, которые они намереваются описывать. Они надеются угодить королю, выражая свое изумление перед столь многочисленными легионами и слишком ощутимыми тяготами; мне кажется, они имеют вид совершенных мужичков-простачков. На днях они сказали королю, что больше не удивляются необыкновенной храбрости его солдат – у тех есть все основания желать смерти, кладущей конец столь ужасной жизни. Этим словам все смеются, и они продолжают угодничать».

Рассказ этот, конечно, никак нельзя назвать беспристрастным. Но несомненно, что двум мирным, неприспособленным к полевой жизни горожанам пришлось нелегко в походе. Буало, смолоду не отличавшийся крепким здоровьем, вскоре перестал участвовать в таких путешествиях. Расин же отправлялся в них еще не раз. Подобно своему однокашнику Тиймону, он имел твердые намерения держаться в своем труде самых по возможности достоверных сведений, не удовлетворяясь расхожими легендами и слухами из третьих уст. Оказавшись на театре военных действий, он расспрашивал полководцев и инженеров, осматривал фортификационные сооружения и поля битв, стараясь делать это со всей дотошностью и ответственностью. А вернувшись в свой кабинет, он перечитывал, обдумывал и конспектировал сочинения своих предшественников-историков – античных, французских, итальянских, делился в письмах своими сведениями и соображениями с Буало. Он старался выработать представление о самой сути, задачах и методах ремесла историка. Он выписывал для себя наставления древнего автора: «Панегирик и история бесконечно далеки друг от друга… И не меньшая разница – между историей и поэзией. Поэту будут нужны все боги, когда он захочет нарисовать Агамемнона. Ему понадобятся голова и глаза Юпитера, торс Нептуна и щит Марса. Но историк напишет Филиппа кривым, каким он и был на самом деле. Главная цель истории – польза. Удовольствие же есть следствие пользы, как красота обычно есть следствие здоровья».

А в письме к Буало из-под Намюра, осажденного французскими войсками, он рассказывает о замечательно разумных мерах предосторожности, принятых знаменитым мастером фортификации и подрывного дела, маркизом Вобаном, о словах, им произнесенных при этом, и о разных психологически живописных эпизодах атаки. И добавляет: «Вы, скорее всего, не найдете этих подробностей в отчетах, которые будете читать, а я уверен, что они вам доставят удовольствие, как и то, что я полностью опускаю перечисление всех батальонов и рот и не называю каждого солдата в отдельности…», Вот, казалось бы, каких принципов собирался придерживаться Расин в своем труде историографа: нелицеприятая правдивость; строгость стиля, обходящегося без поэтических прикрас; интерес к человеческой стороне событий; стремление не перегружать свой рассказ мелкими фактическими сведениями. На деле же Расин ни одной из этих установок не выполнил, насколько мы можем судить. Правда, судить мы можем не слишком уверенно. Расин умер, так и не закончив своей работы, не издав ни одного куска из нее. Все его материалы, наброски и черновики были переданы его приятелю Валенкуру с поручением продолжить вместе с Буало начатое Расином; и все эти бумаги сгорели при пожаре загородного дома Валенкура. Говорили, что владелец, в полном отчаянии, пообещал большую сумму некоему савояру, чтобы тот попытался спасти бесценные листки; савояр кинулся в огонь и вернулся с кипой старых газет.

Но какие-то черновики, записки и отрывки до нас все-таки дошли. По ним видно, что страницы расиновских сочинений наполнены как раз, вопреки его намерениям, множеством подробностей, имен, мелких событий и цифр, и все эти сведения не объединены и не выстроены не только какой-то обобщающей мыслью, но иной раз даже простой сюжетной, хронологической последовательностью. Здесь все вперемешку, набросано в навал. И в этом отношении по историческим трудам Расина вполне можно составить представление о тогдашнем состоянии исторической науки вообще. Уже есть понятие о достоверности фактических сведений, о компетентности историка в вопросах военных и политических. Но это делается за счет потребности осмыслить значение, причины и суть происходящего, потребности выработать собственную философию истории. Правда, в расиновские же времена был написан и труд, прямо ставивший своей целью отыскание и объяснение смысла всего движения человечества во времени – «Рассуждение о всеобщей истории» Боссюэ, видевшего в любой победе и любом катаклизме часть и проявление грандиозного божественного замысла, в каждом земном властелине – наместника небес и орудие Провидения. Расин и его собратья-современники, разумеется, от такого понимания истории не отрекались. Но они его словно выносили за скобки в своих трудах, посвященных мирским делам; внутри же скобок тогда оставалось простое нагромождение подробностей, а средний, так сказать, уровень – уровень человеческого смысла происходящих событий, связующий бессмыслицу непосредственно наблюдаемого с промыслом вероисповедно угадываемого, – у них оказывался пропущен.

Что же касается несовместимости истории и панегирика, верности беспристрастной правде и бесхитростному слогу – увы, этих своих обещаний Расин тоже не сдержал. Вот как он рассказывает, к примеру, о заключении Нимвегенского мира – договора, который потребовал от Франции компромиссов никак не меньших, чем от ее противников: «Так Король, который видел, как все государи Европы один за другим объявляли себя его врагами, ныне видит, как те же самые государи один за другим ищут его дружбы и принимают желанные его воле установления; он подписывает мир, заставляющий размышлять, вел ли он войну с большею славою для себя, либо же завершение ее было более ослепительно. Вот, вкратце, часть деяний государя, в возведении коего на высочайшую ступень славы, доступной смертным, фортуна словно бы находила для себя наслаждение, если бы можно было сказать, что фортуна сколько-нибудь причастна к его победам, каковые суть лишь непрерывная цепь его собственных чудеснейших дел. Поистине, никогда еще полководец не таил столь успешно собственные замыслы и не проникал столь глубоко в замыслы врагов. В любых обстоятельствах он видел то, что следовало видеть, делал то, что следовало делать…» И так далее.

Есть свидетельства о том, что многие при дворе, да и сам король, не слишком одобрительно относились к такого рода писаниям. Современник-мемуарист рассказывает:

«… Меня считают историком, и таким образом я должен вступать в сношения с военачальниками и с теми, кто занимается государственными делами, среди прочих – с маршалом д’Эстрадом… Он говорил со мной о Пелиссоне[86]… Впрочем, король, уступив настояниям госпожи де Монтеспан, позволил Расину и Депрео, также своим поэтам, писать на тот же сюжет. Расин был автором многих пьес и поэтом лучшим, чем Пелиссон; но так как в своих стихах он вкладывал в уста Александра плебейские понятия, маршал д’Эстрад сказал мне, что опасается, как бы он, будучи простолюдином, не сделал того же с историей Людовика. Я сказал, что его следует извинить, если он не понимает образа мыслей короля.

Расин был в моде, как и Депрео, его неразлучный товарищ. Их называли философами; я знал обоих. Расин – большой педант, но Депрео – человек здравомыслящий; он сочинил несколько весьма остроумных сатир и признавался мне, что занялся историей скорее по приказу, чем по желанию души. Маршал д’Эстрад подошел ко мне на днях улыбаясь и сказал: "Я же говорил вам, что лучше бы нашим историографам вернуться к своим рифмам. Эти господа читали вчера у госпожи де Монтеспан куски из своей истории; король качал головой и время от времени тихонько говорил госпоже де Монтеспан: 'Газеты, газеты'". Графиня де Грамон подтвердила этот рассказ. Роз[87] мне говорил, что интерес, который госпожа де Монтеспан питает к трудам этих людей, идет от госпожи де Тианж, очень благоволящей к Расину, потому что он обладает прекрасной внешностью и похож на господина де Марсийяка[88], которого она некогда любила.

Впрочем, король не очень занят историей, ибо наслушался стольких проповедей, стихов, речей и книг, ему посвященных, что устал от них. Я подметил, что он дает щедрее, чтобы заставить их замолчать, чем когда просит их продолжить. Когда к нему обращаются в слишком выспреннем стиле, он тихонько посмеивается с госпожой де Монтеспан; но на людях он молчит и хранит вид самый серьезный; ему вообще свойственно вести себя с важностью театрального короля…»

Все ли здесь соответствует истине, судить трудно. Во всяком случае, Расину король не препятствовал славословить его подвиги и добродетели ни в исторических сочинениях, ни в академических речах и трудах. В октябре 1678 года аббат Кольбер, второй сын всесильного министра, был принят в Академию (хотя ему было только двадцать четыре года и особых заслуг за ним не числилось). По воле случая председателем Академии был тогда Расин – это место академики занимали поочередно, сроком на три месяца, – так что ему выпало произносить приветствие от Академии в ответ на благодарственную речь новичка. Воздав хвалы самому аббату, его славному семейству, а главное – тому пылу, с которым все Кольберы служат королю, Расин сказал: «Сударь, вы вступаете в собрание, исполненное того же духа, того же рвения; и я повторяю снова, мы все здесь соперничаем в одной страсти – по мере сил способствовать славе столь великого государя: каждый из нас употребит на это дарование, данное ему природой. И даже в труде, нас объединяющем, – в составлении словаря, что само по себе кажется занятием столь унылым и неблагодарным, – мы находим для себя удовольствие. Все слова, все слоги нашего языка становятся для нас драгоценны, коль скоро мы и в них видим средства, долженствующие послужить ко славе нашего августейшего покровителя».

Людовик, конечно, был самовлюблен и тщеславен; и все же личная его суетность не выходила за пределы здравого смысла, и вовсе уж несуразная лесть была ему скорее неприятна. Когда несколько лет спустя Расину снова пришлось произносить речь в качестве председателя Академии, на сей раз – по случаю вступления в нее Корнеля-младшего и некоего господина де Бержере, чиновника по иностранным делам, он долго говорил о прозорливости и всемогуществе короля, его непререкаемом авторитете среди всех европейских монархов, а закончил такими словами: «Как счастлив тот, кто подобно вам, сударь [т. е. господин де Бержере], имеет честь приближаться к этому великому государю и, созерцая его вместе со всеми в тех наиважнейших обстоятельствах, когда он вершит судьбы всей земли, может также видеть его и в частной обстановке, изучать все мелкие его поступки, в коих он являет себя не менее великим, не менее героическим, не менее достойным восхищения, исполненным справедливости и доброты, всегда владеющим собой, без пристрастий, без слабостей, одним словом: мудрейшим и совершеннейшим из людей!» Луи Расин по этому поводу замечает:

«Людовик XIV, узнав об успехе этой речи, пожелал ее послушать. Автор имел честь сам ее прочитать, после чего Король ему сказал: "Мне она очень понравилась; но я хвалил бы вас еще больше, если бы вы хвалили меня поменьше". Эти слова быстро распространились повсюду». Поскольку эта история дошла до нас и в воспоминаниях других современников, у нас нет оснований ей не доверять. Но личные чувства Людовика, пресыщенного потоками славословий, не меняли государственной установки на внедрение и поощрение официальных восторгов. Этой задаче почти безраздельно отдавала себя Малая Академия, деятельным членом которой с 1684 года был Расин; он придумал множество сюжетов и латинских надписей для медалей, составлявших «металлическую истории» царствования Людовика XIV Да и блеск и тяжелая роскошь версальской жизни, сложнейшие её ритуалы были ценны не сами по себе, а как отражение, подтверждение и проявление несравненного величия Короля-Солнца.

Распорядок жизни, установленный дворцовым этикетом, было под силу вынести только человеку такого железного здоровья, как Людовик XIV. Его будили в 8 часов утра; это значит, что придворные, имевшие честь присутствовать на церемонии вставания короля, должны были просыпаться затемно, чтобы к ней поспеть, – тем более, если они к тому же собирались побывать при туалете кого-нибудь из принцев крови, так же обязанных являться по утрам к королю. Первыми, когда король был еще в постели, входили справиться, как он почивал, дофин и герцог Мэнский – старший из внебрачных детей короля. Затем на короля накидывали халат, и первым делом он выбирал себе парик; парик Людовик начал носить только в 1673 году, но и тогда волосы не остриг, и для него специально изготовляли парики с дырочками для его собственных кудрей. В парике, халате и домашних туфлях он садился в кресло у камина, и тут входили те, кто был допущен на «малое вставание» – принцы крови и знатнейшие вельможи. После умыванья (скорее символического: королю брызгали водой на руки, иногда он смачивал себе лицо; брать ванну по тогдашним понятиям означало либо тяжелую болезнь, либо сумасбродство) и бритья (через день) начиналось священнодействие «большого вставания», участниками которого бывала обычно добрая сотня людей – первых лиц в государстве. О каждом из входящих докладывали королю, и если от него не следовало возражений, счастливца отводили на предназначенное для него место – чтобы вокруг короля не создавалось слишком большой толчеи. Самые именитые и высокопоставленные вельможи иной раз подолгу мечтали о чести присутствовать при натягивании королевских чулок и застегивании пуговиц на королевском камзоле. (Одевался Людовик, кстати, скромнее многих своих приближенных – платье его было обычно темного цвета, колец он не носил, а драгоценные камни сверкали у него только на пряжках башмаков да на подвязках.) Ведь не было большей удачи, чем возможность лишний раз напомнить королю о себе. И только два человека имели право появляться на этой церемонии без доклада. Один – маркиз де Шанле, некогда офицер при Тюренне, а затем советник, эксперт короля по всем военным вопросам. А другой – Жан Расин, королевский историограф.

После завтрака и молитвы король принимал министров и иностранных послов, отдавал распоряжения на день; затем вместе со своими сыновьями, их бывшими воспитателями и архитектором Мансаром обсуждал планы новых дворцовых построек и парков. Все это время придворные ожидали его выхода в галерее, где вдоль стен и между окон стояли скамьи, но присаживаться на них не имело смысла: каждую минуту мог пройти кто-нибудь из членов королевской семьи, и тогда все равно приходилось вскакивать. Покончив с делами, король шел к мессе, а в час дня обедал. Обедал он обычно без сотрапезников, хотя прислуживал ему за обедом либо канцлер или кто-нибудь из высших сановников, либо даже дофин или Месье. И никого, за исключением Месье, он ни разу не пригласил сесть.

Едок Людовик был отменный. Его невестка, вторая жена Месье, рассказывает, что за один присест он поглощал «четыре полные тарелки разных супов, целого фазана, куропатку, большую миску салата, два ломтя ветчины, тушеную баранину с чесноком, блюдо всякого пирожного, а затем еще фрукты и крутые яйца». Между трапезами, правда, Людовик не имел обыкновения перекусывать; но зато очень любил, чтобы это делали другие. Если помнить, какой жирной и пряной была тогдашняя пища, как птицу специально выдерживали, чтобы она была «с душком», какое обилие немыслимых сладостей полагалось потреблять на десерт и просто так, между едой, – исчезают сомнения, что придворная жизнь была для желудков испытанием не меньшим, чем для ног. К тому же, король не пил ничего, кроме вина, и придворные ему подражали. (Между тем в городе уже входят в обычай и шоколад, и чай, и особенно кофе, и зажиточные буржуа и даже ремесленники все охотнее их пробуют. Самым дорогим и редким напитком остается чай: фунт китайского чая стоит 70 франков, а японского и вовсе 150–200 франков, тогда как шоколад продается по 6 франков фунт. Но известно, что как раз Жан Расин был любитель чая и пил его в больших количествах; это, конечно, мог позволить себе только очень состоятельный человек.) Среди прочих неудобств, которым подвергал короля суровый этикет, было и то, что ни одно кушанье он не мог отведать горячим: пока поднос с миской или кастрюлей совершал свой торжественный путь из кухни по длинным коридорам, переходам и лестницам, где каждый встречавшийся по дороге должен был кланяться королевским яствам, пока совершалась обязательная процедура пробования кем-либо из приближенных (нет ли яду!) каждого блюда, все успевало остыть.

После обеда Людовик кормил своих собак и играл с ними, потом переодевался и отправлялся на прогулку – пешую, верхом или, в последние годы, в карете. Потребность в движении и свежем воздухе была у него так же велика, как и аппетит. Он любил охоту, любил наблюдать, как шло строительство в его загородных резиденциях – Версале, Фонтенбло, Сен-Жермен, Марли. Он часто переезжал из одного дворца в другой, и весь двор обязан был за ним следовать. Надо иметь в виду, что кареты были без рессор, дороги в лучшем случае вымощены булыжником, и тряска, пыль, жара или холод превращали эти увеселительные прогулки в непростое физическое упражнение. Людовика такие соображения совершенно не смущали.

В «Мемуарах» Сен-Симона есть весьма выразительный отрывок, относящийся к 1708 году и повествующий о Людовике и герцогине Бургундской – юной жене его внука и наследника, к которой король и его морганатическая супруга, госпожа де Ментенон, очень благоволили:

«Госпожа герцогиня Бургундская была беременна и чувствовала себя очень дурно. Король желал, вопреки своему обыкновению, отправиться в Фонтенбло в первые же теплые дни и объявил об этом. А до того он собирался ездить в Марли. Общество его внучки доставляло ему большое удовольствие, он не мог обходиться без нее; но такие путешествия были вредны при ее состоянии. Госпожа де Ментенон была встревожена, Фагон [придворный врач] осторожно высказывал свои опасения; это раздражало короля, привыкшего ни в чем себя не стеснять и избалованного зрелищем того, как пускались в дорогу его любовницы – беременные или только что вставшие от родов, и всегда в парадных туалетах. Доводы насчет поездок в Марли его сердили, но не побуждали их отменить. Он только дважды откладывал поездку, намеченную на другой день после Фомина воскресенья, и отправился туда лишь в среду на следующей неделе, невзирая на все, что говорилось и делалось, чтобы его удержать или добиться, чтобы принцесса осталась в Версале.

В следующую субботу король прогуливался после мессы возле бассейна с карпами, между замком и главной аллеей. Тут мы увидели, что к нам спешит герцогиня де Люд, совсем одна, – а с королем не было ни одной дамы, что редко случалось по утрам. Он понял, что она хочет сообщить ему какое-то неотложное известие; он направился ей навстречу, и когда он был уже близко от нее, мы остановились, чтобы он подошел к ней один. Их разговор длился недолго. Она удалилась, а король вернулся к нам и почти до самого бассейна не вымолвил ни слова. Все отлично понимали, в чем дело, и никто не торопился заговорить.

Наконец король, подойдя совсем близко к бассейну, посмотрел, что там было самого интересного, и ни к кому не обращаясь, произнес словно нехотя только три слова: «Герцогиня Бургундская выкинула». Тут господин де Ларошфуко [сын моралист] вскрикнул, господин де Буйон, герцог де Трем и маршал де Буфлер повторяли эти слова потихоньку, затем господин де Ларошфуко стал громко восклицать, что это величайшее несчастье на свете и что поскольку она уже несколько раз выкидывала, может случиться, что у нее больше не будет детей.

"Ну, если и так, – внезапно перебил с гневом король, который до сих пор не проронил ни звука, – что мне за горе? Разве нет у нее уже сына? И если он умрет, разве герцог Беррийский [младший внук Людовика] не достиг того возраста, чтобы жениться и иметь детей? Не все ли мне равно, кто из них мне наследует? Или не все они одинаково мои внуки?" И тут же, запальчиво: "Слава богу! У нее случился выкидыш, значит, он должен был случиться, и ни лекаря своими доводами, ни повивальные бабки своими причитаниями не будут больше мешать мне путешествовать и делать все, что я хочу. Я буду ездить, куда мне вздумается, и меня оставят в покое".

После этой тирады наступила такая тишина, что можно было расслышать, как муравей ползет; все опустили глаза и едва смели дышать. Все словно остолбенели; даже каменщики и садовники застыли неподвижно. Молчание длилось более четверти часа. Король прервал его и, опершись на балюстраду, что-то сказал насчёт карпов. Никто не ответил. Тогда он заговорил об этих карпах с каменщиками, но те не поддержали беседы, как обычно: разговор шел только о карпах. Томительная неловкость сгущалась повсюду, и король вскоре ушел. Как только он скрылся из виду, и мы посмели взглянуть друг на друга, глаза наши, встретившись, сказали все: сколько там ни было людей, на этот миг все стали наперсниками друг другу».

Сен-Симон говорит, что этот случай окончательно убедил его в бесчувственности и эгоизме стареющего короля. Нынешний психолог, возможно, увидел бы в поведении Людовика, как его описывает Сен-Симон, и другое – огорчение и досаду на самого себя, которые и пытался он скрыть за вызывающе жестокими словами. Но так или иначе, никто из придворных не смел и не желал отказываться от пребывания в Версале и следования за королем, куда тому заблагорассудится. Как ни велик был версальский дворец, разместить всех, да еще хоть сколько-нибудь удобно, в нем было трудно. За комнату получше и поближе к королевским покоям всегда шла борьба между придворными, и качество версальских апартаментов было свидетельством ранга и престижа их обладателей. Сколь завидное место занимал при дворе Расин, можно судить по тому, что после его смерти отведенное ему версальское помещение досталось герцогине Мэнской – принцессе крови, внучке великого Конде и супруге сына короля от госпожи де Монтеспан.

Но пределом желаний для всех толпившихся вокруг короля было приглашение в Марли – небольшой замок с двенадцатью флигелями, предназначенный Людовиком специально для того, чтобы отдыхать там от версальского церемониального этикета. Список приглашенных в Марли король составлял сам, и список этот был невелик. В Марли каждый был волен выбирать, сопровождать ли короля на прогулку или остаться у себя в комнате; там король с утра говорил мужчинам своей свиты: «Ваши шляпы, господа!» – и до конца дня все могли оставаться в головах уборах, тогда как в любом другом месте даже Месье должен был представать перед королем с непокрытой головой. Марли – это для придворных символ простоты», раскованности и доверительной близости с королем; далеко не каждому из них выпадало счастье хоть однажды там побывать. Но Расин сопровождал Людовика в Марли постоянно.

Вот как сам Расин описывал хворавшему, лишившемуся голоса Буало тамошнюю атмосферу: «Хина начинает входить в моду, и скоро ее начнут подавать в конце еды как кофе или шоколад. На днях в Марли Монсеньер [то есть, дофин] после весьма плотного завтрака с госпожой принцессой де Конти [дочерью Людовика от Луизы де Лавальер] и другими дамами послал к королевскому аптекарю за двумя бутылками хины и первый выпил большой ее стакан; все прочие последовали его примеру, что не помешало им тремя часами спустя пообедать с изрядным аппетитом. Мне показалось даже, что это прибавило им веселости. В тот же день, за тем же обедом я рассказывал Королю о том, как вам приходится выбирать между двумя врачами, и об ученой консультации господина Бурдье. Король был так добр, что расспрашивал меня, что же вам сказали и остаются ли еще сомнения. "О, что до меня, – воскликнула со всей непринужденностью госпожа принцесса де Конти, сидевшая за столом подле Его Величества, – я предпочла бы скорее промолчать тридцать лет, чем подвергать свою жизнь такой опасности, чтобы обрести дар речи". Король, который только что разбранил Монсеньера за его излишества с хиной, спросил его, не желает ли он тоже попробовать бурбонские воды. Вы не можете вообразить, как приятен этот замок Марли; мне кажется, двор здесь совсем не такой, как в Версале; здесь мало людей, и Король сам называет тех, кто должен его сюда сопровождать. Поэтому все, кто здесь бывают, очень этим гордятся и оттого в прекрасном настроении. Сам Король здесь много свободнее и много приветливее. Я бы сказал, что в Версале он целиком отдается делам, тогда как в Марли он принадлежит самому себе и своим удовольствиям. Он не раз удостаивал меня чести беседовать со мной; после этого я ухожу, по своему обыкновению, в восторге от него и в отчаянье от самого себя, потому что никогда находчивость не покидает меня так безнадежно, как в те минуты, когда я особенно в ней нуждаюсь».

После прогулки король еще несколько часов посвящал работе, пока не наставало время вечернего отдыха и развлечений. В дни его молодости это были спектакли, балы, катанья на лодках, фейерверки, балеты; позднее кое-что из пышных зрелищ сохранилось, но приобрело совсем иной вид, а кое-что исчезло вовсе. Спектакли при дворе ставились все реже; от участия в балетах король давно отказался. Балы он давал, но с течением лет гостей на них собиралось все меньше, а веселье становилось все принужденнее. Сам Людовик и вовсе удовольствия от них не получал, что, конечно, чувствовалось присутствовавшими, как ни замечательно он умел владеть собой. Зато все чаще в королевских покоях шла азартная карточная игра. Ставки были непомерно велики; тут спускались целые состояния. Мадам, невестка короля, писала родным в Германию: «Здесь играют на огромные суммы, и игроки кажутся попросту полоумными. Один вопит, другой стучит кулаком по столу так сильно, что вся комната трясется, третий так богохульствует, что волосы встают дыбом; все они вне себя, и на них страшно смотреть». Король этому не препятствовал, напротив, даже поощрял. Ведь проигравшийся аристократ, с расстроенным от хозяйского недогляда имением, мог рассчитывать только на королевскую щедрость для уплаты долгов и поправки дел. Король и вправду бывал щедр в таких случаях; но облагодетельствованный оставался навеки к нему привязан неразрывной цепью зависимости и благодарности – и ни о чем подобном Фронде не мог и помыслить.

Ужинал король обычно в десять часов. При этом за его столом собиралось много людей – все принцы и принцессы, придворные дамы и кавалеры. Откушав, король вставал из-за стола, остальные тоже немедленно поднимались; король кланялся дамам и удалялся в спальню, приближенные за ним следовали – и повторялась та же церемония, что при вставании, только в обратном порядке. Это был лучший час, чтобы замолвить перед королем словечко о своей нужде. В полночь все посторонние покидали спальню, дофин подавал королю нагретую ночную рубашку и тоже уходил. Когда Людовик ложился в постель, наставало время врачу его осматривать. Здоровьем Людовик был крепок, а тогдашняя медицина мало что могла и во многих случаях скорее вредила. Но от одного достаточно серьезного недомогания придворный врач все-таки Людовика излечил. В 1686 году у короля образовалась фистула в прямой кишке; лечить ее надо было хирургическим путем. Королевский хирург Феликс (кстати, один из ближайших друзей Расина и Буало) обошел парижские больницы, выискивая больных с подобным недугом и отрабатывая на них технику предстоящей операции, чтобы она прошла как можно быстрее и безболезненнее – ведь настоящей анестезии еще не было. Наконец он оперировал августейшего пациента. Все прошло как нельзя лучше, король перенес эту пытку очень мужественно и терпеливо, и на следующий день, еще лежа в постели, принимал послов и занимался неотложными делами.

Все же случались и у короля мелкие хвори, и бессонница иной раз его посещала. Тогда он искал успокоения в чтении вслух; при дворе специально существовали должности королевских чтецов. Но Людовик нередко призывал к себе Расина, находя удовольствие не только в его чтении (этим даром он славился), но и в его комментариях. Луи Расин пишет: «Король любил слушать его чтение и находил, что он на редкость хорошо умеет доносить красоты сочинения, которое читает. Во время одного своего недомогания король попросил его найти какую-нибудь интересную книгу; мой отец предложил ему "Жизнеописания" Плутарха. "Но ведь это на старофранцузском"[89], – возразил король. Мой отец ответил, что постарается при чтении заменять старинные обороты речи и ставить современные слова на место тех, что вышли из употребления со времен Амио. Король согласился на такое чтение; и тот, кому была оказана эта честь, сумел удачно изменить при чтении все, что могло бы из-за устаревшего языка смутить слушателя; король внимал чтению с удовольствием и, казалось, оценил все красоты Плутарха; но та честь, которой удостоился чтец со стороны, навлекла на него досадливый ропот чтецов по должности».

Итак, Расин несет все тяготы и получает все преимущества придворной жизни. Но положение у него, конечно, не такое, как, к примеру, у того же маркиза де Шанле, пользовавшегося теми же привилегиями. Скорее оно сходно с положением другого его приятеля, хирурга Феликса. Оба они были вхожи к королю и даже могли похвалиться особой его благосклонностью не по праву рождения, а в качестве, так сказать, интеллигентной обслуги. Конечно, нужен был и особый склад личности, особое уменье вести себя, чтобы сохранять такое положение при дворе, – одних профессиональных достоинств тут мало. Если верить Луи Расину, его отец, «чтобы внушить моему брату отвращение к стихам и опасаясь, как бы тот не счел его трагедии причиной тех знаков расположения, коими осыпали его вельможи, говаривал ему: "Не думайте, что это из-за моих стихов меня так ласкают. Корнель писал стихи стократ прекраснее моих, и никто не глядел в его сторону. Их любят только в устах актеров; я же, не утомляя светских людей чтением собственных сочинений, о которых никогда не говорю, довольствуюсь тем, что их развлекаю и беседую о вещах им приятных. Талант мой состоит не в том, чтобы показать им мое остроумие, но чтобы убедить их в их собственном. Когда вы видите, что господин Герцог [внук Великого Конде] проводит со мною целые часы, – как удивились бы вы, если б при сем присутствовали, что зачастую я за всю беседу и четырех слов не пророню; но его я мало-помалу привожу в разговорчивое расположение духа, и он уходит от меня довольный собой куда больше, нежели мною"». И все же в глазах двора и самого короля Расин был прежде всего литератор, и лишь затем – придворный. Тот же Луи Расин передает такой анекдот: «Однажды Король, увидев, что он прогуливается с маркизом де Кавуа, сказал: «Вот два человека, которые часто бывают вместе; и я догадываюсь, почему: Кавуа в обществе Расина чувствует себя остроумцем; Расин в обществе Кавуа чувствует себя придворным».

Как бы то ни было, должность королевского историографа вовсе не означала запрета на все другие виды литературной деятельности. Более того, она как бы предполагала обязанности придворного поэта и вообще ученого-гуманитария – в то время в словесности еще не было такого четкого разделения труда, как сейчас. Расину приходилось браться за дела самые разнообразные и неожиданные. Еще в 1677 году Филипп Кино, основной либреттист опер Люлли, прославленный и действительно талантливый в этом жанре, совершил непростительную оплошность. Он поверил, что очередное увлечение короля – мадемуазель де Людр – окажется достаточно серьезным и окончательно вытеснит из его сердца привязанность к госпоже де Монтеспан. Сюжетом очередной своей оперы он избрал миф об Ио – смертной девушке, внушившей любовную страсть самому Юпитеру и тем вызвавшей лютый гнев ревнивой супруги Юпитера, Юноны. Симпатии автора были, несомненно, на стороне прелестной и гонимой Ио. Распознать в ней мадемуазель де Людр, маркизу де Монтеспан в Юноне и Людовика в Юпитере современникам не составило труда. Но маркизе удалось и на сей раз одержать верх над соперницей; вернув все свое влияние, она первым делом добилась того, чтобы Люлли отказался от сотрудничества с Кино. Следующие оперы Люлли, «Психея» и «Беллерофон», были написаны на либретто Тома Корнеля – и обе не имели успеха. Люлли вновь призвал себе на помощь Кино.

Но маркиза не складывала оружия. Буало рассказывает: «Госпоже де Монтеспан и госпоже де Тианж, ее сестре, надоели оперы Кино, и они предложили королю, чтобы была написана опера по либретто господина Расина… Он начал трудиться над оперой, сюжетом которой было падение Фаэтона… Господин Кино явился к Королю со слезами на глазах и высказал ему, сколь горьким будет для него запрет трудиться впредь для увеселения Его Величества; и Король, почувствовав к нему сострадание, прямо объявил тем дамам, о коих я говорил, что не может решиться нанести ему такую обиду. Итак, мы – господин Расин и я – вернулись к своим прежним занятиям». От этой работы остался только Пролог, написанный Буало, которого Расин привлек к себе в помощь. А в феврале 1683 года опера «Фаэтон» была поставлена – но на либретто, сочиненное Кино. Расину же и Буало было заказано что-то вроде оперы-балета к карнавалу, что они и исполнили. Возможно, этот заказ был лишь поводом их вознаградить за время и труды, потраченные напрасно на «Фаэтона». Добавить к этому следовало и моральный урон. Ведь опера – тот театральный жанр, который был ненавистен и Буало, и Расину, коль скоро тот всерьез решился предаваться занятиям исключительно нравственным и богоугодным. В операх же только и разговору было, что о любви, да и представала эта страсть подкрепленной и украшенной всеми соблазнами сладостно-нежной музыки, великолепных декораций и всех возможных сценических эффектов. Очевидно, ни работа историографа не была столь всепоглощающей, ни благочестивые побуждения столь непреложны, чтобы Расин отказался исполнять поручение королевской фаворитки; но какое-то насилие над совестью ему пришлось совершить. Людовик, очевидно, это понимал. 6 марта 1683 года один парижанин сообщает своему знакомому в Страсбург: «Король назначил Кино двадцать тысяч ливров в награду за услуги, им оказанные. Его Величество назначил также по десять тысяч ливров Расину и Депрео в вознаграждение за маленькую оперу, которую они сочинили в три дня и которая была одним из развлечений двора в нынешний карнавал».

Госпожа де Монтеспан и ее сестры прибегали к содействию Расина и в других случаях. Среди рождественских подарков маркизе в 1679 году была роскошно изданная книга под названием: «Разные сочинения семилетнего автора». Этим чудо-ребенком был герцог Мэнский, старший сын маркизы и короля. Расин, скорее всего, был автором вступительного послания с посвящением маркизе в этой книжке. Кроме госпожи де Тианж, у маркизы была еще одна сестра, настоятельница знаменитого и очень аристократического аббатства Фонтевро; в нем воспитывались принцессы крови. Аббатиса Фонтевро считалась самой красивой, остроумной и блестяще образованной из сестер Рошешуар-Мортемар. В 1683 году эта дама занялась делом несколько необычным для монахини: затеяла переводить платоновский «Пир» – диалог, трактующий сущность любви, одно из самых важных сочинений Платона, да и всей языческой мудрости. Расина же она попросила прочесть и, если нужно, поправить ее перевод. Как Расин отнесся к этой просьбе, ясно из его письма к Буало, посланного вместе с рукописью 18 декабря 1683 года:

«Поскольку вы завтра отправляетесь ко двору, прошу вас, сударь, захватить с собой прилагаемые бумаги. Вы знаете, что это такое. Сначала я намеревался, как меня и просили, делать свои замечания в тех местах, где мне это казалось необходимым; но так как они потребовали бы разъяснений, что растянуло бы работу, я решился не заканчивать начатое и предпочел перевести текст заново. Я дошёл до речи врача… Как бы то ни было, этой попытки достаточно, чтобы доказать госпоже де… мое искреннее желание ей повиноваться. Правда, нынешний месяц напомнил мне о римском празднике Сатурналий, когда рабы позволяли себе в обращении с хозяевами такие вольности, о которых в другое время и не помышляли. Мое поведение весьма на это похоже: я веду себя с госпожой де… без церемоний, принимаю учительский тон; обхожусь без снисхождения с ее словами и фразами, отбрасываю их, когда мне заблагорассудится. Но, сударь, праздник не будет длиться вечно, Сатурналии закончатся, и сиятельная дама вновь обретет над своим слугой всю власть, ей принадлежащую. Мои заслуги в любом случае невелики; надо признать, что стиль ее восхитителен; в нем есть мягкость, недоступная нам, мужчинам; и если бы я продолжал переделывать ее труд, скорее всего я бы его испортил. Она перевела речь Алкивиада, которой кончается "Пир" у Платона; согласен, что она его подправила, выбрав выражения тонкие и изящные, которые отчасти приглушают грубость предмета[90]; но при всем том эту часть, я полагаю, было бы лучше опустить. Она не только непристойна, но и бесполезна, поскольку содержит похвалы не любви, о которой идет речь в этом диалоге, а Сократу, который там появляется всего лишь как один из собеседников. Вот, сударь, канва для тех слов, которые я прошу вас сказать госпоже де… от моего имени. Заверьте ее, что я сильно простужен вот уже три недели, и в отчаянии оттого, что не могу передать ей эти бумаги сам; а если, паче чаяния, она попросит, чтобы я довел перевод до конца, сделайте все, что в ваших силах, дабы избавить меня от этой каторги. Прощайте, доброго пути; дайте мне знать о себе, как только вернетесь».

Расиновский перевод до нас дошел; из него видно, что Расин все двусмысленные места подлинника затушевал так, чтобы читатель не догадывался, какая любовь имеется в виду, – впрочем, делая это очень искусно, не искажая философской сути сочинения. Но как не заметить, что заботой о нравственном уроке переводимого текста проникнут Расин, светский человек, придворный и еще недавно театральный поэт, приятель актеров и любовник актрис, – а не женщина, монахиня, аббатиса Госпожа де Рошешуар де Мортемар, впрочем, осталась недовольна отношением Расина и Буало к ее работе и, очевидно, не склонна была праздновать Сатурналии ни одного дня. Она писала раздраженно: «Что до критики Депрео, то я поначалу восприняла ее спокойно, ибо это вещь неизбежная и, следовательно, она не должна вызывать ни гнева, ни удивления. Я знаю также, что господин аббат Тетю ее отверг, и все достойные люди последовали его примеру. Если довольным собой можно быть только с одобрения этих двух господ [то есть Буало и Расина], то придется отказаться от такого счастья, и я полагаю, нас ничто не принуждает к столь беспрекословному повиновению».

Но даже такие легкие приступы неудовольствия влиятельных особ случались нечасто и не могли существенно поколебать признанного положения Расина при дворе. Он неизменно пользовался приязнью и покровительством семейства Конде. Сын Великого Конде, Анри-Жюль де Бурбон, не только любил беседовать с Расином, но и обращался к нему за консультациями – к примеру, в таком деле, как мифологические сюжеты для украшения зверинца в его поместье Шантильи. Расин написал принцу по этому поводу обстоятельное письмо, рекомендуя, со всеми учеными доводами, в качестве такого сюжета культ египетского божества Аписа, почитавшегося в образе быка. Из письма явствует, что оказывать такого рода услуги Расину не в диковинку. Немало он делал и для другого семейства, которому был столь многим обязан, – для Кольберов. Уже после смерти главы семьи (он скончался в 1683 году), летом 1685 года, его старший сын, маркиз де Сеньелэ, устроил в своем замке Со блистательный праздник, по отзывам современников затмивший тот, который некогда дал Фуке и который закончился столь трагически. Поводом для торжества в Со было заключение Регенсбургского перемирия – очередной краткой передышки в бесконечных войнах Людовика. На праздник прибыл король в сопровождении всей королевской фамилии, принцев крови, герцогов и пэров, маршалов Франции. Гвоздем увеселительной программы было исполнение кантаты «Идиллия о мире». Музыку для нее написал Люлли, а текст – Расин. Стихи эти были вялы и банальны; но поскольку празднество в Со носило почти официальный характер, поскольку король «Идиллии» аплодировал, то газеты во Франции и «даже за ее рубежами, равно как и частные письма, пестрили восторженными похвалами композитору и стихотворцу.

А когда в том же 1685 году второй сын Кольбера, тот самый аббат, чье вступление в Академию Расин так радушно приветствовал и который успел за это время стать архиепископом, должен был обратиться к королю с речью от имени генеральной ассамблеи французского духовенства, речь эту написал для него Расин.

Но нельзя сказать, чтобы за всеми этими делами Расин вовсе забыл о том, что во Франции существует театр – и что он сам некогда имел к нему отношение. И французский театр его не забыл. Теперь, когда положение его так высоко и прочно и не зависит от театральных и околотеатральных интриг, его первенство всерьез уже не подвергается сомнению; а те шутки и пародии, которые время от времени позволяют себе литераторы и актеры, только способствуют его известности и славе. В 1680 году в театральной жизни Парижа происходит важнейшее событие. Король решает положить конец, давнему соперничеству двух трупп – Бургундского отеля и театра Генего. Отныне эти две труппы соединяются в одну; состав ее был утвержден королем. Объединенная труппа получает монопольное право на представления французской драмы в Париже, и другие театры не могут возникать без специального на то разрешения короля. Кроме того, труппе назначается ежегодная королевская пенсия, так сказать, дотация, в 12 000 ливров. Так возникает Комеди Франсез – прообраз всех будущих репертуарных государственных театров. В торжественный вечер открытия, 25 августа 1680 года, идет расиновская «Федра». И затем долгое время имя Расина чаще всех прочих появляется на афишах Комеди Франсез; та или иная его пьеса идет на этой сцене почти каждую неделю. А руководитель и летописец театра, мольеровский актер Лагранж, сняв копию с королевского указа о пенсии, делает к ней такую приписку: «Господа Корнель, Расин и Кино распределили роли в своих пьесах, чтобы у актеров не было повода к ссорам. По приказанию короля». Следовательно, сценическая судьба его трагедий Расину была не вовсе безразлична.

Расина ставят и «в городе», и при дворе, особенно по случаю каких-либо важных событий в королевском семействе. Его пьесы идут не только в Париже, но и в провинции – всюду, где есть актерские труппы. И так обстоит дело не только во Франции. Расина печатают, переводят, играют по всей Европе – в Англии, в Голландии. В далекой Швеции «Ифигению» ставят по-французски во дворце, для короля и королевы-матери. Актеры – придворные; главную роль играет юная графиня Аврора Кёнигсмарк, в будущем знаменитая европейская красавица, фаворитка короля Августа Саксонского. Аврора настолько увлечена пьесой, что сама пишет к ней пролог – тоже, разумеется, по-французски.

И сам Расин не взирал спокойно и безразлично с высот своей должности и своей набожности на дольнюю жизнь своих трагедий, никак в нее не вмешиваясь. Он даже предпринял в 1687 году новое издание своих сочинений и отнесся к этому делу со всей серьезностью. Кроме трагедий, он включил в это собрание «Идиллию о мире» и одну из своих академических речей, произнесенную в январе 1685 года, – ту самую, в которой были столь неумеренные похвалы королю, что и Людовика они заставили поморщиться. Но речь эта (как и обстоятельства, ей сопутствовавшие) была и вправду примечательна, и не одной лишь лестью монарху.

Выходившая в Амстердаме по-французски газета «Новости Республики ученых», которую издавал эмигрировавший из Франции вольнодумный философ Пьер Бейль, писала по свежим следам событий: «Господин Корнель умер в ночь с последнего числа сентября на первое число октября, и это обстоятельство послужило причиной благородной борьбы между господином аббатом де Лаво и господином Расином за то, кто будет заказывать службу по покойному в церкви Кармелитов, согласно уставу Академии. Каждый из двух академиков притязал на право устроить траурную церемонию – первый потому, что был еще председателем Академии в момент смерти господина Корнеля, второй потому, что оказался на этом месте в то время, когда надо было заказывать службу. Иначе говоря, господин аббат де Лаво председательствовал в Академии в июльский триместр, а господин Расин – в октябрьский. Обсудив эту тяжбу, Академия решила большинством голосов, что церемонию будет устраивать господин аббат де Лаво… Это дало повод одному из академиков отпустить шутку, не оставшуюся незамеченной: "Если был кто-то в нашем собрании, – сказал он господину Расину, – кто мог притязать на то, чтобы похоронить господина Корнеля, то это были вы, сударь; и однако же вы этого не сделали". Поскольку у покойного был брат, весьма достойный занять его место и не скрывавший в свое время, что был бы счастлив вступить в столь славное сообщество, то ему и не преминули отдать столь драгоценное наследство. Назначение его было значительно отсрочено; причина этой отсрочки очень любопытна. Академики готовились уже заполнить вакантное место четвертого октября, когда господин Расин, председатель Академии, попросил отложить решение на две недели ввиду обстоятельств, весьма благоприятных для Академии. Обстоятельства эти заключались в том, что господин герцог Мэнский, юный принц, наделенный необычайными дарованиями, изъявил желание принадлежать к сему блистательному сообществу. Нетрудно вообразить, что отсрочка по столь важной причине была получена без труда. Академики не только ее предоставили, но и предложили поручить господину Расину заверить герцога, что если бы даже не оказалось вакантного места, то не было бы такого академика, который не согласился бы умереть с радостью, дабы освободить место для него. Слишком юный возраст принца[91] был причиной того, что король посчитал неуместным для него вступать в эту должность; и потому ее отдали господину Корнелю-младшему. Он мог бы быть принят в Академию раньше, но господин Председатель Академии устроил дело таким образом, чтобы его принятие отложили до тех пор, пока не будет избран преемник господину де Кордемуа[92], дабы два этих новых академика могли быть приняты в один и тот же день. Тем самым он избавлял себя от труда сочинять лишнюю ответную речь. Церемония приема состоялась третьего января… На нее собралось больше академиков, чем на обычные заседания, и множество посторонних. Все прошло как всегда: было произнесено немало похвал самой Академии, кардиналу Ришелье, ее основателю, двум академикам, чьи места занимались заново; в особенности же королю, ее славному покровителю. Два новых академика достойно с этим справились, каждый в своей речи, равно как и господин Расин в обращенном к обоим ответном слове, которое он произнес в качестве Председателя Академии. Наибольшее восхищение он вызвал своей похвалой покойному господину Корнелю, краткой и изящно составленной».

За Расином, как видим, закрепилась роль посредника между двором и Академией, властью и культурой. Он как бы представлял изящную словесность перед королем и короля – перед своими собратьями. И роль эта порой оказывалась достаточно неблаговидной. Расин словно задавал тон академической сервильности и раболепству, даже превышавшим меру, угодную самому королю. И в то же время он не скрывал презрения к этому «блистательному собранию» и своего более чем формального отношения к собственным академическим обязанностям.

Что же касается его отношений с Корнелем – при жизни и после смерти давнего соперника, – то они были по меньшей мере двойственны. При личных встречах Расин выказывал маститому старцу все знаки почтительного уважения. В 1675 году, в мае, два члена одной из провинциальных академий побывали в Париже на заседании Французской Академии и для отчета своим коллегам и землякам не просто записали все, что там говорилось, но и нарисовали план зала, пометив, кто где сидел. Из этого документа видно, что Расин сел рядом с Корнелем, хотя мог этого и не делать, – выбор мест на заседаниях был свободным. А в сентябре того же года они оба подписали брачный контракт актера Мишеля Барона (любимца Мольера, покинувшего труппу Пале-Рояля после смерти комедиографа и перешедшего в Бургундский отель), причем Расин уважительно поставил свою подпись ниже корнелевской.

Но в литературных делах Расин был по-прежнему щекотлив, крайне ревнив к своей репутации даже после ухода из театра. Неприязнь если не к самому Корнелю, то к его партии он сохранял до конца дней. Племянник и деятельный защитник Корнеля, один из виднейших поборников «новых» в их битве с «древними», Бернар де Фонтенель, удостоился от него такой эпиграммы по случаю постановки в 1680 году трагедии «Гаспар»:

О происхождении обычая освистывать

Однажды престарелый лицедей

К себе под вечер пригласил друзей;

В беседе некто, обратясь к артистам,

Спросил, давно ль Париж увлекся свистом.

Кто полагал – с Прадоновых пиес,

Кто видел в Буайе всех бед причину.

«Вдор! – возразил старик. – Сему почину

Я сам свидетель, волею небес.

Да, Буайе зевотой зал замучил;

Да, публике Прадон и впрямь наскучил —

В него швыряли яблоки не раз.

А все ж впервые освистали нас —

Поскольку я тогда играл, то мне ли

Не помнить! – на «Гаспаре» Фонтенеля».[93]

Фонтенелевский «Гаспар» был, конечно, ни хуже, ни лучше тогдашней средней трагической продукции; но Фонтенель был противник – следовательно, заслуживал удара, как и давние враги, Буайе и Прадон.

А последний скандал между «расинистами» и «корнелистами» разразился в 1693 году, когда Корнеля уже почти десять лет как не было в живых, а Расин пятнадцать лет как не писал для театра. Но с середины восьмидесятых годов – может быть, именно потому, что оба поэта перестали быть действующими лицами на парижских подмостках, – все больше входят в моду критические «параллели», сравнения двух драматургов. Занятие это вообще стало, по выражению современного критика, национальной игрой французов. Вплоть до наших дней в эту игру играют и блистательные эссеисты, и школьники, корпящие над сочинениями на тему «Корнель и Расин». Впервые такое развернутое, по многим пунктам, сравнение двух славных авторов сделал литератор Лонжепьер в начале 1686 года, и было оно скорее благоприятно для Расина. А двумя годами позже выходит знаменитое сочинение, последнее в череде шедевров «великого века» – «Характеры» Лабрюйера; оно также содержит «параллель» между Корнелем и Расином – и явно в пользу последнего, именно тут появилась на свет фраза, давшая ключ всем последующим бесчисленным «параллелям»: «Корнель рисует людей такими, какими они должны быть, Расин – такими, какие они есть». «Характеры» сразу привлекают к себе внимание, имеют большой успех, их автор – фигура несравненно более значительная, чем скромный Лонжепьер. Лабрюйер – личный друг Расина и Буало, их сторонник в войне «древних» и «новых».

Борьба за его принятие в Академию становится одним из эпизодов этой войны. «Новые» и их союзники в Академии всячески противятся приему Лабрюйера, предпочитая ему кандидатов заведомо ничтожных; Расин и Буало не отступаются от желания видеть Лабрюйера академиком, и наконец в 1693 году достигают цели – Лабрюйер принят. Как положено, он произносит вступительную речь. В ней есть такие строки: «Этот другой [Расин] приходит после человека, уже снискавшего похвалы, рукоплескания, восторги, человека, чьи стихи повсюду ценятся и входят в пословицы, который первенствует, царит на сцене, властвует надо всем театром. Он не свергает с трона этого человека, правда; но он усаживается рядом: видя их вместе, все привыкают их сравнивать. Кое-кто не может стерпеть, чтобы Корнеля, великого Корнеля, ему предпочитали; другие – чтобы их почитали равными; они полагают, что Корнель принадлежит другому веку; они ждут кончины нескольких старцев, которые привязаны без разбора ко всему, что напоминает им юные годы, и, быть может, любят в "Эдипе" лишь воспоминания своей молодости…». О том, что произошло вслед за этой речью, рассказывается в анонимных примечаниях из сборника сатирических куплетов и эпиграмм того времени, известного под названием «Песенник Морепа»:

«Поскольку Корнель, хотя он и давно умер, еще имел сторонников в Академии, и среди прочих – Тома Корнеля и Бернара Фонтанеля, его племянника, такое предпочтение, высказанное столь легкомысленно и некстати, возмутило все сообщество, так что было предложено убрать это место из речи господина де Лабрюйера, когда она, как принято, будет напечатана. Расин, со своей стороны, узнав об этом, оскорбился и собрал свою партию в Академии, ратовавшую за то, чтобы речь была напечатана в том виде, в каком она была произнесена. Он даже попросил Жака-Бениня Боссюэ, епископа Мо, сказать Академии, что если этот пассаж уберут, он больше ногой не ступит в Академию и будет жаловаться королю». Академики быстро сообразили, чем может обернуться для них такая жалоба: отменой жетонов, то есть дополнительного источника доходов, пусть скромных; казна и так не раз грозилась это сделать. И речь Лабрюйера была напечатана без сокращений. Вся эта история дала повод для многочисленных стишков, осмеивающих и кусающих Расина, обвиняющих его в ханжестве и лицемерии.

Действительно, даже независимо от того, насколько полным и искренним было расиновское обращение, предполагающее, среди прочего, и пренебрежение мирской славой, – прибегать в литературной борьбе к помощи влиятельных заступников, приводить в качестве аргумента угрозу пожаловаться королю само по себе недостойно. С другой же стороны, почтеннейшие академики, интригующие против человека столь крупного и несомненного дарования, как Лабрюйер, готовые предпочесть ему самого ничтожного кандидата, вводящие цензуру на неугодные им высказывания и отступающие от своих решений при первом же окрике и мысли об ущербе для своего кармана, быть может, иных способов борьбы и не заслуживали.

Таковы были литературно-академические нравы, впрочем, и не претерпевшие особых изменений за истекшие века.

Но идеальные представления Расина и об отношениях между литераторами, и о самом предназначении литературы были совсем иные. Об этом он и говорил в своей академической речи, обращаясь к Тома Корнелю и чествуя память его великого брата. Воздав Корнелю все возможные хвалы как драматургу, как человеку, как академику, он сказал:

«Человек, поистине рожденный для славы своей страны; человек, коего следует сравнивать не с замечательными трагиками Рима, поскольку Рим и сам признавал, что в этом жанре не был особенно удачлив, но с Эсхилами, Софоклами, Еврипидами, которыми славные Афины гордятся не меньше, чем Фемистоклами, Периклами, Алкивиадами, жившими в одно время с ними.

Да, сударь, – пусть невежество сколько ему угодно принижает красноречие и поэзию и почитает искусных писателей людьми бесполезными для государства; мы не побоимся сказать в защиту литературы и сего знаменитого собрания, к коему вы отныне принадлежите: с той минуты, как возвышенные умы, выходящие далеко за пределы обыкновенного, отличились и обессмертили себя шедеврами, подобными тем, что создал покойный ваш брат, – сколь бы ни было велико то необъяснимое неравенство, которое Фортуна полагает между ними и величайшими героями, после их смерти различие это исчезает. Потомство, которое находит для себя наслаждение и поучение в трудах, ими оставленных, свободно равняет их с самыми замечательными из людей и ставит рядом превосходного поэта и великого полководца. Тот самый век, который славен появлением Августа, ничуть не менее славится появлением Горация и Вергилия. И таж же точно, когда в последующие века будут говорить с изумлением о необычайных победах и всех великих свершениях, которые снискали нашему веку восхищение всех будущих столетий, – Корнель, не будем в том сомневаться, Корнель займет подобающее ему место среди всех этих чудес. Франция будет вспоминать с восторгом, что в царствование величайшего из ее королей цвел гений знаменитейшего из ее поэтов…».

Все это кажется нам риторическими плоскостями и общими местами. Но все общие места когда-то были высказаны впервые, и многие утверждались с боем. Расин, конечно, не первым заговорил о достоинстве поэзии. Но для его слушателей мысль о равенстве поэта с военачальником была отнюдь не очевидна, а житейская действительность и вовсе никак ее не подтверждала. Царедворец Расин это знал лучше кого бы то ни было; да он и говорил о «необъяснимом неравенстве». Но социальное самолюбие интеллектуала не покидало Расина – в отличие от Паскаля – и после того как он отказался от занятия, принесшего ему такую громкую; славу. Во всяком случае, так было еще в 1685 году. А вскоре судьба заставила его снова обратиться к драматической поэзии – но совсем иного рода и совсем в иных обстоятельствах, чем то было во времена его театральной молодости.

В жизни Расина, в жизни короля, следовательно, в жизни всей Франции появился новый важный персонаж – госпожа де Монтенон. Это женщина незаурядного характера и удивительной судьбы.

Ее девичье имя – Франсуаза д’Обинье; она была внучкой Агриппы д’Обинье, знаменитого поэта, ревностного гугенота, сподвижника и личного друга Генриха IV; девочка тоже с детства воспитывалась в протестантской вере. Но отец ее был человеком слабым, легкомысленным, расточительным, склонным к фантастическим проектам и авантюрам; он то вынужден был бежать из Франции, то попадал в тюрьму за долги… Семья скиталась вместе с ним. После смерти родителей Франсуаза росла у теток; одна из них склонила ее к переходу в католичество. Девочка-сирота без всяких средств к существованию, из милости и нехотя принятая родственниками к себе в дом, – настоящая Золушка. Самым вероятным выходом для нее был монастырь. Но судьба распорядилась иначе. По соседству с теткой Франсуазы жил поэт Поль Скаррон, автор многих стихов и комедий, очень популярных в свое время, а также «Комического романа» о бродячих актерах. С молодости прикованный к постели жестокой болезнью, он и в этой страшной беде сохранил (даже, может быть, ценой отчаянных усилий развил и укрепил в себе) блистательное остроумие и искрометную веселость; он умел живейшим образом интересоваться всем окружающим и первым смеяться над собственной немощью и уродством. Во времена Фронды в доме Скаррона собирались сиятельные бунтовщики; он был автором самых язвительных песенок-«мазаринад». И позже его спальня оставалась притягательным местом для многих парижских знаменитостей. Дон Скаррона был чем-то средним между изысканным салоном маркизы де Рамбуйе и гостиной куртизанки Нинон де Ланкло. Он и был, впрочем, связующим звеном между ними: здесь обворожительная Нинон могла встретиться не только с завсегдатаями своих собственных вечеров, но и с подругами маркизы де Рамбуйе, Здесь бывали маршалы Франции, Тюренн и д’Альбре, герцоги, академики, маркиза де Севинье и мадемуазель де Скюдери, знаменитые художники и безвестные поэты… Много позже Сен-Симон, знавший лично кое-кого из оставшихся в живых гостей Скаррона, писал: «Визиты к нему были в моде. Обаяние его ума, его познаний, его воображения, несравненная веселость, сохраненная им в несчастье и всегда живая, необыкновенная плодовитость, отменный вкус в шутках, которым мы до сих пор восхищаемся в его сочинениях, – все это постоянно влекло к нему остроумнейших людей двора и города, самых заметных и достойнейших особ…»

Поль Скаррон был на пятнадцать лет старше Франсуазы; что привлекло его в этой девочке, сказать трудно, но он сделал ей предложение. И, видимо, так тяжела была жизнь в чужом доме, что Франсуаза согласилась выйти замуж за калеку-паралитика. Это было в 1652 году, когда Франсуазе только минуло шестнадцать. Брак, этот, очевидно, оставался фиктивным. И скорее всего, существование госпожи Скаррон было не из легких. Кто знает, что происходило, когда разъезжались гости и калека оставался наедине со своей женой – и своей болью? Да и доходы поэта были очень непрочны, а его образ жизни никак не способствовал экономии и сбережениям. Но зато восьми годам, проведенным под одной крышей со Скарроном, Франсуаза обязана навыками светского поведения, необычной для тогдашней женщины образованностью, а главное – многочисленными знакомствами с самыми высокопоставленными особами, о чем при другом повороте судьбы она не могла бы и мечтать.

Скаррон умер в 1660 году, оставив молодой вдове долгов больше, чем денег. Мазарини не забыл куплетов покойного и назначить пенсию госпоже Скаррон отказался. Ей пришлось искать приюта в монастыре. Но вскоре умер и сам кардинал. Титулованные приятельницы госпожи Скаррон, близкие к Анне Австрийской, сумели тогда выпросить у королевы пенсию для бедной вдовы. Госпожа Скаррон смогла вернуться к жизни в миру, пусть самой скромной, возобновить многие свои знакомства и даже завести новые, посещая дома своих друзей. Она обнаружила замечательное умение в каждой семье ладить с обоими супругами, со всеми находить нужный тон и в своем незавидном положении сохранять достоинство и не давать повода для сплетен. У одного из ее могущественных друзей и покровителей, в чьем доме она особенно часто бывала, маршала д’Альбре, был кузен – не кто иной, как бедный маркиз де Монтеспан. Семейства д’Альбре и Монтеспан поддерживали близкие отношения, и госпожа де Монтеспан продолжала бывать у родственников мужа и после того, как сам маркиз стал в ее жизни персонажем ненужным и обременительным. Вдова Скаррон, с которой она там познакомилась, очаровала и ее своим тактом, умом, образованностью, изящными манерами и редкостно удачной пропорцией благочестивости и светскости. Тем временем у маркизы и Людовика пошли дети. До поры до времени их существование если и нельзя было скрыть вовсе, то во всяком случае хотелось по возможности окутать тайной. Они должны были жить отдельно от родителей, где-нибудь в укромном уголке, на попечении достойной и надежной особы. Госпожа Скаррон, женщина благородного происхождения, изрядных познаний, с большим житейским опытом, не обремененная собственным семейством, судя по всему, умеющая держать язык за зубами и при этом находящаяся сама в стесненном положении, показалась маркизе де Монтеспан идеально подходящей для этой роли. Дело было слажено, и госпожа Скаррон приступила к исполнению своих обязанностей. Поначалу ей действительно приходилось таиться и даже часто переезжать со своими подопечными с места на место, чтобы лучше сохранять секрет. Но в 1673 году дети короля и маркизы были узаконены и отныне вместе со своей воспитательницей обитали в покоях матери – в Версале или Сен-Жермен. Так госпожа Скаррон оказалась в непосредственной, домашней, повседневной близости с королем.

В первое время Людовик не слишком жаловал наставницу своих детей. Ей было уже под сорок, держалась она скромно и даже строго, образ жизни вела самый набожный и добродетельный; все это в начале семидесятых годов еще не могло привлекать короля. Но постепенно он проникался доверием к этой женщине, составлявшей такой разительный контраст с капризной, властной, себялюбивой и, главное, грешной маркизой де Монтеспан. Уже в 1673 году король увеличивает содержание госпоже Скаррон, а через год жалует ей крупную сумму, на которую покупается поместье Ментенон, близ Версаля. Поместье это не давало права на титул, но король вскоре прилюдно обратился к вдове Скаррон, назвав ее «госпожой маркизой де Монтенон». Этого, разумеется, было достаточно, чтобы впредь так ее и именовали.

Положение новоиспеченной маркизы быстро укреплялось. Воспитательница побочных детей короля сумела даже завоевать дружбу королевы. Мария-Терезия вела грустную жизнь в своих версальских покоях. Дети ее умирали один за другим. Людовика она всегда любила самой преданной и самоотверженной любовью. Все его скандальные любовные приключения не исторгли из ее уст ни единого слова упрека. Но страдала она от них смертельно. А королевские фаворитки отнюдь не все были так кротки и смиренны, как Луиза де Лавальер; госпожа де Монтеспан не упускала случая подчеркнуть свою власть над королем – и, следовательно, унизить королеву. Но главное – испанка Мария-Терезия была набожна истово, страстно; поведение обожаемого супруга грозило погибелью его душе, и это мучило Марию-Терезию едва ли не больше всего прочего. По-французски она так толком и не выучилась, обычаи французского двора ей были чужды, друзей среди придворных у нее не было. В маркизе де Ментенон она увидела не только приятную собеседницу, скрашивавшую ее унылые дни, но и союзницу в заботе о спасении короля. Никакие сплетни и интриги, усиливавшиеся по мере того, как все важнее становилась роль маркизы в королевском семействе, не могли поколебать расположения Марии-Терезии. Она даже подарила новой подруге свой портрет, усыпанный брильянтами, – знак редкой милости.

Между тем и Людовик все больше тяготился и своим образом жизни, и госпожой де Монтеспан. Боссюэ, Бурдалу, духовники короля не упускали ни малейшей возможности напомнить ему о всех опасностях, подстерегающих грешного государя и на земле, и в мире ином. Маркиза де Ментенон их поддерживала, как умела, иной раз с немалой смелостью. Ее племянница и воспитанница, оставившая мемуары о своей незабвенной тетушке, графиня де Келюс, рассказывает: «Однажды во время смотра роты мушкетеров она сказала королю: "Сир, как бы вы поступили, если бы вам сказали, что один из этих молодых людей открыто живет с женой другого, как со своей собственной!?"». Очевидно, для такого дерзкого выпада требуется не только мужество, но и уверенность в своем влиянии. Действительно, король все больше времени проводил с госпожой де Ментенон. Обычно он отправлялся в ее покои после обеда, нередко вызывал туда кого-нибудь из министров и обсуждал с ними государственные дела. Госпожа де Ментенон в это время занималась рукоделием, не вмешиваясь в беседу, и свое мнение высказывала лишь тогда, когда король прямо ее об этом просил. Но ей и не было нужды вмешиваться: она заранее обговаривала с министрами все, что те собирались докладывать королю, да и сами министры назначались по ее желанию.

Маркиза де Монтеспан, разумеется, была в ярости и проклинала свою роковую оплошность со скромной вдовой Скаррон; жестокие ссоры с новоявленной соперницей следовали одна за другой, причем маркиза де Ментенон неизменно держалась достойно и спокойно. Никакие попытки опорочить госпожу де Ментенон в глазах короля или обезвредить ее, выдав замуж за какого-нибудь разорившегося герцога, успеха не имели. Но не имели успеха и попытки короля изменить характер своих добродетельных отношений с воспитательницей своих детей. Она не поддавалась соблазну стать очередной фавориткой Людовика. Не для того она увещевала его освободиться от пагубного греха прелюбодеяния, чтобы самой тут же вступить с ним в преступную связь. В 1683 году умерла королева Мария-Терезия. Людовик искренне оплакивал ее смерть и говорил, что это первое огорчение, которое она ему причинила. А уже в следующем году совершилось событие невероятное, но едва ли не всеми историками подтверждаемое: Людовик XIV женился на госпоже де Ментенон. Конечно, официально брак этот не был объявлен. Он держался в тайне – но, кажется, не было в Европе человека, в эту тайну не посвященного. В Париже передавались из уст в уста песенки и стишки на этот счет:

Испугался ада он,

Да и подарил мне трон![94]

Влияние некоронованной королевы было несравнимо больше, чем покойной Марии-Терезии, законной супруги короля, и куда прочнее, чем власть над королем любой из его очаровательных подруг. А маркиза де Монтеспан получила в конце концов приказ оставить Версаль навсегда. Никто не хотел брать на себя эту неблагодарную миссию – сообщить несчастной маркизе волю короля. Взялся за нее собственный сын маркизы, герцог Мэнский, дороживший добрым отношением госпожи де Ментенон больше, чем любовью своей опальной матери. (Правда, госпожа де Ментенон искренне и горячо была привязана к старшему из своих воспитанников, с детства отличавшемуся хрупким здоровьем; на него было положено немало ее сил и забот). Отныне без ведома и согласия госпожи де Ментенон ничего не происходило в королевской семье, при дворе, во всей Франции. Ее безраздельное и ничем не тревожимое, необъяснимее для современников владычество над Людовиком длилось более тридцати лет, до самой его смерти. Но самым дорогим для нее делом стало учреждение пансиона Сен-Сир – прообраза институтов благородных девиц. Маркизу, может быть, в память о собственном тяжелом отрочестве, всегда удручала мысль о бедственном положении детей обнищавших дворян, вынужденных влачить самое жалкое и недостойное их рождения существование. Она вообще с огорчением взирала на то, как хирела старая аристократия, все больше вытесняемая даже при дворе выходцами из буржуазных семей. Любопытно, что такие радетели аристократии, как госпожа де Ментенон или герцог де Сен-Симон, сами к родовой знати не принадлежали (а маркиза даже оскорбляла чувства аристократов собственной близостью к трону и пособничеством возвышению своих былых воспитанников-«бастардов» в ущерб принцам крови). Как бы то ни было, пансион для девиц был задуман и создан с большим размахом. Для него в селении Сен-Сир, совсем рядом с Версалем, было отведено специальное здание скромной, но удобной архитектуры. В нем могли одновременно размещаться несколько сот воспитанниц, собранных со всей страны. Они могли оставаться там до двадцатилетнего возраста. В деньгах, поступавших частью из казны, частью из церковных средств, заведение не нуждалось.

Госпожа де Ментенон была очень увлечена педагогическими проблемами. Девиц следовало воспитывать прежде всего набожными, добродетельными и скромными. Но поскольку готовили их все-таки для жизни в миру, они должны были получать изрядное по тем временам образование, понятия о хорошем вкусе, навыки светского поведения; им нужно было избавляться от провинциального произношения и грубых манер и развивать свои таланты, ежели таковые имелись. Все это требовало от воспитателей четкости стратегического замысла и изобретательности в средствах. Маркиза призывала к себе в сотрудники людей самых разных. Разрабатывать педагогические принципы ей помогал Франсуа де Салиньяк-Фенелон – восходящая звезда французского богословия, наставник герцога Бургундского, малолетнего внука Людовика XIV. А в сочинении устава Сен-Сира участвовал Расин.

Точную дату знакомства госпожи де Ментенон с Расином установить невозможно, но скорее всего, оно произошло еще в семидесятые годы. Расин и Буало, как ни многим были обязаны маркизе де Монтеспан, быстро уловили грядущие перемены судьбы и предпочли налаживать добрые отношения с новой возможной покровительницей. Луи Расин рассказывает со всем простодушием:

«Эти чтения[95] происходили у госпожи де Монтеспан. Оба они имели к ней доступ в те часы, когда Король приходил туда играть; обычно и госпожа де Ментенон при этом присутствовала. По словам Буало, она была более благосклонна к моему отцу, чем к нему, тогда как госпожа де Монтеспан благоволила к Буало больше, чем к моему отцу; но они всегда несли свою службу вместе, без всякого соперничества между собой. Когда Король появлялся у госпожи де Монтеспан, они читали ему какой-нибудь отрывок из истории, затем начиналась игра; они заметили, хотя и не были слишком наблюдательны, что если во время игры у госпожи де Монтеспан вырывались какие-то колкости, то Король, не отвечая ей, переглядывался улыбаясь с госпожой де Ментенон, которая сидела напротив него на табурете; в конце концов она внезапно исчезла с этих вечеров. Они встретили ее в галерее и спросили, почему она больше не приходит послушать их чтение. Она им ответила весьма холодно: «Меня больше не допускают к этим таинствам». Поскольку они очень ценили ее живой ум, то были этим раздосадованы и удивлены. Но удивление их еще возросло, когда Король, принужденный оставаться в постели, велел их позвать, приказав принести новые куски из истории, и они увидели, войдя, что госпожа де Ментенон сидит в кресле у изголовья Короля и беседует запросто с Его Величеством. Они собирались начать чтение, когда вошла госпожа де Монтеспан, которую вовсе не ждали; после нескольких слов Королю она так долго рассыпалась в любезностях госпоже де Ментенон, что Король, дабы прекратить их, пригласил ее сесть, добавив: «Было бы несправедливо читать без вас сочинение, начатое по вашему же приказу». Первым ее движением было взять свечу, чтобы светить чтецу; но затем она рассудила, что уместнее будет сесть и употребить все усилия, чтобы казалось, будто она внимательно слушает. С того дня влияние госпожи де Ментенон стало расти столь очевидно, что наши два историка старались угождать ей, как умели».

По всей видимости, они много в том преуспели. В августе 1687 года Расин писал Буало: «Я имел честь видеться с госпожой де Ментенон, провел с ней весь остаток дня после обеда, и она даже призналась мне, что это время пролетело для нее незаметно. Она все та же, какой вы ее видели: исполнена остроумия, рассудительности, благочестия и очень добра к нам…» А Буало ему отвечал: «Вы хорошо делаете, что крепите отношения с госпожой де Ментенон. Никто и никогда не был так, как она, достоин того положения, которое она занимает; ее добродетель – единственная, в которой я до сих пор не заметил изъянов. То, что она так высоко вас ценит, свидетельствует о ее хорошем вкусе…» Нередко зимними вечерами, когда не находилось спешных государственных дел, король призывал в покои госпожи де Ментенон Расина, который помогал царственной чете коротать время.

Когда госпожа де Ментенон оказала Буало важную услугу – помогла его брату получить желанное место каноника, – Расин, сообщая другу эту приятную новость, добавил: «Госпожа де Ментенон… несомненно заслуживает от вас каких-то изъявлений признательности или хотя бы хвалебного упоминания о ней, которое выделило бы ее среди представительниц ее пола; ведь она и в самом деле выделяется среди них во всех отношениях». Дело в том, что Буало в то время сочинял свою X Сатиру, на манер. Ювенала – против женщин вообще, против их ветрености, легкомыслия и порочности. Но совету Расина он внял и в своей сатире посвятил госпоже де Ментенон строки о некоей особе, которая «мила и Господу, и свету», «скромна в величии и в счастии мудра», и страждет, подобно Эсфири, от своей «докучной славы».

Имя библейской Есфири тут появляется не случайно. Госпожа де Ментенон среди прочих педагогических забот, возникавших в связи с Сен-Сиром, была занята проблемой развлечений для своих воспитанниц. Ибо, как говорили современники, «молодежь нуждается в развлечениях, в особенности, если она не отказывается от мира, как большинство этих юных девиц… Требуется большая осторожность и выдумка, чтобы найти какое-нибудь общее дело, которое занимало бы их всех и в течение долгого времени, особенно в пору Карнавала; коль скоро в такие дни обычай дозволяет предаваться удовольствиям, нельзя лишать их молодежь. Это и побудило прославленную особу, коей все французское дворянство столь многим обязано за заботы о воспитании и благоденствии многих юных девиц, заказать трагедию, которая была бы представлена в Сен-Сире во время карнавала этими девицами. Так делается уже многие столетия, даже в самых строгих монастырях, где воспитанницы разыгрывают священные трагедии. Хотя эти пьесы представляют всего несколько раз и длятся они всего несколько часов, но девицы заняты разговорами о них много месяцев, развлекаются репетициями, озабочены спектаклями; а когда все так поглощены делом святым и нравственным, наполняющим душу посредством удовольствия, то уже не могут быть заняты ничем иным…» Написать такую пьесу, которая соединяла бы благочестие с удовольствием, госпожа де Ментенон попросила Расина. Он согласился и выбрал сюжет библейской книги «Есфирь».

В этой книге рассказывается о том, как во времена пленения иудеев в Персии (история приурочивает эти события к V веку до нашей эры) персидский царь Артаксеркс однажды разгневался на царицу Астинь за непослушание, прогнал ее от себя и приказал собрать самых красивых девушек со всей страны к нему во дворец и приводить их к нему поодиночке, чтобы он мог выбрать преемницу Астинь. У израильтянина Мардохея воспитывалась его юная родственница – сирота по имени Есфирь, отличавшаяся необыкновенной красотой, разумностью и благонравием. Мардохей отправил ее к царю, велев не открывать никому своего имени и происхождения. Есфирь понравилась Артаксерксу больше всех прочих красавиц, и он сделал ее царицей. Между тем у царя все больше входил в милость некий Аман, выходец из племени амалекитян, враждебного иудеям. Все подданные Артаксеркса обязаны были кланяться Аману и падать перед ним ниц. Один Мардохей этого не делал. Тогда уязвленный Аман решил погубить не только самого Мардохея, но и весь его народ, уговорил царя издать указ об истреблении всех евреев в назначенный день. Марходей сумел сообщить об этом Есфири и велеть ей отправиться к царю, чтобы поведать ему тайну своего рождения и просить милости для своего народа. Хотя за появление перед царем без его зова грозила смертная казнь, Есфирь решилась пойти к Артаксерксу и сумела разоблачить Амана, добиться отмены страшного указа и восстановить справедливость для Мардохея и всего еврейского народа. В память об этих событиях евреи по сей день ежегодно справляют праздник Пурим.

Почему Расин остановился на этом сюжете и какую избрал форму для его воплощения, он сам объясняет в предисловии к «Есфири». Рассказав о распорядке жизни в Сен-Сире, о том, что девиц там учат декламировать стихи и петь, он продолжает: «Однако поскольку большинство наших лучших стихов сочинены на сюжеты весьма светские, а наши лучшие арии – на слова крайне изнеженные и приторные, способные дать опасные впечатления юным умам, то именитые особы, пожелавшие взять на себя руководство этим учреждением, высказали желание, чтобы было создано произведение, которое было бы лишено всех этих недостатков и вместе с тем обладало бы частью этих достоинств. Они оказали мне честь поделиться со мной своим намерением и даже обратиться ко мне с вопросом, не взялся ли бы я написать на какой-либо благочестивый и нравственный предмет нечто вроде поэмы, где пение было бы соединено с повествованием, причем целое должно бытъ связано действием, которое сообщало бы вещи живость и не могло бы наскучить.

Я предложил им сюжет Есфири, сразу же поразивший их, ибо они увидели, что эта история преисполнена величественных уроков любви к Богу и отрешенности от мира среди мира.

И я со своей стороны полагал, что без особого труда смогу развить этот сюжет, тем более, что надеялся, не искажая ни одного сколько-нибудь значительного обстоятельства из Священного Писания (что было бы, на мой взгляд, своего рода святотатством), заполнить все мое сочинение лишь теми сценами, которые, так сказать, уготовал к тому сам Бог.

Итак, я приступил к делу и, работая над данным мне планом, заметил, что я до некоторой степени выполняю замысел, который часто приходил мне на ум и заключался в том, чтобы соединить, как в греческих трагедиях, хор и пение с действием и заставить петь хвалы истинному богу ту часть хора, которая у язычников прославляла их ложные божества».

Вот, может быть, объяснение, почему Расин все-таки решился вернуться к своему ремеслу драматурга, за десять лет до того, казалось бы, бесповоротно им отвергнутому. Есть свидетельства, что он мучительно раздумывал, прежде чем принять предложение госпожи де Ментенон. Впрочем, если Расин как человек, как верующий, мог колебаться, то для Расина-придворного всякие колебания в такой ситуации были исключены: просьба госпожи де Ментенон означала приказ. Но для Расина-поэта, как видим, она оборачивалась новым случаем попытаться соединить античность и Библию, поэзию и мораль. Извечная его мечта; а на сей раз обстоятельства для такой попытки складывались исключительно благоприятно. Искушение попробовать было, очевидно, очень велико.

Что касается благочестия – то тут Расин, если можно такое себе представить, даже прибавил религиозности своему библейскому источнику. Дело в том, что существуют два варианта Книги Есфирь. Один – древнееврейский, признаваемый каноническим как иудаизмом, так и всеми христианскими церквами. Второй – греческий перевод, содержащий различные дополнения к основному тексту и числящийся среди тех книг Писания, которые протестанты вслед за иудаизмом считают апокрифическими, а католики – второканоническими. Древнееврейская Книга Есфирь есть, в сущности, историческое повествование о делах человеческих; упор в ней сделан на национальных различиях, национальном угнетении и национальном торжестве.

Расин же, стараясь точно придерживаться изложенного в ней хода событий, постоянно обращается к греческому варианту (и другим книгам Писания), чтобы подчеркнуть провиденциальный и религиозный смысл происходящего. Евреи у него – не просто притесняемые инородцы в Персии, но народ, верующий в истинного Бога среди язычников. Несчастья их постигают не потому, что враги оказались сильнее, а потому, что они нарушали данный им Богом истиным завет. Народ этот не должен исчезнуть с лица земли не потому, что это было бы жестоко и несправедливо, но потому прежде всего, что в таком случае не исполнился бы промысел Божий и не пришел бы на землю Мессия, который может явиться лишь в избранном народе. Мардохей – не просто мудрый, гордый и мужественный вождь своего племени, но пророк, исполненный духом Божиим; Есфирь – не просто верная дочь своего народа, готовая подвергнуть себя смертельной опасности ради его спасения, но орудие в деснице Господней. Вот как в канонической книге Мардохей побуждает Есфирь перебороть страх и отправиться к царю: «Не думай, что ты одна спасешься в доме царском из всех иудеев. Если ты промолчишь в это время, то свобода и избавление придет для иудеев из другого места, а ты и дом отца твоего погибнете. И кто знает, не для такого ли времени ты и достигла достоинства царского?» А у Расина он говорит:

Как! Заговор грозит погибелью отчизне,

А ты заботишься о собственной лишь жизни!

Глаголет Бог, – тебя ж гнев смертного страшит!

Да разве жизнь твоя тебе принадлежит,

А не Израилю, чья кровь в тебе и сила?

Не Богу, от кого ее ты получила?

Не для того ль тебя царицей сделал Он,

Чтобы тобой народ еврейский был спасен?

Затем ли Он избрал тебя рукой державной,

Чтоб целой Азией владела ты бесславно,

Пленяя праздный взор бесплодною красой?

Нет, жребий им тебе назначен был иной:

Безропотно пойти на смерть за Божье дело —

Для иудея нет достойнее удела!

Будь рада случаю пожертвовать собой!

Деснице Господа что в помощи людской?

Вотще, соединясь под властию одною,

Пошли б цари земли на Господа войною:

Узрев пресветлый лик в разверстых небесах,

Земное воинство рассыпалось бы в прах.

Моря от одного его бегут дыханья,

Ничтожеством пред ним простерто мирозданье,

А мы, кому судьба быть жертвою могил, —

Лишь призраки в очах царя небесных сил.

Амана допустив замыслить преступленье,

Он этим испытать хотел твое лишь рвенье,

И, побудив меня к тебе, Есфирь, прийти,

Он был вожатым мне и светочем в пути.

Пусть голоса его не слышишь ты покуда, —

Поверь: мы не одно еще увидим чудо!

Амана сокрушить, сбить цепи с нас долой

Он может самою беспомощной рукой.

А ты, отвергшая ниспосланный им случай,

Быть может, не уйдешь от смерти неминучей?[96]

Есфирь же, оставшись одна, произносит молитву, которой тоже нет в древнееврейском тексте:

Владыка мой, Господь!

Я страха пред тобой не в силах побороть!

В младенчестве отец твердил мне неизменно,

Что ты с Израилем вступил в союз священный,

И благодать свою на мой народ пролил,

Чтобы кумиров он себе не сотворил.

Дано моим отцом тобою обещанье,

Что не придет вовек им семени скончанье.

Увы, твои сыны презрели твой завет.

Неблагодарные! В них прежней веры нет.

Забыв союз с тобой, народ прелюбодейный

Несет другим богам свой пыл благоговейный.

И вот в плену пришлось нам целый век пробыть,

Но мало этого – нас жаждут истребить!

Враги, стянув ярем на нашей вые туго,

Кричат, что наш позор – их идолов заслуга,

И ныне обратить хотят в небытие

Закон Твой, Твой народ, святилище твое.

Ужели всех надежд ты дашь лишить злодею

То племя, что не раз спасал рукой своею,

Нас, коим обещал Ты лучший из даров —

Мессию, скрытого еще во тьме веков?

О Боже, не позволь враждебному народу,

От крови охмелев, отнять у нас свободу

Служить Тебе и впредь без страха и стыда

И посрами его кумиров навсегда.

Ты знаешь, что живя одна среди неверных,

Страшусь погрязнуть я в их мерзостях и сквернах,

Что почитаю я кощунством пред Тобой

Их яства, празднества и весь их жизни строй;

Что суету сует, в которой так тоскую,

И царской власти знак – повязку золотую,

В торжественные дни надетую на мне, —

Кляну, коль остаюсь с собой наедине;

Что пепел предпочла б роскошному наряду

И лишь в одних слезах ищу себе отраду.

Доселе я ждала, когда придет черед

Предстательствовать мне за избранный народ,

И он настал. Раба обета рокового,

К владыке грозному явиться я готова.

Во имя, Господи, Твое войду я в пасть

Ко льву, презревшему твою святую власть.

Но ярость усмирив его себе во славу,

Устрой, чтоб речь моя ему пришлась по нраву.

Повелеваешь ты и ветру и грозе —

Направь же гнев его по нужной нам стезе!

Такие лирические монологи перемежаются в «Есфири», как и было задумано, песнопениями хора девушек-израильтянок, подруг Есфири. Музыку для них написал органист Сен-Сира Жан-Батист Моро (Люлли уже не было в живых). Но не только непривычное соединение слова и музыки удаляет «Есфирь» от канонов трагического жанра. Расин здесь почти отказывается от того, что составляло его славу как трагика, – от психологической разработки характеров. Боговдохновенный Мардохей, грозный Артаксеркс, добродетельная Есфирь, злодей Аман – все они определены четко и однозначно с первого же появления на сцене или даже упоминания о них, и их чувства, поступки и речи не выступают за пределы очерченного для них этим изначальным определением круга. Потому и действие не имеет неожиданных поворотов, и развязка не вызывает сомнений. И дело тут не в том, что сюжет заранее известен зрителям (в конце концов, мифологические и исторические сюжеты были им не менее знакомы), а в трактовке этого сюжета, в заданности фабулы и одномерности персонажей.

Все это соответствует расиновской задаче: невинные девушки могут трогательно петь жалобные или благодарственные гимны – молитвы, декламировать благочестивые стихи, обозначать неподвижные и условные, как на витражах, фигуры; но они не могут достоверно изображать живых персонажей, передавать борьбу страстей. Более того, именно этого и следовало избегать; иначе можно было бы взять любую «светскую» пьесу для их развлечения. Это, кстати, и делалось до «Есфири»; пансионерки разыгрывали даже «Андромаху», что произвело на их души крайне нежелательное впечатление и навело госпожу де Ментенон на мысль создать для них совершенно особый вид драмы. «Есфирь», пожалуй, ближе к духовной оратории, чем к расиновским трагедиям. Даже по формальной технике она отличается от прежних творений Расина: в ней три акта, а не пять; стих в песнях хора сбивается с трагического двенадцатисложника.

Если что и остается в этой пьесе от прежней драматургической манеры Расина, то только те проявления жестокой иронии, которые содержатся и в библейском первоисточнике: Аман изобретает неслыханные почести, полагая, что для себя, а оказывается – для Мардохея; кара же, уготованная им Мардохею, постигает его самого. Впрочем, от самой жестокой иронии ветхозаветной книги христианский поэт Расин отказался. В Библии евреи получают дозволение «собраться и стать на защиту жизни своей, истребить, убить и погубить всех сильных в народе и в области, которые во вражде с ними, детей и жен, и имение их разграбить». Что они и исполнили, только «на грабеж не простерли руки своей». У Расина же Артаксеркс лишь отменяет свой кровавый указ, погибает один Аман, растерзанный «толпой», и воцаряются мир и радость. Так Расин отвергает неумолимый закон «око за око»; его христианское чувство справедливости не требует гибели врагов, удовлетворяясь торжеством правых и невинных. Правда, так дело обстоит лишь до тех пор, пока речь идет об идеальных представлениях и назидательном рассказе о далеких, легендарных временах.

Когда же расиновский взор обращается к современным ему действительным событиям, отношение к смертоносному мечу совершенно меняется. К основному тексту «Есфири» он в ходе репетиций приписал пролог. Поводом к нему послужило то обстоятельство, что племянница маркизы де Ментенон, госпожа де Келюс, к тому времени уже вышла замуж и покинула Сен-Сир; роли ей, естественно, не досталось. Но Расин, услышав, как замечательно она читает его стихи, пожелал, чтобы она все-таки участвовала в спектакле, и написал специально для нее пролог. Возможно, правда, что Расин присочинил бы его и без такого повода. Эта сцена представляет собой монолог Благочестия и содержит неумеренные хвалы Людовику, мощи его оружия и бранной доблести его сына – дофин незадолго перед тем отправился к действующей армии и одержал победу при Филипсбурге, что вызвало бурное ликование двора, поскольку наследник престола до того подавал мало надежд. Благочестие в прологе говорит о Людовике:

О Господи, простри над ним все ту же длань,

Что для него не раз выигрывала брань,

Когда враждой к нему пылавшие народы

Багрили рейнские своею кровью воды.

А о дофине:

Как дух карающий, что шлет Твоя десница,

По слову короля он в ликованьи мчится,

Чтоб молниями спесь врага уничижить

И вновь к стопам отца смиренно их сложить.

И так далее.

Графиня де Келюс отлично произнесла пролог, а в последующих представлениях заменяла заболевших подруг и так переиграла едва ли не все роли в пьесе, неизменно вызывая всеобщее восхищение. Спектакль готовился со всей возможной пышностью. Управитель Сен-Сира, Мансо, записывал в дневнике в начале 1689 года: «Господин Расин приезжал читать стихи с девицами, а господин Моро, автор музыки, разучивал с ними песнопения. Все это происходило в часы, отведенные для рекреаций или для рукоделия, так как занятия никогда не нарушаются. Госпожа де Монтенон заказала роскошные костюмы для всех актрис и три смены декораций, соответствующих сюжету и месту действия, что обошлось ей более чем в пятнадцать тысяч ливров…». Сам король дважды присутствовал на репетициях. Придворные задолго предвкушали необычное зрелище и обменивались между собой слухами о нем. Наконец, 26 января 1689 года состоялась долгожданная премьера. Единственное пригодное для этого помещение Сен-Сира было невелико, мечтал же туда попасть весь двор. Госпоже де Ментенон и королю пришлось составлять списки приглашенных для каждого спектакля и принимать строгие меры, чтобы не проникал в зал никто, в этих списках не значащийся, – король даже сам становился у входа с тростью в руках наподобие барьера: иначе возникла бы невообразимая давка. Среди немногих приглашенных – Яков II, английский король, только что свергнутый с трона, и его супруга, принцы крови, маршалы, министры и даже духовные лица, в том числе Боссюэ, духовник короля иезуит отец Лашез и Бурдалу. Госпожа де Севинье мечтает попасть в это общество избранных и при всей своей недоверчивой неприязни к Расину на сей раз заранее, не видев пьесы, готова ему все простить и даже им восторгаться: «Расин превзошел самого себя, – пишет она дочери, – он любит Бога, как любил своих любовниц; он так же хорош в святых сюжетах, как был хорош в мирских…».

Еще бы! Ведь «Есфири» аплодировал король, он бывал на всех представлениях; и восхищаться пьесой и спектаклем значило подтверждать свой изысканный вкус – а заодно и свои возвышенные религиозные чувства, следовательно, свою благонадежность и право находиться среди придворных, дружно впавших в набожность вслед за королем и маркизой де Ментенон. И когда госпожа де Севинье получает наконец вожделенное приглашение и попадает в Сен-Сир, она едва ли не больше взволнована тем, что происходит вокруг, чем самой пьесой. Она пишет дочери:

«Мы ездили туда в субботу – госпожа де Куланж, госпожа де Баньоль, аббат Тетю и я. Места для нас были оставлены. Один из распорядителей сказал госпоже де Куланж, что госпожа де Ментенон приготовила для нее место подле себя: видите, какая честь. Мне он сказал: "А вы можете выбирать, мадам". Я села с госпожой де Баньоль во втором ряду, позади герцогинь. Справа от меня пожелал сесть маршал де Бельфон, а впереди были госпожи д’Овернь, де Куаслен, де Сюлли… Не могу передать вам то необыкновенное удовольствие, которое доставляет эта пьеса… Музыка, стихи, пение, игра сочетаются в ней так полно и совершенно, что не оставляют желать лучшего… Все здесь просто, невинно, возвышенно и трогательно… Я была в восторге, как и маршал, который покинул свое место, чтобы сказать королю, какое он получил удовольствие, и что он сидел рядом с дамой, достойной смотреть "Есфирь". Король направился в нашу сторон, и, повернувшись, обратился ко мне и сказал: "Мадам, я уверен, что вы остались довольны". Я, нисколько не потерявшись, ответила: "Сир, я в восторге, то, что я чувствую, нельзя выразить словами. Король мне сказал: "У Расина большое дарование". Я сказала: "Очень большое, сир; но и у этих юных особ его немало: они вошли в пьесу, как если бы никогда ничем другим не занимались". "Да, это правда", – ответил он. Потом Его Величество удалился, оставив меня предметом зависти: поскольку я была почти единственная, кто видел пьесу впервые, королю было приятно удостовериться в моем искреннем восхищении, выраженном негромко и скромно. Господин Принц и госпожа Принцесса [Конде] подошли сказать мне два слова; госпожа де Ментенон мелькнула молнией – она уезжала с королем; я отвечала всем, то был для меня час удачи…».

Госпожа де Севинье осталась настолько довольна собой и оказанным ей приемом, что обычная проницательность и остроумие ей изменили; она гордится беседой с королем, состоявшей из одних банальностей, а в пьесе не увидела ничего кроме «невинности» и «возвышенности». Ее приятельница и дальняя родственница, графиня де Лафайет, тоже женщина незаурядного ума и литературного дара, подруга Генриетты Английской и Ларошфуко, обладала большим опытом придворной жизни и меньшим тщеславием; она описывала обстановку вокруг представлений «Есфири» совсем иначе, а в самой пьесе разглядела многое, не замеченное маркизой де Севинье:

«Госпожа де Ментенон, основательница Сен-Сира, постоянно озабоченная, как бы развлечь короля, часто устраивает там что-нибудь необычное для юных девиц, воспитывающихся в этом заведении; оно, можно сказать, достойно величия короля и мудрости той, которая его задумала и им руководит; но порой дела, поначалу идущие наилучшим образом, приходят в полный упадок, и этот уголок, который сейчас, когда мы все стали святошами, служит приютом добродетели и благочестия, может в один прекрасный день – даже не заглядывая в далекое будущее – превратиться в пристанище разврата и нечестивости. Подумать только, что три сотни юных девушек, остающихся здесь до двадцатилетнего возраста, в двух шагах от двора, где полным-полно недремлющих мужчин, в особенности, когда пример короля больше не будет их стеснять; так вот, полагать, что девушки и юноши будут так близко друг от друга, не пытаясь сломать всех преград, – это почти безумие. Но вернемся к тому, о чем я говорила. Госпожа де Ментенон, чтобы развлечь своих девиц и короля, заказала пьесу Расину, лучшему нашему поэту, которого оторвали от стихотворчества, где он был несравненным мастером, и велели заниматься историей, где сравниться с ним могут слишком многие. Она поручила поэту написать пьесу на благочестивый сюжет; ведь нынче без благочестия нет спасения при дворе, как и в мире ином. Расин избрал историю Есфири и Артаксеркса и сочинил слова для песен хора. Поскольку он одинаково искусен и как актер, и как автор, то он сам репетировал с девицами; музыка была хороша; соорудили три смены прелестных декораций. Из всего этого получилось очень приятное развлечение для девочек госпожи де Ментенон; но поскольку ценность всякой вещи зависит обычно от того, кто ее делает или заказывает, – положение, занимаемое госпожой де Ментенон, заставило всех, кого она приводила на спектакль, говорить, что никогда еще не бывало ничего столь упоительного, что пьеса превосходила все, когда-либо созданное в этом роде, и что актрисы, даже те, кто играли мужские роли, дадут сто очков вперед Шанмеле, мадемуазель Резен[97], Барону и обоим Монфлери. Как устоять перед такими похвалами! Госпожу де Монтенон превозносили и за замысел, и за исполнение оного. Пьеса как бы представляла падение госпожи де Монтеспан и возвышение госпожи де Ментенон: вся разница в том, что настоящая Есфирь была помоложе и не так жеманничала в вере. Поскольку в ней видели Есфирь, а в госпоже де Монтеспан – Астинь, она была не слишком раздосадована, что развлечение, предназначавшееся единственно для обитательниц Сен-Сира и нескольких ближайших ее подруг, стало достоянием публики. Король был от него в восторге; аплодисменты Его Величества прибавили пылкости рукоплесканиям зрителей. Страсти накалились уж вовсе необъяснимо; все, от первого до последнего, стремились там побывать; и то, что следовало воспринимать как монастырскую забаву, стало самой серьезной заботой двора; министры оставляли самые неотложные свои дела, чтобы посетить спектакль и тем засвидетельствовать свое почтение… Все были неизменно уверены, что эта пьеса – аллегория, что Артаксеркс – это король и что в Астинь, лишившейся трона наложнице, выведена госпожа де Монтеспан. Есфирь сходила за госпожу де Ментенон, Аман представлял господина де Лувуа; впрочем, он был обрисован слабо, и Расин очевидно не желал на него указывать».

Господин де Лувуа был в свое время недоброжелателем, противником и соперником Кольбера, а после его смерти стал его преемником. Он не обладал ни прозорливостью, ни здравомыслием, ни широтой ума и интересов, ни работоспособностью своего предшественника. С его именем, правда, связаны вполне разумные меры по реорганизации армии. Но он гораздо меньше заботился о подлинном внутреннем благосостоянии страны, чем о внешних победах и престиже государства. И достигал зачастую обратных результатов. Он был сторонником расширения и ожесточения военных действий. Как раз незадолго до появления «Есфири», в 16871688 годах, французские войска по настоянию Лувуа безжалостно разорили дотла, поистине огнем и мечом прошлись по Пфальцу – пограничному с Францией прирейнскому немецкому княжеству.

Это вызвало взрыв негодования по всей Европе и отнюдь не способствовало репутации французского монарха. А в самой Франции у Лувуа было немало противников, да и с госпожой де Ментенон он был в натянутых отношениях. Расин же пользовался покровительством Кольбера и его семьи – клана, наиболее враждебного Лувуа. Тем не менее, даже госпожа де Лафайет замечает, что громогласно обличать Лувуа едва ли входило в намерения Расина. И действительно, в дальнейшей его жизни не будет и следа какого-то недоброжелательства со стороны Лувуа и каких-то неприятностей, с ним связанных, – скорее даже напротив.

Что касается Артаксеркса-Людовика, то легковерный и мрачный, вечно опасающийся покушений на свою жизнь восточный деспот, каким Артаксеркс представлен в «Есфири», не слишком похож на Короля-Солнце. Общего у них, пожалуй, лишь могущество, святость власти – да ситуация мужчины, порвавшего с одной возлюбленной, своевольной и гордой, и нашедшего утешение в другой, кроткой и богобоязненной. Опальная Астинь напоминает госпожу де Монтеспан тоже скорее самим поворотом судьбы; впрочем, о ней вообще лишь вскользь упоминается в пьесе. А вот сходство Есфири с госпожой де Ментенон представляется несомненным и намеренно подчеркнутым. Даже хор юных израильтянок, заботливо пестуемых Есфирью во дворце, сливается в восприятии зрителя с невинными пансионерками Сен-Сира, опекаемыми госпожой де Ментенон.

Если избранные зрители «Есфири» искали в ней намека на придворные интриги – смена фавориток, всевластный министр, – то находились и люди, видевшие в ней более глубокий аллегорический смысл. Ведь в конце концов, речь в пьесе идет о гонениях на веру, истинную веру, о жестокости ее врагов и бестрепетности ее защитников. Религиозная ситуация во Франции в конце восьмидесятых годов вполне давала повод для такого истолкования «Есфири». 18 октября 1685 года Людовик XIV, с одобрения и отчасти при подстрекательстве Лувуа, подписал в Фонтенбло указ, отменяющий действие эдикта, принятого его дедом Генрихом IV в 1598 году в Нанте и предоставлявшего гугенотам, былым единоверцам короля, определенные религиозные, гражданские, экономические права – одним словом, возможность сносного существования. Но мало-помалу права эти ущемлялись с разных сторон, так что указ 1685 года лишь ужесточил и закрепил на бумаге то, что давно совершалось на деле. Свобода отправления культа ограничивалась; гугенотские школы и академии закрывались. Гугенотам запрещался доступ ко все большему числу профессий. Все меньше дел подлежало ведению смешанных судебных палат, где половина мест принадлежала гугенотам. Хоронить своих усопших им разрешалось только с шести часов вечера до шести утра. Среди самых страшных мер были похищения детей прямо с улицы под тем предлогом, что они (в двенадцати – и даже семилетнем возрасте) изъявили склонность к католицизму; их помещали затем в монастыри и воспитывали там в католической вере – за счет родителей-гугенотов. И не менее жестокое изобретение – «драгоннада», размещение на постой солдат из драгунских полков в домах гугенотов. Наиболее предусмотрительные из французских протестантов потихоньку покидали страну. Но изданный в Фонтенбло указ запрещал гугенотам эмигрировать под страхом каторжных работ и конфискации имущества.

Отмена Нантского эдикта, как официально разъяснялось, была предпринята потому, что гугенотов во Франции практически не осталось (все добровольно перешли в истинную веру), и для того чтобы обеспечить религиозное единство страны. Через три дня после подписания указа в Фонтенбло Боссюэ произнес при дворе проповедь на тему: «Понудь прийти», ссылаясь на евангельскую притчу о том, как гости не пожелали идти на званый ужин и как хозяин послал раба собирать гостей «по дорогам и изгородям» и понудить их прийти, «чтобы наполнился дом мой». Толковалась эта притча так, что в иных случаях позволено прибегать и к принуждению людей для их же блага, тем более для блага высшего – спасения души. Отныне в качестве таких душеспасительных мер протестантам отправление обрядов запрещалось вовсе, пасторы изгонялись из королевства, гугенотские школы закрывались без исключений. И вот тут-то началось настоящее бегство гугенотов из Франции. Несколько сот тысяч человек пошли на этот риск. Ночами, прячась от солдат и сограждан, они пробирались к морю или пограничным с протестантскими странами – Голландией, Швейцарией, немецкими княжествами – городам и тайком пересекали границу. Французские гугеноты были самыми искусными, самыми прилежными ремесленниками и деловыми людьми в стране – часовщиками, ткачами, оружейниками. Они не только переводили, если удавалось, свои капиталы за границу, но и увозили с собой чертежи машин, рецепты лекарств, рисунки кружев и все секреты своего мастерства.

Но бежать, конечно, могли не все. Оставшиеся вели себя как умели. Одни открыто переходили в католичество, а в домашнем кругу жили по протестантским обычаям и обрядам. Другие скрывались в дальние села, в горы, и там создавали протестантские общины, храня веру отцов и не покоряясь даже силе оружия. И в этих очагах сопротивления, духовного, гражданского, а то и военного, преимущественно на юге Франции, и в протестантских странах, принявших эмигрантов с распростертыми объятьями, стоял вопль скорби, гнева и ненависти к Людовику – этому Антихристу, этому Зверю Апокалипсиса. И даже в Новом свете, в Филадельфии, несколько десятков лет спустя после отмены Нантского эдикта, маленький Бенджамен Франклин слышал в церкви анафемы «этому старому извергу, гонителю народа Божьего, Людовику XIV».

Неудивительно, что в 1689 году протестанты восприняли «Есфирь» как притчу о преследовании гугенотов. Они вспомнили и о гугенотском происхождении госпожи де Ментенон (о чем сама она вспоминать не любила); легенда даже считала ее деда, Агриппу д’Обинье, сыном Генриха IV По Франции ходили стихи, приписываемые некоему барону де Бретейлю; в них прямо утверждалось, что Расин изобразил в своей пьесе под видом евреев «гугенотов-беглецов», а царящая ныне Эсфирь происходит из того рода, что некогда даровал гугенотам «поддержку и приют».

В том же 1689 году кальвинистская община швейцарского города Невшателя переиздала «Есфирь», снабдив текст предисловием: «Сюжет этой пьесы имеет такое сходство с нынешним положением Реформированной Церкви, что мы решили сделать второе ее издание и тем послужить ко благу всех, кто удручен скорбью Сиона и воздыхает о его избавлении. Здесь ясно видится печальный рассказ о последних гонениях, о кровавых замыслах жестоких врагов реформатов и о той клевете, к коей они прибегают, дабы сделать их ненавистными в глазах народов и государей, невзирая на услуги, ими оказанные…» Но тут же издатели благоразумно добавляют: «Впрочем, мы надеемся, что знаменитый автор этой трагедии не посетует на столь далекое от его мысли толкование; мы полагали, что имеем такое ж право на историю Есфири, как и на все, о чем говорится в Священном Писании…»

Они совершенно правы. Конечно, применять к своим обстоятельствам любое сочинение, как и само Священное Писание, не возбраняется никому. Но защита гугенотов от короля, возбуждение не только гнева и скорби, но и простого сострадания, так сказать, призывание милости к падшим, никак не могло входить в намерения Расина. Самый преданный слуга короля, самый верный (ибо раскаявшийся) сын католической церкви – что ему до судьбы еретиков-реформатов? Более того, в своих академических трудах того времени он восхвалял Людовика за «искоренение ереси» и за «возвращение в лоно Церкви тех, кто был, к несчастью, от нее оторван». Да и в самом прологе к «Есфири» есть такие строки:

На камень веры став незыблемой стопой,

Он, только он один, глагол внимает Твой

И, дьявола презрев бессильные старанья,

Религии святой поддерживает зданье.

Можно ли усмотреть здесь осуждение фанатизма и призыв к веротерпимости?

И все же не вовсе были неправы те, кто пытались каждый по-своему расшифровать пьесу. Нет, «Есфирь» – не аллегория дворцовых интриг, не иносказательная повесть о преследованиях гугенотов; Артаксеркс – не Людовик и Аман – не Лувуа. Но так уж устроена расиновская драма, что, не отображая впрямую реальных лиц и ситуаций, она говорит о ситуациях общеисторических, общепсихологических, общерелигиозных. Подозрительный, внушаемый и скорый на расправу царь; вкрадчивый, жестокий и коварный льстец-советчик; кроткая и благочестивая супруга; непреклонный, исполненный духом Божиим пророк – заступник своего народа; страдания невинных за свою веру – о ком это? Не о Людовике, Лувуа и гугенотах специально; но и о них, и о госпоже де Ментенон, и о ее предшественнице, и обо всех государях, и их фаворитах, и их наложницах, и обо всех злодейски гонимых и праведно торжествующих.

Но достиг ли Расин "Есфирью" заветной цели – соединить красоту и благочестие? Те, кто пьесу только читал, отвечали утвердительно, даже наиболее строгие в этом пункте судьи – янсенисты. Сам Арно писал ландграфу Гессенскому: «Надо признать, что не найдется такого христианского королевства, в котором выходило бы столько книг, способных укрепить верующих в благочестии, как во Франции. Ваше высочество, быть может, будете удивлены, что я отношу к их числу трагедию "Есфирь". Но поистине в этом роде не было создано ничего столь поучительного, такого, где было бы больше заботы избежать всего, что зовется нежностями, и наполнить сочинение прекраснейшими местами из Писания, трактующими величие Господа, блаженство ему служить и тщету того, что люди зовут счастьем. Кроме того, эта пьеса безупречна по части красоты стиха и развития сюжета…» Ему вторил другой очень видный янсенистский деятель тех лет, отец Кенель: «Трагедию "Есфирь"… я прочел с величайшим удовольствием. Все благочестивые христианские чувства и правила поистине царственной души здесь выражены столь удачно, что не могут не тронуть сердца…» Но Кенель добавляет к этим похвалам многозначительную оговорку: «Если бы автор удовлетворился тем, что положил ее на бумагу, я был бы еще более удовлетворен…»

Что ж – «Есфирь» и была напечатана с запрещением светским театрам ее играть. Но некоторые духовные лица и вовсе не склонны были делать для «Есфири» исключения: театр есть театр. И, скажем, версальский кюре, Франсуа Эбер, так и не пошел смотреть «Есфирь», несмотря на все уговоры; на всякий случай он даже написал генералу своего ордена, и тот ответил, что кюре поступил правильно. Близкий к церковным кругам литератор писал так: «Актерам запрещено ее играть, ибо она – само благочестие. Однако так и начинался театр в Бургундском отеле, созданном исключительно для представлений на священные сюжеты… Здесь вовсе не примешано поэтического вымысла, но при всех своих достоинствах представление не становится от того менее опасным, в особенности если на него будут ходить как на проповедь». И впрямь – какое же непосредственное впечатление производил этот спектакль? Что касается зрителей – мы уже знаем, как много суетности, заглушавшей благочестивые чувства, он рождал в сердцах даже людей незаурядных. А юные актрисы и вовсе поддавались соблазнам неумеренных похвал, блестящего общества, роскошных нарядов. Госпожа де Ментенон взирала на все это с растущей тревогой. Уже в середине февраля она писала: «Я не могу больше выносить такую усталость и решилась, не объявляя об этом, больше не позволять публичных представлений. Завтра приезжает король; а после этого наши актрисы скажутся больными и будут играть только в частной обстановке для нас или для короля, если он повелит…» Госпоже де Ментенон не пришлось прибегать к этой хитрости. Как раз в тот вечер, когда маркиза де Севинье побывала наконец на «Есфири», король получил известие о смерти королевы испанской, своей племянницы. При дворе был объявлен траур; а тут и пост наступал. Представление, описанное госпожой де Севинье, оказалось последним.

Король, однако, был в восторге от спектаклей в Сен-Сире. Мансо, управитель пансиона, писал в феврале 1689 года: «Король получил от этого такое удовольствие, что приказал господину Расину, постоянно там находившемуся, написать новую пьесу к будущему году, а господину Моро сочинить к ней музыку. Первый из них просил уволить его от этого поручения, ссылаясь на то, что работа над историей Его Величества оставляет ему слишком мало времени…» Исторические труды, конечно, поглощали Расина в тот год не больше, чем в предыдущий. Успех «Есфири» был и успехом Расина – светским, придворным, служебным, если угодно; отчего бы не закрепить его следующей пьесой? Надо думать, именно разочарование в непосредственных моральных, психологических следствиях «Есфири» заставляло Расина колебаться. Он не мог не видеть, что его театр остается искусством, поэзией и зрелищем, – какие бы меры предосторожности он ни принимал, какие бы исключительные условия ни создавались, чтобы избежать суетных движений сердца, возникавших в обычном зрительном зале. Средством спасения души – душ автора, актеров, публики – даже «Есфирь» не стала. Впрочем, никакого практического результата расиновские сомнения иметь не могли. Желание короля обсуждению не подлежало. Сен-Сирский управитель заключает свой рассказ: «.но его отговорки вовсе не были приняты во внимание». И Расин взялся за новую пьесу.

Работа шла, очевидно, непросто. Во всяком случае, к намеченному сроку она не была готова, и в карнавал следующего, 1690 года, в Сен-Сире снова ставили «Есфирь». О том, какой библейский сюжет избрал Расин на сей раз, долгое время не знали толком даже люди достаточно осведомленные. Только в начале 1690 года появляются упоминания настоящего названия новой расиновской пьесы: «Гофолия». Для всех как бы само собой разумеется, что она будет разыграна в Сен-Сире тем же образом, что «Есфирь», Случилось, однако, иначе.

То обстоятельство, что несколько прелатов посетило представления «Есфири», отнюдь не означало благосклонного отношения духовенства вообще к развлечениям такого рода. Даже священник, доброжелательно настроенный к Расину и прочитавший «Есфирь» с удовольствием ораторианец Жак-Жозеф Дюге, все-таки писал: «Я не хотел бы ее посмотреть из боязни тем самым дать свое одобрение театральным зрелищам, невиннейшие из которых никогда не бывают достаточно невинными. Большие сборища всегда опасны. Любопытство не бывает добродетелью, и наслаждение чувств не может стать ни духовным, ни христианским».

А отец Эбер не ограничился отказом прийти на представление «Есфири». Он счел нужным публично объяснить причины своего отказа: «Если я соглашусь посмотреть трагедию в Сен-Сире, – разве не послужит это дурным уроком моим прихожанам, столь часто слышавшим мои проповеди против театра? Они не станут делать различи! между этой пьесой и теми, что разыгрываются другими актерами; они сочтут, что нет ничего дурного в посещении такого рода зрелищ, коль скоро и я там бываю… К тому же, неужели вы думаете, что особам нашего звания приличествует посещать спектакль, представляемый юными и прекрасными собой девицами, на которых не можем же мы запретить себе смотреть в продолжение нескольких часов? Разве это не значит подвергать себя искушению, а позволительно ли это делать по доброй воле? И скажу вам откровенно – кое-кто из придворных признавался мне, что вид этих юных особ произвел живейшее впечатление на их сердца, и мысль о чистоте этих особ придавала их чувствам несравненно больше остроты, чем когда перед ними были актрисы…» И он продолжал: «Такого рода представления весьма опасны и для юных особ, коим мы намерены дать доброе воспитание… Ведь для этого… их и заключают с раннего возраста в монастыри… и препятствуют тому, чтобы мужчины на них смотрели и чтобы они находили удовольствие в обществе мужчин. И все, чего вы добиваетесь, можно разрушить, если позволить им подниматься на сцену под взглядами всех придворных. Тем самым их лишают той скромной стыдливости, которая удерживает их в границах долга, ибо девице, игравшей роль в пьесе, будет гораздо менее затруднительно разговаривать наедине с мужчиной, коль скоро она привыкла появляться перед многими с поднятой головой…».

Не говоря уже о том, что такие занятия поощряют в девушках тщеславие и любопытство – главные пороки их пола; и о том, что к Сен-Сиру прикованы взгляды всей Франции и пример его может стать заразителен… Отец Эбер решил переговорить об этом деле с весьма влиятельным прелатом, епископом Шартрским, – и заручился его поддержкой.

Тем временем в Сен-Сире шли репетиции «Гофолии». Музыку для пьесы написал все тот же Жан-Батист Моро. Он снова, как и для «Есфири», приехал в Сен-Сир и разучивал с воспитанницами хоры и сольные партии. По рассказу Мансо, на одной из таких репетиций «господин Дюран, глава ордена Миссионеров, ярый враг театра, качал головой, слушая их, и заявил, что он будет писать против такого развлечения; это вселило страх и неуверенность в репетирующих». Особенно огорчился Моро; еще бы, ведь он уже вложил столько труда и времени в «Гофолию»! Он пытался поспорить с отцом Дюраном, но не мог удержаться от излишней язвительности и тем только «усилил святое рвение» своего противника.

Но важнее всего было то, что и сама госпожа де Ментенон склонялась признавать дурные стороны своей затеи. Уже в декабре 1689 года она писала в Сен-Сир: «Говорят, что вы не желаете петь церковные песнопения… Вы так хорошо поете в «Есфири»; почему же вы не хотите петь псалмы? Неужели вы предпочитаете театр и не чувствуете себя счастливыми, занимаясь ремеслом ангелов?» Недовольство священников укрепило ее в этой тревоге. И судьба «Гофолии» оказалась совсем иной, чем у ее предшественницы «Есфири». Бедного Моро отослали в Париж, позолотив эту пилюлю лишь сотней луидоров; пьеса шла под аккомпанемент одного только клавесина, за которым, правда, сидел известный музыкант – господин Нивер. Играли воспитанницы в своих обычных форменных платьях. Никаких декораций; спектакль шел в одной из учебных комнат – «голубом классе». И главное – никакой толпы любопытных. Единственными зрителями нескольких представлений (впрочем, их даже называли не представлениями, а репетициями) «Гофолии», которые прошли в январе-феврале 1691 года, были сам Людовик, дофин, британская королевская чета, две-три дамы, приятельницы госпожи де Ментенон, да, как ни удивительно, кое-кто из духовных особ: отец Лашез, аббат Фенелон. Но епископ Шартрский, приглашение которому передавал Фенелон, приехать отказался, сославшись на нехватку времени.

Между тем, именно «Гофолия» куда настоятельнее, чем «Есфирь», и может быть, чем все предыдущие пьесы Расина, требовала изощренных сценических средств. События, предшествовавшие тому, что происходит в пьесе (это IX век до нашей эры), Расин сам излагает в предисловии к ней – для тех, «кто недостаточно тверд в библейской истории»: «Царство Иудейское сложилось из двух колен – Иудина и Вениаминова, тогда как десять остальных… образовали царство Израильское… Иорам, сын Иосафата, седьмой царь Иудейский из династии Давида, вступил в брак с Гофолией, дочерью Ахава и Иезавели, правивших царством Израильским и стяжавших себе, особенно Иезавель, печальную известность кровавыми гонениями на пророков. Гофолия, такая же нечестивица, как ее мать, скоро склонила своего царственного супруга к идолопоклонству и даже вынудила его воздвигнуть в Иерусалиме капище Ваала, божества страны Тирской и Сидонской, откуда была родом Иезавель. Царевичи, дети Иорама, за исключением Охозии, погибли от рук арабов и филистимлян на глазах отца, а сам он скончался от мучительной болезни, медленно пожравшей его внутренности. Страшная смерть отца не остановила Охозию: как родители его Иорам и Гофолия, он пошел путем нечестия. Однако государь этот процарствовал лишь год: отправившись навестить царя израильского, брата Гофолии, он погиб вместе с домом Ахава – его убили по приказу Ииуя, которого Бог через пророков своих избрал царем израильским и орудием небесного возмездия. Ииуй истребил все семя Ахавово, а Иезавель повелел выбросить из окна… Узнав у себя в Иерусалиме обо всех этих убийствах, Гофолия в свой через замыслила извести царский дом Давида и предала палачам всех до одного детей Охозии, своих внуков. К счастью, Иосавеф, сестра Охозии и дочь Иорама от другой жены, не Гофолии, подоспев как раз в ту минуту, когда царевичей убивали, сумела вытащить из груды мертвецов Иоаса, тогда еще грудного младенца, и вверила его вместе с кормилицей попечениям мужа своего первосвященника, а тот укрыл обоих в храме, где ребенок тайно воспитывался до провозглашения его царем иудейским». Открытие тайны Иоаса и его воцарение на иудейском престоле вместо Гофолии и составляет действие расиновской трагедии.

Но подлинный ее сюжет гораздо шире, чем династический эпизод из древней истории, а смысл глубже, чем восстановление человеческой справедливости или единичный акт божественного возмездия. Ведь только из рода Давидова мог прийти Мессия, Спаситель; от того, прервется этот род или продолжится, зависят, следовательно, судьбы не только царства Иудейского, не только избранного народа, но всего рода людского. Этот грандиозный метафизический и метаисторический смысл не просто подразумевается известным зрителю; он прямо вводится в пьесу – и как бы мимоходом, в репликах персонажей и фразах хоровых песнопений, и настойчиво и властно – в сцене пророчества первосвященника Иодая, предрекающего и преступления царей, и нечестие народа, и разрушение храма, и Вавилонское пленение Израиля, и все это – лишь как ступень к вершине грядущего торжества, возвдвижению Нового Иерусалима – Церкви и явлению Спасителя:

Внемлите мне, земля с небесной твердью вместе.

Ты мнишь, Иаков, Бог уснул, простив нечестье?

Нет, он восстал! И вы, кто грешен, ждите мести.

Как золото могло стать низменным свинцом?

Первосвященник кем зарезан в храме сем?

Плачь, Иерусалим, о город злоковарный,

Пророков Божиих палач неблагодарный!

Создатель отказал тебе в любви былой,

И фимиам ему стал ненавистен твой.

Куда детей и жен в оковах гонят?

Царь городов земных повержен и снесен.

Священники в плену, во прахе царский трон.

Храм рухнул – Господом навек покинут он,

И кедр его столбов в огне пожара тонет.

О Иерусалим, печаль моя,

Кем ты лишен красы и ввергнут в униженье?

Где взять довольно слез, чтоб о твоем паденье

Ручьями лил их я?…

Но что это? В песках пустыни,

Не град Давидов ли из праха восстает,

Животворящая, нетленная святыня?

Ликуй, людской счастливый род!

К Сиону, ставшему еще прекрасней ныне,

Не только избранный народ —

Все племена земли стремятся в свой черед.

Встань, Иерусалим, с челом, горе воздетым,

И, славой вечною венчанный, посмотри,

Как распростерлись ниц перед тобой цари,

Как все, кто страждет в мире этом,

Привлечены к тебе твоим целящим светом.

Блаженны те, кому войти в Сион дано!

Да оросится с небосклона Иссохшее земное лоно,

И нам родит спасителя оно![98]

«Золото», обращающееся в «низменный свинец» в видении Иодая – это, увы, тот самый Иоас, последняя надежда дома Давидова, Израиля и всего человечества, невинный младенец, воспитанный Иодаем в праведной набожности, которому суждено, взойдя на престол, к концу жизни впасть в нечестие и убить первосвященника Захарию – сына Иодая.

Иодаю противостоит Гофолия, которая говорит о себе так:

Я не намерена о прошлом говорить

Иль объяснять, зачем пришлось мне кровь пролить,

Свершила я лишь то, что долгом почитала,

И как бы злобно чернь сегодня ни роптала,

Не ей, мятежнице, судить мои дела,

Коль небо говорит, что я права была.

Одерживаю верх я в каждом бранном споре.

Власть Гофолии чтут от моря и до моря.

Эту власть Гофолия добыла, опираясь на зоркость ума и крепость воли, на мощь меча и право скипетра. Все это вещи многократно испытанные, служившие ей безотказно. А храм иудейского бога с его строгими ритуалами кажется ей вместилищем пусть и бессмысленных суеверий; непреклонный в набожности и поступках первосвященник Иодай – упрямым фанатиком и, в сущности, безумцем. Разум своим холодным светом противостоит здесь не ослеплению страсти, как в «Андромахе» или «Федре», но сиянию веры. И Гофолия, и ее главный советчик, жрец Ваала Матфан (Расин делает его к тому же и вероотступником, бывшим служителем Бога истинного, переметнувшимся в стан победителей), – конечно же, нечестивцы, идолопоклонники. Но заветы другой, ложной веры, в сущности, совпадают с трезвыми правилами житейского и государственного опыта. Когда, выслушав рассказ Гофолии о том, как ей явился во сне грозивший ей смертью отрок, которого она затем узнала наяву в неизвестном мальчике, стоявшем в храме рядом с Иодаем, Матфан ей предлагает:

Царица, слов не трать.

Обоих следует тебе к рукам прибрать…

…Он опасен нам, а значит, уличен.

Ведь если у него родня и предки знатны,

Он должен тем скорей исчезнуть безвозвратно;

А если, к счастью, он – людей безвестных сын,

Что за беда, коль жизнь отдаст простолюдин?

Обязан государь быть на расправу скорым:

Порой спасают трон лишь быстрым приговором.

Не след царей смущать сомненьем никогда.

Кто заподозрен, тот виновен до суда, —

то в этих словах слышится не столько изуверство жестокой языческой религии, сколько обычные цинические максимы, проповедовавшиеся политическими мыслителями и в христианских странах, и в недалекие от Расина и его зрителей времена. И мотивы поведения и у Гофолии, и у Матфана вполне объяснимы психологически. Для царицы это – кровная месть и забота о сохранении власти. Для жреца – уязвленная гордость и тайная зависть перебежчика, приспособленца, к человеку несломленной верности и неустрашимого мужества. Он сам признается наперснику:

Навал.

Что ненависть в тебе такую воспитало?

Ужель столь ревностно ты веруешь в Ваала?…

Матфан.

Приписываешь, друг, ты слепоту Матфану,

Коль мнишь, что искренне служу я истукану,

Колоде, исподволь источенной червем

И мной от тления спасаемой с трудом.

Слугою Господа родившись в храме этом,

Не изменил бы я досель своим обетам,

Когда бы с их ярмом сумел согласовать

Стремленье к почестям и страсть повелевать.

Гофолия же, пожелав забрать Иоаса к себе во дворец и воспитать как своего наследника, не пытается отвратить его от веры, в которой он возрос, а манит его земными радостями детства:

Гофолия.

Чем развлекаешься ты, мальчик?

Иоас.

Иногда

С первосвященником я прихожу сюда,

И поручает он мне в час богослуженья

Соль подносить ему и подавать куренья.

Гофолия.

И больше ты отрад не знаешь никаких?

Мне жаль, что столь суров твой жребий с лет таких.

А жить в моем дворце нет у тебя охоты?

Иоас.

Могу ли я забыть Господние щедроты?

Гофолия.

Не нужно это мне. Верь в Бога своего.

Иоас.

Но Он не чтим тобой.

Гофолия.

Ты можешь чтить Его.

Иоас.

Но служат божеству в твоем дворце чужому.

Гофолия.

Что ж! У тебя свой Бог, а я молюсь другому.

Они равны.

Иоас.

Один есть царь на небесах,

И этот царь – мой Бог, а твой – лишь тлен и прах.

Гофолия.

Все радости тебе я дам своею властью.

Брось свой унылый храм, скинь жалкое тряпье.

С тобой богатствами я рада поделиться,

И в этом нынче же ты можешь убедиться,

Коль во дворце моем согласен жить со мной.

Ты будешь для меня во всем как сын родной.

А Иодай для нее – прежде всего опасный смутьян, угроза государству:

Ты, бунтовщик,

Ты, поджигатель смут, бесстыдный клеветник,

Разнуздывающий везде дурные страсти,

Безумной черни вождь и враг верховной власти!

Но и те, кто в вере тверд, тоже склонны объяснять состояние земных дел земными причинами и в суждениях своих полагаться на свидетельства рассудка. Благочестивый и отважный военачальник Авенир не видит для себя возможности действовать и надеяться:

Что я могу один в стране, где каждый – раб?

Иуда духом пал, Вениамин ослаб.

Но где ж величие, которое предрек

Давиду, а затем и Соломону Бог?…

Где мы царя от чресл Давидовых найдем?

Не оживит и Бог, простерший длань над нами,

Сухое дерево, что вырвано с корнями.

Младенца нет: убит он Гофолией был.

Чрез восемь лет не встать усопшим из могил.

И даже Иосавеф, супруга Иодая, спасительница Иоаса, в минуту опасности ищет выхода, руководствуясь доводами здравого смысла:

Наш долг – до лучших дней ребенка поберечь.

Покуда меж собой ведут злодеи речь

И в храм не ворвалась царица самолично,

Мне спрятать отрока позволь, супруг, вторично.

Еще открыты нам ворота и пути.

Не следует ли мне в пустыню с ним уйти?

На все отважусь я. Мне тайный выход ведом.

Там не увяжется никто за нами следом…

Но Ииуй помочь, быть может, нам готов?

Обдумай мой совет – он нам сулит спасенье.

Пусть Ииуй возьмет наш клад на сохраненье.

Нас с отроком к нему сегодня ж отошли —

До Ииуевой недалеко земли.

Временные рамки трагедийных двадцати четырех часов встречались и прежде у Расина – в «Британике», в «Ифигении». И Гофолия, в предсмертный миг пророчествующая о своем внуке Иоасе:

В свой час закон творца сочтет и он ярмом —

Ахава и моя проснется кровь и в нем.

Тогда опять венца Давидова владетель,

Как дед и как отец, забудет добродетель

И Богу отомстит, алтарь его скверня,

За нас – Иезавель, Ахава и меня, —

заставляет вспомнить Агриппину, предсказывавшую Нерону цепь кровавых злодейств, душевное опустошение, самоубийство и черную память потомков. Но там речь шла о делах человеческих, о предвидении, внушенном государственной мудростью либо знанием тайн человеческого сердца. А «Гофолия» – рассказ о тщете и ничтожестве земного разумения, земных установлений, земных сил перед всемогуществом божественного промысла. Но это промысел таинственный, промысел «сокровенного Бога», внятный лишь немногим. Как поет хор:

Свой приговор Господь изрек,

Но внять ему один первосвященник мог.

А мы опять в недоуменье:

То ль даст нам избавленье,

То ль горше нас накажет Бог?

Угроза и обет! О тайна без предела!

Как много бед и благ нам предвозвещено?

Лишь ты, предвечная премудрость, слить сумела

Любовь и гнев в одно.

И напрасно считать явным знаком небесного благоволения мирскую удачу, чем похваляется Гофолия:

А сам он не жесток, не глух к мольбам и пеням И полон к имени Давида уваженьем. Предусмотрительность – не грех пред ликом Бога, Самонадеянность карающего строго…

Как ни противостоят друг другу набожная, добродетельная Иосавеф и жестокая язычница Гофолия, прямодушный Авенир и отступник Матфан, – они живут в одном мире, мире умопостигаемой очевидности. Но истина открывается тому, кто наделен даром видеть в действительном лишь шифр божественной воли, уповать на эту волю и повиноваться ей одной вопреки всякой очевидности. В том самом течении жизни вокруг, которое Авенир толкует как доказательство богооставленности («сам Господь. лик отвратил от нас»), Иодай прозревает знамения крепости господних обетований, их близящихся свершений:

И все ж не видел мир досель чудес так много!

Когда нам мощь свою ясней являл Творец?

Зачем глаза он дал тебе, народ-слепец?

Зачем, забывчивый, погрязший в равнодушье,

Не внемлешь сердцем ты тому, что слышат уши?

Ужели, Авенир, не понял ты чудес,

Которыми наш век отметил Царь небес:

Как он царям израильским грозил; как скоро

Легла на них печать несчастий и позора;

Как кровью изошел на той земле Ахав,

Которую отверг, невинного поправ.

Как слово обращал к стихиям Илия,

И наступала сушь, и люди и земля

В течение трех лет от жажды изнывали;

Как Елисей взывал – и мертвые вставали?

Верь этим знаменьям и помни, Авенир:

Не ослабела длань Того, Кто создал мир.

Он избранный народ вовеки не оставит

И в должный час ему свое всесилье явит.

А средства спасения, которые предлагает Иосавеф, кажутся ему и ненадежными, и нечистыми там, где речь идет о Божьем деле; тут помощи следует ждать только с небес, тут сами страхи и попытки отвратить угрозу своими силами есть грех сомнения и неверия: Боязнь постыдная! Нелепые мечты!

Ужель поддержки ждешь от Ииуя ты?..

На Ииуя, встарь избранника Господня,

Безумьем было бы надеяться сегодня —

Неблагодарностью за милость он воздал:

На мерзостную дочь Ахава не восстал,

Путем израильских царей идет упрямо,

Щадит египетского идолища храмы

И на высотах жечь дерзает, наконец,

Курения, хотя не терпит их творец.

Не станет Ииуй орудьем мщенья Божья —

Нечисты у него душа и руки тоже.

Нет, лишь на Господа должны мы уповать.

Боговдохновенный Иодай высится над всеми персонажами пьесы потому именно, что он ощущает себя орудием, исполнителем воли Всевышнего. Он бестрепетно вершит судьбы народа и его царей, он исполнен гордыни перед властителями мира потому, что склоняется ниц перед словом Господним. Что ему, повелевающему лишь горсткой священников-левитов, вся мощь наемного войска, что ему все коварство вражеских козней? Истинной, то есть неколебимой никакими доводами рассудка, никакими свидетельствами чувств, вере некого и нечего бояться. И вправду – Бог насылает Гофолии сон, повергающий ее в смятение и растерянность, Бог рассеивает солдат царицы при первом же звуке труб со стен храма, Бог, сохранивший младенца Иоаса, отрасль Давидову, утверждает его на престоле предков. Последняя трагедия Расина – повесть о торжестве веры, о непобедимости Бога единого и сокровенного, небесного владыки мироздания и устроителя истории.

А что же земные владыки? Они – помазанники Божии, через них и осуществляется промысел Господень. Эти мысли сами по себе, как и понимание провиденциальной осмысленности хода истории, – вполне в духе политических и философско-исторических идей Боссюэ. Не зря Расин и в предисловии ссылается на этого «знаменитого и высокочтимого прелата», поминая его в одном ряду с Иосифом Флавием и самим Священным Писанием. Но в «Гофолии» отчетливее говорится, что Божья воля – не только источник непререкаемой власти государей; она же и полагает этой власти границы. Словно существует некий договор между Богом и царем, в котором условием божественного покровительства значится соблюдение божественных заповедей. И заповедь веры, благочестия среди них – если и важнейшая, то не единственная. Или, иначе говоря, вера должна воплощаться не в одних молитвах, воскурении фимиама и отправлении положенных обрядов. Иодай и Авениру говорит без обиняков:

Израильтянин ты и остаешься днесь им,

Хвала Творцу! Но гнев, который мы таим,

Но рвенье на словах – цена какая им?

Без дела веры нет: оно ее мерило.

Дела же царя, которыми меряется его вера, – это его отношение к подданным. Объявив Иоасу его род и имя, возлагая на его чело венец Давидов, потребовав от левитов клятвы ему на верность, Иодай так наставляет самого царя-отрока:

А ты клянешься, царь, отныне до кончины

Святой завет творца не преступать бесчинно?..

Мой сын, – тебя еще я звать дерзаю так, —

Не зря тебе вопрос мной задан был сквозь слезы:

Отнюдь не мнимая их вызвала угроза.

Ты, в храме выросший безвестным бедняком,

С соблазнами двора покуда не знаком,

Не пробовал хмельной отравы самовластья,

Не видел ни льстецов, ни их подобострастья.

Они тебе внушат, что соблюдать закон —

Долг черни, а не тех, кто властвовать рожден;

Что прихоть царская и есть источник права;

Что волен государь всем жертвовать для славы;

Что труд и нищета – удел людей простых;

Что надлежит пасти жезлом железным их;

Что, не гнетя народ, познаешь гнет народа.

Так, становясь во лжи бесстыдней год от года,

Твой нрав, что прежде был столь чист, они растлят

И к истине в тебя презрение вселят —

Мол, прав лишь ты один всегда в большом и в малом.

Мудрейший из владык – и тот, увы, внимал им.

Клянись же пред людьми и мной на книге сей,

Что верность сохранишь и впредь царю царей,

Что добрых пощадишь, а злым воздашь с лихвою,

Что будет Бог судьей меж нищим и тобою,

Зане смиренную одежду из холста

Носил ты в детстве сам, бедняк и сирота.

И последний урок, преподанный Иодаем своему венценосному воспитаннику уже после свержения и смерти Гофолии и завершающий пьесу, напоминает, что Бог – не только хранитель, но прежде всего судья царям:

Свидетель правого Господнего суда,

О иудеев царь, запомни навсегда,

Что в небесах есть Бог, за беззащитных мститель,

Судья земным царям и сиротам родитель.

В сущности, не столь уж важно, что Иоас-то именно эти заповеди со временем нарушит. Его или Гофолии личные качества и личная судьба в этой пьесе вовсе не так важны для судеб мира, как были важны характер и судьба Нерона или Агриппины в «Британике». Иоас должен лишь поддержать существование своего рода, из которого суждено явиться Мессии. И коль скоро эту свою роль он исполнит, все остальное особого значения иметь не будет. Персонажей «Гофолии» лишь с оговорками можно назвать героями трагедии, в том смысле, в каком были ими Береника, или Федра, или Митридат. Единственное подлинное действующее лицо этой трагедии – божественное провидение.

Но как ни благочестив этот сюжет, он нисколько не укладывался в предназначенные ему рамки назидательного развлечения для девического пансиона с полумонастырским уставом. Само его величие больше, чем в тех расиновских пьесах, где весь интерес был сосредоточен на внутренней жизни персонажей, требует выразительности постановки, всех внешних средств. Не случайно именно эту пьесу Расин снабдил самыми развернутыми и подробными у него сценическими ремарками. Здесь для действия необходимы и декорации, воссоздающие суровое великолепие иерусалимского храма, и мощные звуки торжественной музыки («симфонии», как сказано у Расина), и множество статистов – левитов, хора, свиты Гофолии, и белое полотно, одежды священников, и трон, и венец, и меч Давидовы… Все это предполагает совсем иной театральный стиль, который будет утверждаться позднее – в трагедиях Вольтера, у романтиков; в голубом же классе Сен-Сира он, конечно, был невозможен. Отчасти, наверно, этим объясняется скромное впечатление, произведенное «Гофолией» на ее современников. Немногие из них – Буало, госпожа де Ментенон, Фенелон – ею восторгались. Остальные были сдержанны и, во всяком случае, ставили «Гофолию» ниже «Есфири».

Что касается Людовика XIV, то никаких свидетельств его неудовольствия у нас нет. На театре «Гофолия» при нем не шла, но близкий друг Расина вскоре после его смерти заверял, что дело тут в самом авторе: «Он так бесповоротно отказался от того, что сочинял в молодости для театра, что никакая сила на земле не могла его заставить переменить свое решение, как бы настойчиво его о том ни просили. С "Есфирью" и "Гофолией" возобновились уговоры, чтобы он разрешил играть их актерам, предлагавшим ему большую сумму; он оставался непоколебим; и Король по доброте своей не желал, чтобы актеры представляли их без согласия автора, который неизменно в нем отказывал». При дворе «Гофолия» ставилась не раз, и даже юная герцогиня Бургундская в ней участвовала – она играла Иосавеф. Все это были, так сказать, концертные исполнения. Чувствовал ли Людовик скрытую крамолу, заключавшуюся в предположении, что милость Божия даруется государям не автоматически, а в зависимости от того, насколько они сами милостивы к подданным, что и над ними властны законы религиозной морали и человеческого общежития? Едва ли; во всяком случае, на его отношении к Расину это никак не сказалось.

На театральной сцене «Гофолия» впервые было показана в 1716 году, в правление Филиппа Орлеанского, регента при малолетнем Людовике XIV; в спектакле участвовал старик Мишель Барон. Наступал новый век; и новых зрителей «Гофолия» приводила в восторг. Среди самых страстных ее почитателей был молодой Вольтер, для которого она оставалась величайшей трагедией французского театра. Но без малого сотню лет спустя «Гофолия» нашла в Париже совсем другой прием у властей. Жозеф Фуше, министр полиции императора Наполеона, счел пьесу возмутительной и приказал немедленно арестовать ее автора, господина Расина. Что поделаешь – бывший воспитанник монахов-ораторианцев, готовивший себя к церковной карьере, Фуше не слишком был начитан в театральной поэзии. Зато в политическом чутье ему вряд ли кто-либо мог бы отказать. Недавний член Конвента, он имел такой опыт, который заставлял относиться к рассуждениям о неминуемом возмездии неправедным царям не столь легко, как относился к ним беспечно уверенный в незыблемости своего трона Людовик XIV.

Но не только формой зрелища и беспокойным политическим смыслом «Гофолия» отрывалась от «монастырского представления», да и вообще от привычных современных ей понятий. Нет никаких оснований сомневаться в глубокой искренности благочестивых намерений Расина, когда он брался за очередной библейский сюжет. И конечно, он был исполнен духом Писания. Но приемы его работы с «источником» – это приемы профессионального филолога, литератора, также свидетельствующие о наступлении иных времен. По сути, нет разницы между его обращением с текстами античных авторов и текстом Ветхого Завета. Он компонует священные строки в соответствии со своими авторскими нуждами, где-то добавляет подробности от себя, где-то чуть-чуть меняет хронологию, и всякий раз либо находит для того рациональное оправдание, либо ссылается на чье-то веское мнение. А когда ему надо обосновать ту уступку, ту земную хитрость, на которую все-таки идет Иодай, чтобы завлечь Гофолию в храм, – он ищет прецедентов в Библии и в сочинениях отцов церкви. До нас дошли его заметки к «Гофолии» – заметки эрудита, делающего выписки из изучаемого сочинения, из трудов разных авторитетов, среди которых не только Иоанн Златоуст и святой Амвросий, но и Арно д’Андийи, и даже английский теолог-гебраист Лайтфут.

Между тем такое детальное знакомство мирянина с Ветхим Заветом было не в традициях католического воспитания. Расин не зря счел нужным пространно изложить сюжет «Гофолии» в предисловии: его читатели в мифологии были сильнее, чем в священной истории. И уж подавно не принято было критическое изучение Священного Писания. Но как раз к концу XVII века во Франции осуществляется опыт такого изучения. В 1678 году выходит «Критическая история Ветхого Завета» Ришара Симона – монаха из ордена ораторианцев и ученого-гебраиста. Это попытка историко-филологического анализа Библии. Она предпринята ревностным католиком; труд его тем не менее оставляет у читателя ощущение, что библейские рассказы сбивчивы и непоследовательны, что они были написаны в разные эпохи разными авторами и переделывались и склеивались порой весьма неумело и неловко – и так далее. «Критическую историю» внесли в Индекс, а Симона изгнали из ордена ораторианцев, Боссюэ на него обрушился. Но Симон продолжал работать, издавал одно за другим свои сочинения – теперь уже с анализом Нового Завета.

Времена меняются, еретиков больше не посылают на костер. Но главное – сама мысль о том, что к Священному Писанию можно подходить как к любому литературному тексту, уже витает в воздухе даже католической страны. И Расин ее улавливает. В 1690 году, как раз во время работы Расина над «Гофолией», выходит в свет любопытное сочинение – латинский трактат «Согласие разума и веры», принадлежащий епископу авраншскому Юэ. Книга вышла с посвящением отцу Лашезу, следовательно, была им одобрена, и имела большой успех. Мысль Юэ состояла в том, что догматы христианства, хотя и выраженные иначе, уже принимались древними, и античные авторы свидетельствуют о чудесах, подобных христианским, объясняя их естественными причинами; таким образом, у вольнодумцев нет оснований ссылаться на мудрость древних, противопоставляя ее вере: на самом деле между ними вовсе нет противоречия. К примеру, если в Библии говорится, что жезл Аарона покрылся цветами, то ведь и Плиний утверждает, что обожженные масличные деревья иной раз снова расцветают. Пророки, апостол Петр и сам Христос воскрешали мертвых; но и древние рассказывают, что Геракл воскресил Алкесту, а Эскулап – Ипполита, Юпитер и Меркурий в гостях у Филемона и Бавкиды обратили воду в вино, как это сделал Христос в Кане Галилейской. Нисхождение Христа в ад имеет параллель в подобных же нисхождениях Орфея, Тесея и Геракла, а Его вознесение на небо – в вознесении Ганимеда и Эндимиона. И так далее.

Как ни странно, лишь немногие богословы почувствовали двусмысленность такой апологии христианства. Среди этих немногих был Арно, писавший их общему с Расином другу, что ему трудно представить себе, как мог Юэ не заметить, что «он разрушает свою собственную религию, употребляя всю свою ученость на доказательство того, что разум согласуется с язычеством не хуже, чем с христианством». Расин же не только внимательно прочел эту книгу, но и сделал достаточно подробный ее конспект, который до нас дошел. Оба его сына заверяют, что он отнесся к труду Юэ крайне неодобрительно и выписки делал для того, чтобы показать, до чего доходит невольное кощунство епископа. Пусть так, но в любом случае мимо попыток рационалистического анализа Писания он не прошел. Да и самого Арно ведь тоже заботит «согласие разума с христианством». В 1692 году, к слову сказать, Расин делает выписки и из только что вышедшей книги Арно. Там, среди прочих, такие заметки: «В Индекс внесли "Метафизику" господина Декарта и его Ответ Гассенди, доказывающие бессмертие души. В него так и не внесли ни "Философию" Гассенди, ни его "Трактат" против Декарта, где он опровергает бессмертие души. Прекрасная диссертация о системе Коперника также осуждена Инквизицией… Проповедь святого Иоанна Златоуста о том, что Земля плавает на водах. Его незнание физики». Эти записи напоминают нам, что Расин был современником не только Боссюэ, но и Лейбница (кстати, живо интересовавшегося культурной жизнью Парижа, сочинениями Расина в частности), и Гюйгенса, и Ньютона. Наука существует, она не объявляет войны Церкви, но меняет исподволь дух веры. К концу XVII века традиционному складу веры противостоит не атеизм либертинов, сошедшего в могилу поколения, а поиски «разумной религии», которыми так или иначе, каждый по-своему, споря друг с другом, занимаются ревностные христиане, ученые богословы – монах Симон и епископ Юэ, янсенист Арно и картезианец Мальбранш, математик Лейбниц и физик Ньютон.

Отвечала ли «Гофолия» мечте Расина о слиянии театра и веры, об исключительно благочестивом и благонамеренном воздействии на души зрителей, актеров, самого автора? Очевидно, лишь до какой-то степени. Может быть, когда искусство, наука и мораль отделяются от религии, когда красота, истина и добро отрываются друг от друга, им все труднее становится жить вместе, и, может быть, ближе всего к безгрешному театру был тот нелепый, лишенный и намека на искусство школьный спектакль, который разыгрывали воспитанники отцов-иезуитов и над которым так язвительно потешался девятнадцатилетний Расин.

Во всяком случае, после «Гофолии» он больше ничего в драматическом роде не напишет, не только для «города», но и для короля. Да и у короля потребность в таких развлечениях будет возникать все реже. События вокруг никак к тому не располагали. Смерть Марии-Луизы, королевы испанской, означала для Людовика не просто утрату любимой племянницы. С этой смертью обрывались узы, скреплявшие и без того хрупкий союз Франции с Испанией – давним неприятелем и соперником. Испанский король Карл II вскоре женился снова – на принцессе Нейбургской, родственнице австрийского императора (это она будет героиней «Рюи Блаза» Гюго), и тем упрочил единство дома Габсбургов, к тревоге и беспокойству Франции. В Англии вместо Якова II Стюарта, кузена, единоверца и союзника Людовика, на престоле оказался Вильгельм Оранский – заклятый враг, символ противостояния протестантской Европы Людовику.

Попытки Якова II вернуть себе корону (как позднее – и попытки его сына, принца-«претендента») были безуспешны. Он воплощал именно ту католико-абсолютистскую традицию, которую тогдашняя, послекромвелевская, имеющая уже хартию прав личности англиканская Британия яростно отвергала. На одном корабле с Вильгельмом Оранским из Голландии в Англию приплыл Джон Локк, защитник естественного права народа и отдельного человека в противовес божественному праву монарха, проповедник религиозной терпимости – добродетели, до той поры не слишком распространенной в Европе.

В 1690 году Вильгельм Оранский, отчасти в ответ на отмену Нантского эдикта, издает «Акт о терпимости», заявляя, что не знает, что такое еретик, и не допустит, чтобы кого-либо из его подданных преследовали за веру. Правда, католики из этого замечательного документа были исключены, и какими жестокими гонениями обернулась для «папистов» английская веротерпимость, хорошо известно. Однако сам принцип свободы совести уже заявлен, и это немало; идея понемногу внедряется в умы. Что мог поделать со всем этим Людовик, как ни сочувствовал он Стюартам? (Кстати, в середине XX века среди французских исследователей была популярна теория, согласно которой «Гофолию» следует трактовать как аллегорию английских событий, как призыв свергнуть узурпатора-нечестивца и вернуть престол законному наследнику. Гипотеза эта соблазнительна, но концы с концами в ней сходятся плохо. Скорее всего, «Гофолия» имеет к английской революции 1689 года такое же отношение, какое «Есфирь» имела к отмене Нантского эдикта.) К концу 80-х годов Людовику приходится бороться уже не с разрозненными противниками, а с настоящей коалицией крупнейших европейских держав – Аугсбургской лигой, объединившей Австрию, Испанию, некоторые немецкие княжества, Голландию и Англию. Рядом с королем не было уже ни Конде, ни Тюренна, ни Кольбера, да и Лувуа впал в немилость и вскоре умер. Пик славы для Людовика был позади; наступало время забот и утрат.

Для королевского историографа же, напротив, эти годы знаменуют вершину его житейских успехов. В декабре 1690 года умирает некий господин Торф, придворный и военный с безупречной репутацией. Он занимал должность «дворянина на обычной службе при особе короля» – нечто вроде камер-юнкера; должность эта предполагала исполнение самых разных, порой весьма деликатных королевских поручений. В нарушение обычая Людовик после смерти Торфа отдал освободившееся место не его сыну, а своему историографу.

Это само по себе было великой честью для Расина; такое звание давало совершенно неоспоримые права на подлинное дворянство – не то что пост «государственного казначея». Но благодеяния короля этим не ограничились. Он обязал Расина уплатить вдове покойного десять тысяч ливров. А когда в последний раз перед тем такая должность была продана, как обычно, претендент заплатил за нее пятьдесят три тысячи ливров. Так что королевская милость означала для Расина не только почет, но и немалые деньги – остаток суммы был выплачен из казны. Событие это было столь значительным, что привлекло к себе внимание даже за границей; о нем сообщила брюссельская газета. Во Франции же к нему отнеслись по-разному. Давний знакомый, некогда учитель, затем противник, а ныне друг Николь поздравлял и радовался, Бюсси скрипел зубами, анонимный насмешник сочинял язвительные песенки, а коллега-«литератор, Донно де Визе, написал очень мудро в своей газете «Галантный Меркурий»: «Все сочинители должны быть в восторге от подарка, преподнесенного недавно господину Расину, ибо отблеск этих почестей до какой-то степени падает и на них.»

Поистине – все писательское сословие могло гордиться судьбой своего собрата, сумевшего в столь строго иерархическом мире подняться на столь высокую ступень и тем заставившего по-новому задуматься о подлинной общественной и государственной важности их общего ремесла.

Из дворца к монастырю

К этому времени Расин уже тринадцать лет как женат. У него шестеро детей: сын-первенец, Жан-Батист, и пять дочерей – Мари-Катрина, Анна, Элизабет, Франсуаза и Мадлена. А в 1692 году родится последний его ребенок – сын Луи, по-семейному Лионваль, тот самый, что напишет биографию отца. Расин не ошибся в выборе невесты: Катрина де Романе оказалась безупречной супругой. Конечно, она лишена той остроты ума, тонкости вкуса и обширности познаний, какими блистали ее современницы – маркиза де Севинье, или графиня де Лафайет, или сама госпожа де Ментенон. Но в глазах человека, задумавшего создать мирный, добродетельный и прочный семейный очаг – а таковы и были намерения Расина, – отсутствие этих качеств выглядело скорее достоинством, чем недостатком. Неотразимых собеседниц, насмешниц и ценительниц изящного он навидался в свете. От жены ему было нужно совсем другое: твердость в вере, строгость в правилах житейского поведения, рачительность в хозяйстве, заботливость в воспитании детей. Все это он и нашел в Катрине.

Их сын рассказывает: «Он обрел в супружеской любви радости более прочные, чем в сочинении прекрасных стихов. Его подруга своим неукоснительным исполнением всех обязанностей жены и матери, своим редкостным благочестием сумела совершенно привязать его к себе, составить счастье его поздних лет и заменить ему все светское общество, от которого он решился отказаться. Я рассказал бы, с какой доверительностью он сообщал ей самые тайные свои помыслы, если бы нашел письма, которые он ей писал и которые она, конечно, выполняя его волю, не сохранила. Но в глазах света они казались не созданными друг для друга. У одного не было страсти более пылкой, чем страсть к поэзии; у другой безразличие к поэзии доходило до того, что она так за всю жизнь и не узнала, что такое стих. Несколько лет назад, услышав, как я говорю о мужских и женских рифмах, она спросила меня, в чем разница между ними; на что я ей ответил, что она прожила жизнь с учителем более сведущим, чем я. Она не была знакома ни по спектаклям, ни по книгам с трагедиями, коими должна была бы интересоваться; она знала только их названия из разговоров. Ее равнодушие к деньгам повергло однажды Буало в изумление. Мой отец привез из Версаля королевский дар – тысячу луидоров (около 12000 ливров) и поспешил к моей матери, которая ждала его в доме у Буало в Отейле. Подбежав к ней и обняв, он ей сказал: "Поздравьте меня: вот тысяча луидоров, которые король мне пожаловал". Она тут же стала жаловаться ему на кого-то из детей, кто вот уже два дня отлынивал от ученья. "Мы поговорим об этом в другой раз, – отвечал он, – а сегодня предадимся нашей радости". Она стала его убеждать, что он должен по приезде сделать выговор ребенку, и продолжала свои жалобы, пока Буало, в недоумении прохаживавшийся рядом большими шагами, не потерял терпения и воскликнул: "Какая бесчувственность! Разве можно не обращать внимания на тысячу луидоров!"

Можно понять, что мужчина, увлеченный играми ума, предпочитает женщине, любящей те же игры и знающей в них толк, спутницу жизни, поглощенную единственно домашними заботами, не читающую иных книг, кроме своих молитвенников, но обладающую проницательностью суждений и способную подать весьма дельный совет в любых обстоятельствах. Признаем все же, что религия скрепляла столь совершенный союз между двумя столь несхожими существами: живость характера заставляла одного принимать слишком близко к сердцу всякое событие, тогда как другая благодаря своему спокойному нраву казалась к тем же самым событиям почти бесчувственной».

Конечно, от Луи особой беспристрастности здесь ждать не приходится. Но и другие дошедшие до нас свидетельства, прежде всего письма самого Расина, скорее подтверждают правдивость образа госпожи Расин, который возникает под пером ее сына, – во всяком случае, в том, что касается твердости ее характера, набожности и семейных добродетелей. Из писем Расина-старшего сыну, Жану-Батисту, мы узнаем подробности домашней жизни: «Ваш маленький брат сегодня утром упал головой в огонь, и если бы не ваша мать, тут же выхватившая его, у него обгорело бы все лицо… Мадлон и Лионваль немного приболели, и я подумываю, не следует ли им нарушить пост. Я уже к этому склонялся, но ваша мать находит, что в этом нет необходимости… Ваша мать в добром здравии, благодарение Богу, хотя ей выпало много хлопот со мной во время моей болезни. Никогда еще не было сиделки столь внимательной и столь умелой, с той разницей, что все ее заботы шли из глубины сердца и составляли мое великое утешение. Мне отрадно думать, что вы умеете ценить все достоинства такой доброй матери, и я уверен, что, когда меня не станет, она обретет в вас всю нежность и признательность, какие нынче находит во мне».

После всего этого нетрудно поверить умилительной картинке, нарисованной Луи-Лионвалем:

«Сколь ни приятна была жизнь при дворе, он всегда вел существование уединенное, деля время между немногочисленными друзьями и своими книгами. Самым большим удовольствием для него было провести несколько дней в кругу семейства; и когда он садился за стол с женой и детьми, то говорил, что это для него трапеза более приятная, чем пиры вельмож.

Однажды он вернулся из Версаля и собирался предаться этим радостям, когда явился дворянин из свиты господина Герцога [сына принца Конде] и сказал, что его ожидают к обеду во дворце Конде. "Я не смогу иметь честь отправиться туда, – ответил он, – вот уже больше недели, как я не видел жену и детей, и они готовят себе праздник – со мной вместе есть сегодня замечательного карпа; я не могу отказаться от обеда с ними". Дворянин стал его убеждать, что многочисленные гости, приглашенные к господину Герцогу, также видели для себя праздник в его обществе, и что Герцог будет очень огорчен, если он не приедет. Придворный, который рассказывал мне эту историю, уверял, что мой отец велел принести карпа ценой около одного экю и, показав его дворянину, добавил: "Судите сами, могу ли я отказаться отобедать с этими бедными детьми, которые так хотели меня сегодня попотчевать и не получат никакого удовольствия, если будут есть это блюдо без меня. Прошу вас передать эти объяснения Его Светлейшему Высочеству". Дворянин передал все слово в слово, и похвала карпу обернулась похвалой добрым чувствам отца, который почитал себя обязанным разделить эту трапезу со своим семейством».

Женившись, Расин стал не только добрым отцом и супругом. Он поддерживал самые тесные и сердечные отношения со своей сестрой Мари и ее мужем, Антуаном Ривьером – мелким чиновником, к тому же человеком незадачливым и явно без деловой хватки. Расин безотказно берется помогать ему во всех неприятностях, не жалея использовать для этого свои высокие придворные связи. Его жена исполняет те мелкие поручения, какие могут быть у провинциальной родственницы к жителям столицы. Но и Мари оказывает семье брата немалые услуги. Под ее надзором в Ла Ферте два года воспитывается у кормилицы одна из дочерей Расина, Нанетта (Анна), и Расин считает, что Нанетту растили лучше, чем остальных его детей (а через кормилиц проходят все – таков обычай). Из Ла Ферте в Париж посылается деревенская снедь – корзинки сыра, кролики. Но главное – Мари связывает Расина с многочисленной родней, о которой он тоже вспомнил, женившись, и к которой испытывает теперь совсем не те чувства, что в юности. Он больше не презирает их, не упрекает в равнодушии; но и родственной нежности в его письмах трудно найти. Кровные связи – это долг, одна из обязанностей добропорядочного буржуа, заботящегося о спасении души путем благотворительности так же, как о приумножении капитала. В сентябре 1685 года Расин пишет сестре такое письмо:

«Я очень сердит на господина Ривьера за то, что он так поспешил продать свое зерно, несмотря на все мои уговоры и старания его удержать. Как бы я хотел, чтобы у вас оказался еще большой запас: вы бы разбогатели, к великой моей радости. Вы хорошо сделали, что купили зерна для нас. Если вам представится случай прикупить нам еще за ту же цену, я был бы очень доволен; но боюсь, что такая возможность сохранится ненадолго.[99]

Что до наших денег, которые остались у вас, то я прошу вас хранить их на случай надобности, и прежде всего брать из этой суммы для помощи тем нашим бедным родственникам, которых вы сочтете в том нуждающимися при нынешней дороговизне. И даже если вы знаете каких-то других бедняков, которые, на ваш взгляд, оказались в крайней нужде, я прошу вас не отказывать им ни в чем. Тут я во всем полагаюсь на вас и вовсе не буду вам пенять, если вы раздадите слишком много».

При всем том, Расин готов оказывать помощь бедным лишь при условии, что они остаются в рамках благопристойности. Сама бедность должна быть прилична и по-своему респектабельна – и никак не компрометировать благодетелей. Расин не скрывает раздражения, описывая сестре такой случай: «Кузен Анри явился сюда; он выглядел как нищий и сказал моей жене, при всех слугах, что он мой кузен. Вы знаете, что я никогда не отрекаюсь от своих родственников и стараюсь им помогать; но признаюсь, что когда человек, доведший себя до такого состояния, является сюда последним оборванцем и заставляет нас краснеть за него, – это уж слишком. Я поговорил с ним так, как он заслуживает, и сказал, что вы бы не позволили ему нуждаться ни в чем, если бы видели в этом прок, но он ведь пропивает все, что вы из милосердия ему даете. Я все-таки дал ему кое-что, чтобы покончить с этим. Прошу и вас помогать ему понемножку, но так, словно это исходит от вас. Я охотно пожертвую какую-то сумму в месяц, чтобы вытащить его из нищеты».

Но не одним семейным очагом, конечно, ограничивалась частная жизнь Расина, и в отношениях с другими людьми он бывал порой куда свободнее и шире. Интересы и заботы его пополнялись другими, более общими и отвлеченными, а взгляд на вещи становился острее и смелее. Ближайшим, искренним и верным его другом был в те годы Буало. Время литературных битв и молодых проказ, когда им случалось задевать друг друга, когда они боролись каждый за себя, сходясь и расходясь в соответствии с обстоятельствами, осталось позади. Теперь союз их стал нерасторжим, они были спаяны общей работой, общими воззрениями, вкусами, кругом друзей. Люди не слишком к ним близкие зачастую вообще воспринимали их как нечто нераздельное, почти как одного человека, Расина-Депрео, так что иной раз в слухах, сплетнях и легендах слова и поступки одного приписывались другому, и с одного на другого переносились чувства уважения и приязни, а еще чаще – недоброжелательства, зависти и тайной ненависти. Но между собой эта пара распределяла роли очень четко в соответствии с принятым (и, как всегда бывает, лишь отчасти отвечающим действительности) образом самого себя. Буало представал перед окружающими человеком прямым и бесхитростным (его знаменитое правило «называть кошку кошкой» следует понимать не столько как призыв теоретика литературы к ясности и простоте стиля, сколько как намерение правдолюбца изъясняться без лицеприятных экивоков и недомолвок), строгих нравов и слабого здоровья. Последнее обстоятельство позволяло ему почти не появляться при дворе и все обязанности службы, связанные с необходимостью личного присутствия, препоручать своему собрату. Расин в одиночку сопровождал короля в его военных походах, в одиночку собирал нужные сведения, расспрашивая участников сражений. Людовик не оставил это без внимания и с апреля 1692 года платил двум своим историографам не поровну, как раньше, а с учетом их действительных трудов и расходов, при этом уменьшив наполовину общую сумму их пенсий: казна пустела. В этой несколько щекотливой ситуации все трое – король, Расин и Буало – вели себя с отменным благородством. Расин писал другу из Версаля: «Госпожа де Ментенон сказала мне сегодня утром, что Король назначил нам пенсии – четыре тысячи франков для меня и две тысячи франков для вас, не считая наших литераторских пенсий. Я горячо ее благодарил за вас и за себя. Я только что выразил также нашу признательность Королю. Мне показалось, что он огорчен уменьшением пенсий; но я сказал ему, что мы вознаграждены свыше меры. Я больше говорил о вас, чем о себе, и сказал Королю, что вы возьмете на себя смелость написать ему благодарственное письмо, не решаясь приехать сюда, чтобы не заставлять его напрягать голос при разговоре с вами[100]. Вот в точности мои слова: «Сир, он больше чем когда-либо исполнен остроты ума, преданности Вашему Величеству и готовности работать для вашей славы».

Как видите, все устроилось согласно вашему желанию. Меня не покидает горечь оттого, что выходит, будто я получаю при этом больше, чем вы. Но я очень рад, что вы будете избавлены от расходов и тягот путешествий, а кроме того, я знаю вас как человека столь благородного и дружески ко мне расположенного, что уверен – вы желали бы от всей души, чтобы мне назначили еще большую сумму…

Я бы посоветовал вам написать несколько строк Королю, а также госпоже де Ментенон, которая без сомнения весьма благосклонно следит за всей, что нас касается».

Буало на следующий же день ему отвечает: «Вы сошли с ума с вашими извинениями? Разве вы не знаете, что это я и предписал, так сказать, именно такой ход событий? Или вы можете сомневаться в том, что я совершенно удовлетворен таким оборотом дела, при котором мне жалуют все, чего я просил? Все идет наилучшим образом, и я радуюсь за вас еще больше, чем за себя». И он присылает вместе с этими сердито-великодушными строчками те благодарственные письма королю и госпоже де Ментенон, которые Расин советовал ему написать. Но Расин их забраковывает и отправляет обратно со своими пометками. Он считает, что в этих письмах Буало не следует обыгрывать свою глухоту и что вообще остроумие по поводу собственных немощей здесь неуместно. Иначе говоря, это должны быть письма светского человека, а не литератора. Он рекомендует также вернуть ему исправленные послания не позднее определенного часа, так, чтобы он мог передать их королю до того, как тот войдет в покои госпожи де Ментенон. Все эти тонкости версальского этикета Расину были известны досконально, и Буало совершенно полагается на его такт царедворца. И даже когда Буало приходится о чем-то просить короля, эти дела улаживает для него Расин.

Взаимопонимание между друзьями было полное. Только при совершенном совпадении взглядов и оценок и при беспредельном доверии друг к другу возможно было соблюдать такую тонкую меру в соотношении искренне верноподданных и благочестивых чувств – и иронической двусмысленности и даже фрондерства, которые мы улавливаем в их переписке. Летом 1687 года у Буало пропал голос; он пробует разнообразные средства и методы лечения, едет на воды в Бурбон, и все врачи и знакомые наперебой подают ему советы. 13 августа Расин ему пишет: «Король спросил меня позавчера, поправились ли вы; я ответил, что нет и что воды до сих пор не принесли вам облегчения. Он мне сказал в точности так: "Лучше бы он вернулся к своему обычному образу жизни; голос у него появится вновь, как только он станет меньше думать об этом"». Буало пишет в ответ, что чувствует себя худо как никогда, и продолжает: «Признаюсь вам, что если что и могло бы вернуть мне здоровье и радость жизни, так это доброта, с которой Его Величество осведомился обо мне… Что могло бы принести больше славы – не говорю уж о таком ничтожестве, как я, но кому угодно из самых значительных особ при дворе? Готов поспорить, что между ними найдется не меньше двух десятков тех, кто завидуют сейчас моей удаче и за такую цену охотно потеряли бы не только голос, но и дар речи… Я бы не преминул в ближайшее же время воспользоваться советом такого великого государя, если бы не страх обидеть господина Бурдье, моего врача, и господина Бодьера, моего аптекаря, которые наперекор ему утверждают, что бурбонские воды – замечательное средство вернуть мне голос. Боюсь, что они преуспеют в этой затее, как преуспели в своих стараниях все властители Европы и помешали ему захватить Люксембург и многие другие города. Что до меня, то я убежден, что нужно следовать его указаниям даже в медицине… Государь, совершивший столько чудесных деяний, поистине вдохновлен свыше, и все, что он ни говорит, – это оракул».

Что здесь шутка, а что всерьез, где благоговение, а где издевка? Расин же все понимал безошибочно и отвечал совершенно в тон: «Я, как и вы, убежден, что радость вновь увидеть государя, столь к вам милостивого, принесет вам больше пользы, чем все снадобья. Господин Роз уже просил меня передать вам от его имени, что после Бога Король – величайший целитель на свете. Для меня было весьма поучительно, что господин Роз соблаговолил поставить Бога впереди Короля; я начинаю подозревать, что он и вправду ударился в набожность». Но как не вспомнить и расиновские панегирики, где также преступаются все разумные пределы лести? А вспомнив, как к ним – и к нему самому – относиться? Скорее всего, любое прямолинейное суждение тут не годится. Конечно, ладить со своей совестью Расин умел; но он не просто циничный и расчетливый лицемер, у которого поклонение королю – одно притворство; таких и не могло быть в тогдашней Франции, тем более – в окружении короля, тем более – при такой долгой и тесной с ним близости, как у Расина, и при таких веских причинах для искренней благодарности, как у него. Но Расин, хотя и превосходил своего неразлучного друга Буало гибкостью характера и светским тактом, все-таки оставался потомком буржуа, воспитанником монастырской школы, литератором. И трезвость оценок, проницательность взгляда и чувство смешного тоже не могли ведь его вовсе покинуть, как только он оказался среди природных куртизанов.

Переделать литераторский склад души вообще оказалось для Расина труднее, чем отказаться от литераторских занятий. Даже в девяностые годы, когда далеко позади оставалась не только «Федра», но и «Гофолия», Расин не может вытравить из себя интереса, и порой весьма пристрастного, к литературной жизни, к ее крупным событиям и даже мелочной возне. И это несмотря на то что в те же годы он усердно воспитывает своего старшего сына, Жана-Батиста, в отвращении к театру, вообще к изящной словесности, а самого себя словно заклинает быть к ним равнодушным. Письма к Жану Батисту пестрят увещеваниями такого рода: «Мне показалось по вашему письму, что вы немного завидуете мадемуазель де Ла Шапель в том, что она прочла больше пьес и романов, чем вы… Меня бесконечно огорчает, что вы придаете такое значение этому вздору… Не хочу запрещать вам читать время от времени что-нибудь развлекательное, и вы знаете, что я сам давал вам в руки немало французских книг, способных вас позабавить; но я был бы безутешен, если бы такого рода книги внушили вам отвращение к чтению более полезному, в особенности к книгам о религии и морали, о которых вы вовсе не говорите и к которым, как кажется, не испытываете ни малейшей склонности, хотя вы свидетель, что я получаю от таких вещей радости больше, чем от чего бы то ни было. Поверьте мне, если вы научитесь рассуждать о пьесах и романах, вы тем не продвинетесь дальше в свете, и не за это вас будут больше уважать». «Вы помните, что я вам говорил об операх и пьесах, которые теперь как будто собираются ставить в Марли. Очень важно для вас и для меня самого, чтобы вас там ни разу не видели, тем более, что вы сейчас в Версале затем, чтобы продолжать ваши занятия, а не затем, чтобы предаваться такого рода развлечениям. Король и весь двор знают, что моя совесть не позволяет мне их посещать, и они были бы о вас очень дурного мнения, если бы вы в вашем возрасте так мало считались со мной и с моими воззрениями. Я должен прежде всего побуждать вас постоянно думать о спасении вашей души и не утрачивать любви к религии». «Я знаю, вы не будете обесчещены перед людьми, если туда пойдете; но разве для вас ничего не значит бесчестье перед Богом? Разве вы сами не думаете, что людям покажется странным ваше поведение, если вы будете руководствоваться правилами, столь отличными от моих?» Какой заботы здесь больше – о спасении души Жана-Батиста? О его положении в обществе? Или о собственной репутации святоши?

Когда в 1696 году некий молодой иезуит осмелился публично критиковать расиновские сочинения, Расин писал Буало: «Что до моих трагедий, я охотно отдаю их ему на суд. По неизреченной милости Господа нашего, я давно уже нечувствителен ко всему, что об этом могут сказать хорошего или дурного, и забочусь только о том отчете, который мне рано или поздно придется давать Ему». Письмо это, впрочем, было явно рассчитано на прочтение не одним лишь непосредственным его адресатом – процедура, весьма распространенная в те времена. Во всяком случае, всего лишь через несколько месяцев после этого письма, в полном противоречии с выраженными в нем чувствами, Расин затеял новое полное издание своих сочинений. Для этого издания он самым тщательным образом просмотрел свои пьесы, где-то добавил несколько стихов, где-то почистил слог, где-то сделал злободневные приписки или сокращения в предисловиях… Это ли поступок человека, безразличного к своей писательской славе?

А между тем, когда несколькими годами ранее, в 1694 году, подобное переиздание своих сочинений предпринял Эдм Бурсо (драматург весьма посредственный, но испытанный боец всех литературных сражений), он счел за благо предварить этот сборник оправдательным предисловием под таким названием: «Письмо знаменитого богослова, к которому мы обратились за разъяснением, может ли театр быть дозволен или он должен быть запрещен совершенно». Богослов этот на самом деле был не очень знаменит – некий отец Каффаро, монах-театинец, преподаватель теологии в одном из парижских коллежей. Отец Каффаро разъяснял, что в театре давно уже нет ничего постыдного, и те, кто им занимаются, – вполне порядочные люди. Такое заявление вызвало бурю опровержений и протестов. Среди возмущенных был и сам Боссюэ, который, невзирая на все оправдания и извинения бедного театинца, добился его осуждения в Сорбонне и изгнания с кафедры. Этого, однако, грозному прелату показалось мало, и он опубликовал свое «Письмо к отцу Каффаро» (оно стало основой его «Максим и размышлений о театре», вышедших несколько месяцев спустя). В нем говорилось, между прочим: «Если вы утверждаете, что само по себе представление упоительных страстей в трагедиях Корнеля и Расина не губительно для чистоты нравов, то вы противоречите этому последнему, который громогласно отрекся от нежностей своей "Береники" – я называю ее потому, что она первой пришла мне на ум. А вы, священник, театинец, вы возвращаете его к былым заблуждениям».

Казалось бы, для Расина могло быть только лестно, что его раскаяние служит назидательным примером. Но он всерьез обиделся на Боссюэ, и многие даже в церковных кругах его понимали. Они считали, что Боссюэ вообще не стоило упоминать поименно кого-либо из здравствующих авторов. А привлекать общественное внимание к прошлому и настоящему Расина и к борениям его совести без его на то согласия и в самых неумеренных выражениях было со стороны Боссюэ просто бестактно. Расин, как сообщал человек достаточно осведомленный, даже собирался отвечать Боссюэ письменно, но кто-то третий вмешался в качестве посредника, и дело обошлось без публичной ссоры.

Но если сам Расин на сей раз, в отличие от истории с Николем, благоразумно промолчал, то за него – и за театр – вступились другие. Сатирический поэт Гакон нападал на Боссюэ и защищал Расина старыми доводами о нравоучительном, моралистическом и даже благочестивом характере театра, чье дело – «наказывать порок и славить добродетель».

А сам Бурсо в письме к архиепископу Парижскому настаивал на утилитарно-нравственных достоинствах современного французского театра, вспоминая в этой связи не только Корнеля и Расина, но и Мольера с его «Тартюфом».

Как видим, доводы обеих сторон в споре о театре не слишком обновились за тридцать лет. Зато переменилась ситуация при дворе. Об этом очень красноречиво рассказывает Мадам в своих письмах (написанных, правда, несколько лет спустя): «Несчастье для бедных актеров в том, что Король не хочет больше смотреть спектаклей. Пока он на них ходил, это не было грехом; это не было грехом настолько, что все епископы посещали их ежедневно; для них там стояла скамья, и она всегда была полностью занята. Господин де Мо [Боссюэ] там бывал постоянно». Святой Престол, во всяком случае официально, этого священникам не воспрещал. Мадам пишет: «Несколько лет назад здесь был папский нунций, который каждый день ездил в оперу или в комедию. Ему сказали, что уже не принято, чтобы священники бывали на представлениях. "Я вовсе не стремлюсь, – ответил он, – стать кардиналом во Франции; я привык ходить на спектакли; на них ходят в Риме; я буду ходить на них здесь"». Похоже, что по отношению к театру Людовик оказался более ревностным католиком, чем папа. И как тут распутать – король ли поддавался увещеваниям Церкви, или священнослужители следовали за настроениями короля? Невестка Людовика описывает, как «во время проповеди против театра… Король обернулся ко мне и сказал: "Эта проповедь не против меня, поскольку я больше не хожу на представления, а против вас, кто их любит и на них ходит"».

И к концу 1694 года, в разгар споров вокруг театра, угроза самому его существованию во Франции была очень серьезная. Прочитаем еще одно письмо Мадам: «Мы едва не лишились театра, Сорбонна, чтобы угодить Королю, намеревалась его запретить. Но архиепископ Парижский и отец Лашез сказали ему, что было бы слишком опасно запрещать невинные развлечения, ибо это толкнуло бы молодежь к разным ужасным порокам». Правда, то были в основном заботы двора; горожане по-прежнему до отказа наполняли зрительные залы парижских театров, вовсе не обращая внимания на обличительные проповеди и ученые рассуждения.

Расин же всего несколько месяцев спустя после этой пронесшейся над театром грозы был еще настолько неравнодушен к театральным делам, что затеял очередную ссору. Даже если исходить не из заповедей христианского смирения, а из литераторских обычаев, основания злобствовать на своего противника у Расина на сей раз были не слишком весомые. Противником этим оказался аббат Клод Буайе – очень посредственный и очень плодовитый драматург, чьи пьесы составляли как бы постоянный фон парижской театральной жизни, никогда не привлекая к себе особого внимания, но и никогда не исчезая вовсе с афиши. К Расину Буайе относился с естественной завистью и недоброжелательностью, но и в этом не выделялся из всей литераторской братии. Правда, в девяностые годы он снова, как и в случае с первой пьесой Расина, «Фиваидой», оказался прямым его соперником.

Дело в том, что запрету на постановки «Гофолии» в Сен-Сире способствовало не только возмущение духовных лиц, но и происки собратьев-драматургов, жаждавших внести и свою лепту в богоугодные развлечения короля и его супруги, Буайе пользовался поддержкой аббата Тетю, близкого к госпоже де Ментенон (того самого, который наперекор мнению Расина и Буало одобрил перевод Платона, сделанный аббатисой Фонтевро, и сопровождал маркизу де Севинье на представление «Есфири»). И когда госпожа де Ментенон решила отказаться от постановки «Гофолии», под рукой у нее была пьеса Буайе, также написанная на библейский сюжет, – «Иевфай». В 1691 году эта пьеса шла в Сен-Сире в очередь с расиновскими трагедиями и почему-то ропота священников не вызывала. Буайе, очевидно, вошел во вкус столь благочестивого сочинительства, и в 1695 году в Париже шла его новая трагедия на тему Священного Писания, «Юдифь». Эта пьеса и ее автор и стали предметом нападок Расина. Примерно в то же время, когда он увещевал сына ни в коем случае не появляться на спектаклях в Марли, он писал Буало: «Хотя вы и питаете отвращение к дурным стихам, я все-таки прошу вас прочесть "Юдифь", особенно предисловие, и сообщить мне, что вы об этом думаете. В этой стране никогда еще не появлялось ничего столь ничтожного…» И он не поленился сочинить эпиграмму:

Однажды Буайе на представленье

Своей «Юдифи» был весьма польщен,

Когда с ним рядом, драмой потрясен,

Процентщик прослезился в умиленье.

«Простите, – молвил старый стихоплет, —

Я вижу, вас прекрасное влечет,

Но все же вы чувствительны чрезмерно».

В ответ ему ценитель прорыдал:

«Ах, как мне жаль бедняжку Олоферна,

Как он от злой Юдифи пострадал!»[101]

Буайе, как водится, ему отвечал, именно указывая на противоречие между громогласно заявляемой набожностью Расина и его мелочно-мстительным поведением на деле.

Расин не раздувал ссору; он ответил Буайе через три года после представления его «Юдифи» и незадолго до собственной кончины чем-то средним между эпиграммой и эпитафией. Он писал сыну 24 июля 1698 года: «Бедный Буайе умер позавчера, говорят, в возрасте восьмидесяти трех или четырех лет. Утверждают, что он за свою жизнь написал более пятисот тысяч стихов, и я этому верю, потому что он ничем другим не занимался. Если бы у нас был обычай сжигать мертвых, как было принято у римлян, можно было бы устроить ему такие же похороны, как тому Кассию из Пармы, кому не потребовалось иного костра, кроме его собственных сочинений, из которых разожгли жаркое пламя». Но есть свидетельство, что Расин и Буало не ограничились упражнениями в остроумии; анонимная запись нам сообщает, что «…трагедия "Юдифь", на которую стремился весь Париж, была пренебрежительно встречена при дворе. Правда, происки господина Расина и господина Депрео много тому способствовали…»

Как поверить в искреннее благочестие такого человека? И в «песенники» попадали куплеты, в которых Расин выведен в виде человека, который хотел разбогатеть с помощью стихов, но, неудовлетворенный результатом,

Надел святоши маску,

Чтоб в жизни преуспеть.

А к одному из куплетов было сделано следующее примечание:

«Поскольку Король Людовик XIV стал тогда очень набожен, Двор полнился лицемерами, которые притворялись людьми благочестивыми, чтобы угодить Государю и тем увеличить свое состояние».

А другой сатирик подавал язвительный совет Расину в стихах, озаглавленных: «На то обстоятельство, что Жан Расин, дворянин на обычной службе при особе короля, член Французской Академии, объявлял повсюду, будто он сожалеет о том времени, которое употребил на сочинение своих трагедий, из угрызений совести, испытываемых им от того ущерба для нравов, что могли причинить его стихи».

Того же мнения придерживались и наблюдатели более серьезные и беспристрастные. Иезекиил Шпангейм, посланник курфюрста Бранденбургского во Франции, писал: «Господин де Расин перебрался из театра ко Двору, где стал искусным придворным и даже святошей. Достоинства его драматических сочинений не сравнятся с теми талантами, кои он развил в себе в этих местах, где он играет самые разнообразные роли. То он рассыпается в любезностях прилюдно, то осуждает и негодует наедине, то распутывает все интриги, в которые его вмешивают; но главная его роль – ханжа; он всегда старается держаться тех, кто первенствует в набожности. Янсенизм во Франции уже вышел из моды; но чтобы казаться более порядочным человеком и более возвышенной душой, он непрочь прослыть янсенистом. Это не укрылось от глаз и ему вредит. Он очень важно рассуждает об ученых вещах; он произносит свои суждения с должной скромностью, что производит благоприятное впечатление. Он хороший эллинист и латинист; французский его язык чистейший, порой изысканный, порой самый обыкновенный, и всегда исполненный новизны. Не знаю, заслужит ли господин Расин такое же признание в истории, как в поэзии, но сомневаюсь, чтобы он был правдивым историком. Он хотел бы, чтобы его считали способным оказывать услуги, но у него нет ни желания, ни возможности это делать; довольно и того, если он сумеет продержаться сам. Для человека, вышедшего из ничтожества, он неплохо усвоил придворные манеры. В обществе комедиантов он набрался дурного тона, но сумел исправиться и получил доступ повсюду, вплоть до изголовья Короля, где он имеет честь порой читать вслух; это он делает лучше кого бы то ни было. Будь он проповедником или актером, он превзошел бы всех и на том, и на другом поприще».

Может быть, лучший путь пояснее представить себе истинную меру искренности Расина в его религиозном обращении, да и его подлинное положение при дворе – это приглядеться к его отношениям с янсенистами. Начать с того, что связи с Пор-Роялем, действительные или мнимые, могли принести не одну только выгоду в обществе, как рисуется Шпангейму. Скорее они давали ту двусмысленную известность – уважение в глазах независимо мыслящей интеллектуальной элиты и подозрительность для властей, – какой обычно пользуются нонконформисты и им сочувствующие. Для Пор-Рояля время передышки и относительного спокойствия, которые принес с собой Церковный мир, уже к концу семидесятых годов оставалось позади. В 1679 году умерла герцогиня де Лонгвиль, сестра Великого Конде, самая влиятельная защитница Пор-Рояля. И сразу же возобновились преследования этой общины. Замечательно, что на сей раз инициатива преследований шла не от архиепископа Парижского и не от папы, но от короля, и причины их были не богословские и не церковные, а политические и государственные. Франсуа де Арле де Шанвалон, архиепископ Парижский, относился к янсенистам скверно, но он был человеком светским, циничным, менее всего религиозным фанатиком, напротив, даже скандально известным своими любовными приключениями; он заботился о собственном мирском положении гораздо больше, чем о чистоте веры, и будь сохранение Церковного мира угодно королю, он никогда бы его не нарушил. А папа Иннокентий XI скорее даже благоволил к янсенистам, склонялся на их сторону в борьбе с иезуитами, но у Святого Престола были крайне натянутые отношения с французским королем; вступиться за Пор-Рояль он был почти бессилен, и его сочувствие могло лишь повредить гонимым.

Людовика же раздражало, что Пор-Рояль оставался духовным центром для большого количества людей, и людей приметных и значительных – происхождением ли, талантом или добродетелями. И хотя ни один самый озлобленный недоброжелатель не мог бы привести доказательства какой-то политической неблагонадежности «друзей Пор-Рояля», Людовику упрямо мерещился заговор. Во всяком случае, возможность заговора. Чем больше в свете восхищались благочестием пор-рояльских монахинь, ученостью пор-рояльских отшельников, воспитанием, которое получали юные пансионерки Пор-Рояля, чем выше поэтому становился авторитет обители и ее окружения, тем опаснее казалась Людовику эта группа людей, не имеющая четких границ, не связанная формальными узами, почти не опознаваемая, но так весомо присутствующая в духовной и общественной жизни. Каковы бы ни были достоинства и настроения этой группы, она составляла несомненную и независимую силу; а никакой независимой силы в королевстве Людовик терпеть был не намерен. Снова, как в 1664 году, отшельники получили приказ в две недели покинуть окрестности Пор-Рояля; монастырю запрещалось принимать новых монахинь и воспитывать пансионерок, все послушницы и дети также должны были оставить обитель. Всякое заступничество, всякие просьбы о мелких, частных послаблениях и исключениях оставлялись Людовиком без внимания, и на все хвалы и оправдания Пор-Роялю он отвечал: «Это место сборищ и заговоров».

Святых сестер жалели все; сами они, во главе с настоятельницей, матерью Анжеликой от Святого Иоанна (дочерью Робера д’Андийи) ощущали себя невинными мученицами и стенали трогательно и красноречиво, призывая и этот, и тот свет в свидетели. В тот самый день, когда Франсуа де Арле явился в Пор-Рояль, чтобы – со всей любезностью, почтительностью и уклончивостью – объявить королевскую волю, умерла одна из монахинь. В сложенные на груди руки усопшей мать Анжелика вложила Прошение о защите «великому Пастырю стада, которого Господь воскресил из мертвых»; покойница, отправлявшаяся на небеса, должна была передать это Прошение в руки Иисусу Христу. А на сороковой день на, могилу был положен еще один документ, начинавшийся так: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа мы, Настоятельница, Приоресса и Монахини Пор-Рояля, желая подтвердить, по установленной форме, спустя сорок дней, Прошение, каковое мы подали 18 числа истекшего месяца великому Пастырю и верховному Судье, Иисусу Христу…» Какое удивительное сочетание самой наивной веры и самого рассудочного, даже крючкотворного способа ее переживания и выражения!

В том же 1679 году маркиз де Помпонн, брат аббатисы Анжелики, получил отставку со своего министерского поста. Разумеется, это было воспринято как звено в цепи гонений на семейство Арно, Но тут как раз дело было скорее в другом: Людовик был недоволен его работой, ни слишком усердной, ни слишком плодотворной. И похоже, что у него были основания для недовольства. Из слов самых дружески расположенных к маркизу людей ясно, что он был человеком милым и обаятельным, но лишенным тех выдающихся качеств ума и воли, которыми так щедро были наделены его дядя, сестра и тетки.

А самому Антуану Арно было приказано покинуть дом в предместье Сен-Жак (куда приезжал к нему мириться Расин). Король был разгневан многолюдными собраниями в этом доме; Арно обвиняли в том, что он стал посредником между всеми недовольными священнослужителями. (А роптавших по той или иной причине среди французского духовенства всегда было немало). Арно сначала удалился в ближайший городок к гостеприимному другу. Но его предупредили, что тучи над ним сгущаются, что клевета и сплетни нашептываются королю постоянно. И в июне 1679 года Арно, которому было тогда шестьдесят семь лет, тайно покинул Францию, не сообщив об этом никому, кроме своей племянницы аббатисы. Он мог бы отправиться в Рим, где его встретили бы с почетом и где при желании и настойчивости он мог бы даже стать кардиналом. Но слишком сильны были у Арно галликанская закваска и верноподданные чувства; поколебавшись, он выбрал местом убежища испанскую Фландрию. Постранствовав по Фландрии, прожив какое-то время в Нидерландах, он наконец обосновался в Брюсселе на полулегальном положении. Он мог бы вернуться во Францию, если бы, как его друг Николь, оставшийся на родине, готов был молчать. Но для Арно возможность писать, высказываться свободно была самой жизнью, едва ли не дороже жизни. Замок на устах без сомнения был бы для него страшнее тюремного засова, будь только в камере стол и чернильница.

В изгнании Арно писал неустанно – теологические и моральные трактаты, полемика по текущим церковно-политическим делам, письма. Парадокс состоял в том, что найдя одно время убежище и свободу не только существовать, но и печататься, в протестантской Голландии, он писал столь яростно анти-протестантские сочинения, столь ожесточенно нападал и на догматы протестантского богословия (доходя порой до прямого передергивания), и на политику протестантских властителей, что это вызывало несогласие даже у ревностных католиков. Живя во владениях Вильгельма Оранского, Арно издал памфлет против этого злейшего врага Людовика, озаглавив его так: «Истинный портрет Вильгельма-Генриха Нассау, нового Авессалома, нового Ирода, нового Кромвеля, нового Нерона». Памфлет этот так понравился Людовику, что он приказал издать его во Франции и распространять за границей. Отмену Нантского эдикта Арно приветствовал, одни меры правительства против гугенотов оправдывая, а в сообщения о других (вроде драгоннад) упрямо не желая верить. Даже разорение Пфальца нашло у него понимание, поскольку это было сделано католическим государем в защиту католической веры. И тем не менее во Франции-то как раз само имя его было под запретом, а тех, кого уличали в распространении его книг, тайно доставлявшихся через границу, ждала самая суровая расправа, вплоть до заключения в Бастилию или отправки на галеры, невзирая на сан, возраст, репутацию и состояние здоровья. Ибо Людовику независимость личности была противнее крамольности суждений. Недруги Арно, и в первую очередь вождь гугенотов, пастор Жюрьё, саркастически попрекали его тем, что ему популярность и слава его книг дороже жизни и свободы друзей, платящихся за непомерное его тщеславие. Упреки были не совсем справедливы; но таков вообще удел писателя, живущего в эмиграции внешней или внутренней, в особенности же человека, который сам полагает свое слово орудием Истины, а множеством других почитается воплощением Совести.

А Расин и Буало поддерживали с Арно отношения самые дружеские, уважительные и вместе с тем свободные. Надо сказать, что Арно, при всей суровости теологических воззрений, непреклонности в жизненном поведении и аскетизме в житейских обычаях, был человеком достаточно широких, иной раз неожиданных взглядов в том, что касалось светской культуры – философии, словесности. Многие современники склонны были отождествлять янсенизм с картезианством, да и потомки поддавались этому соблазну. Тождества не было; но родство в самом строе мысли было несомненно. Арно, по всей видимости, и сам это сознавал. Во всяком случае, именно с защитой Декартовой философии связана история одной давней словесной битвы, в которой Арно сражался рядом с Буало и Расином.

В 1671 году богословский факультет Сорбонны обратился к президенту Парламента Гийому де Ламуаньону с ходатайством о подтверждении давнего запрета на преподавание в Сорбонне каких-либо учений, противоречащих доктринам одобренных Церковью авторов. На сей раз за этим стояло очевидное намерение окончательно изгнать из стен Парижского университета философию Декарта и утвердить в них царство Аристотеля, Президент Ламуаньон был человеком хотя и строгих правил, но просвещенным и здравомыслящим. Ввязываться в это дело ему было крайне неприятно. Он обратился за советом и помощью к друзьям, Арно и Буало. Буало откликнулся, как и подобает сатирику. Он тут же сочинил пародийный указ о запрете картезианства, выдержанный в стиле тогдашних судебных документов: «…Прошение, представленное магистрами искусств, докторами и профессорами Университета, как от их собственного имени, так и в качестве хранителей и защитников учения магистра (имя, данное при крещении, – прочерк) Аристотеля, бывшего преподавателя греческого языка в коллегии Ликея и наставника покойного драчливой памяти короля Александра, называемого Великим, покорителя Азии, Европы, Африки и других стран; а именно, что в течение нескольких лет неизвестный, именуемый Разумом, пытается силой проникнуть в школы вышесказанного Университета, для каковой цели при пособничестве неких бунтовщиков, принявших прозвища Гассендистов, Картезианцев…» И так далее. Не исключено, что в составлении этого «Бурлескного запрета» (так он был озаглавлен) принимал участие и Расин.

А Арно взялся за дело серьезно, написав «Памятную записку», защищавшую свободу духа: «Не так уж просто приказывать умам в тех вещах, где каждый волен думать как ему заблагорассудится, ибо только в вопросах веры мы обязаны подчинять свое суждение авторитетам. Напротив, чем больше принуждают людей следовать таким-то воззрениям в тех вещах, которым Господь своим словом не дал определения, тем больше будут они восставать против такого насилия и с тем большим жаром устремятся к тому, что им запрещают». Оба текста сделали свое дело; после «Бурлескного запрета», широко ходившего по Латинскому кварталу, появление запрета настоящего было уже немыслимо.

Мнение Арно вообще о театре и поэзии едва ли сильно разнилось с суждениями Николя или Боссюэ. Но в том, что касалось Буало и Расина, он проявлял явную снисходительность. Приведенный Луи Расином рассказ Буало о примирении Расина с Арно, очевидно, правдиво описывает удивление молодых богословов, когда Арно одобрил «Федру». Он и про «Есфирь» из своего изгнания писал восторженно, и «Гофолию» хвалил, хотя признавался, что «старшая» пьеса ему по душе больше «младшей». А за несколько месяцев до смерти Арно выступил в крайне странной для него роли, вмешавшись в ссору двух стихотворцев.

Это был эпизод войны «древних» и «новых», разгоревшейся с особым жаром с 1687 года, когда на собрании Академии по случаю выздоровления короля (после той самой операции, которую так успешно провел хирург Феликс) Шарль Перро прочел свою поэму «Век Людовика Великого» – манифест «новых», утверждавший превосходство современных французов над греками и римлянами решительно во всех областях. Буало откликнулся язвительно-возмущенной репликой, и затем несколько лет подряд Париж развлекался борьбой двух литературных кланов, их серьезными трактатами, но больше – эпиграммами и остротами. Расин ничего не публиковал против «новых», но его отношение к ним в этот век светско-литературных сплетен всем было известно. В сборнике литературных анекдотов «Вести с Парнаса», вышедшем в 1693 году, например, рассказывается: «У Расина спросили, что он скажет о книге, которую Перро написал против Гомера. "Я скажу, – ответил Расин, – что Перро не знает латыни"» (имея в виду, что Перро читал Гомера только в латинском переводе, и того не понял). Нового масла в огонь подлила X Сатира Буало, против женщин – та, в которой он все-таки сделал исключение для госпожи де Ментенон. Он одобрительно отзывался в ней и о том воспитании, которое девушки получали в Пор-Рояле. Зато обрушивался на любимые развлечения слабого пола – оперу, романы, и задевал и прямо, и намеками своего врага Перро. Перро не смолчал, отозвавшись стихотворной «Апологией женщин», снабженной гневным предисловием. Конечно, это была в первую очередь борьба принципов, но трудно забыть и то, что Буало был старым холостяком, инвалидом, а Перро – добрым отцом семейства.

Спор принял несколько неожиданный оборот, когда в него вступили духовные лица. Боссюэ довольно сурово осудил Сатиру Буало – и по соображениям здравого смысла, практической морали, и в полном согласии со своим убеждением, что искусство, и древнее, и новое, по самой природе своей не имеет права на моральную проповедь: «Христианские поэты и сочинители проникнуты тем же духом, что язычники: религия не больше входит в замысел и исполнение их трудов, чем у язычников. Вот этот задумал винить женщин; его нисколько не останавливает сомнение, не осуждает ли он брак и не удаляет ли от него тех, кому он был дан как спасительное средство; он доволен собою, если только ему удалось с помощью прекрасных стихов принести женскую стыдливость в жертву своему сатирическому вдохновению и нарисовать красивые изображения поступков, зачастую весьма безобразных». А вот Арно оказался не так последователен. Перро послал ему свою «Апологию»; Арно ответил ему длинным письмом, впрочем, адресату не отосланным. Арно в нем берет Буало под защиту, обрушивается со своей стороны на оперы, романы и театр – и продолжает: «Поскольку господина Депрео весьма ценят при дворе, то, что он говорит против оперы и романов, может принести там большую пользу…» А в другом письме поясняет:

«Было бы большой ошибкой полагать, что коль скоро господин Депрео почитается человеком светским, а не духовным лицом, то его слова против этих опасных развлечений будут менее способны тронуть сердца светских людей. Совсем напротив. Светские люди, одержимые страстью к удовольствиям, представляющимся им невинными, относятся с недоверием к тому, что говорят им духовные особы, приписывая их речи излишней строгости». Но если сатирические стихи могут иметь такой замечательный моральный эффект – больший, чем проповеди священнослужителей, – то почему же в этом следует отказать романам или трагедиям? Действенность моральных наставлений, произносимых не с церковной кафедры, а с подмостков, – это ведь и был один из главных аргументов защитников театра, начиная с Мольера.

Причины такой непоследовательности стоит искать, быть может, не столько в колебаниях Арно по существу дела, сколько в его личных чувствах. Он и не скрывал, что был в крайнем замешательстве, прочитав предисловие Перро к «Апологии». Ведь семейство Перро тоже было среди преданных сторонников янсенистов, и за присылку самой «Апологии» Арно собирался лишь любезно поблагодарить автора. Но «прочитав предисловие, я уже не знал, как мне быть, – писал он Жермену Виллару, образованному парижскому буржуа, их общему с Расином другу (в 1703 году Виллар будет арестован как «агент янсенистов» и просидит двенадцать лет в Бастилии, откуда выйдет только после смерти Людовика XIV – и за месяц до собственной кончины). – Я вижу, что в нем с одной стороны на одного из лучших моих друзей обрушены несправедливые и клеветнические нападки, а с другой, что ему вменяют в преступление то, что мне показалось лучшей и самой христианской частью его Сатиры, как, к примеру, его слова о пагубном воздействии опер и романов…»

И Арно, испытанный полемист, не утративший бойцовского духа и в свои 82 года, пишет то самое обстоятельное письмо к Перро. Но поскольку не меньше, чем восстановления справедливости, он желал бы примирения своих враждующих между собой друзей-литераторов, то письмо это он отправляет не Перро, а тому же Виллару, с тем, чтобы тот сначала прочел его другой стороне – духовнику Буало и Расину, «который лучше кого бы то ни было может судить, следует ли его показывать его другу». (Буало этот текст прочел, необычайно им гордился, называл его своей апологией и послал Арно восторженно-признательное письмо.) Арно хотел бы, чтобы Перро снял свое предисловие, а Буало вычеркнул бы из своего недавнего теоретического труда, «Критические размышления о некоторых местах из сочинения ритора Лонгина», фразы, задевающие честь брата Перро, лекаря.

Парижские друзья предложили Арно свой план, по которому сначала надо было добиться примирения, а уж затем познакомить Перро с обращенным к нему письмом. Но Арно уже впал в воинственный задор защитника справедливости: «Если вы прочли предисловие, то, без сомнения, согласитесь, что с господином Депрео там обошлись самым оскорбительным и клеветническим образом… Святой Августин сказал, что тот, кто не заботится о своей репутации, жесток по отношению к самому себе, и господин Расин слишком мало заботился бы о репутации своего друга, если бы стал его уговаривать ничем не отвечать на такие поношения и лишил бы себя самого возможности стереть грязь, которой покрыли лицо его друга…» Вот как священник, «ученик святого Августина», взывает к авторитету своего патрона, чтобы подкрепить совет не прощать обиды!

Но Расин все-таки уладил дело. Доктор Додар писал Арно 6 августа 1694 года: «Господин Расин сказал мне позавчера, что он добился мира между нашими друзьями, благодарение Господу. Я постараюсь засвидетельствовать сегодня мою радость по этому поводу господину Перро. Он попросил господина Расина дать ему разъяснения касательно слухов о некоем письме, которое было ему написано и которого он не получил. Господин Расин сказал ему, что, наведя справки об этом письме, он узнал, что то было благодарственное и учтивое послание, в коем, воздав хвалы его семейству и стихам, автор выражал ему пожелание, чтобы он прямо осудил оперу и романы в своем предисловии, и призывал его к миру, как призвал уже господина Депрео». Арно не успел получить этой вести, которая так бы его порадовала: он умер 8 августа 1694 года.

Расин и тут оказался искусным дипломатом. Он не то чтобы солгал Перро, но не сказал ему всей правды. Конечно, это не в правилах таких прямодушных и гордящихся своей прямотой людей, как его друзья Арно и Буало. Но оба они никоим образом не ставили такой мудрой житейской гибкости в вину Расину и, напротив, охотно призывали ее на помощь в трудных обстоятельствах. И Буало, и Расин при всех симпатиях к янсенистам сохраняли самые добрые отношения со многими иезуитами. И не только со всемогущим отцом Лашезом, кого оба они искренне уважали, кому Буало читал свои новые стихи, испрашивая богословского одобрения (и получая его), и чью личную храбрость на поле сражения Расин превозносил от всей души. Они постоянно общались также со светскими литераторствующими отцами-иезуитами.

Но Буало заверял, что как непременное условие своих приятельских отношений с иезуитами он выговаривал себе право открыто и безмерно превозносить Арно, великого изгнанника; а госпожа де Севинье рассказывает об одном обеде у президента де Ламуаньона: «Заговорили о сочинениях древних и новых; Депрео отдавал предпочтение древним, за исключением одного нового, который, по его мнению, превосходил и старых, и молодых. Иезуит, сопровождавший отца Бурдалу… спросил его, что же это за книга, которую он так отличает. Депрео не желал ее называть; Корбинелли[102] ему сказал: «Сударь, умоляю вас назвать мне эту книгу, чтобы я мог читать ее всю ночь». Депрео ответил ему, смеясь: «Ах, сударь, я уверен, вы читали ее не раз». Иезуит с высокомерным видом снова настаивает, чтобы Депрео назвал этого чудесного автора. Депрео ему говорит: «Отец мой, не принуждайте меня». Иезуит стоит на своем. Наконец Депрео берет его за руку и, крепко ее сжимая, говорит: "Отец мой, вы этого хотите; ну что ж! Черт побери, это Паскаль.

– Паскаль, – говорит отец иезуит, пораженный и побагровевший, – Паскаль прекрасен, как может быть прекрасна ложь. – Ложь, – отвечает Депрео, – ложь! Так знайте, что он столь же правдив, сколь неподражаем; его перевели на три языка". Иезуит возражает: "От этого ему не прибавилось истины". Депрео вспыхивает и кричит как безумный: "Как! Отец мой, вы скажете, будто один из ваших не напечатал в своей книге, что христианин не обязан любить Бога? Посмеете вы сказать, что это ложь? – Сударь, – говорит разъяренный иезуит, – следует различать. – Различать, – кричит Депрео, – различать, черт побери! различать, обязаны ли мы любить Бога!" – и схватив Корбинелли за руку, убегает в другой конец комнаты…»

Речь идет, конечно, о «Письмах к провинциалу» Паскаля; его «Мысли» на современников не произвели такого сильного впечатления, какое производят на нас. А сам Буало спустя несколько лет после этой сцены опубликовал свое ХП Послание – «О любви к Богу». Пережив всех своих великих современников, Буало в старости тщательно создавал легенду о себе как глубоком теоретике литературы и богослове, как наставнике своих собратьев; Расин, если верить ему, и вовсе шага без него не ступал. Во всем этом лишь доля правды. Он не был оригинальным мыслителем ни в поэтике, ни в философии, ни в богословии, а был необыкновенно одаренным популяризатором носившихся в воздухе идей; он умел придавать этим идеям определенность и выразительность, превращая рассуждения в афоризмы. Но главное, редчайшее его достоинство – совершенное, непогрешимое чутье на подлинный талант. Он без колебаний выделил среди своих современников тех, кого и приговор истории назвал величайшими писателями своего века – Паскаля, Мольера, Расина, – и был им неизменно верен: случай, едва ли не единственный в литературной критике.

Расин же в подобных обстоятельствах вел себя совершенно иначе. В сентябре 1687 года он сообщает Буало: «Пишу вам единственно для того, чтобы сказать, что получил ваше письмо позавчера. Когда оно пришло, в моем кабинете были отец Буур и отец Рапен [иезуиты-литераторы]. Распечатав, я им его прочел, чем доставил им большое удовольствие. Тем не менее, читая, я заглядывал в него подальше, нет ли там чего-нибудь слишком янсенистского. Я увидел под конец имя господина Николя и храбро – а вернее сказать, малодушно – перескочил через него. Я не посмел спугнуть то веселье и даже взрывы смеха, которые вызвали у них забавные истории, вами рассказанные… Они оба, поверьте мне, большие ваши друзья и вообще прекрасные люди».

Зато он и мог оказывать своим друзьям услуги посерьезнее, чем расточение похвал. Как много он помогал Буало, мы уже знаем. А когда Николь, чье имя он не решился произнести в присутствии отцов-иезуитов, оказался на смертном одре, Расин, бросив все, примчался к нему в почтовой карете из Версаля, везя драгоценное снадобье – какие-то «английские капли», почитавшиеся панацеей и посланные графиней де Грамон, знатной дамой, англичанкой по происхождению, в детстве воспитывавшейся в Пор-Рояле и всю жизнь сохранявшей привязанность к его обитателям. Капли не спасли Николя от смерти, хотя ненадолго ему и помогли; но порыв Расина этим не умаляется. Не зря же в свое время Николь, узнав, что король пожаловал Расину почетную должность, поздравлял его в таких выражениях: «Должность, сопутствующие обстоятельства, – все мне доставляет удовольствие. Я рад, что могу услышать: "sunt his sua praemia laudi"[103], и что злоба и предубеждение не всемогущи; но я радуюсь еще больше тому, что вы не убоялись этих предубеждений и что идя бесстрашно своей дорогой, вы не претерпели никаких невзгод…»

И сам Арно охотно прибегал к его помощи. Похоже, что от Расина ему и всему Пор-Роялю было больше пользы, чем от его племянника маркиза де Помпонна, который в 1691 году вновь обрел королевское благоволение и пост министра. И когда в 1693 году Арно в очередной раз предпринял попытку получить разрешение вернуться во Францию и сочинял разные объяснительные записки по этому поводу, он писал своей парижской почитательнице: «Мне сейчас пришло в голову, что, кажется, было бы хорошо показать письмо и записку старому соседу сестры Клод[104]. Он лучше, чем кто бы то ни было, может судить, что стоит показывать Королю и как нужно браться за дело, чтобы передать ему наши предложения. Кроме того, он, быть может, сумеет переговорить с Дамой [госпожой де Ментенон]. Но это только в том случае, если он будет хранить о сем полное молчание; и не нужно, чтобы ваш друг [Помпонн] знал, что с ним об этом говорили». А в письмах к самому Расину Арно называет его своим самым лучшим, великодушным и деятельным другом, высказывает уверенность, что может обращаться к нему с просьбами без предисловий, и сердечно благодарит за исполнение этих просьб.

Смерть Арно была важным событием и для друзей, и для врагов. Отец Лашез заявил, что изгнанник «умер, упорствуя в заблуждениях, осужденных Церковью», что «Церковь осудила его учение и объявила его ложным и даже еретическим» и что «Папа и трибунал Священной Инквизиции не одобрили его труды и поместили большинство его сочинений в Индекс запрещенных книг». Удивительно ли, что отец Кенель писал одному из своих друзей с полным пониманием: «Не ждите, чтобы господин Депрео или господин Расин написали стихи в честь – вы знаете кого. Они принесли в том свои извинения; и они действительно были бы не вольны высказаться согласно своим чувствам. Было бы неосмотрительно вовлекать их в такое дело, даже если бы это было возможно». Причины молчать, следовательно, были сочтены вполне уважительными. Тем не менее, Расин (и Буало тоже!) эпитафию написал:

Равно превозносимый всеми —

И давним другом, и врагом,

Достойный боле жить в апостольское время,

Чем в век, отягощенный злом,

Арно свой тяжкий труд окончил, Богу вверясь.

Изобличителя порок не знал грозней,

А мстителя суровей – ересь,

И Церковь Божия – ревнителя верней.[105]

Здесь каждое слово противоречит приговору отца Лашеза. Но мало того: Расин готов и ввязаться в бой за честь покойного наставника и друга, даже если повод для такой битвы не слишком очевиден. Аббат де Рансе, суровый основатель ордена траппистов, так откликнулся на смерть Арно: «И вот наконец господин Арно мертв!.. Что бы там ни говорили, вместе с ним кончается множество распрей. Его ученость и авторитет были большой опорой для его партии. Блаженны те, у кого нет иной опоры, кроме Иисуса Христа!» Друг Рансе, Бурдело, имел неосторожность показать это письмо аббата Расину и доктору Додару. И вот уже Кенель пишет: «Господин Расин объявил другу аббата, особе весьма значительной, что многие готовы выступить против него в защиту покойного и что в случае надобности он сам ввязался бы в бой со всей охотой». Бурдело был крайне удивлен такой реакцией на слова, вовсе не показавшиеся ему оскорбительными для памяти усопшего, и восклицал: «Люди партии ужасны!» Сам Рансе отнесся к этой истории спокойнее. Он невозмутимо сообщал, что получает анонимные письма с угрозами жестокой словесной расправы и что отец Кенель прислал ему негодующее послание на двадцати страницах, обвиняя его в нанесении посмертного удара кинжалом и добавляя, что «вся Франция ждет извинений с моей стороны, и что если бы я поджег Пор-Рояль или перевернул его вверх дном, он не требовал бы от меня большего». Разумеется, Рансе никаких извинений приносить не стал, объяснениями же его Расин был не удовлетворен, и Бурдело опасался, что ссора вспыхнет с новой силой. К счастью, дело как-то сошло на нет само собой.

Арно был похоронен в Брюсселе, в церкви Святой Екатерины, но место погребения долго держалось в тайне. А сердце его было перевезено в Пор-Рояль. Расин, рискуя многим, не побоялся присутствовать на церемонии в Пор-Рояле. Наградой ему был ходивший по Парижу анонимный мадригал, лестный для Расина. На сей раз общественное мнение не обличало поэта в лицемерии и корыстном ханжестве, а воздавало должное его мужеству и добрым чувствам. Любопытнее же всего, что и обвинения, и похвалы распространялись по Парижу почти одновременно.

Но была и другая сторона расиновской преданности янсенистам, не так широко открытая посторонним взглядам. В тот день в мае 1679 года, когда архиепископ Парижский посетил Пор-Рояль, он встретил во дворе монастыря своего собрата по Академии, которого вовсе не ожидал там увидеть. Это был Расин, приехавший навестить свою тетку Агнесу. После того как Расин оставил театр, отношения между теткой и племянником установились самые теплые. В 1684 году мать Агнеса становится приорессой, а в 1690 – аббатисой Пор-Рояля. Арно писал по этому поводу, что она «пролила много слез, будучи столь смиренной, что вовсе не верила, как это о ней могли подумать для такой должности». Для настоятельницы утесняемого монастыря весьма удобно иметь племянника, пользующегося таким расположением двора, госпожи де Ментенон и самого короля. Возможно, это обстоятельство даже сыграло какую-то роль при избрании матери Агнесы аббатисой. Кенель писал в 1692 году: «Монсеньер де Арле восхвалял хозяйку обители и ее достойное поведение. Но мне представляется, что ее достойное поведение состоит в том, что она – тетка человека, с которым не стоит ссориться…» Может быть, Кенель и преувеличивает; но мать Агнеса постоянно обращалась к помощи племянника, когда надо было уладить с властями какое-нибудь щекотливое дело. Одним из таких дел было назначение нового духовника монахинь взамен прежнего, отставленного с этой должности. При шатком положении Пор-Рояля было очень важно, чтобы на этом месте оказался человек, сочувствующий янсенистам, во всяком случае – не из враждебного лагеря. Расин взялся исполнять это поручение со всем усердием и предусмотрительностью. Однажды в марте 1695 года, когда Расин в очередной раз затеял разговор об этом деле с монсеньером Арле в версальских апартаментах архиепископа, Арле спросил: «Отчего бы вам не поговорить об этом с королем?» Расин ответил, что король сказал бы ему: «С каких это пор, Расин, вы стали руководителем монахинь?» Беседа была столь оживленной, что один епископ, ее свидетель, поинтересовался у Расина, в чем дело, и подал ему такой совет: «Наберитесь терпения и не торопитесь. Разве вы не видите печать смерти на его лице?» Действительно, через несколько месяцев Арле скончался в своем загородном доме, без священника и отпущения грехов. Ему устроили самые пышные похороны; но говорят, один славившийся своим красноречием прелат отказался произносить надгробное слово, сказав, что его удерживают две вещи: жизнь покойного и его смерть.

Новым архиепископом Парижским стал кардинал де Ноай. Он имел репутацию человека скорее благосклонного к янсенистам, и в Пор-Рояле весть о его назначении вызвала настоящее ликование. Расин немедля явился к нему с визитом и от имени тетушки передал архиепископу поздравления и радость его пор-рояльской паствы. Кардинал же, со своей стороны, заверил в своем уважении к матери-аббатисе и самых добрых чувствах ко всей обители. Но все эти восторги и надежды имели под собой не много оснований. Монсеньер де Ноай не был, в отличие от своего предшественника, крупной личностью. Ему не хватало и решительности, и искусности в церковно-политических и придворных делах. Он скорее компрометировал себя своим благорасположением к Пор-Роялю, чем умел приносить ощутимую пользу гонимым. Впрочем, Расин-то как раз добился желаемого в деле с духовником для монахинь. Рукописный журнал Пор-Рояля тех месяцев и переписка Расина с матерью Агнесой пестрят отчетами о визитах Расина в монастырь и к архиепископу, о новых поворотах интриги и новых маневрах, им предпринятых. Наконец, в марте 1696 года новый духовник назначен. Это главный викарий архиепископа, и лучшего и желать нельзя, ибо он пользуется доверием и монахинь, и кардинала.

Но Расин этим не ограничился. Он сообщал тетушке-аббатисе, что в той же его записке архиепископу, где он излагал резоны, по которым следовало назначить духовником Пор-Рояля требуемое лицо, он добавил, что «вовсе не предполагается подвергать опасности здоровье господина главного викария, обязывая его совершать частые поездки в Пор-Рояль; что будет достаточно, если он совершит одну сейчас, чтобы получше познакомиться с обителью; после чего он сможет, если пожелает, не ездить туда до ближайших выборов аббатисы, то есть примерно три года, – если можно надеяться, что эта бедная община, которая теперь, по правде говоря, превратилась в приют для престарелых, просуществует еще три года… Я вставил эти последние слова потому, что знал от надежного человека, будто кое-кто слышал, как господину Архиепископу говорили, что было бы очень жаль дать погибнуть обители, где некогда так хорошо воспитывали молодежь в духе христианства». Речь идет все о том же роковом запрете Пор-Роялю принимать новых послушниц и воспитанниц, без чего, естественно, община должна была угаснуть сама собой. Но этот запрет, несмотря на упорную борьбу, так никогда и не был отменен. Зато Расину удалось добиться победы в другом деле – в имущественной тяжбе Пор-Рояля-в-Полях с парижским Пор-Роялем, настоятельницей которого была племянница архиепископа Арле и который давно уже пришел в полный упадок, религиозный, нравственный и хозяйственный.

Можно сказать, что все это в конце концов – мирская деятельность, что хлопоты о назначении духовника в Пор-Рояль немногим отличаются от хлопот о месте каноника для брата Буало, а преданность Арно, Николю и собственной тетушке может объясняться человеческими чувствами, дружеской и родственной привязанностью не меньше, чем укрепляющимися ростками благочестия. Но, во-первых, это были все-таки не совсем обычные друзья и родственники, а близость с ними не была обязательна для Расина; он ведь рвал с ними, когда считал нужным, и вернулся к ним по собственной воле, когда эти отношения несли с собой лишь весьма зыбкое уважение света – и весьма ощутимые опасности и заботы. А во-вторых, Расин в те годы оставил и другие свидетельства совершавшегося в его душе переворота.

Последними стихами, им сочиненными, были «Духовные песнопения», вышедшие в том же 1694 году. Это были тексты для музыки Моро, основанные на разных отрывках из Ветхого и Нового Завета. «Песнопения» были Расину заказаны, и брался он за них с неохотой. Он признавался Буало: «Я хотел бы, чтобы меня избавили от подобного рода забот; но я надеюсь из них выпутаться, подставив вместо себя господина Барду…» С этой подменой ничего не вышло, Расину пришлось браться за работу самому. Впрочем, выполнить ее он старался добросовестно, тщательно обдумывал каждую строку и обсуждал все трудности с Буало. Два из четырех «Песнопений» были исполнены перед королем, вынужденным оставаться в постели из-за жестокого приступа подагры, и Расин писал об этом Буало с необычной скромностью: «Король… остался очень доволен господином Моро, которому, как мы надеемся, это может сослужить хорошую службу». Между тем известно, что король и госпожа де Ментенон были в восторге и от стихов. Через неделю «Песнопения», по просьбе супруги короля, исполнялись в одном из женских монастырей; текст их не раз переиздавался, с нотами и без них.

Действительно, на сей раз самые придирчивые судьи не могли бы обнаружить ничего предосудительного в этих стихах, исполненных самого свежего и искреннего религиозного чувства. Отчасти, может быть, потому они и звучали так чисто, что к их сочинению вовсе не было примешано никаких честолюбивых надежд и побуждений. Одно из них, кстати, и называлось «О тщете мирских занятий». Оно представляло собой вариации на темы из книг пророков Исайи и Иеремии. Выбор сюжетов для песнопений вообще знаменателен. Одно написано в похвалу милосердной любви – основываясь на тексте I Послания к Коринфянам апостола Павла: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая, или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви – то я ничто. И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, – нет мне в том никакой пользы… Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится. Ибо мы отчасти знаем и отчасти пророчествуем; когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится». Кто мог глубже почувствовать смысл этих слов, чем первый поэт страны, ученый, знавший многие языки, перечитавший множество книг, чем человек, воспитанный в монастыре и перевидавший на своем веку множество добродетельных поступков во славу веры? Но какая сложная работа должна была совершиться в его душе, прежде чем он сумел к этим словам обратиться! В сущности, о том и свидетельствует еще одно «Песнопение» – на текст из Послания апостола Павла к Римлянам. Оно – о двух людях, живущих в душе христианина; один всегда верен Господу, а другой вечно против него бунтует.

Луи Расин рассказывает, что когда Людовик впервые услышал эти слова, «он повернулся к госпоже де Ментенон и сказал: Мадам, вот два человека, которые мне хорошо знакомы». А отец Кенель отправил Виллару такое восторженное послание: «Как прекрасны "Духовные песнопения", как они совершенны, нежны, умилительны! Они возвышают душу и уносят туда, куда и хотел автор, – на небеса, к Богу… Я предсказываю, что эти песнопения, освященные одобрением короля и его вкусом, который усвоят множество людей, принесут большую пользу. Автор представляется мне апостолом Муз, проповедником Парнаса; мнится, он позаимствовал у них язык лишь затем, чтобы на их наречии проповедовать Евангелие и возвестить им неведомого Бога. Молю Господа благословить его служение и еще более исполнить его истинами, кои он с такой приятностью вливает в умы людей светских. Сколь было бы утешительно видеть, как жизнь Иисуса Христа, рассказанная в отдельных песнопениях, составляет радость и увеселение двора! Но дьявол того не допустит; власть его в этих местах слишком велика. Можно было бы, по крайней мере… заменить французским песнопением сообразно службе каждого дня латинский мотет, который поется обычно в королевской капелле; и если это удастся ввести там, можно будет в конце концов ввести духовные песнопения и в приходах. Это был бы и приятный, и полезный способ наставлять народ; так можно бы убрать у него из рук и с языка глупые песенки, составляющие обычное его развлечение». Оставим на совести отца Кенеля протестантский оттенок его мечтаний. Важнее тут другое – Расин как будто добился своей цели: научился «языком Муз проповедовать Евангелие». Только случиться это могло лишь тогда, когда Расин и вправду бесповоротно и безоговорочно отрешился от всякого поэтического честолюбия, даже столь невинного, – и от самого желания писать стихи. А главное – примирение Муз с Евангелием было достигнуто ценой очевидных потерь с обеих сторон, о душевных борениях человека, «делающего то, что ему ненавистно, и не делающего того, чего он желает», Расин в «Андромахе» или «Федре» говорил куда красноречивее и убедительнее. А христианское назидание все-таки достигает большей силы воздействия, когда звучит из уст апостола Павла.

Расин же приступал к совсем иной работе. Это была «Краткая история Пор-Рояля». Работу эту он держал в глубокой тайне. О том, что Расин ею занимается, знал только Буало и, может быть, два-три человека из янсенистских кругов. «История» писалась в конце девяностых годов, но доведена лишь до середины шестидесятых. Впрочем, может быть, продолжение и существовало, но было утеряно. Ведь судьба этого труда неясна и запутанна. Жан-Батист Расин рассказывал: «За два дня до смерти… мой отец велел мне принести из его кабинета небольшую черную шкатулку, которая до сих пор у меня хранится… он вынул из нее при мне тонкую рукопись ин-фолио и передал ее господину Додару. Я вышел, а они долго еще беседовали. Господин Додар унес рукопись с собой…» Как позднее сообщил Жану-Батисту Буало, это и была «История Пор-Рояля». Но затем следы рукописи теряются; в начале XVIII века на Пор-Рояль и всех так или иначе причастных к янсенизму обрушиваются гонения столь грозные, что у современников есть все основания полагать, будто она исчезла безвозвратно.

Однако в 1742 году появляется в печати первая ее часть. Луи Расин уверяет, что даже для него это было совершенной неожиданностью: «Мой отец… написал историю Пор-Рояля, в надежде добиться благосклонного отношения архиепископа к монахиням, и, по всей видимости, не собирался ее публиковать. Накануне смерти он передал рукопись своему другу. Я не раз любопытствовал узнать какие-то сведения о ней у тех, кто мог бы мне их дать: из их ответов я заключил, что она больше не существует, и полагал, что сочинение это уничтожено, когда узнал в 1742 году, что первая его часть напечатана. Напрасно я старался узнать, из какого мрака появилась на свет эта первая часть и чьими руками она была извлечена через сорок лет после смерти автора». А четверть века спустя, в 1767 году, была издана и вторая часть «Истории», рукопись ее до нас дошла, и это самая длинная рукопись Расина, которую мы имеем. Так время уничтожило публично разрекламированную историю Людовика XIV и сохранило историю гонимого королем монастыря, которую втайне от всех вел официальный королевский историограф.

Утверждение Луи Расина, что его отец писал «Историю» для кардинала де Ноай, едва ли отвечает действительности – судя по некоторым признакам, Расин начал над ней работать еще до вступления кардинала в должность архиепископа Парижского. Но в том, что Расин не предназначал ее для печати, сын его, скорее всего, прав. Это сочинение было из тех работ, что пишутся «в стол» – или, вернее, для потомков. «История» порой сбивается на апологию, хотя Расин очевидно старается выдержать ровный, спокойный, даже несколько отстраненный тон. Он не забирается далеко в теологические дебри, описывая больше само течение событий и душевный склад его участников. С образцами этого повествования мы уже знакомы – рассказы о чуде Святого Терния, о поведении сестры Флавии взяты из «Краткой истории». И те самые люди и поступки, которые вызывали такие язвительные насмешки молодого Расина во времена его ссоры с Николем, теперь внушают ему благоговейное почтение. «История» не только поддерживала в веках сияние добродетели пор-рояльских монахинь и отшельников, но и давала основания самого ее автора причислить к лику янсенистских святых. Но перед Расином стояла еще одна очень нелегкая задача: примирить преклонение перед Пор-Роялем с обожанием короля. Расин ищет объяснения королевской ненависти к Пор-Роялю в неблагоприятном стечении обстоятельств, в недоразумениях и психологических тонкостях и, наконец, в вечном аргументе: у Людовика были злые гении-советчики. Такого взгляда придерживался и Арно, разделяя весь комплекс чувств и понятий, который выражается сакраментальной фразой: «Если бы король знал!» Расин рассуждает так:

«У меня нет сомнений, что потомкам, перед которыми некогда предстанут, с одной стороны, великие дела, совершенные Королем для укрепления католической религии, а с другой, великие услуги, оказанные Церкви господином Арно, и необыкновенная добродетель, царившая в обители, о коей мы говорим, будет трудно понять, как случилось, что при короле, столь набожном и справедливом, столь святая обитель была разорена, а господин Арно принужден окончить свои дни на чужбине. Но это не впервые Господь допустил, чтобы с великими святыми обращались как с преступниками самые добродетельные государи. История Церкви полна подобных примеров; и надо признать, что никакое предубеждение не основывалось на доводах столь очевидных, как то, которое было у Короля ко всему, что зовется янсенизмом.

…Поскольку Папа осудил Пять положений безоговорочно как принадлежащие Янсению, казалось, что так называемые янсенисты полностью проиграли дело; и большинство людей, не знакомых с сутью спора, полагали, что Папа осудил их подлинные воззрения. Само различие между фактом и правом, которое они проводили, казалось уловкой, придуманной задним числом, чтобы не повиноваться Папе. Неудивительно поэтому, что Король, которому важные дела не оставляли времени читать их многочисленные оправдания, исходя из обстоятельств столь правдоподобных и столь мало соответствовавших истине, поверил, что они упорствовали в заблуждениях. К тому же, сколь ни тверды были в Пор-Рояле в преданности и послушании, коими мы обязаны законной власти, как ни крепки там были в убеждении, что у подданного никогда не может быть правой причины восставать против своего государя, Король имел предубеждение, что янсенисты были злонамерены к его особе и к его государству, и они сами невольно внушали ему такие чувства теми сношениями, пусть и вполне невинными, кои они имели с кардиналом де Рецем, и своей готовностью – более христианской, чем осмотрительной – принимать разных людей, утративших охоту к придворной жизни либо впавших в немилость, которые приезжали к ним в поисках утешения, а иной раз и для того, чтобы предаться покаянию. Прибавьте к этому, что хотя самые видные люди среди них были весьма сдержанны в разговорах и жалобах, у них были ревностные и нескромные друзья, чьи высказывания иной раз трудно извинить. Эти высказывания, хотя и произнесенные зачастую одним лицом, принимались за их общее мнение. Недоброжелатели очень заботились о том, чтобы донести эти слова до первого министра или до самого Короля.

Известно, что духовником Его Величества всегда был иезуит… Все, кто имели доступ к Королю, а особенно церковнослужители, не решались говорить с ним об этом деле иначе, как согласно воззрениям его духовника… Даже папы в своих посланиях побуждали его истребить столь зловредную секту. Каждый день являлись новые обвинения… Ответы, приводившие в замешательство клеветников с их смехотворными доводами, запрещались властями, а иногда даже бросались в огонь рукой палача.

Как же могла истина достичь ушей Короля? Те немногие, кто имел достаточно твердости высказать ее перед ним, были либо удалены от двора, либо сами заклеймлены как янсенисты. И кто мог бы укрыться от такой клеветы, если сам папа, написавший однажды любезное письмо господину Арно, был назван публично пособником янсенистов?»

Но совмещать преданность королю с проянсенистскими настроениями Расину с каждым днем в жизни становилось едва ли не труднее, чем на бумаге, Людовик все больше ожесточался; одно посещение Пор-Рояля заставляло его хмурить брови. Когда вскоре после смерти Расина графиня де Грамон, которую Людовик очень любил, осмелилась провести целую неделю в Пор-Рояле, король вычеркнул ее из списка приглашенных в Марли и объяснил: «Кто ездит в Пор-Рояль, не должен бывать в Марли». Фенелон так комментировал эту историю: «То, что сделано в отношении госпожи графини де Грамон, кажется мне превосходящим должную меру. Говорить, что испытываешь омерзение к Пор-Роялю, – на мой взгляд, это слишком. Надо было просто предупредить графиню де Грамон, чтобы она не ездила больше в Пор-Рояль, находящийся под подозрением, и дать знать другим, что ей это было запрещено.

Не ее следовало подвергать унижению; у нее есть долг признательности этому монастырю; она не находит там ничего, кроме благого назидания; перед глазами у нее пример Расина, который ездил туда очень часто, который говорил об этом во всеуслышанье у госпожи де Ментенон и которого никогда этим не попрекали; но гнев Короля должен был пасть на господина архиепископа Парижского, два года назад ходатайствовавшего перед Королем, чтобы этой обители снова позволили брать послушниц…»

Итак, по свидетельству Фенелона, Расин не скрывал своих сношений с Пор-Роялем – и не имел из-за этого никаких неприятностей.

Скорее всего, оба эти утверждения нуждаются в оговорках, Расин действительно мог упоминать о своих визитах в Пор-Рояль, но у него было для того отличное оправдание: он ездил в опальный монастырь не как сочувствующий, не как заговорщик, а как племянник настоятельницы, многим обязанный своей тетушке, и эти поездки совершались из семейного долга, родственной привязанности, а не из религиозных или политических убеждений. И конечно, король и госпожа де Ментенон не знали многого, не догадывались, до какой степени Расин был связан с Пор-Роялем и его друзьями, как глубоко он был им предан. Уже после его смерти Виллар передавал такую его фразу: «Я без сожалений подвергнулся бы опале, свернул бы себе шею (это подлинное его выражение), лишь бы Пор-Рояль мог снова встать на ноги и процветать». Едва ли царственные покровители Расина об этом подозревали. И, разумеется, им была неизвестна его работа над «Историей Пор-Рояля».

Но такое положение вещей не могло ведь продолжаться бесконечно, любая случайность могла бы выдать Расина – например, если бы он дожил до того дня, когда отец Кенель был арестован в Брюсселе и его переписка захвачена. Но и без того легкая тень высочайшего неудовольствия над Расином пронеслась. Мы знаем об этом от его сына Луи:

«Событие, о котором я собираюсь рассказать, слишком живо его поразило и представило ему как уже совершившееся то несчастье, что было от него весьма далеко. Госпожа де Ментенон, питавшая к нему особое уважение, не могла с ним видеться слишком часто и с удовольствием слушала его речи о разных предметах, ибо он умел говорить обо всем. Однажды она заговорила с ним о нищете народа; он ответил, что это обычное следствие долгих войн, но что ее могли бы облегчить те, кто занимает первые места в государстве, если бы кто-нибудь позаботился им о ней рассказать. Эта мысль его увлекла; и так как в случае таких увлекательных для него предметов он, как я уже говорил, воодушевлялся и становился особенно красноречив, то он заразил и госпожу де Ментенон, которая ему сказала, что поскольку он сделал столь справедливые замечания тотчас, он должен их еще обдумать и изложить на бумаге, с тем условием, чтобы бумага эта не выходила из его рук. К несчастью, он принял это предложение, не из угодничества, а в надежде быть полезным обществу. Он передал госпоже де Ментенон записку, столь же подкрепленную убедительными доводами, сколь изящно написанную. Госпожа де Ментенон ее читала, когда Король, войдя к ней, застал ее за этим занятием и, пробежав несколько строк, с интересом спросил, кто ее автор. Она ответила, что обещала хранить тайну. Ее сопротивление было бесполезно: Король объявил свою волю в выражениях столь определенных, что пришлось повиноваться. Автор был назван.

Король, похвалив его рвение, как будто не одобрил, что сочинитель вмешивается в дела, его не касающиеся. Он даже добавил с неудовольствием: "Уж не считает ли он, что коль скоро умеет прекрасно писать стихи, то знает все на свете? И не желает ли он стать министром по той причине, что он великий поэт?" Если бы Король мог предвидеть впечатление, которое произведут эти его слова, он никогда бы их не произнес. Известно, как добр он был ко всем, кто его окружал; он никогда не имел намерения огорчать кого бы то ни было, но он не мог подозревать, что его слова поразят столь чувствительное сердце.

Госпожа де Ментенон дала знать автору записки о том, что произошло, и велела ему передать, чтобы он не являлся к ней до нового приказа…

В то же самое время должности королевских секретарей были обложены налогом, и поскольку он никак не мог выкупить свою до конца, ему было весьма затруднительно платить еще и налог. Он надеялся, что Король его от этого освободит, и у него были основания надеяться: когда он в 1685 году сделал свой взнос в те сто тысяч ливров, которые выплатила денежная палата Мулена… он получил от Короля бумагу в казну, чтобы там выдали ему обратно его часть, составлявшую приблизительно четыре тысячи ливров. Чтобы снова добиться такой милости, он составил прошение; и, не осмеливаясь подать его сам, прибегнул к помощи влиятельных друзей, которые охотно согласились его передать. "Это невозможно", – ответил сначала Король, а минуту спустя добавил: "Если впоследствии найдется какой-то случай его вознаградить, я буду очень рад". Эти последние слова должны были бы его совершенно утешить. Он принял во внимание только первые; и не сомневаясь более, что отношение Короля к нему переменилось, он не мог найти тому причины. Записка, которую внушила ему любовь к общественному благу, которую он написал по приказу и передал под обещание хранить тайну, не казалась ему преступлением. Не мне решать, ошибался он или нет; я всего лишь историк. Слишком озабоченный своим несчастьем, он все время искал, в чем же его провинность; и не догадываясь о действительной, он сотворил другую в своем воображении. Он надумал, что кто-то представил подозрительными его связи с Пор-Роялем. Чтобы оправдать столь естественную связь с обителью, где он был воспитан и где у него была тетушка, он написал письмо госпоже де Ментенон…»

Здесь многое требует пояснений. Должность королевского секретаря, о которой упоминает Луи, его отец действительно купил в 1696 году за 50 000 ливров. Наскрести эти деньги ему было не так-то просто, пришлось занимать – у вдовы недавнего соперника, Кино, у верного друга Буало (который ссудил ему 6 000 ливров без процентов). И еще год спустя он с этими долгами не расплатился. Между тем, должность одного из королевских секретарей (всего их было несколько сотен) не приносила ни особого почета, ни ощутимых доходов, А тут еще должность эта, едва выкупленная, облагается налогом. Был ли это у Расина неправильный расчет? или ложное честолюбие?

В это же время, в январе 1697 года, он пишет сестре: «Обращаюсь к вам, дорогая сестрица, с делом, которое может вас занимать так же, как меня, и о котором я прошу сообщить мне нужные сведения как можно скорее. Вы знаете, что есть указ, обязывающий всех, кто имеет или желает иметь свой герб на столовом серебре и прочем, внести сумму, доходящую до двадцати пяти франков, и представить описание герба. Я знаю, что наш фамильный герб – это крыса и лебедь[106], из которых я сохранил только лебедя, потому что крыса мне противна. Но я не знаю, каких цветов шеврон, на котором изображена крыса, ни цветов всего щита, и вы очень меня обяжете разъяснениями по этому поводу… Я смутно припоминаю, как слышал когда-то, что наш покойный дед затеял тяжбу с художником, расписывавшим стекла в его доме, за то, что тот нарисовал вместо крысы кабана. Я и хотел бы, чтобы на месте этой мерзкой крысы был кабан или кабанья голова». В конце концов на гербе Расина вместе с лебедем оказались два льва по бокам. Наличие герба в семье вовсе не означает дворянского ее происхождения. Расин по-настоящему получил дворянство лишь в 1693 году, когда добился того, чтобы его должность «дворянина на обычной службе при особе короля» стала наследственной. Но тогда ведь геральдические проблемы его вовсе не заботили.

Объяснение и для истории с покупкой разорительной должности, и для хлопот с гербом нужно искать, скорее всего, в обстоятельствах, от Расина не зависевших. Королевская казна, как и все государство, была опустошена бесконечными войнами. Надо было изобретать все новые способы ее пополнения из кармана подданных. Ради этого и были как раз в 1696 году созданы пятьдесят новых должностей королевских секретарей, и весьма возможно, что покупка их для придворных была не столько делом доброй воли, сколько свидетельством патриотической лояльности. И указ о регистрации гербов был не столько попыткой очистить дворянское сословие от самозванцев, сколько еще одним способом заполучить некую (по всей видимости, изрядную) сумму в казну.

Финансовое же положение Расина было довольно трудным. Конечно, доходы у него были немалые, особенно если вспомнить, что начинал он жизнь, в сущности, нищим. Но жизнь при дворе поглощала состояния и несравненно более крупные. А у Расина была большая семья. Сыновей надо было воспитывать, выводить в люди; дочерей – снабжать приданым, даже если они уходили в монастырь. Так что обращение Расина за помощью к королю было почти наверное вызвано жестокой необходимостью; а король, по всей видимости, действительно не мог сделать того щедрого жеста, который позволял себе десяток лет назад.

Но одну ошибку, и непростительную для столь искусного царедворца, Расин при этом все же совершил. Он обратился к Людовику не через госпожу де Ментенон, а через других своих «влиятельных друзей». Этими друзьями были архиепископ де Ноай и его брат маршал, а также графиня де Грамон. Но госпожа де Ментенон очень ревниво относилась к своей роли единственной подательницы благ, а к тому же подозревала соперницу в графине де Грамон, прекрасной и благочестивой. В этом смысле поведение Расина вполне могло вызвать ее неудовольствие.

Что касается истории с запиской о бедствиях народа, то кроме Луи о ней не упоминает никто из современников, а сам Луи не слишком надежный свидетель. В середине XVIII столетия, когда Луи писал биографию отца, участливая озабоченность писателя страданиями простого люда – вещь обычная; полвека назад дело обстояло совсем иначе. Рассказ Луи – скорее всего еще одна выдумка, подгоняющая облик отца под идеальные понятия сыновнего времени. И все же выдумка эта не кажется вовсе невероятной. К концу XVII века во Франции уже пробивается догадка, что кроме бедняков как предмета филантропических щедрот, кроме крестьянства и горожан как политической силы, с которой изредка приходится считаться, существует положение народа как социальная проблема. Среди людей, которых такая догадка осеняет, есть и близкие знакомые Расина.

Один из них – маршал Вобан, знаменитый военный инженер и полководец, построивший множество укрепленных крепостей, написавший замечательные труды по фортификации, руководивший осадой десятков городов. Сирота, воспитанный сельским кюре, «самый бедный дворянин во Франции», как он сам о себе говорил, Вобан с семнадцати лет пошел в военную службу, сражался под началом и Конде, и Тюренна. Он был известен тем, что старался щадить человеческие жизни, и не только своих солдат, но и жителей осажденных городов. Кстати, и Расин, которому Вобан не раз сообщал необходимые историку подробности военных действий, свидетельствует об этой его черте в одном из писем. Но под конец жизни Вобан впал в немилость, и вовсе не потому, что Людовику были неугодны его ратные труды. Маршал раздражал короля своими дерзкими замечаниями о самой королевской политике. Один свой труд, обдумывавшийся долгие годы, Вобан решился опубликовать лишь за полтора месяца до смерти, в 1707 году. И был, очевидно, прав: книга вышла без королевской «привилегии» и была тут же запрещена, тираж конфискован. Называлось это сочинение «Проект королевской десятины». Речь в нем шла о том, что все граждане должны вносить вклад в благосостояние государства сообразно своим возможностям; а потому разного рода произвольные подати следует заменить чем-то вроде единого подоходного налога, размер которого зависит от имущественного, а не сословного положения подданного.

Среди приятелей Расина и другое известное и влиятельное лицо – Франсуа де Салиньяк де Ла Мот де Фенелон, архиепископ Камбрейский, наставник герцога Бургундского. У этого прелата были самые тесные и дружеские отношения не только с госпожой де Ментенон, но и с семейством Кольбера, с обоими его зятьями – герцогом де Шеврёзом и герцогом де Бовилье. А герцог де Шеврёз был, как мы помним, давним другом, а в свое время и покровителем Расина. Когда в 1692 году троюродный брат Расина, Эли Дюпен, доктор Сорбонны, имел несчастье какими-то своими богословскими высказываниями навлечь на себя гнев Боссюэ, Расин прибегнул именно к посредничеству Фенелона, пытаясь с его помощью уладить дело. Увы! Боссюэ был неумолим, ни доводы заступников, ни смирение самого «провинившегося» его не смягчили, и бедный Дюпен был изгнан из Сорбонны. А вскоре опала постигла и самого Фенелона. Видимым ее поводом было увлечение Фенелона новой религиозно-мистической доктриной – квиетизмом. Родилась она в Испании; во Франции же главной ее адепткой была некая госпожа Гюйон; к тому времени, когда она познакомилась с Фенелоном, это была сорокалетняя вдова, не слишком образованная, без особых интеллектуальных дарований, крайне экзальтированная и весьма предприимчивая. Фенелон увидел в ней продолжательницу мистической традиции в католицизме, наследницу испанских святых – Терезы Авильской, Иоанна от Креста. Квиетизм (от латинского слова, означающего спокойствие, безмятежность) проповедовал полное самоуничтожение личности, ее совершенное растворение в чистой, «незаинтересованной» (то есть, не подогреваемой ни страхом загробного возмездия, ни надеждой на потустороннее блаженство) любви к Богу. Такая любовь предполагает отказ от всякого деятельного духовного усилия, отрешенность не только от любых земных волнений, но даже от забот о собственном спасении; молитва должна быть не просьбой, обращенной к Богу будь она даже просьбой о прощении грехов, но приведением души в состояние совершенной прозрачности, «проницаемости» для Господней воли, освобождением ее от всех собственных желаний, тревог и чувств, так что для чистой любви квиетистов Бог – одновременно и объект, и субъект.

В глазах Боссюэ, относившегося к мистическим учениям недоверчиво, все это была вредная и подозрительная ересь. Он начал с Фенелоном – недавним своим почитателем и протеже, сподвижником по обращению гугенотов в католичество – беспощадную полемику, прибегая и к теологическим доводам, и к сокрушительному юмору, и, наконец, к последнему аргументу – силе. К себе в союзники Боссюэ призвал папу и короля. Святой престол осудил квиетизм, а Людовик, считавший Фенелона «умом возвышенным, но склонным к химерам», отстранил его от воспитания внука. Опальный прелат был сослан в свою епархию, в Камбре, и в столицу больше не вернулся. Расин был очень этим огорчен и писал сыну (впрочем, с обычной своей осторожностью не высказываясь по сути дела): «Добрые чувства, которые питает ко мне господин де Камбре, не позволяют мне быть равнодушным к тому, что его касается, и я желал бы от всей души, чтобы прелат, наделенный такими достоинствами и добродетелями, не написал книги, которая навлекает на него столько неприятностей». Жан-Батист навестил Фенелона в его камбрейском изгнании.

Но если Боссюе был одержим богословской ревностностью, то у Людовика имелись и другие причины раздражаться на Фенелона, Дело в том, что «химеры» архиепископа были не только теологического, но и политического свойства. Он писал Людовику (письмо это, правда, не было опубликовано, а скорее всего и не отправлено, но взгляды автора адресату были известны): «Ваши подданные, которых вы должны любить как собственных детей… умирают от голода. Земля не возделывается, города и селения пустеют; ремесла чахнут и не могут более прокормить работников. Всякая торговля прекратилась… И даже народ (говорить надо все), который так вас любил, так вам верил, начинает терять к вам любовь, доверие и простое уважение. Ваши победы и завоевания его больше не радуют; он исполнен горечи и отчаяния. Мятеж понемногу загорается повсюду… Вы доведены до постыдной и прискорбной крайности: либо оставить мятеж безнаказанным и тем усилить его, либо бесчеловечно расправляться с народом, который вы повергаете в отчаяние, отнимая у него вашими военными податями тот мир, коего он старается достичь в поте лица…». Картина эта была весьма близка к истине в последние годы царствования Людовика XIV.

Нет, божественного права монархов Фенелон не оспаривал; но кроме Бога и короля у Фенелона появляется еще один держатель права – народ. Монарх – «царь единственно для того, чтобы принадлежать народу; народу должно быть отдано все его время, все его заботы, вся его любовь; он тогда лишь будет достоин своего сана, когда забудет о себе самом и посвятит себя общественному благу…». Так писал Фенелон в своем романе «Приключения Телемака» – утопически-нравоучительной фантазии на тему гомеровской «Одиссеи». «Телемак» вышел в свет полуподпольно в 1699 году, сочинен был несколькими годами ранее, но, по мысли и настроению, несомненно относится уже к будущему, просветительскому веку. Фенелон, враг всякого эгоизма, повторяет вслед за Паскалем, что «я – ненависти достойно», развивая это убеждение не только в психологическом плане, но и в социальном. На страницах «Телемака» появляются сказочные поселения-государства с идеальным устройством. Это патриархальные общины, где люди «близки к природе» и потому довольствуются малым. Здесь все свободны и все равны. Здесь либо нет частной собственности, либо каждый владеет землей – но одинаково малым ее клочком. Ибо имущественное неравенство противно природе и не имеет оснований в естественном праве, равно как и наследственное владение короной или землями. Здесь царит мир и взаимная любовь, ибо нет зависти и соперничества. Здесь радости невинны и тихи, ибо нет роскоши и праздности.

Как все это уже похоже на Руссо! (Правда, и общий источник их утопических мечтаний очевиден – Платон). Женевского гражданина предвещает у Фенелона и оборотная сторона этой умилительной картинки. Вожделенное отсутствие личного эгоизма при такой жесткой эгалитарности общественного устройства достигается за счет подавления – и весьма сурового – всякой индивидуальности. Любое новшество под запретом; музыка допускается лишь такая, в которой нет женственной изнеженности, разлагающей семейственные добродетели; те, кто недостаточно прилежно обрабатывают свои наделы, облагаются штрафами и налогами или даже подвергаются более серьезным наказаниям; наказания за любые провинности вообще полагаются самые строгие; ремесленники, чей труд не сочтен необходимым, посылаются на возделывание пустующих земель и помощь сельским работам; регламентируется весь уклад домашней жизни, вплоть до количества и вида мебели и всякой утвари… Мечта о совершенном братстве, основанном на совершенном равенстве, означает совершенный отказ от свободы. Впрочем, равенство у Фенелона, аристократа и князя церкви, предполагается лишь имущественное, по принципу равной бедности; но население его идеальной страны все-таки поделено на семь сословий.

Так или иначе, современники Расина начинают замечать иные, непривычные измерения мира. Политика для них не сводится уже к дворцовым и военным заботам; они задумываются об имущественном состоянии сограждан, о наилучших правилах их общежития. А простолюдин, крестьянин, бедняк начинает представать перед благородными душами не только как брат во Христе, взывающий к милосердию, но и как брат во человечестве, имеющий право на справедливость.

Очевидно, Расин был в круге подобных идей и разговоров. Но о его собственных настроениях на этот счет нам просто ничего не известно. Поэтому вернее будет сказать, что Расин едва ли написал записку, о которой говорит Луи, но мог это сделать. Во всяком случае, не она была подлинной причиной немилости госпожи де Ментенон. Письмо Расина к ней, о котором упоминает Луи, до нас дошло (а вот прочитала ли его госпожа де Ментенон, не ясно; возможно, оно так и не было отправлено). Оно помечено 4 марта 1698 года. О злополучной записке в нем нет ни слова. Расин сначала оправдывается в том, что не воспользовался покровительством госпожи де Ментенон в деле со своим прошением королю. А затем переходит к тому, что казалось ему самым существенным обвинением:

«Меня выставляют янсенистом перед королем. Признаюсь вам, что когда я заставлял хор петь в "Есфири":

Царь, сражайся с клеветою, —

я никак не ожидал, что стану когда-нибудь сам жертвой клеветы. Я знаю, что в представлении Короля янсенист – это вместе и заговорщик, и бунтовщик против Церкви. Соблаговолите припомнить, мадам, сколько раз вы говорили, что лучшее мое качество – это детская послушность всему, во что верует и что велит нам Церковь, даже в самых незначительных вещах. Я сочинил по вашему приказу около трех тысяч стихов на благочестивые сюжеты; я высказывался в них несомненно от полноты сердечной и вложил в них те чувства, которые сильнее всего меня волнуют. Довелось ли вам слышать, чтобы кто-либо нашел там хоть одно место, похожее на заблуждение и на все то, что называется янсенизмом? Что до заговора, то кто же не может быть в нем обвинен, если обвиняют человека, столь преданного Королю, как я, человека, который проводит жизнь в том, чтобы думать о Короле, собирать сведения о великих деяниях Короля и внушать другим те чувства любви и восхищения, которые питает к Королю он сам? Смею сказать, что вельможи много больше искали моего общества, чем я – общества вельмож; но среди кого бы я ни находился, Бог даровал мне милость никогда не краснеть ни за Короля, ни за Евангелие… Сударыня, как я смогу с чистой душой свидетельствовать перед потомками, что этот великий государь не допускал ложных доносов на тех, кого совсем не знал, если мне самому приходится на грустном опыте убеждаться в обратном? Но я знаю, что послужило поводом к столь несправедливому обвинению. У меня есть тетка, настоятельница Пор-Рояля; я ей бесконечно обязан. Это она дала мне, еще ребенку, первые познания о Боге, и она послужила орудием Господу, чтобы извлечь меня из заблуждений и гибельных опасностей, в которых я пребывал целых пятнадцать лет. Я узнал два года назад, что ее обвиняют в неповиновении, в том, что она будто бы принимала послушниц вопреки запрету принимать их в этой обители. Я узнал также, что у этих бедных монахинь собираются отнять то немногое, что они имеют, дабы облегчить расточительные траты аббатисе Пор-Рояля в Париже. Мог ли я, не будучи последним из людей, отказать ей в моей помощи при такой крайности?»

Расин ссылается дальше на благоприятные для Пор-Рояля заключения отца Лашеза, главного викария архиепископа Парижского, двоих бенедиктинцев, посетивших Пор-Рояль с инспекцией, самого архиепископа и продолжает: «Вот и весь мой янсенизм. Я говорил, как эти доктора Сорбонны, как эти монахи, наконец, как мой архиепископ. Впрочем, я могу поклясться перед Богом, что не знаюсь и не вижусь ни с одним человеком, заподозренным в малейшей склонности к новшествам. Я веду насколько возможно уединенный образ жизни в моем семействе, а в свете появляюсь только тогда, когда бываю в Марли».

Как разрешилось это дело, мы не знаем. Непонятно даже, в чем, собственно, выражалась королевская немилость, да и была ли она вообще. Через две недели после этого письма к госпоже де Ментенон Расин сообщает, что отправляется в Марли; люди опальные, как известно, там не появлялись. Тут, может быть, Луи прав: письмо к госпоже де Ментенон – скорее плод слишком живого воображения, чем обоснованной тревоги. Но ясно, что Расина чрезвычайно беспокоила шаткая двусмысленность его положения, что ему все труднее становилось справляться со своей ролью в этой опасной игре.

Независимо от степени искренности всех прочих оправданий, которые Расин приводил в письме к госпоже де Ментенон, одно несомненно: он действительно вел жизнь более уединенную, деля время между своим домом и Марли. Да и в Марли он ездил больше для сына, чем для себя. Жан-Батист в свои двадцать лет имел уже вполне завидное положение, оставалось лишь его упрочить. Он делал дипломатическую карьеру, состоял при французском посланнике в Гааге. Одно время речь шла о том, чтобы назначить его в свиту герцога Бургундского; в последнюю минуту, правда, ему предпочли человека более зрелого и опытного; но сама мысль о сыне Расина в этой связи никому не показалась нелепой. Расин как будто не слишком огорчался этой неудачей, понимая, что случай представился не в последний раз. Он перечислял сыну возможных покровителей: «Господин де Торси[107], на мой взгляд, очень к вам расположен, и я убежден, что он докажет вам свое расположение на деле. Как только явится возможность предложить вас на какое-нибудь место, господин де Ноай, да и господин де Бовилье будут рады оказать вам услугу при благоприятных обстоятельствах, и вы можете судить, упущу ли я эти обстоятельства, когда они случатся, если единственное, что меня удерживает при дворе, – это забота доставить вам такое положение, чтобы я был вам больше не нужен».

Есть и еще средство покрепче поставить Жана-Батиста на ноги – удачно его женить, и родители, конечно, об этом средстве не забывают. Способ, которым они берутся за дело, лишний раз напоминает нам, что мы в XVII веке. Расин пишет сыну в сентябре 1698 года: «Я подумывал вас женить, хотя вы об этом и не подозревали, и затея чуть было не сладилась; но вникнув в дело повнимательней, я нашел, что оно не так заманчиво, как представлялось сначала… Впрочем, я не стал бы ничего предпринимать, не спросив мнения господина посла и не получив вашего согласия». Не надо думать, что это пример родительского деспотизма: ни Расин, ни его жена, ни сам Жан-Батист так не считали. Напротив: «Я бы вам вовсе об этом ничего не рассказывал, – продолжает Расин, – если бы не желание показать вам, как много я о вас забочусь. Я постараюсь сделать так, чтобы вы были нами довольны, и мы будем вам помогать чем только сумеем… Чтобы вас позабавить, я расскажу вам в другой раз подробности этого дела, которое мне предложили. Могу вам сказать одно, что вы не знаете особы, о которой идет речь, и никогда ее не видели. Это одна из причин, которые удерживали меня от поспешных действий; справедливость требует, чтобы ваши склонности также были приняты во внимание».

В следующем письме, через неделю, Расин сообщает обещанные подробности: «Я наконец, посоветовавшись с моими лучшими друзьями, совершенно отказался от того союза, который мне предлагали для вас. Вам дали бы девицу с восемьюдесятью четырьмя тысячами франков; такую, или приблизительно такую, сумму она сможет получить после смерти отца и матери; но они оба еще молоды и могут прожить лет двадцать; кто-нибудь из них даже может вступить в новый брак. Значит, у вас был бы риск в течение долгого времени иметь не более четырех тысяч ливров ренты и, может быть, восемь или десять ребятишек на руках, прежде чем вы достигнете тридцатилетнего возраста. Вы не сможете держать ни лошадей, ни экипажа; одежда и стол поглотят все. Это разрушит те надежды, достаточно прочное основание для которых вам дают ваше усердие и благосклонность, коей вас почтили господин де Торси и господин де Бонрепо[108]. Прибавьте к этому характер девицы, о которой говорят, что она любит роскошь, свет и все развлечения света, и которая, возможно, довела бы вас до отчаянья, всячески вам переча и досаждая».

Сам Жан-Батист скорее радовался возможному повороту в своей судьбе, как явствует из письма его матери: «Нам показалось, что блага, которые вы могли получить в этом деле… произвели на вас слишком большое впечатление, и вы недостаточно подумали о том, что ваш отец сообщил вам о характере этой особы. Я вижу, сын мой, что вы не понимаете, как это важно для спокойствия всей жизни. А ведь это единственная причина, которая заставила нас все порвать. Что до меня, то я была сильно обеспокоена еще одним: девица эта рыжая». Рыжие волосы почитались тогда большим недостатком; красавице Мадлене Бежар, подруге Мольера, этот порок даже мешал в ее сценической карьере. Но замечательно, что как раз госпожа Расин с ее репутацией женщины практической и приземленной озабочена прежде всего человеческой стороной дела, тогда как мужчины, отец и сын, куда больше заняты подсчетом выгод и потерь. Похоже, что брак этот был бы действительно не самой завидной партией для Жана-Батиста. Хирург Феликс, к примеру, женил сына на девушке со ста пятьюдесятью тысячами ливров приданого. Правда, и его собственное состояние много превышало расиновское.

С дочерьми тоже все обстояло совсем непросто. Они все так или иначе изъявляли желание уйти в монастырь. Такая судьба, особенно для девушек, которые не могли рассчитывать на большое приданое, обычна в XVII веке. Необычна несомненная искренность, даже горячность сестер Расин в желании ее избрать. Едва ли может быть лучшее доказательство подлинно благочестивого духа, царившего в семье. Старшая, Мари-Катрина, в 1697 году поселилась в кармелитском монастыре – том самом, куда удалилась в свое время Луиза де Лавальер. Но уже через несколько месяцев отец привез ее в Пор-Рояль, очевидно в надежде, что запрет принимать послушниц будет наконец снят и его дочь станет первой новой монахиней Пор-Рояля за много лет.

Мари-Катрина очень привязалась к сестрам, а они к ней; юная мадемуазель Расин мечтала принять постриг именно в Пор-Рояле. Надеждам этим не суждено было сбыться; Пор-Рояль так никогда больше и не получил разрешения пополнять число своих монахинь, и в марте 1698 года Расин пишет сыну: «Мне сказали, что вашей старшей сестре непременно следует вернуться к нам… Ваша бедная сестра в слезах и в самом большом горе за всю ее жизнь. Она должна навсегда расстаться со своей дорогой тетушкой и со святыми сестрами, вместе с которыми она была бы так счастлива служить Господу». Мари-Катрина хотела бы подождать развязки в соседнем монастыре и принять постриг там, если двери Пор-Рояля окажутся действительно накрепко запертыми. Но родители рассудили, что лучше ей вернуться домой, чем скитаться по монастырям. Мари-Катрине оказалось нелегко входить заново в мирскую жизнь. «Ваша сестра начинает снова привыкать к нам, – пишет Расин в апреле, – но не к миру, который, кажется, ей мерзит. Она много заботится о своих сестренках и братце и делает это очень мило… Понадобилась большая борьба, чтобы она решилась носить самые простые и скромные платья, которые нашла в своем шкафу, и пришлось по крайней мере обещать ей, что ее никогда не будут заставлять носить ни золота, ни серебра».

Но Мари-Катрина переоценила свои силы – и душевные, и физические. Уже в июне Расин замечает: «Ваша сестра все страдает своей мигренью. Боюсь, что бедная девочка не сможет исполнить великие замыслы, которые она вобрала себе в голову, и я не удивлюсь, если нам придется поискать для нее других путей.» И дальше: «Мне кажется, что ваша старшая сестра довольно охотно принимает те скромные украшения, от которых она так гордо отказывалась, и я имею основания думать, что ее призвание к монашеству улетучится столь же быстро, как некогда ваше – поступить в орден святого Бруно. Меня все это вовсе не удивляет; ведь я знаю, как непостоянны молодые люди и сколь малым подкреплены их решения, особенно если решения эти такие крайние и настолько выше их сил».

Действительно, уже к августу родителям стало ясно, что их дочь не создана для монашества: «Ваша сестра спрашивает совета у всех священников, что ей следует выбрать: мир или монастырь. Но вы можете понять, что когда спрашивают подобных советов, это значит, что решение уже принято. Мы с вашей матерью всерьез ищем для нее хорошую партию; но такие вещи не делаются в один день». Впрочем, особенно долго ждать не пришлось. Помог господин Виллар, которому Расин, по словам этого доброго соседа и друга, «открыл свое сердце и объяснил доверительно свои взгляды на брак и тот род союза, которого он желал бы для своей дочери, добавив, что если бы нашелся человек, действительно отвечающий его желаниям, к примеру, молодой и толковый адвокат, хорошо воспитанный, взращенный добрыми руками, уже добившийся первых успехов в судебных делах, с приличным и законно приобретенным состоянием, – то он не колеблясь предпочел бы его более блестящей партии, хотя ему и подавали такого рода надежды весьма знатные и влиятельные люди, желающие выдать замуж его дочь…»

Такого юношу Виллар тотчас сыскал. Им оказался двадцатипятилетний Клод-Колен Морамбер де Риберпре. По матери он принадлежал к самым видным фамилиям дворянства мантии. Родители его обладали изрядным состоянием, куда большим, чем у Расина, да к тому же у жениха была только одна сестра, не желавшая выходить замуж, так что все родительское наследство должно было достаться ему. Морамберов же, очевидно, привлекало положение Расина при дворе – и его положение племянника настоятельницы Пор-Рояля, не менее почетное в глазах этого почтенного семейства». Дело сладилось быстро и к обоюдному удовольствию, хотя Расин смог дать за дочерью приданого вдвое меньше, чем обещал сначала, – всего 30000 ливров. Уже в январе 1699 года Виллар писал: «Свадьба была отпразднована седьмого числа… Господин Расин дал свадебный обед. Для этого обеда Господин Принц за два или три дня до того прислал мула, нагруженного дичью и птицей. Там был целый молодой кабан… Все закончилось вечером после венчания краткой и прочувствованной речью господина кюре из прихода Святого Северина, который благословил брачное ложе. Господин и госпожа Расин удалились к себе в половине девятого. Новобрачные читали Писание и совершили вечернюю молитву со всем семейством. Отец, как домашний пастырь, повторил суть наставлений господина кюре, и к одиннадцати часам, как обычно, все в доме затихло». Так замечательно соединились на этой свадьбе строгое и скромное благочестие – и милостивое внимание сильных мира сего.

Подсмеиваясь над пылкими, но кратковечными порывами своих старших детей, Расин приводил им в пример поведение второй своей дочери, Анны, пожелавшей удалиться в монастырь урсулинок в Мелене: «Поскольку у ордена, который она избрала, устав гораздо более мягкий, то и призвание ее будет более стойким. Все ее письма свидетельствуют о твердости ее решения, и ей даже как будто не терпится, чтобы поскорее истекли те четыре месяца, что должно еще длиться ее послушничество». Нанетта, как называли ее в семье, действительно приняла монашеские обеты.

В ноябре 1698 года Расин давал подробный отчет об этом событии своей тетке аббатисе: «Я вернулся позавчера из Мелена крайне усталый, но бесконечно довольный моей дорогой дочерью. Я очень желал бы поскорее иметь честь повидать вас, чтобы рассказать, какие я в ней увидел достоинства. Но все-таки скажу вам в нескольких словах, что я нашел в ней ум и суждения совершенно зрелые, благочестие самое искреннее, в особенности же – удивительную доброту и спокойствие духа. Это большое утешение для меня, дражайшая моя тетушка, что хоть кто-то из моих детей немножко на вас похож… Во время церемонии она избегала смотреть на нас, свою мать и меня, из страха потерять власть над собой при виде нашего волнения. Настала минута, когда она, по обычаю, должна была поцеловать настоятельницу, а потом всех сестер; тут одна из старших монахинь велела ей поцеловать свою мать и старшую сестру, которые стояли рядом, заливаясь слезами. Она почувствовала, что сердце у нее перевернулось при этом. Она довела церемонию до конца с тем же скромным и спокойным видом, который имела в начале ее. Но как только все было кончено, она скрылась в маленькую комнатку за хорами и уже не удерживала слез, проливая потоки их при мысли о слезах своей матери. Меж тем пришли ей сказать, что господин архиепископ Санский ожидает ее в приемной со мной и моими друзьями. «Ну, ну, – сказала она себе, – не время плакать». Она заставила себя развеселиться, стала смеяться над собственной слабостью и явилась в приемную улыбаясь, как если бы ничего не произошло… Я забыл сказать вам, что она очень любит читать, особенно хорошие книги, и что у нее прекрасная память. Простите мне эту нежность к моей дочери, которая никогда не давала мне ни малейшего повода жаловаться, которая посвятила себя Богу от всего сердца, хотя она была, конечно, самой миловидной из наших детей, той из них, кого свет более всего манил бы к себе своими пагубными ласками».

Волнение Расина было самым искренним; сыну он признавался, что и он на церемонии «рыдал не переставая». Правда, это не мешало ему за два месяца до того рассматривать дело со вполне земной точки зрения: «Мы даем ей пять тысяч франков наличными и двести ливров пожизненной пенсии. Мы собирались дать наличными только четыре тысячи; но ваша тетушка так ловко интриговала, что это нам обойдется в пять тысяч – устройство и обстановка кельи, всякие мелочи, на которые пойдет не меньше тысячи франков, не считая расходов на поездку и саму церемонию». Что ж! Трезвый взгляд на вещи вовсе не исключает способности умиляться душою.

И весь последний год жизни Расина заполнен именно этими двумя заботами, переплетающимися и даже сливающимися, а не отменяющими друг друга в его сознании: заботой о благосостоянии семейства и заботой о спасении души. И сыну он старается внушить благочестие такого толка, которое полагает честный, ревностный труд, приумножение семейного достатка, упрочение положения в обществе не только совместимыми с истинной верой, но обязательными для богомольного мирянина в расцвете лет. Советы любить Бога, положиться на Бога, размышлять о Боге занимают немалую часть расиновских писем к сыну; но не многим реже мелькают там и такие увещевания: «Никогда не забывайте, что состояние у нас очень скромное и что вы должны больше рассчитывать на собственный труд, чем на наследство, которое будет поделено на много частей. Я желал бы преуспеть больше; теперь ваша очередь потрудиться: я приближаюсь к тому возрасту, когда главной моей заботой должно стать спасение души». До последних дней Расин относится со всей серьезностью к денежным делам, даже самым мелким: Жана-Батиста он хвалит за то, что тот не пишет друзьям, следовательно, не разоряется на почту (в те времена действительно дорогую услугу), зато журит за намерение купить парик, и проблема эта обсуждается не только в кругу семьи, но и с друзьями. В таком аккуратном обращении с деньгами Расин, как и подобает доброму буржуа, видит закон долга и чести: «Господин де Монтарси, которого я встретил на днях, сказал мне, что господин де Бомбард передал вам тридцать испанских пистолей. Вы напрасно ничего мне об этом не написали, потому что я ему дал только триста франков[109], но вы, наверное, полагаете, что это дурной тон – говорить о таких пустяках, равно как и сообщать нам, сколько у вас осталось денег по приезде. Мы-то, люди семейные, смотрим на дело проще и не думаем, что уменье считать деньги недостойно порядочного человека».

Но этого желанного сочетания искренней набожности и твердого стояния на земле Расин так и не сумел взрастить ни в ком из своих детей. Средняя его дочь, Элизабет, ушла в монастырь вслед за Анной; две другие остались в миру, но замуж не вышли. Жан-Батист после смерти отца явился ко двору, был обласкан королем, получил от него пенсию на воспитание младших сестер и брата; господин де Торси предложил ему на выбор службу во французской миссии либо во Франкфурте, либо в Риме. Он выбрал Рим, полагая, что служить в Германии будет для него разорительно; а теперь, когда он стал главой семьи, ему надо было считать деньги. Итак, он отправился в Рим; но, рассказывает Луи, «он пробыл там недолго, и, получив разрешение продать свою должность дворянина при особе короля, затворился у себя в кабинете со своими книгами и так прожил до шестидесяти девяти лет». Он умер в 1746 году, оставив около 70 000 ливров в наличных деньгах, которые он хранил дома, очевидно не прикасаясь к ним. Немногие дошедшие до нас его письма и бумаги показывают, что в своем уединении он занимался более всего историей янсенизма и был человеком прямым и истово, по-янсенистеки религиозным. В сущности, жизнь его мало чем отличалась от монашеской. Сложные отцовские попытки сохранять равновесие между царем небесным и царем земным Жан-Батист продолжать не захотел и выбрал Бога без всяких оговорок.

А Луи попробовал было стать священником-ораторианцем, но вскоре понял, что истинного призвания не имеет. Он остался в миру, женился; искушения марать бумагу, от которого так строго предостерегал его старшего брата отец (а его самого – мать и Буало), он тоже не сумел преодолеть. Луи сочинил целую поэму под названием «Религия»; едва ли не единственным читательским откликом на нее была суровая отповедь Жана-Батиста. Да еще вспомнил о Луи и позавидовал его мудрой кротости Верлен, когда, обратившись, раздумывал о прошедших веках наивного и простодушного французского благочестия. (Вообще же XVII столетие Верлен как раз упрекал за то, что оно было слишком «галликанским и янсенистским».) Но главным делом его незадачливой жизни было составление биографии отца, комментирование его сочинений, борьба со всеми, кто знал и говорил о нем что-либо, не отвечавшее благочестивому и трогательному образу, который Луи старался создать для потомков. «Мемуары» он писал прежде всего в назидание собственному сыну Жану. Мальчику было тогда тринадцать лет; пошло ли это назидание хоть ему впрок, сказать трудно – бедный юноша погиб в двадцать один год, попав в Кадиксе в наводнение, вызванное Лиссабонским землетрясением.

А сам Расин близился к тому пределу, когда земная суета и вправду отступает. С осени 1698 года его мучает странный нарыв в правом боку, который то открывается, и тогда из него сочится жидкость, то закрывается, образуя затвердение. Все это сопровождалось сильными болями и лихорадкой, от которых Расина лечили универсальными тогдашними средствами – рвотным, слабительным, кровопусканием и модным снадобьем, хиной. В октябре приступ был так тяжел, что заставил Расина надолго слечь в постель, и он ослабел настолько, что сам мог делать лишь коротенькие приписки в письмах к сыну, которые теперь писала его жена. Луи полагает, что болезнь была косвенным следствием той опалы, которой будто бы подвергся его отец у короля и госпожи де Ментенон. Из писем же Расина явствует, что он скорее видел в болезни удобное оправдание, позволяющее бывать при дворе пореже: «Врачи распрощались со мной, – писал он после октябрьского приступа, – посоветовав, однако, соблюдать очень строгую диету в течение какого-то времени и большую осторожность в еде до конца моих дней; исполнять это мне будет не слишком трудно. Я боюсь лишь придворных трапез; но я только рад заиметь предлог избегать больших застолий, от коих я с некоторых пор получаю не много удовольствия. Я решился оставаться в Париже[110] как можно чаще, не только ради моего здоровья, но и чтобы не вести того ужасного рассеянного образа жизни, которого нельзя избежать при дворе».

На многое он в том году смотрит совсем другим, отстраненным, почти потусторонним взглядом. Вот знакомый сообщает ему, что «Шанмеле при смерти; мне показалось, он очень этим огорчен; но самое огорчительное здесь то, что его, по-видимому, вовсе не заботит; я имею в виду упрямство, с которым эта несчастная не желает отрекаться от театра и, по слухам, заявила, что для нее большая честь умереть актрисой. Остается надеяться, что когда смерть подберется к ней поближе, она заговорит иначе, как и бывает обычно с большинством тех, кто ведет себя гордецом, пока здоров». Действительно, полтора месяца спустя Расин пишет сыну: «Кстати, я должен загладить свою вину перед памятью Шанмеле: она умерла с похвальными чувствами, отрекшись от театра, очень раскаиваясь в своем прошлом, но более всего скорбя, что умирает». А ведь речь идет о женщине, которую он любил, о жизни, с которой не один год так тесно переплеталась его жизнь. Но теперь он видит в ее кончине только назидательный пример и может толковать о ней даже с собственным сыном не смущаясь и не горюя, словно о человеке, известном лишь понаслышке.

Болезнь, между тем, ожесточалась. Поездка на пострижение Нанетты не только разволновала Расина, но и оказалась ему крайне утомительна и вредна. Хотя от Парижа до Мелена всего сорок пять километров, раскисшие осенние дороги, тряска на ухабах, беспрерывные дожди требовали от путешественников крепкого здоровья, какого у Расина уже не было. Но письма его к Жану-Батисту полны трогательной заботы, желанья успокоить сына, скрыть от него насколько возможно серьезность положения, не допустить, чтобы тот срывался с места понапрасну. В феврале 1699 года Расин в последний раз побывал на заседании Малой Академии. А 15 марта маркиз де Данжо записал в своем дневнике: «Расин при смерти; надежды больше нет; при дворе его очень жалеют, и сам Король как будто огорчен его нынешним состоянием и с большим участием справляется о нем…».

Письма и дневники придворных полны сообщениями о болезни Расина; один из них замечает, что в Марли ни о чем другом не говорят. Родные, друзья, молодой зять со своей сестрой толпятся у его постели. Графиня де Грамон заезжает каждый день. Врачи теперь полагают, что причина всему – абсцесс в печени. Нарыв же снаружи снова закрылся. Добрый Виллар при Расине неотлучно и посылает их общему другу регулярные бюллетени. 24 марта он пишет: «Я хотел посмотреть, как будут в первый раз снимать повязку после разреза, который ему вчера сделали на правом боку чуть пониже соска. Разрез крестообразный; из него вытекло полтазика густого гноя. Терпение и кротость больного, от природы пылкого и нетерпеливого, – истинное чудо милосердия Господня. Болезнь его опасна, но он в столь возвышенном расположении духа, что больше боится возвращения здоровья, чем кончины. "У меня никогда не хватало сил для покаяния, – признался он недавно одному человеку. – Какую милость явил мне Господь, послав покаяние нынче!"» Схожие чувства испытывал Паскаль, когда его поразила жестокая болезнь. Он сочинил тогда «Молитву, дабы Господь даровал употреблять болезни во благо»: «Ты дал мне здоровье, чтобы служить Тебе, а я сделал ему употребление мирское. Нынче Ты посылаешь мне болезнь для исправления моего; не попусти, чтобы я в ней прогневал Тебя нетерпением моим. Я дурно употребил здоровье, и Ты справедливо покарал меня за то. Не дай мне дурно употребить наказание Твое. Коль скоро так испорчена моя природа, что Твои благодеяния она обращает на погибель, сотвори, о Господи, чтобы благодатью Твоей наказание Твое обратилось во спасение. Если сердце мое полно любви к миру, пока я полон силы телесной, разрушь эту силу для спасения моей души, и сделай меня неспособным радоваться миру, дабы я, по слабости ли телесной или по ревности милосердствовать, радовался Тебе одному».

После того, как вскрыли нарыв, Расину стало немного лучше, жар спал; но облегчение было недолгим. Был ли диагноз верным или, как предполагает кое-кто сейчас, это был рак печени, – справиться с такой болезнью было не под силу тогдашней медицине и, очевидно, даже этот разрез сделали слишком поздно. Расина мучили сильные боли, сухость во рту. Доктора подбадривали его, уверяли, что есть надежда. Но Жану-Батисту, по счастливому стечению обстоятельств оказавшемуся в Париже, Расин сказал: «Пусть они говорят, что пожелают; но вы, сын мой, – неужто и вы хотите меня обманывать, и вы с ними сговорились? На все воля Господа; но поверьте, что если бы Он дал мне выбор между жизнью и смертью, не знаю, что бы я выбрал: все счеты покончены…» Он попрощался с Буало, приподнявшись на постели, насколько хватило сил, обнял друга и сказал ему: «Для меня счастье, что я умираю первым».

Он умер в ночь на 21 апреля 1699 года. Вскрыли его завещание. Имущественные распоряжения он сделал еще в 1685 году, «не ведая, в какой час Богу будет угодно призвать меня». Он просил жену выплачивать пожизненную пенсию старой кормилице в Ла Ферте-Милоне, раздать разные суммы бедным в парижских приходах и родственникам в Ла Ферте, а все бумаги, касающиеся истории короля, передать Буало. Но за полгода до смерти Расин составил такую приписку к завещанию:

«Во имя Отца и Сына и Святого Духа

Я желаю, чтобы после моей смерти тело мое было отвезено в Пор-Рояль-в-Полях и чтобы его похоронили на тамошнем кладбище, в изножии могилы господина Амона. Я смиренно молю мать настоятельницу и монахинь, да соблаговолят они оказать мне эту честь, хотя и сознаю, что недостоин ее, как по соблазнам и прегрешениям моей прежней жизни, так и по тому, сколь дурно я воспользовался превосходным воспитанием, полученным в этой обители, и великими примерами благочестия и покаяния, кои были у меня там перед глазами и коим я лишь поклонялся, сам им не следуя. Но чем больше оскорбил я Господа, тем больше я нуждаюсь в молитвах сей святой общины, чтобы Его милосердие обратилось на меня. Я прошу также мать настоятельницу и монахинь принять от меня сумму в восемьсот ливров.

Дано в Париже, в моем кабинете, 10 октября 1698 года.

Подписано: Расин».

И Людовик, как ни гневался на Пор-Рояль, в тот же день дал разрешение на такое погребение. Что и было сделано; только места в ногах господина Амона, доброго лекаря, самого смиренного из отшельников Пор-Рояля, не оказалось; пришлось похоронить Расина в изголовье его могилы.

И в Пор-Рояле, и при дворе Расина искренне оплакивали; лишь один знатный острослов, узнав, что Расин велел похоронить себя в Пор-Рояле, сказал: «При жизни он бы этого не сделал». Буало явился к королю. Виллар, со слов Буало, пересказал такой разговор между ними: «Король был так добр, что сказал ему: "Мы с вами оба много потеряли, утратив бедного Расина. – Это был поистине достойный человек, – ответил господин Депрео. – Он это доказал больше чем когда-либо во время своей последней болезни и встретил смерть с подлинно христианским мужеством, хотя всегда был очень мнителен во всем, что касалось его здоровья, и любая царапина его пугала. – Да, – сказал Король, – я припоминаю, что во время одной военной кампании, где вы были вместе, храбрецом оказались вы, а не он"». И дальше Буало рассказывал уже о том, как милостив был король к нему самому, как он заявил, что не желает для своей истории иного слога, кроме слога Буало. Что поделаешь – человек слаб и совершенно отрешиться от себя и собственного самолюбия даже в минуту живейшего горя не может. Но горе Буало, конечно, было искренним. Он писал: «Я виделся с госпожой де Ментенон, а затем и с Королем, который осыпал меня любезностями. И вот я больше историограф, чем когда-либо. Его Величество говорил мне о Расине так, что все придворные пожелали бы тут же умереть, будь они уверены, что он станет таким же образом говорить о них после смерти. Но все это очень мало меня утешило в утрате замечательного друга, который не воскреснет оттого, что его оплакивает величайший король на свете…»

Так Расину удалось по смерти то, чего он так желал при жизни: вернуться в Пор-Рояль, сохранив милость короля. Но и это посмертное примирение оказалось недолгим. Роковое кольцо сжималось вокруг Пор-Рояля, терявшего одного за другим тех, кто составлял его славу и опору. 27 марта 1708 года папа, по собственному его признанию, «уступая настояниям столь великого государя, как Король Франции», издал буллу, повелевающую закрыть монастырь в Полях и уничтожить его здание. Немногих оставшихся в Пор-Рояле монахинь развезли по разным обителям; монастырь снесли. Даже гравюры, его изображающие, было велено уничтожить.

Надо было решить, что делать с кладбищем. Родственники понемногу начали переносить прах своих дорогих усопших на другие места. Останки самых знатных – госпожи де Лонгвиль, принцессы де Конти – были перенесены с приличествующими церемониями. Но на пор-рояльском кладбище было похоронено около трех тысяч человек, у многих уже не осталось близких, да и могил было не опознать. В конце 1711 года, когда кладбище было окончательно разорено, оно, надо полагать, являло собой жуткую картину – пока не было решено просто выкопать общую могилу для всех безымянных.

А семья Расина, получив на то разрешение, 2 декабря 1711 года перенесла гроб с его телом в Париж, в церковь Сент-Этьен-дю-Мон; его погребли за главным алтарем. Подле была другая гробница – Блеза Паскаля. Судьба не судила им встретиться при жизни; Расин Паскаля не слишком ценил, полагая, что «он был мал перед Арно». Но история все расставляет как должно. Двум таким родным по духу и таким великим людям Великого века Франции она повелела покоиться рядом.

Примечания

1

Время молчать и время говорить (лат.)

2

Пьер Сконен, дед Расина по материнской линии. – Здесь и даме примечания автора.

3

Это были специально изобретенные в Пор-Рояле «игрально-учебные» карты со сведениями о важнейших событиях и знаменитейших лицах – императорах, папах, святых, писателях – первых шести веков нашей эры.

4

Имеется в виду «Эфиопика» Гелиодора, написанный в III веке любовно-приключенческий и философский роман в десяти книгах.

5

Ярмарочным лекарям-шарлатанам.

6

Ошибка Расина: не в X, а в ХVII.

7

То есть янсенизм.

8

По числу осужденных папой Положений.

9

Испанский иезуит-казуист, одна из главных мишеней «Писем к провинциалу».

10

Этот путь лежит через Угождение, Мелкие Заботы, Усердие, Большие Услуги, Повиновение, Верную Дружбу. Но если чуть сбиться с дороги, то вместо Нежности-на-Уважении попадешь, следуя через Небрежность, Холодность и Забвение, в Озеро Равнодушия. А вместо Нежности-на-Благодарности, если двигаться мимо Нескромности, Предательства, Гордости и Злословия, угодишь в Море Неприязни.

11

Перевод Е. Гулыги.

12

Франсуа де Малерб – поэт, скончавшийся за десять лет до рождения Расина.

13

Старинная парижская тюрьма; Пелиссон, впрочем, был помещен в Бастилию.

14

То есть с момента изгнания Сенглена.

15

Поражу пастыря, и рассеются овцы стада. (Мф XXVI, 31)

16

Пор-Рояльский садовник.

17

Дом мой есть дом молитвы (Лк XIX, 46)

18

Так Расин называл свою бабку Мари Демулен.

19

Перевод М. Квятковской.

20

«Фиваида» –это и есть соперничающая трагедия Буайе.

21

Гро-Рене – толстяк-комик мольеровской труппы; густой слой муки служил обычным гримом фарсовым актерам.

22

Это единственное дошедшее до нас свидетельство о том доносе.

23

Здесь и далее цитаты из «Фиваиды» даны в переводе А. Косс.

24

Перевод М. Донского.

25

Бургундского отеля.

26

Композитор Люлли, королевский суперинтендант музыки, действительно получил такую привилегию в 1673 году.

27

Здесь и далее цитаты из «Александра» даны в переводе Е. Баевской.

28

Перевод В. Морица.

29

То есть Янсений.

30

Новому духовнику Пор-Рояля, назначенному Ардуэном де Перефиксом.

31

Третий чин в монастырской иерархии.

32

Сестра Агнеса не желает даже писать само слово «актеры».

33

В лексике XVII века это слово – синоним безумца.

34

Один из светских друзей и покровителей Пор-Рояля.

35

Папа, живший в VII веке; он впал в ересь и был осужден вселенскими соборами; янсенисты любили вспоминать эту историю как урок для тех, кто полагал авторитет папы непререкаемым.

36

Понятие католической теологии, означающее совокупность, духовное единение всех верующих, живых и мертвых.

37

Под этим утверждением не каждый католический богослов подписался бы.

38

Новозаветное выражение, означающее скрытую богопротивную силу, которая будет выявлена и уничтожена вторым пришествием.

39

Этим, среди прочего, занимались отшельники.

40

Так Расин называет Гуабо де Буа.

41

Барбье д'Окур.

42

Герцогини де Лонгвиль.

43

Демона, обольщающего и совращающего человека к суетной неправедности.

44

Меткий выпад: янсенисты ведь издавали свои труды анонимно, иногда без «привилегии», а то и просто печатали за границей и тайно ввозили во Францию. Это уже неповиновение властям, а бунтовщик может ли считать себя образцовым христианином?

45

Речь идет все о тех же злополучных леметровских переводах комедий, в которых действительно есть такие персонажи.

46

Имеются в виду «Моральные опыты» Николя.

47

Т.е. кружевных оборок по низу коротких штанов; Мольер издевался над этой причудой моды в «Смешных жеманницах».

48

Здесь и ниже на этой странице перевод Е. Кассировой.

49

Перевод М. Квятковской.

50

Перевод М. Квятковской.

51

Здесь и далее цитаты из «Андромахи» даны в переводе И. Шафаренко и В. Шора.

52

То есть уроженки Спарты (Лакедемона) – Гермионы.

53

Это неуловимое, неопределимое «что-то такое» часто встречается в эстетических приговорах века, гордившегося четкостью и ясностью своих суждений.

54

Перевод Э. Линецкой.

55

Герой одного из популярных прециозных романов.

56

Перевод М. Квятковской.

57

Супружество есть законный союз мужа и жены, предполагающий совместное их проживание (лат.).

58

Вот легенда, в которую хотелось бы верить!

59

Луи, брат Мадлены Бежар и тоже актер мольеровской труппы, скончавшийся в 1678 году.

60

Вместо фамильных ливрей, ради сохранения инкогнито.

61

Здесь и далее цитаты из «Британика» даны в переводе Э. Линецкой.

62

Написанное самим Сент-Эвремоном.

63

Здесь и далее цитаты из «Береники» даны в переводе Н. Рыковой.

64

Перевод Е. Кассировой.

65

Так Расин подчеркивает целомудрие своей героини.

66

Перевод Э. Линецкой.

67

Уличное освещение еще только появлялось, и то в одном лишь Париже.

68

Дальняя родственница и подруга маркизы, приятельница Ларошфуко, автор романа «Принцесса Клевская».

69

Это слова из шуточной песенки, которую Великий Конде сложил сам о себе, когда потерпел поражение у стен одного испанского города в 1647 году.

70

Обычное для тех времен именование возлюбленной, в память о «Сиде».

71

Маркиза играла в любительских светских спектаклях.

72

Здесь и далее цитаты из «Баязида» даны в переводе Л. Цывьяна.

73

Здесь и далее цитаты из «Митридата» даются в переводе Ю. Стефанова.

74

Здесь и далее цитаты из «Ифигении» даются в переводе И. Шафаренко и В. Шора.

75

Эти юноши – брат Ифигении Орест и его друг Пилад.

76

Перевод М. Квятковской.

77

Автора трагедии на тот же сюжет.

78

Здесь и далее цитаты из «Федры» даны в переводе М. Донского.

79

Перевод В. Вересаева.

80

Так иногда, вслед за Эврипидом, именовались пьесы на этот сюжет.

81

Одно из высших придворных званий; офицеров короны насчитывалось всего шесть.

82

Т. е. второй сонет.

83

Общепринятый титул главы дома Конде; сын его именовался господин Герцог.

84

Перевод Э. Линецкой.

85

Луны, по греческой мифологии.

86

Поэт в прошлом и историограф короля, формально не утративший своей должности и после назначения Расина и Буало.

87

Секретарь короля.

88

Сына герцога де Ларошфуко.

89

Речь идет о знаменитом переводе Плутарха, сделанном французским гуманистом Жаком Амио в 1559 году.

90

Имеется в виду гомосексуальная любовь, о которой говорится у Платона.

91

Ему едва исполнилось четырнадцать.

92

Еще один академик, скончавшийся в промежутке.

93

Перевод М. Квятковской.

94

Перевод Е. Кассировой.

95

Отрывков из истории Людовика, над которой работали Расин и Буало.

96

Здесь и далее «Эсфирь» цитируется в переводе Б. Лифшица.

97

Молодая актриса, любовница дофина.

98

Здесь и далее цитаты из «Гофолии» даны в переводе! Ю. Корнеева.

99

Очевидно, в тот год был недород, и цены на хлеб быстро росли.

100

Буало к тому времени был уже сильно тугоух.

101

Перевод М. Квятковской.

102

Приятель госпожи де Севинье.

103

Награда ему заслуживает одобрения (лат.).

104

Так в тайной переписке янсенистов именовался Расин.

105

Перевод Е. Кассировой.

106

Rat (крыса) + sygne (лебедь) – звучит приблизительно как Racine.

107

Племянник Кольбера, зять и преемник Помпонна на посту государственного секретаря по иностранным делам.

108

Французский посол в Голландии, при котором состоял Жан-Батист.

109

Это приблизительно вдвое меньше тридцати пистолей.

110

И не ездить ко двору – в Версаль, Марли или Фонтенбло.

Content

Юлия Гинзбург
Жан Расин и другие

Несколько слов об этой книге и ее авторе

У стен монастыря

От монастыря к театру

В театре

Цена славы

Неодолимая страсть

Что есть свобода?

Красота самообуздания

Колебания на вершине

Поэзия и правда

Во дворце

Из дворца к монастырю

Примечания