Даниленко Жанна

Черта

"Наша жизнь – это огромный океан, усеянный рифами. Мы должны в любой момент ждать крушения. Лучше всего приготовиться к нему. Тогда появляется шанс выйти из него живым."

Жюльетта Бенцони

========== Часть 1 ==========

— Вов, ты вообще представляешь, что мы будем родственникам этих придурков говорить?

— Честно? Нет. Надо бы их нервы пощадить чуток. А то узнать такое про любимого мужа или любимую жену — это же полный пиздец.

— Вот и я думаю, что полный и что пиздец. Давно я аналогичного безобразия не видел.

— Ну, у нас всегда всяких ломаных и битых хватает…

— Добавь ещё резанных и стукнутых.

— Ну да. Работа такая.

— Работа, ты сам давно в этой работе?

— Нет, три года. Отучился полгода, потом в патанатомии год, затем следующая специализация и вот к вам. Вернее, к нам.

— А до того, как полгода отучился?

— А до того у меня была другая жизнь, и сам я был другим человеком.

Он достал из пачки сигарету и закурил.

— Семёныч, что это ты моим прошлым заинтересовался?

— Да нет, Вов, я в твою частную жизнь ни ногой. Просто тебе тридцать два, а ты всего три года с нами. Я сразу после института сюда, вот втянулся, привык.

— И что тебя сюда привело?

— Дык детективов начитался…

Они заржали оба.

— Детективов?!

— Ну да, там про Эркюля Пуаро и Ниро Вульфа. Короче, романтики мне захотелось, острых ощущений.

— Получил свою романтику?

— Неа. Романтики здесь нет, здесь обитает смерть.

— А ты поэт, батенька. Кароч, в детективы ты наигрался.

— Почти. Только вот не перестаю удивляться глупости человеческой.

— Ты это про наших клиентов?

— Про них, родимых.

— А я вот что думаю, Семёныч, они ж, все эти самоубивцы наши, умирать не хотели. Они доказывали своё право на своё мнение.

— Это как, Вов?

— Как?! Пытались на себя внимание обратить, понимаешь, говорили, кричали, просили, чтоб их заметили, поняли. Они ж не думали, ступая за подоконник, что их ждёт смерть. Нет, они ждали свою порцию любви и жалости. Может, в гробу себя представляли, и всех родственников вокруг со слезами. Подругу там, любовницу, друга. Они хотели жить и быть понятыми. Только путь к пониманию выбрали не тот. Не пришло в их светлые головы понимание, что слов о любви они не услышат, потому что тело вдребезги, а душа так далеко, что ей всё равно.

— И как ты додумался до этого?

— Мне жизнь подсказала.

— Тоже на грани был?

— Был. Думал, что смерть — это выход.

— И?

— Учиться пошёл на специализацию. С единственной целью — узнать, что там, после. И это «после» мне не понравилось. Но зацепило другое. Откровение мёртвого тела. Оно, Семёныч, похлеще живого свою историю рассказать может. Да кому я всё это говорю, ты и без меня всё знаешь. Эркюль Пуаро, блин.

— Вот, а значит — это наше с тобой призвание, Вов, их последние истории слушать.

Мирную беседу двух судмедэкспертов прервал вошедший без стука следователь.

— Курите, бездельники? Ну, здрасте.

— И тебе не хворать.

— Ребята, сейчас родственники подъедут на опознание, и протокол составим, а дальше вскрывайте, выдавайте, пусть хоронят. Дело как открыл, так и закрою. В связи со смертью обвиняемого.

— А обвиняемый у тебя — тот, что за рулём был, или девица, которая во время движения сексом с ним занималась?

— Естественно, водитель, управляющий автомобилем.

— Только если бы она ему в движении обзор не закрывала, он бы столб увидел, — многозначительно заметил тот, кого называли Семёныч.

— Во время оргазма? Не смеши. Что в крови?

— Алколоиды растительного происхождения — каннабиноиды. Алкоголь у него два и восемь промилле, а у неё три и два. При таком коктейле он мог и сквозь неё столб увидеть и без неё не заметить, — констатировал Владимир, передавая бланки с заключениями следователю. — Хорошо, дело ночью было, и случайных прохожих эта парочка не встретила. А то жертв было бы больше. Я бы их оформил как соучастников. А то всё на водителя управляющего транспортным средством свалили, а она типа ни при чём.

— По твоей логике, вообще столб виноват. Если бы он не остановил транспортное средство, обнявшее его на скорости под двести, то сладкая парочка была бы жива, — встрял Семёныч.

— Нет дела, ребята. Только есть родственники. У неё родители, и папаша — банкир, который дочку распустил. И чего ей в жизни не хватало?

— Адреналина. Чего ещё, если сексом занимались на такой скорости. Идиоты.

— Ну, то понятно, а вот у него жена и сын маленький. Три года пацану.

В прокуренном кабинете повисло молчание. Вова только переглянулся с Семёнычем. Слов-то не было.

А дальше курить пошёл на улицу. Подальше от злобного банкира и его убитой горем накрашенной жены. Они искали виноватых. Кричали, ругались.

На кого и зачем, было непонятно, да и не нужно. Смерть — она такая. Виноватых не ищет, это всё люди выясняют, отчего да почему.

А потом он увидел её.

Она вошла во двор и остановилась в растерянности. Молодая, симпатичная, хорошо сложенная и очень со вкусом одетая в совсем недешёвые вещи. За руку она вела маленького смешного мальчишку, похожего на ангелочка светлыми кудрями и ясными голубыми глазами.

— Простите, мне на опознание, это куда?

— Прямо по коридору за этой дверью. Ребёнка оставьте здесь.

— Да. Спасибо вам. Вы за ним присмотрите?

— Конечно.

Она прошла и скрылась там, а он присел к мальцу.

— Машина у тебя какая? — спросил Владимир про игрушку в руках мальчика.

— Не дам, — ответил ребёнок.

— Так я и не прошу.

Мальчишка уселся на корточки и стал возить машинку по асфальту.

Владимир же просто стоял рядом и думал, думал о собственном сыне, которого уже никогда не увидит, скорее всего. О своей жизни, об этом пацане, играющем с машинкой, когда его отец там, в камере холодильной.

Интересно, что лучше — иметь такого отца или не иметь? Что хорошего видел от него этот мальчик? Хотя, а чёрт его знает, может, и видал… Может, это вне дома он был тем, кем был, а может, это единственная гулянка достойного отца, закончившаяся так трагически.

А дома он был хорошим отцом и мужем.

Всё это он узнает, чуть позже. Вскрытие покажет всё. Расскажет про то, как теперь уже не человек пришёл к своему концу. Всю всю дорожку, начиная с первого его детского крика, и заканчивая обстоятельствами трагедии прервавшей его жизнь, оставившего мальца безотцовщиной.

Хотя кто его знает…

========== Часть 2 ==========

Утро застало, как всегда, врасплох.

Почему утро настолько тяжело переносится, Владимир не совсем понимал. Утро как утро, будильник как будильник — поставлен на шесть двадцать.

Только звонит он всегда в самое сонное и блаженное время, когда вроде только уснул и просыпаться совсем не хочется.

Мозг человеческий устроен странно. Неправильно как-то устроен.

Почему в три — самое то для бессонницы? И сна ни в одном глазу, как и не бывало. И мысли всякие лезут, какие только не лезут.

И почему в свои тридцать два он себя совсем стариком чувствует? Именно в это время, с трёх до пяти. И кости, сломанные когда-то, болят и ноют. А главное — душа… Она тоже болит, той непонятной болью, от которой становится так холодно.

Но утро есть утро, и работа есть работа. А потому надо поднимать ленивую задницу и нести её в душ.

Затем кофе и сигарета.

Вернее, не так. Первая сигарета, пока чайник закипает, потом кофе с сигаретой, и уже затем третья сигарета при выходе из дома на свежий воздух.

Потом тоже сигареты в ординаторской, где курить им с Семёнычем никто запретить не может. Они же сами себе хозяева.

Конечно, штат в бюро судебно-медицинской экспертизы не маленький, но у них с Семёнычем отдельное помещение с двумя отдельными столами, двумя хорошими микроскопами фирмы Leica. Мощные такие бинокуляры с кучей дополнительных функций. Ещё бы — они на правоохранительные органы работают, на убойный отдел в первую очередь.

Семёныч уже был на работе, когда Вова зашёл в кабинет.

— Кофе будешь? — вместо приветствия произнёс он.

— Пил с утра. Чаю бы.

— Так наливай, кто ж тебе не даёт-то. Анекдот слушай. В класс пришла новая девочка, Вовочка её спрашивает: «Как вы относитесь к сексу с незнакомыми мужчинами?» «Никак», —отвечает девочка. «Тогда я вынужден представиться — Вован», — говорит Вовочка.

Володя расхохотался.

— Это ты к чему, Семёныч?

— К настроению твоему. К тому, что тебе, видимо, никто не даёт, а ты не представляешься.

— Ты ж вроде как в личную жизнь не лез ещё вчера, что изменилось, коллега?

— Банкира кричавшего вчера помнишь?

— Его забудешь.

— Он этой жене трупа твоего сегодня высказывал, обвинял его в совращении дочери. Типа муж её козёл. А она за него в ответе. А она с пацаном была…

— Мерзавец. Забрали тела-то?

— Забрали. Завтра хоронят. Но это уже не наше с тобой, Вован, дело. Хотя твоё настроение — это дело моё. Потому в разведку я бы с тобой сегодня не пошёл.

— Я только-только на работу пришёл. А ты про разведку, и анекдоты у тебя с бородой.

— Ага, и бомжиха, из люка доставленная, тебя дожидается. — Семёныч ехидно улыбался.

— Бомжиха так бомжиха. Себе кого взял?

— Самоубийцу, сиганула одна с девятого этажа.

— Может, несчастный случай?

— Может. Если окна мыла, то в квартире ведра, тряпки, химия будут. И на руках химия. Смывы сделал. Отправил в лабораторию.

— А на кой ты так рано на работу явился?

— Не уходил я. Вернее, ушёл, поругался с моей Маруськой и вернулся.

— И что ты с Верой Петровной не поделил?

Семёныч всегда, когда ругался с женой, переименовывал её в Маруську. Володя это знал, и знал, что сегодня же она прибежит к нему и будет просить прощения, а он простит, и они, довольные, вместе пойдут домой. Она всегда просила прощения, даже когда виноват был он. Семёныч этот ритуал знал, и блюл, и доводил супругу до белого каления, а потом прощал с высоты своего нехилого роста.

— Я тебе лучше ещё анекдот расскажу, потом попьём чайку, который ты и организуешь и пойдём по трупам. Слушай. Вовочка и его школьный друг нашли мешок анаши. А поскольку ничего не знали о наркотиках, решили его поджечь. Словили кумар, засели рядом и прутся. Мимо шел мусор. Унюхал, чем пахнет, и дое…ался: «Дети! А вы знаете, что из тех, кто нюхает такую срань, получаются подонки, уголовники, извращенцы… — вдохнул поглубже, — …поэты, художники, музыканты!»

— У тебя сегодня все анекдоты про Вовочку?

— Не задирайся, я сегодня холодный, голодный и одинокий мужчина в самом расцвете лет.

— Тогда ладно, тогда пойдёт, да, Владимир Семёныч?

— Вова, ты когда сюда пришёл, после больницы, мы с тобой договорились, что два Вовы в одном кабинете есть перебор. А следовательно, я стал Семёныч, а ты, как младший, остался Вовой. Сечёшь?

— Ещё как, Владимир Семёнович.

— Хам ты, Вова. Ну ладно, ещё анекдот слушай. Сидит мальчик на травке, играет в машинку. Как вдруг у машинки колёса отвалились. Мальчик сидит, плачет. Мимо проходил наркоман, услышал плач мальчика, подошёл и спросил: «Ты чё плачешь?» — «Я колёса потерял!» — «Ну, пойдём со мной, я тебе свои дам!» — «Нет, мне мама сказала на травке сидеть!» — «Блин, мне бы такую маму».

— Семёныч, пошли по трупам, потом и анекдоты будут, и чай, и микроскопия, и Вера Петровна придёт.

— Не прощу!

— Что ж она такого сделала?

— Говорит, что от меня чужими женскими духами пахнет. Вчера-то. Я ей говорю — запах подцепил от трупа. А она мне в ответ: «Ты сифилис от трупа, случаем, не подцепил?» Ну чего ты ржёшь? Конь ты необъезженный.

Настроение резко поднялось, и Владимир, пригласив санитара, отправился на вскрытие бомжихи. Периодически подхихикивал, представляя, какими духами от него сегодня пахнуть будет. Но жены у него нет, и ревновать будет некому.

За соседним столом трудился Семёныч. Периодически отпуская в адрес развеселившегося коллеги всякие колкости.

Покончив с вскрытиями, оба засели за написание протоколов.

— Вова.

— Да, Семёныч.

— Ты женат-то хоть был? Или ты не по женщинам?

— Да что тебя так моя жизнь взволновала? По женщинам я, успокойся, и женат был. Сын имеется.

— Сколько пацану?

— Десять. Только увижу я его вряд ли когда-нибудь.

— Звонишь?

— Звоню. По телефону разговариваем.

— Вов, это Маруся моя озаботилась. Нравишься ты ей.

— Семёныч, ты собственную жену пристроить другому решил?

— Не, Вов, ты что. Такая баба нужна самому. Я ж люблю её. Единственная женщина, которая сумела меня на себе женить. Считай, королева.

Вова только лишь улыбнулся. Смурной его коллега, но настоящий. Со стержнем мужик, и хоть не очень они дружат, но Владимир знал, что на Семёныча можно положиться всегда.

========== Часть 3 ==========

Последний месяц лета был ужасен, и вовсе не жарой или какими-то бы ни было погодными условиями. Просто в квартире по соседству шёл ремонт. Делали его гастарбайтеры, а потому стучали допоздна, а иногда и ночами шумели. Жили-то там же.

Владимир и так спал плохо, а тут так совсем. Проклинал стены из картона, сквозь которые голоса слышно, не то что передвижение по помещению.

Раньше в этой квартире жила бабулька, милая, старая, никого не трогающая и не задевающая. Он ей хлеб приносил и молоко, разговаривал с ней часто. У неё никого не было, кроме внука, и у него никого — на тот момент уже никого.

В эту квартиру он въехал после развода с женой. Она ему её и купила, продав их общую — большую, родительскую. Свою долю взяла деньгами, так как оставаться в городе не планировала. Ему сообщила адрес и отдала ключи. Она и мебель перевезла, ту, что посчитала нужной, и обустроила его жизнь без неё сообразно своим представлениям. Он ничего не менял, даже после того, как въехал в эту чужую квартиру. За те три года, что он прожил в ней, родным жилище так не стало. Но его всё устраивало и так. Телевизор исправно показывал нужные каналы, книги стояли на полках и занимали целую комнату, компьютер расположился в спальне, рядом с их общей кроватью. Владимир продолжал спать слева, оставляя вторую половину нетронутой.

Так вот, соседская квартира была через стенку от спальни.

Бабулька умерла год назад. Внук её похоронил — не без помощи Володи. А потом квартира пустовала. Целый год.

Но покою пришёл конец.

Последнюю неделю Володя спал в комнате с книгами, на диванчике, даже не пытаясь его разложить. Не высыпался, и жутко болела голова, почти до умопомрачения.

Головные боли, да ещё перед самой осенью, не радовали. Надо было купить лекарства и провести лечение. А иначе можно потерять работоспособность, а этого вот уже совсем не хочется.

***

— Вова, ты выглядишь всё хуже и хуже, — прямо с раннего утра завёл свою песнь Семёныч. — Ты либо бабу нашёл и перекувыкарся, либо заболел. Предпочитаю бабу.

— Семёныч, угомонись, нет у меня никого.

— Вова, колись. Лечить тебя буду.

— В чём колоться? Я вроде не грешен.

— Эх, Вова, мне бы пустую квартиру, я бы так оторвался, а ты — нет никого. Патология это, понимаешь? Скажи, у тебя проблемы?

— С чем?

— С потенцией.

— Да нет, не замечал. Почему подумал так? Ну и развеселил ты меня.

— Тебя не я, а женщины веселить должны. У меня такие истории в жизни были, хоть романы пиши. С одной вот прямо тут, в этом кабинете… Какие воспоминания!

Владимиру стало смешно — настолько, что головная боль немного отступила. А Семёныч продолжал:

— Ты понимаешь, Вова, она была у нас лаборанткой. Грудь — во! — и он показал двумя ладонями с растопыренными пальцами, насколько велика была грудь у той женщины. — Бёдра, Вова… это сказка, а не бёдра. Я её на работу взял только из-за форм. Она не отказала, дала при первом же моём желании. Здесь, в кабинете, на столе. Какой это был секс, Вова! Есть что вспомнить. Я так старался, я хотел, чтобы она про меня легенды рассказывала.

— И как, были легенды?

— Легенды были! Вова, в то время у нас меняли проводку, ты же понимаешь, что ремонт и прекращение работы — вещи несовместимые. Я в последний момент, на самом пике задел голой задницей торчащие из стены провода. Вова, если бы ты знал, как меня долбануло… Но ведь и её долбануло тоже, прямо через мой детородный орган. Я бы подумал, что он задымился, если бы не потерял сознание. Очнулся раньше неё, слава богу. Так она потом всем рассказывала, что я такой гигант, что она от семяизвержения отключилась.

Семёныч встал из-за своего стола и поднёс стакан воды Владимиру.

— Попей, успокойся. Надеюсь, ты не трепач.

— Да что я-то. Ты же сам говоришь, что она всем рассказывала. Она ещё работает? Что-то я не замечал лаборанток с такими формами.

— Нет, моя Вера Петровна тогда находилась в декретном отпуске. А я её уволил, электросекса мне больше не хотелось, при всём желании я повторить такой оргазм бы не смог. Да и срезы она делала плохо. Тебе ещё воды, а, Вова?

— Нет, Семёныч. Я тебя знаешь о чём попрошу… Ты мне внутривенные поделаешь?

Я тогда пролечусь без отрыва от производства.

— Да не проблема. Травма, да? Посттравматическая энцефалопатия?

— Она.

— Получил как?

— Я на «скорой» работал реаниматологом. «КАМАЗ» машину нашу с мигалками не пропустил.

— Ой, бля!

— Так что я чуть твоим клиентом не стал. А вот водитель наш стал.

— Я помню, четыре года назад. По зиме дело было. Тогда только ты и выжил. Помню я. Но не завидую. Ты же поломался весь. Тогда много о той аварии говорили. Инвалидность тебе пророчили. Тогда жена ушла, да?

— Тогда созналась, что любит другого.

— Вот как…

— Да я на неё не сержусь, она месяц за мной ходила. Потом помогла с квартирой, мебель перевезла, вышла замуж за другого и укатила.

— Тьфу ты. Ты меня, Вова, извини. Я всё для тебя сделаю.

— Внутривенные поставь. Мне не с руки себе самому в вену.

— Понятно, ты ж не наркоман какой. А давай я сам чай поставлю. И заварю, и попьём горяченького!

— Ну, поухаживай, коллега. Слушай, а ещё у тебя в запасе истории есть?

— Есть, добра этого хватает. Я же мачо! Только Вере Петровне не говори. Она не знает. Ей не положено. Я только её люблю, а остальных пользую.

— Да я могила.

— Был у нас такой эксперт, с фамилией Могила. Не прижился.

— Уволился?

— На кафедру ушёл и фамилию сменил, взял фамилию жены. Какую — не скажу, ты, может, у него учился, защитился мужик, и не скажешь, что Могилой был.

— Ты, Семёныч, сегодня в ударе.

— Да трупов просто нет. Вот я тебе, Вовка, настроение и поднимаю. Сеанс смехотерапии провожу.

— Удачно, надо сказать. Головную боль ты мне снял.

Тут в кабинет вошла супруга Семёныча — Вера Петровна. Она ему бутерброды принесла, позаботилась. Она работала в городской больнице скорой помощи, в квартале всего одном от бюро судебно медицинской экспертизы, врачом-лаборантом в клинико-диагностической лаборатории. И заглядывала к мужу довольно часто по поводу и без.

Теперь-то Володя понимал, что неспроста она к ним в гости ходит. Только вот вторую историю Семёнычевых похождений сегодня услышать не удалось.

Но Вова не расстроился, умирать он вроде не собирался, так что успеет ещё услышать историю и не одну.

А Семёныч уже рассказывал новый анекдот:

— Нью-Йорк. Вечер. Под небоскрёбом лежит труп упавшего мужчины. Подъезжает полиция. Выясняют путем экспертизы, что упал покойный с шестьдесят второго этажа.

Представители власти поднимаются наверх. Входят в апартаменты. Интересуются: «Не от вас ли покойничек?» «От меня», — отвечает блондинка с сигаретой в руке. «А как это случилось?» — интересуется полиция. Женщина начинает рассказывать: «Я, как это принято у нас, познакомилась с ним в аэропорту, пригласила его домой. Он, как это принято у них, предложил для начала зайти купить чего-нибудь выпить. Зашли в шоп. Я, как это принято у нас, предложила купить бутылочку виски и две — содовой. Он, как это принято у них, взял две бутылки водки и бутылку портвейна. Пришли домой. Я, как это принято у нас, выпила сорок грамм. Он, как это принято у них — всё до дна. После чего я, как это принято у нас, предложила лечь в постель. Он, как это принято у них, предложил сходить взять ещё. И тут пришёл мой муж. Я, как это принято у нас, хотела познакомить его со своим мужем. А он, как это принято у них, выпрыгнул в окно.

========== Часть 4 ==========

В этот день Семёныч был как-то непривычно тих и угрюм. Он простым «здрасте» поприветствовал Володю и, прихватив санитара, отправился на вскрытие. Даже не услышав ответного приветствия.

Там пробыл до обеда. Куда он подевался в обед, Володя не знал, но вернувшись из секционного зала, отметил полное отсутствие Семёныча в ординаторской, а заглянув в шкаф, не увидел и его верхней одежды.

Думать о коллеге долго времени не было, его ждал второй труп, с которым он провозился ещё пару часов.

Вернувшись, увидел Семёныча за столом с сигаретой в зубах.

— Вов, ты мне скажи, ты же в паточке работал? Стёкла послеоперационные смотрел?

— Работал. Что у тебя, Семёныч? Ты чего в воду опущенный?

— Аппендицит удалили у дочки. Гангренозный с местным перитонитом. Дурочка моя таблетки глушила, боль снимала.

— У нас в «скорой» удаляли?

— В «скорой», я им сказал, что урою, если что пойдёт не так. Испужались.

— Когда делали?

— Ночью привезли и сразу на стол. Она проснулась уже к утру, с ней Вера. Кровиночка моя бедная, деточка.

— Видишь, всё хорошо. Семёныч, простой аппендицит. В себя приди, послушай диагноз — аппендицит.

— Я просил потом стёкла мне дать, ты посмотришь. Ну, чтобы не пропустили чего.

— А сам?

— Она же дочка. Кровиночка моя. Тебе смешно, Вова?

— Нет, не смешно, я понимаю. Была б моя дочка, тоже с ума бы сходил.

— Я сидел вот сейчас и думал, как мы с Веркой пропустили её состояние? Как не заметили, оно же болело, сильно болело, а она терпела. Терпела она, Вова!

Он качал головой из стороны в сторону.

— Вы работали, потом дела домашние, а как разболелось сильно, так узнали. Ну чего ты, Семёныч? Всё уже позади. Пару недель, и забудет об операции твоя дочка. Сколько ей?

— Пятнадцать. Она у меня знаешь какая красивая. Умница, отличница почти, не то, что мартышка.

— Погоди, а мартышка кто?

— Младшая! — он говорил с улыбкой, как бы вспоминая. — У меня две дочки с Веркой. Малая хулиганка, вся в меня. А старшая степенная, рассудительная, в Верку.

Он рассказывал с такой гордостью, с такой любовью. Да, балагур Семёныч был прекрасным отцом, да и мужем неплохим, с вывертами своими, конечно, но семья была для него святым чем-то.

Да и не Володе было судить его.

Володя вообще никого не судил по жизни. Принимал людей такими, какие они есть. У каждого человека были свои скелеты в шкафу, и у каждого было то, о чём лучше не вспоминать. И у него самого тоже было.

Только он вряд ли озвучит это когда-то. Даже себе.

— Тебе чаю сделать? Или, может, что покрепче хочешь? — спросил он Семёныча.

— Спирт разведи, миллилитров тридцать, не больше, мне ещё отчёт писать, надо быть трезвым, чтоб не налажать чего. И чаю покрепче, я ж не спал всю ночь, Вова.

— Так ложись, стёкла мне передай, сам опишу, а отчёт потом, там у тебя криминала нет?

— Не, инфаркт там, тампонада.

— Вот выпей и ложись, а я сам всё сделаю.

— Ты родственникам объясни, что не виноват…

Дальше он посапывал, укутавшись в одеяло. А Владимир засел за микроскоп. Отвлёкся лишь, чтобы отдать приехавшему похоронному агенту справку о смерти. И дальше описывал препараты.

Часа через два в их кабинете появилась Вера Петровна с бутербродами. Делала она их прямо здесь, в ординаторской, а не дома, потому что шла от дочери, по пути заглянув в минимаркет и прикупив хлеба, масла и колбаски. И ела она тут же, с ними, с мужем и Володей. Тоже голодная ведь, прибежавшая на минутку узнать состояние супруга, так тяжело переживавшего проблемы с девочкой.

Вова смотрел на них с завистью.

Они были семьёй, и никто из них не предал бы другого. И Семёныч Веру тоже никогда бы не предал, сколько бы ни шалил на стороне.

Интересно, она знает о его похождениях?

Ответ он себе чёткий не дал, хотя понял — да знает, но не обращает на это внимания, как на что-то, не мешающее жизни. У каждого своё хобби. А для Семёныча женщины — хобби.

Потому что любит муж только её, а остальных пользует.

Да. Чего в жизни только не бывает…

Вова отправил их домой, там младшая дожидалась. А сам сел снова за микроскоп. Надо было и свою работу выполнить, и Семёнычу подсобить.

Вечером поздно совсем позвонил сыну, поговорили. Он того, другого мужа бывшей жены, стал звать папой.

Больно, очень больно. Но что делать. Сын далеко, слишком далеко, настолько, что океан между ними.

И если он того, другого мужа своей мамы, называет папой, значит, тот заслужил. Значит, относится хорошо к его сыну. Радоваться надо.

Но не радовалось.

Ком стоял в горле. Пришлось выйти на балкон, проветриться и закурить. Одну, потом другую. И думать, и вспоминать.

Когда его бывшая нашла другого? Как долго они встречались за его спиной, он не знал, да и знать не хотел. От этого знания болело за грудиной в области сердца.

Володя был благодарен ей и за незнание тоже.

Она ухаживала за ним после аварии, так что долг выполнила, в беде не бросила. Только уехала и с сыном попрощаться не дала.

«Забыла, — сказала потом, — дел много было, не до того».

Вот так и закончилась его семейная жизнь.

Дальше было не до женщин.

Вернуться на «скорую» он не мог по состоянию здоровья. От инвалидности отказался и подался в патологическую анатомию. Выучился, попробовал работать, и даже довольно успешно. Ему предложили заняться наукой, но усилились головные боли. Пришлось науку отложить, и место на кафедре занял другой человек, более здоровый, а потому и более перспективный.

Вот тут случилось место в судебке.

Дополнительная специализация проходила тут же, на кафедре, и вот в руках новая специальность.

С Семёнычем общий язык нашли сразу, чему удивился весь коллектив. А работа, так это же просто работа. А если выполнять её с душой, то она становится интересной. А если в ней повариться как следует — то ещё и любимой.

***

Утром Семёныч был как огурчик. Дочка уже сама вставала и ходила по коридору.

— Вова, слушай анекдот. Идёт урок. Учительница спрашивает детей: «Маша, кем ты хочешь быть?» — «Балериной!» — «А ты кем хочешь быть, Витенька?» — «Космонавтом!» — «Вовочка, а ты кем хочешь быть?» — «Сексопатологом!» — «Объясни…» — «Очень просто. Посмотрите в окно. Видите, там идут две девушки и едят мороженое. Причем первая лижет, а вторая сосёт. Как вы думаете, кто из них замужем?» Учительница покраснела вся: «Ну… наверное, та которая сосёт…» — «Нет. Та, у которой кольцо на руке. А вот таких, как вы, МарьИванна, я и буду лечить». Согласись, смешно! Да, Вова?

И Семёныч задорно и заразительно рассмеялся.

========== Часть 5 ==========

В соседской квартире наконец закончили ремонт, и голоса там уже слышались другие.

Женский, приятный такой, и детский.

Володе это понравилось. Видимо, семья въехала с ребёнком.

Конечно, он не видел, как перевозили мебель, да и не слышал ничего. Но детский голосок вселял надежду на то, что рядом поселилось счастье.

У него ещё с института счастье ассоциировалось с детьми. Нет, не конкретными и не именно его, а вообще с детьми. Даже жалел, что на педиатрический факультет не поступил.

А потом понял, что с детьми работать не смог бы.

Они не всегда и не все были похожи на ангелов. Пока работал на «скорой», насмотрелся. И когда интубировать приходилось, и подключичку ставить — у крохи, без сознания. И обожжённых видел, и избитых, всяких — далеко не счастливых, а больных.

Своего сына любил безумно. Только был с ним не так часто, как хотелось. То жена мальчика к бабушке отправляла, к одной и к другой, а то он работал сутками. Теперь уже увидеть его надежды не было. Только слышать.

Вышел на балкон покурить. С некоторых пор от непрошеных мыслей хоть немного спасало.

На соседском балконе обитала женщина. Она в встроенный шкаф какие-то вещи складывала.

— Молодой человек, я бы попросила вас не курить, — она тут же повернулась к нему. — Уже который день замечаю — утро раннее, а вы уже с сигаретой. У нас ребёнок в квартире. А впечатление, что курите вы прямо в детской. Весь дым к нам идёт. Так что, пожалуйста, где-нибудь, но не на балконе.

Володя растерялся. Но учитывая очень немолодой возраст женщины, извинился и пообещал, что курить будет в пределах своей квартиры.

Сел на кухне и затянулся дымом.

А собственно говоря, соседка права. Привычки и удовольствия должны находиться в собственных стенах, а не выставляться напоказ.

Кофе показался сегодня удивительно ароматным, а бутерброд необыкновенно вкусным. Хотя всё как вчера и позавчера.

Решил, что при случае надо будет познакомиться с соседями поближе. Вон у них, бабулька пенсионного возраста, а значит, всегда или почти всегда дома. Если люди хорошие, можно ключи от квартиры доверить на всякий случай. И вообще с соседями дружить надо. С прошлой же дружил.

Вот с мыслями о соседях он на работу и отправился.

***

Семёныч был не в духе. Ему предстояло озвучить заключение в суде. Дело было скучное и понятное, жена зарезала мужа в пьяном угаре. Бутылку водки они не поделили. Но вмешались какие-то силы, требовавшие пересмотра дела и оправдания женщины, которая вину свою полностью признала, и даже нож, которым совершила преступление, собственноручно предъявила.

Он прогнал перед Володей свою речь, попросив проследить за акцентами и интонациями.

Затем, отрепетировав ответы на вопросы присяжных, начал распространяться о великой миссии судебной медицины и значении патологической анатомии в целом.

Володя прекрасно знал, что оседлав любимого конька, Семёныч не остановится, и дойдёт в своих речах чуть ли не до трудов великого Леонардо. Нарисовавшего первый анатомический атлас, который, к слову сказать, мало в чём изменился с тех времён.

Но время Семёныча поджимало. Следователь за ним предусмотрительно заехал, и коллега отбыл в суд.

Володю же ждали в секционном зале три свеженьких трупа.

Первый явно не криминальный, умерший во сне от кровоизлияния в мозг. Можно было и без вскрытия обойтись, но накануне своей смерти они с супругой что-то активно отмечали, по крайней мере выпили бутылки три по ноль семь. Ближе к утру супруга обнаружила почти холодное тело. Испугалась, завопила, вызвала «скорую помощь» и милицию. Протрезветь она не успела, несла всякую чушь, опознать в трупе мужа не смогла, так как в его смерть категорически не верила, и документы его предъявить тоже. Вот так он и стал Володиным клиентом. Причём неопознанным.

Второй труп молодого мужчины был после дорожно-транспортного происшествия. Водитель с места происшествия скрылся. Мужчина же двадцати трёх лет от роду скончался на месте.

Третьей была девочка, выпившая уксусную кислоту, четырнадцати лет. Оказалась беременной.

Вот на них троих ушёл весь рабочий день. Даже задержаться пришлось. Потому как микроскопию никто не отменял.

По дороге домой думал о девочке-дурёхе. Ну и что, что беременная, ну конфликт с родителями, с парнем. Да Володя понимает, что все окружающие резко стали ей врагами, и весь мир ополчился в один момент. Но жизнь-то оборвалась. И теперь они все, кто пытался доказать свою правоту, и ранить, и осудить, дружно плачут, сожалея об утрате.

Господи, слова-то какие казённые. Разве они могут передать суть? Нет, не могут. Потому что чтобы выпить семидесятипроцентную уксусную эссенцию, надо до такого состояния довести собственный мозг, чтобы он перестал препятствовать защитным реакциям организма, которые эту жгучую гадость проглотить не дают. Она же и рот, и пищевод, и горло сжигает, там боль такая, что глотка не сделаешь, а девочка стакан выпила.

Как же жестоки люди. Почему самые добрые их побуждения в порыве быть правильными и справедливыми могут привести к таким последствиям? Не понимал он. Вот просто не понимал.

Анатомо-физиологическое развитие позволяло ей выносить ребёнка. Ну так усыновили бы его родители, если уж так берегли дочь. Вырастили бы. Но нет, боялись позора. И что? Теперь нет позора, есть слёзы, горе и сожаление. Умные-то все только задним умом.

Дома нажарил себе картошки с луком. Поужинал, но девочка всё никак не шла из головы. Иногда так сложно отключиться. Был бы Семёныч с его шутками и прибаутками, наверное, стало бы легче.

Говорят, что Семёныч таким и пришёл на работу к ним, весёлым балагуром, пятнадцать лет назад. Теперь и Володя пришёл, и там останется. Потому что там его место.

Навернул картошки и запил чаем, конфету сосательную в рот отправил, когда раздался звонок в дверь.

Подошёл, открыл.

Перед ним стояла молодая женщина в домашнем халате и тапочках. Лицо её показалось смутно знакомым, но Володя не вспомнил, где и когда он её видел. Столько людей проходит, столько лиц.

— Добрый вечер. Вы что-то хотели?

— Да, простите за беспокойство, но бабушка себя неважно чувствует, а мой сын сломал наш тонометр. Я позвонила вон той соседке, — она указала рукой на третью дверь на площадке, — а она меня перенаправила к вам, сказав, что вы врач.

— Хорошо, я сейчас возьму тонометр, заходите, не стойте в дверях. Буквально пару минут подождите. Кстати, меня зовут Владимир.

— Оксана. Мы переехали только недавно.

— Да я в курсе, что недавно. Мне же слышно всё, что у вас делается. И ремонт ваш тоже слышал хорошо. Весело рабочие ваши по ночам отдыхали.

— Простите!

— За что? Не вы отдыхали весело, а рабочие. Всё я готов, пойдёмте.

С бабушкой тоже пришлось познакомиться, давление у неё повысилось, и он ввёл магнезию внутривенно, затем посидел немного, пока лекарство подействовало, и после того, как бабушка почувствовала себя лучше, засобирался домой.

Интересно, что бабушка оказалась бабушкой Оксаны и прабабушкой Олежки, которого Володя так и не увидел, потому что тот уже спал.

У него режим — объяснили Оксана и Мария Юрьевна.

Перед тем как самому лечь спать, Володя ещё раз проконтролировал давление Марии Юрьевны. Время уже было позднее, и от предложенного чая он отказался.

***

Спал как убитый и даже в три часа ночи не встал.

Утро казалось необычным, светлым каким-то, и кофе вкусным, хотя сахар закончился, а молоко скисло. Только никак не мог вспомнить, где и при каких обстоятельствах он встречал Оксану раньше. Но в том что встречал, не сомневался.

***

Семёныч подробно и с возмущением рассказывал, как он выступал в суде и как все факты такого простого дела оказались переиначенными. В результате и приговор вовсе не такой, как ожидался.

Он всё повторял одну и ту же фразу: «Куда катится мир?!»

А потом рассказал очередной анекдот про Вовочку:

«В класс пришла новая учительница литературы. Первый урок.

— … Дети! Угадайте, творчество какого великого русского писателя и поэта мы будем изучать. Подсказываю: первая буква „П“, последняя — „Н“.

Маша тянет руку:

— Пушкин.

Учительница:

— Правильно, Маша. Мне нравится ход твоих мыслей. А теперь.

кто знает, творчество какого писателя мы будем проходить потом. Подсказываю:

первая буква „Т“, последняя — „В“.

Катя тянет руку:

— Тургенев.

Учительница:

— Правильно, Катя. Мне нравится ход твоих мыслей. А теперь…

… Тут тянет руку Вовочка:

— Марьиванна, а вот отгадайте вы: первая буква „Х“, последняя — „Й“!

— Вовочка!!! Вон из класса!

— Марьиванна! Это ХЕМИНГУЭЙ. Но ход ваших мыслей мне нравится!»

========== Часть 6 ==========

Утро должно было начаться с сигареты.

Володя проснулся, натянул джинсы и майку и, взяв начатую пачку с зажигалкой, открыл балконную дверь. Но тут же спохватился, вернулся в комнату и оставил на прикроватной тумбочке и сигареты, и зажигалку, после этого всё равно вышел на балкон подышать свежим воздухом.

На соседском балконе опять возилась Мария Юрьевна.

— Доброе утро, Володенька! — поприветствовала она его. — Молодец, на балконе больше не куришь. Я бы тебя ещё попросила в туалете не курить. У нас вентиляция общая, знаешь, как запах в квартиру тянет.

Он расхохотался.

— Хорошо, что у нас кухни не совмещаются, а то бы мне вообще бросить курить пришлось.

— Володя, мысль тебя посетила правильная. Бросать надо. А то такой милый парень и прокуренный аж насквозь.

— Хотите лишить меня последнего удовольствия? Как самочувствие?

— Да что мне будет-то! Нормально всё. А что, других удовольствий у такого гарного хлопца не имеется?

— Пожалуй, что нет. Вот одно и последнее. А теперь и на балконе нельзя, и в туалете тоже.

— Ты один живёшь?

— Один.

— Жена?

— Ушла.

— Родители?

— Отца не помню, а мама умерла почти четыре года назад.

— Вот горе-то. Ты что, пьющий?

— Я? Нет. То есть совсем.

— Вот, значит — кодированный. Я Оксанке так и сказала, что хороший парень не может быть без изъяна и вот нашла.

Володя уже смеялся в голос.

— Ну и развеселили вы меня с утра пораньше. Изъян-то есть, но в другом. К алкоголизму отношения не имеющий. Ошиблись вы.

— А по секрету скажешь?

— О чём? Об изъяне? Чтобы вы тут же побежали его внучке рассказывать? Нет, не скажу. Мой изъян моим секретом останется.

— Ладно, потерплю. Вот познакомимся получше, я у тебя все тайны выведаю.

— Да какие тайны от соседей при такой-то слышимости.

— Это верно, но ты не шумишь.

Он попрощался с соседкой. Выпил растворимого кофе, наконец закурил, прикрыв дверь кухни и открыв окно, и пошёл на работу.

***

Семёныч был не в духе. Он даже не поздоровался. А заговорил с места в карьер.

— Вова, ты представляешь сегодня с утра у «Скорой» свою бывшую одногрупницу встретил, Галку. Старая, толстая, противная — жуть. Ну ни рожи ни кожи. А я с ней чуть не замутил в своё время. Сейчас расскажу.

— Рассказывай и давай покурим, а то у меня соседка — сердечница. Так она меня курить отучает. Где ни курю, всё ей пахнет. А курю я, между прочим, у себя в квартире.

— Вова, мне бы твои проблемы. Ты лучше послушай про мою жизнь.

— Рассказывай. Что у нас сегодня по плану?

— Сначала моя исповедь, а потом всё как всегда. Но трупы от нас не убегут, а я страдаю тут перед тобой душевными муками. Только ты весь в трупах.

— Слушаю я тебя, слушаю. Тебе чай или кофе?

— Чайку плесни. Ну так вот. Я с Веркой встречался с первого курса. Вот как увидел её в первый день, так сразу понял: эта женщина, ну девушка тогда — для совместной жизни. Понимаешь меня, да? Но не мог же я жениться пацаном совсем. Так я Верке поставил условие, что она меня ждать должна. А я нагуляюсь и женюсь. И гулял. То есть сексом я занимался со всякими, а Верку любил. И она меня любила. Но она только меня любила. И я с ней ни-ни, до свадьбы.

— И долго ты с ней ни-ни?

— Да, почитай, до конца пятого курса. А потом случай у меня произошёл вот с этой самой Галкой. Ухаживал я за ней, с целью затащить её в постель. Она тогда с такими буферами была… Но она не давала никак. Не мог я её на секс развести. И в кафе водил, и в кино целовались, и в подъезде обжимались, а вот в постель всё никак. Долго ухаживал, месяца четыре. Сначала просто хотел секса, а потом уже отступить не мог. Как так — она меня, распрекрасного принца, к себе не подпустила! Вот и решил, что сдохну, а своего добьюсь. И вот по весне, уже ближе к сессии, Галка сама предложила провести с ней ночь, да не просто у меня в общаге, а в её квартире, в родительской спальне, на родительской кровати. Типа родители на два дня на дачу свалят, а мы с ней оторвёмся. Представляешь, Вов — я, в апартаментах, на двуспальной кровати?!

На радостях я такой пир закатил с друзьями, и с этой Галкой тоже, что все деньги, присланные родителями на житуху на месяц, спустил в один день, даже на резинки не осталось. Обмывали мы мою победу. Гуляли допоздна. И вот идём мы к ней домой из общаги такие «хорошие», целуемся по дороге, а я всё думаю, как бы до дому дойти, а не завалить её на ближайшей лавочке. Но родительская постель привлекает. Манит, можно сказать! У дверей её квартиры целуемся так, что она ключом в замочную скважину попасть не может. Хрен у меня стоит как Дед Мороз под ёлкой, терплю из последних сил. Вваливаемся в квартиру, она меня к двери спальни подводит, а сама бегом в ванную, обещает быть скоро. Я в комнату вхожу, по стенам шарю, но выключатель не обнаруживается. Скидываю с себя одежду, остаюсь в трусах одних. И тут как пукну. Такого зловония я в своей жизни ещё не производил. Пытаюсь и не могу открыть окно. Мысль летит со скоростью света, слышу, что вода в ванне литься перестала, стягиваю трусы и машу ими во все стороны, пытаясь разогнать миазмы. И тут входит она, обнажённая, и включает свет. На кровати, натянув до половины лиц одеяло, лежат её родители с широко открытыми глазами. Они, видимо, онемели от увиденного. Или решили, что сероводородная бомба взорвалась. Оба в шоке. Больше всего я боялся, что их шок сейчас пройдёт. Я хапанул свою одежду с пола и выскочил в подъезд, а затем на улицу. Одевался я, Вова, в другом подъезде. Как у меня сердце стучало, Вова, ты не представляешь. Но погони не было, и я благополучно добрался до общаги. Лёжа же в своей кровати, я понял, что кроме Веры никого не люблю и полюбить уже не смогу. И что мне пора жениться, тоже понял. Оказывается, у Галкиных родителей какая-то сволочь проколола все четыре колеса, благодаря чему они на дачу не уехали. На следующий день я пошёл к Веркиным родокам, попросил её руки и остался у них до свадьбы. Вот так я и женился, а к концу шестого курса мы уже дочку ждали.

На Вову, задыхающегося от смеха, Семёныч смотрел как на предателя. Но когда Володя повторил часть истории с миазмами и с родителями под одеялом, стал смеяться тоже.

— Вова, прикинь, а если бы я на ней женился на Галке этой? А она теперь жаба жабой…

Они снова смеялись. Потом, после очередной кружки чая, пошли работать.

В обеденный перерыв прибежала к ним Вера Петровна с бутербродами, и давай рассказывать, что видела их с мужем бывшую одногрупницу, а она и толстая, и бесформенная, и вообще жаба жабой.

А Семёныч говорил, что ни на кого никогда кроме Веры не смотрел. И она ничуть с той поры не изменилась. Всё такая же хорошая и пригожая. Не то что Галка.

Потом же по традиции рассказал анекдот:

— Мама Вовочки получает записку от Марьи Ивановны: «Вовочка очень способный мальчик, но слишком много думает о девочках! Это отвлекает его от по-настоящему важных дел». Мама отвечает: «Обязательно сообщите, если найдёте решение! У его папы такая же проблема…»

— Вова, — обратилась Вера Петровна к Семёнычу, — хорошо, что у нас с тобой девочки, если бы ещё у сына была такая же проблема, я бы совсем спятила.

А он оправдывался и опять говорил, что только её любит.

По дороге домой Владимир размышлял о своём коллеге и его жене. Они действительно ведь созданы друг для друга. А приколы Семёныча, скорее, поддерживают температуру отношений на должном уровне, не дают Вере расслабиться. Потому она всегда в форме, а вот Галка превратилась в жабу.

Так он и на свой этаж поднялся, а навстречу Оксана с Олежкой, гулять пошли и в магазин.

Вот тут Володя вспомнил, где он её видел. Это была вдова того трупа, что на полном ходу в машине сексом занимался.

Поздоровались они, только сердце у Володи сжалось. Непростая жизнь, видимо, у Оксаны. Такая молодая, а уже тоже скелеты в шкафу живут.

========== Часть 7 ==========

Утром Володя вышел на балкон уже, скорее, по привычке и с соседкой поздороваться. И точно, она была там.

— Доброе утро, Мария Юрьевна.

— Доброе, Володя, да не очень.

— Что так?

— Сердце. То схватит, то отпустит.

— Давление?

— Нет, вроде, Ксюха мне замеряла. Она в институте восстановилась. Уже радость. Убежала раненько, а я с Олеженькой. Так что мне болеть никак нельзя.

— Понимаю. Никак нельзя. Но вы, если что, «скорую» вызывайте и мне звоните. Хорошо? Я на работу пойду, телефон занесу. Номер телефона.

— Спасибо, сынок.

— Да не за что.

***

На работе с утра было тихо. Володя с Семёнычем хвосты подчищали, стёкла описывали, заключения. Скукота, короче. А Семёныч — человек деловой, он спокойно не может.

— Вов, вот ты мне скажи, почему я тебе всё время свои истории рассказываю, а ты молчишь? Нехорошо как-то, Вова, получается.

— Какие истории я могу тебе рассказать? Мы работаем вместе. Истории у нас с тобой одни.

— Ну, из старой своей скоропомощинецкой жизни.

— Хорошо, слушай. Приезжаем мы как-то на вызов, а там бомж, ну перевязали его, расшибся парень, а он нам и говорит: «Ох, не завидую я вам, ребята».

— Ты серьёзно?

— Ну да. Мы с фельдшером только и смогли, что переглянуться.

— Да уж, понимающий мужик попался.

— Или когда приезжаешь, а дочка пациентки говорит, что первую помощь матери уже оказала, святой водой её руки и лицо обмыла. И ничего, что у той нарушение мозгового кровообращения.

— Так там у вас вообще жуть. Знаешь, Вова, я бы не смог с живыми людьми работать. Вот Верка моя — та может, а я нет. Мне тут, с трупами — самое место.

— Ну, с родственниками же ты общаешься.

— Я им сочувствую. Понимаю, но они здоровые и адекватные почти всегда. Они уже осознали всю горечь утраты, они уже готовы к похоронам, и я не играю в их жизни решающей роли. Я не на передовой. Это ты был на передовой, когда в квартиру входил и осуществлял реанимацию. Это ты сообщал родственникам о смерти и ты закрывал глаза. А я нет, я тут изолирован от всего.

— Ты палку не перегибай, и тут нервов хватает, вернее, наоборот, не хватает.

— Вова, надо абстрагироваться. Смотреть со стороны. Иначе сдохнешь. И юморить тоже надо. И личную жизнь налаживать.

— И что тебе далась моя личная жизнь?

— Так понимаешь, жить надо нормально с женщиной, а не с рукой.

— Всё сказал?

— Нет, не всё. Я ещё не сказал, что нравишься ты мне, что я люблю тебя по-своему.

— Семёныч? Да ты никак?..

— Ты не перебивай меня, Вова. Мне уже Верка говорила, что познакомить тебя надо с хорошей девушкой, она в поиске. Лучше опиши твой типаж женщины.

— Хочешь на мою бывшую посмотреть? Я тебе фото завтра принесу.

— Да не сердись ты, Вова.

— А ты не лезь, дальше, чем тебя пускают, не суйся, понял?!

— Значит, ты ещё не отошёл. Я ж не со зла.

— Прости. Не люблю я о личной жизни говорить.

— Да не за что прощать. Не переболел ты просто. Ещё не выздоравливаешь. Только отношение моё к тебе не меняется. Ты ж как сын мне, старший.

— Семёныч, ты старше меня на каких-то шесть лет. Я давно не маленький.

— Разве в возрасте дело? Нет, не в возрасте. Ты душой одинокий, а отогреть тебя некому.

— Ну не встретилась мне такая, как твоя Вера.

— Вижу, а жаль. Хочешь, я тебе анекдот про «скорую» расскажу?

— Рассказывай.

— Приезжает врач на вызов, а там девушка, двадцать один год: «Доктор, у меня наверное простатит!» Врач в шоке, а та: «Да, я посмотрела в интернете, все симптомы совпадают — затрудненное мочеиспускание, боли в паховой области…» Врач ей: «Могу вас обрадовать, у вас точно не простатит», — «А что же?!» — «Острая гонорея, всего навсего».

Поржали оба, искренне так. Потом Вера Петровна пожаловала с бутербродами, а уж как ушла, так труп после огнестрела привезли, и не один, а два, по штуке на рыло.

Домой Владимир попал поздно, надо было ещё в магазин заскочить, поесть чего купить. Зато готовить уже совсем не хотелось. Обошёлся яичницей. Глянул на часы. Надо бы к соседке зайти, узнать, как она.

Но не успел — в дверь позвонили.

— Владимир, не знаю вашего отчества… Помогите пожалуйста, я бабушке «скорую помощь» вызвала, там врач дурная приехала, теперь там кровищи столько, и всё течёт, а врач не знает, что делать.

Володя забыл закрыть дверь в свою квартиру и уже вбежал к соседке.

Мария Юрьевна лежала на кровати. Под её спиной было не меньше трёх подушек, под ключицей стояла игла, из которой ритмично брызгала ярко-алая артериальная кровь, орошая всё вокруг. Рядом с Марией Юрьевной по рации что-то нечленораздельное вещала девочка в костюме врача скорой помощи.

В первую секунду Владимир опешил, но очень быстро пришел в себя. Он резко выдернул иглу — ранение артерии требовало срочных мер.

Из пункционного прокола на коже сочилась кровь, припухлости в месте пункции не было. Боли не было — пациентка никак не реагировала, когда Володя прощупал кожу возле раны. Впрочем, возможно, это действовал лидокаин.

— Тебя как зовут-то? Давай быстро тампоны и перекись, пожалуйста! — обратился он к девушке-врачу.

Очистив кожу от потёков крови, Володя взял один сухой стерильный тампон, крепко прижал его пальцами к месту пункции и попросил доктора:

— Срочно четыре кубика этамзилата в вену. Мария Юрьевна, вы как?

— Нормально, Володенька. Даже сердце отпустило.

Девочка выполнила его распоряжение. Четыре кубика лекарства она набрала, но колоть вену не решилась.

— Я три раза не попала, потому решила подключичку ставить. Вы вообще кто?

— Дай шприц.

Он велел ей прижимать к ране тампон, а сам ввёл лекарство внутривенно. Через пять минут он сам наложил давящую повязку.

Марию Юрьевну решили госпитализировать. Именно с подачи Володи.

Девочка связалась с подстанцией, Володя забрал у неё трубку.

— Марину Петровну я как могу найти? У себя? Спасибо, соединяйте.

Связь была громкой и слышно было хорошо и Володю, и его собеседницу.

— Марина, это Владимир Завьялов говорит, я со Смолянской дом восемь. Вы туда «скорую» с кем посылали? Только не говори, что это чудо природное — врач.

— Вова? Вова! Вова, это ты? Голос точно твой! Вова, какое счастье!

— Марина, давай потом про счастье, тут твоя девочка, Валя вроде, подключичку ставила, а попала в артерию. Я вынужден был больной со стенокардией этамизилат ввести.

— Вова, она только пришла к нам работать, она вообще интерн ещё, она первый раз сама на вызове, фельдшер заболела. Ты как там оказался?

— Живу я тут.

— Вова, ты не там живёшь, хотя…

— Марина, звони в кардиологию и делай место. А так же не забудь им сказать, что необходимо назначить ей часов через пять никотиновую кислоту для активации фибринолиза и гепарин по пятьдесят единиц на килограмм в сутки, для профилактики тромбоза. И лечить её по полной. Поняла?

— Володя, милый. Номер телефона твой какой? Где ты? Ты работаешь?

— Спасибо, пока.

Он отключился.

— Ну что, Мария Юрьевна, поехали в больницу.

— А как же Олеженька?

— Разберёмся, я вас провожу и положу. Договорились? А с Олеженькой Оксана побудет.

Оксана собирала сумку с бабушкиными вещами. И уже в дверях остановила Володю.

— Вы же вернётесь?

— Куда ж я денусь? Всё будет хорошо.

— Деньги на такси возьмите.

— У меня есть. Дождись меня, ладно?

Он ушёл, держа за руку бабушку, лежащую на носилках. А Оксана всё смотрела ему вслед и только когда отъехала машина «Скорой помощи», она поняла, что двери в свою квартиру он так и не запер.

Комментарий к

Этамзилат — надежное кровоостанавливающее средство, которое при внутривенном введении начинает действовать уже через пять минут.

========== Часть 8 ==========

Оксана только успела засунуть перепачканное кровью бельё в стиральную машину, вымыть всё и поправить одеяло у спящего сына, как раздался звонок в дверь.

Поначалу она даже решила, что это Володя вернулся, но съездить в больницу и обратно он не мог. Слишком мало прошло времени.

Она подошла и глянула в глазок. Там была женщина. Двери Оксана приоткрыла совсем чуть-чуть, только маленькую щёлочку.

— Вы что-то хотели?

— Да, вызов «Скорой помощи» был к вам. Где Володя?

Оксана отворила двери и пригласила непрошеную позднюю гостью пройти.

Расположились на кухне.

— Вы его жена? — спросила та.

— Нет. Соседка.

Женщина выдохнула. Она была хороша. Очень уверенная в себе, с копной каштановых волос, в меру косметики, и почти официальный стиль одежды. На вид ей было около тридцати. Она придирчиво разглядывала Оксану, хотя и Оксана так же разглядывала незваную гостью, пытаясь понять, что же привело, нет, принесло её в столь поздний час.

— Меня зовут Марина. Я старший врач четвёртой подстанции «Скорой помощи». Володя работал у нас до аварии. А потом он исчез. Ну, после больницы, развода и смерти матери. Даже не так, мать его умерла от инфаркта, когда по телевидению показали то, что осталось от машины «Скорой помощи» и накрытые тела. Знаете, журналисты любят сенсации. Её обнаружила Лена, жена Володи, через пару дней. Она звонила свекрови, а та не отвечала. Но поехать не было времени, у них же сын тогда ещё маленький был, да и Володя в реанимации, почти без шансов на жизнь. А когда приехала, та сидела на диване мёртвая, с пультом в руке, и телевизор включён.

— Зачем вы мне всё это рассказываете?

— Чтобы вы понимали, что такая, как вы — не та, которая его поддержать сможет. Вы слишком молоды, вы просто девочка, не знающая жизнь.

— А вы — та?

— Я его всегда… понимала.

— Может быть, только вы даже не знали, где он живёт.

— Он никому не сказал и не звонил никому из старых знакомых. Он не хотел общения и общих воспоминаний. Мы уважали его личное пространство. Дали возможность побыть одному, восстановиться.

— Конечно, это так важно — дать побыть одному! Знаете, как это ваше «дать побыть одному» называется? Это называется бросить в беде. Отвернуться, потому что взять с него нечего. А теперь, узнав, что он жив и здоров, можно и появиться, и о любви великой вспомнить. Можно даже и на взаимность рассчитывать, можно и добиться её. Мне-то откуда знать про ваши отношения. Я никто, просто соседка. Только я знаю, что такое предательство. Во всех его лицах, даже добрых и, казалось бы, любящих. Знаете, у каждого в жизни свои подводные рифы. И выплыть бывает очень трудно. Но успокойтесь, я вам не конкурентка, у меня сын и бабушка. Да, моя бабушка и Володя очень дружны. На свидания каждый день ходят, с утра на балкон, каждый на свой, но поздороваться выходят обязательно. Вот он поехал её в больницу сопроводить. Думаю, что вернётся нескоро. Так что ждать вам его не стоит.

— Я могу подождать в его квартире, там дверь открыта. Это же его квартира, да?

— Нет, я вас туда не пущу. Это мой долг как соседки. Приходите завтра. Он вечерами дома. Я передам ему, что вы заходили.

— И что вы передадите?

— Что вы заходили, а могу и смолчать, как скажете.

— Лучше смолчите, хотя как я могу вам доверять?

— Никак. Вы правы. Узнаете по его реакции, если придёте.

Оксана закрыла за непрошеной гостьей двери. Подумала о Володе, о том, что оставил двери незапертыми, а ключи унёс с собой.

Теперь она слушает всё, что в подъезде происходит. А надо бы приготовить что-то съестное — и бабушке завтра в больницу отнести, и Володю накормить, как вернётся. Не спит — значит, проголодается. Её муж всегда голодный приходил среди ночи, пьяный, но голодный.

Оксана отмела мысли о муже, удивилась, что вообще его вспомнила. Достала курицу и поставила размораживать в микроволновку. Сейчас она её порежет на кусочки, натрёт чесноком и приправами, а затем поставит в духовку, и картошечки начистит, для пюре, или, может, пожарить? Интересно, как он любит?

Пока возилась на кухне, услышала подъехавший лифт. Вышла в подъезд.

— Вернулся, Вова?

— Да. Ты не волнуйся, бабушка уже лежит в отделении, лечащего врача я ей выбрал. Когда уходил, она уже уснула. Завтра зайду к ней, в обед. Спокойной ночи!

— Погоди, сейчас курицу из духовки достану. Заходи, поешь.

— Ты что, готовила среди ночи?

— Я тебя ждала, Вова. Ты дверь не закрыл. Вот я и караулила.

Она сама не заметила, как перешла с ним на «ты».

— Прости, я думать про неё забыл. Пахнет вкусно. Олежка спит?

— Спит, он крепко ночью спит, хоть из пушек пали. Дверь запри и пойдём.

Они расположились на кухне, он ел и ел. Почему-то именно сегодня, приготовленная Оксаной курица казалась необыкновенно вкусной. А она сидела напротив него и улыбалась.

— Тебе чай с молоком?

— Если можно. Сама что не ешь?

— Не хочется. Я так переволновалась.

— Представляю. Ксюша, я завтра узнаю, и результаты обследования, и анализы, всё узнаю и тебе расскажу. Ну что ты так смотришь на меня?

— Ты был такой, ну… такой! Ну прямо как супермен.

— Я — супермен? Смеёшься?

— Нет, вот правда, вот честно-честно. Спасибо, Володя. Огромное тебе спасибо, если бы не ты, я вообще не знаю. Я так испугалась, просто жутко, она — ну та врач — сначала просто колола и попасть в вену не могла, а потом этот фонтан пульсирующий из крови. А потом пришёл ты и всё исправил. Обними меня.

— Оксана, зачем? А если я не смогу тебя отпустить? Наступит завтра, и мы пожалеем о содеянном.

— Я не пожалею, потому что… да какая разница почему, просто я хочу, чтобы ты меня обнял, а я обняла бы тебя в ответ. А потом случится то, что случится. Вова, у меня так давно не было мужчины, а я хочу быть женщиной, пусть один раз.

— Видишь ли, Ксюша, у меня тоже очень давно ничего не было, но мы соседи. И каждый раз встречаясь…

— Прекрати говорить. Вова, Я тебе не нравлюсь, да? Если не нравлюсь, то иди домой и ложись спать один.

Он не ушёл.

***

Поставленный в телефоне будильник прозвонил в шесть.

Володя открыл глаза, дёрнулся, но рядом с ним была девушка. Попытался встать осторожно, чтобы не разбудить. Но она уже открыла глаза.

— Пора вставать? Да?

— К сожалению.

— Значит, не жалеешь, что остался?

— Нет, не жалею. Но…

— А можно без «но»? Я не прошу тебя остаться или жениться. Я не прошу отношений, это была всего лишь терапия. Лекарство, необходимое нам обоим. Чтобы переступить черту, иногда нужно совершать безумства.

— Доктор, ещё одну таблеточку можно? — его губы коснулись её губ.

========== Часть 9 ==========

Володя сам не понял, как провалился снова в сон. Хотя давно было пора вставать. Проснулся от голоса Оксаны. Она говорила по телефону.

— Мама, пожалуйста, пару часов. Я только восстановилась в институте. Мне нельзя пропускать. Ну как ты не понимаешь, бабуля в больнице. Да, хорошо, извини за беспокойство.

Оксана поставила телефонную трубку на место, вздохнула и прикрыла глаза ладонью. Затем громко выдохнула.

— Проснулся? Пойдём кофе сварю, — она подошла к сидящему на кровати Володе.

— Слёзы на глазах почему? — спросил он, привлекая её к себе.

— Потому что проблемы старые и неразрешимые. А ну их, эти проблемы. Всё хорошо, Вов. Если бы ты знал, как мне было хорошо с тобой. Наверно, потому что никогда раньше так хорошо не было. Но наступило утро, и сказка закончилась.

— Конкретней говори. Мне на работу, так что давай, говори свою проблему. Всё как есть.

— Мне в институт, а Олежку оставить не с кем. Второй раз меня не восстановят.

— Ксюша, я напишу тебе справку, и сегодня будешь дома, а завтра мы что-нибудь придумаем. Ищи няню. Мама с внуком сидеть не хочет?

— Это такая история. Вов, ты же обо мне ничего не знаешь…

— Знаю, я знаю, что ты умница. Знаю, что твой сын похож на ангела. А остальное узнаю позже, вечером или завтра, да какая разница — когда.

— Нет, Вова, если ты узнаешь про меня всё, вряд ли даже здороваться будешь. Кстати, мне двадцать два.

— Ксюша, давай решать проблемы по мере их поступления и жить сегодня, а не вчера. Пьём кофе, и я пишу тебе справку, звонишь старосте группы и ищешь няню. Извини, я опаздываю, меня люди ждут.

— Трупы тебя ждут, Вова, а не люди.

— Значит, знаешь. Помнишь, да?

— Я потом расскажу, всё расскажу про себя, как есть. И мы сталкивались с тобой не раз. Я запомнила. Тебя запомнила.

***

На работу он опоздал.

— Вова, у тебя часы поломались? — это была первая фраза, произнесённая Семёнычем, как только он переступил порог кабинета. — Или чувство времени попало? Выговор тебе. Ясно?

— Ясно. Простите, господин начальник.

— И что с настроением? Я ему выговор, а он лыбится.

— Выговор так выговор. Что у нас сегодня?

— Пятеро в морозильнике и один свежак на столе. Работы навалом. Сейчас ещё на пожар ехать придётся. Может, там твоё счастье поубавится? Нет, ты мне скажи, чему ты так рад с опухшей рожей? Пил?

— Нет, я не пью. От слова совсем не пью. Мне с моей энцефалопатией только пить осталось. Спать лёг поздно, спал плохо.

— Я бы тебя простил, если бы спать ты лёг не один. Прекрати зевать! Вова, второй выговор тебе.

— Есть прекратить зевать. Давай мне уже распоряжение, кого брать на вскрытие первым, данные его, и я пошёл работать. Погоди, Семёныч, не шуми, я сейчас кофейку хлебну. И пойду.

— Вова, а она красивая?

— Кто?

— Бессонница?

— А-а… Красивая, ну, симпатичная — так точно.

— Молодая?

— Ага, двадцать два года.

— Вова, ты ложись на диване, поспи чуток, а я пока одного вскрою. Потом разбужу тебя.

— Не могу я спать на работе, Семёныч. Мне начальник два выговора влепил.

— Спи, Вова. Сегодня можно. Только в следующий раз дозируй это дело. Чтоб не на всю ночь.

Володю разобрал смех.

— Ну, вот я и проснулся. Так мне в секционный зал или на пожар?

— Давай на пожар, там точно не уснёшь. Ну наконец-то, Вовка, ты бабу нашёл. Потом расскажешь со всеми подробностями.

В этот день было не до разговоров. Просто некогда. Зато спина болела жутко, столько на ногах простоял. Настроение испортилось, потому что рабочий день тянулся бесконечно. Даже поесть в обеденный перерыв не удалось, не то, что в кардиологию сбегать, навестить Марию Юрьевну. И у Оксаны номер телефона не взял. Позвонил в кардиологию, поговорил с врачом, просил бабушке привет передать. На том и ограничился.

К концу дня выжат был как лимон. До дому бы добраться — и в койку.

— Семёныч, я сдох. Лучше домой работу возьму. Там писаниной заниматься буду.

— Вова, дома ты будешь заниматься сексом.

— После такого дня я буду спать как убитый импотент, даже на секционном столе.

— Шутки шутками, а за тобой должок, рассказ про…

Дальше он не договорил, потому что в ординаторскую вошла очень эффектная шатенка. Она заговорила сразу с порога.

— Вова! Вот я тебя и поймала. Что ты тут забыл?! Фи! От тебя я такого не ожидала.

— Добрый вечер, Марина. Владимир Семёнович, познакомьтесь с Мариной Петровной, она заведующая четвёртой подстанцией «Скорой помощи».

— Очень приятно, госпожа заведующая, — произнёс Семёныч. — Идите домой Владимир Александрович. Вас такая дама пришла забрать.

— Да, Вова, я на машине, поехали к тебе. Заодно и прокатишься. Всё не в автобусе трястись.

— Мне в автобусе нормально. Я люблю ездить автобусом. Что ты хотела?

— Вова, ты страдаешь от избытка гостеприимства, бирюк совсем. Поговорить хотела. Вчерашний твой звонок был неожиданностью, но безумно приятной неожиданностью. Я заезжала вчера ночью, но тебя не застала. Эта соседская девочка тебе говорила? Как там её, Оксана.

— Нет, не говорила. Что ж ты ночью, в такую даль? Живёшь вроде в другом районе.

— Вова, поехали, время не терпит, давай к тебе, там и потолкуем. Нам с тобой есть что вспомнить. До свидания, Владимир Семёнович. Очень надеюсь Вову переманить к нам на работу.

— Надейтесь, Марина Петровна.

Они вышли из здания бюро.

— Марина, мне на автобус.

— Садись в машину. И поехали. В конце концов перед тобой женщина, а ты ведёшь себя, как…

— Хорошо, поехали. Мы поговорим, и ты уедешь к себе.

Дорогой молчали.

Потом поднялись на нужный этаж и вошли в квартиру. Володя помог даме снять пальто и повесить на вешалку. Затем пригласил в комнату.

— Вов, давай ужин приготовлю.

— Я не голоден, если хочешь чай, то поставлю, бутерброды сделаю.

— Поставь, или давай я.

— Это мой дом, а ты в гостях.

— Лена могла и что-то получше купить, всё-таки четырёхкомнатную в центре продала.

— Марина, согласись, что это дела мои с Леной. Меня всё устраивает, а вырученных денег поднять сына ей всё равно не хватит.

— Как ты живёшь?

— Нормально, ты же видишь. Послушай, тебя я не волновал до вчерашней ночи. Что изменилось?

— Вова, ты прекрасный врач, а тратишь свои силы и знания в этом гадюшнике.

— Патологическая анатомия — удел единиц, наверно, потому, что это должен быть прекрасный врач. Так что я на своём месте. Что касается гадюшника, то в отличие от вас, у нас клиенты мёртвые. А пахнут и наши, и ваши одинаково. Марина, у меня сегодня был очень трудный и насыщенный день. Я устал, мне даже разговаривать с тобой трудно. Если ты помнишь, я инвалид. Практически железный человек, терминатор. Я хочу принять душ и лечь.

— Я могу тебе помочь?

— Да, уйти.

— Я любила тебя, но конкурировать с Леной не смогла.

— И решила занять её место?

— Вова, мы два одиноких человека, мы могли бы попробовать.

— Что?

— Создать семью, завести детей.

— Всё? Прости, но я тебя никогда не любил. Наверно, потому и выбрал Лену.

— Я пойду?

— Да, иди.

Он закрыл за ней дверь. Прошёл на кухню. Есть не хотелось, то есть уже не хотелось. Жутко болела голова и было невыносимо одиноко.

Решение пришло мгновенно. Он принял душ, надел чистую одежду и позвонил в соседскую дверь.

— Вова? Ты всё-таки вернулся?

— Да я ж только на работу уходил. Я запер свою квартиру, можно к тебе?

— Проходи.

— Давай я обниму тебя, а ты обнимешь меня в ответ, а потом…

— Давай, но Олежка ещё не спит. Смотрю, некоторые вещи входят у тебя в привычку.

— Наверно, пришла пора нам с твоим сыном познакомиться.

========== Часть 10 ==========

Вечер плавно грозился перейти в ночь.

Володя купал Олежку.

Да, они подружились, и малыш в новом взрослом товарище просто души не чаял. А Володя тоже его боготворил. Он отдавал малышу то тепло и ту нежность, которые не мог дать собственному сыну.

Вот и сегодня Олежка собрал кучу игрушек с собой в ванну и прихватил дядю Вову, пообещав не плакать, если сам дядя Вова голову ему будет мыть.

Ребёнок действительно не плакал, Володя делал ему рожки из намыленных шампунем волос и давал посмотреться в зеркало. Им обоим было ужасно весело. Правда, воды поразлили столько, что прежде чем вытащить ребёнка из ванны, пришлось вытереть пол и снять совершенно мокрую футболку. Только потом слить воду и завернуть малыша в полотенце с головой.

Вот так, с завёрнутым в огромное банное полотенце ребёнком, с голым торсом, босиком, в мокрых джинсах Володя прошлёпал в комнату Оксаны и застыл в удивлении. Оксана беседовала с какой-то женщиной. Он её помнил. Именно эту женщину.

Иногда бы и не следовало помнить всё и практически всех, с кем сталкивала жизнь, но тогда это был очередной шок от работы. Эта женщина, а не какая другая, привезла на освидетельствование свою дочь, которую избил муж.

Первый год работы в «судебке». Первая покалеченная судьба перед глазами. На «скорой» таких было много, но эта девочка не обращалась за помощью к врачам, да и на освидетельствование пришла только по настоянию матери. Он помнил только мать, а девочку бы и не узнал никогда, в памяти остались ссадины и кровоподтёки по всему телу, разбитый нос, симптом «очков», и ещё то, что она была изнасилована собственным мужем. Он потом говорил об этом случае с Семёнычем. Доказывал, что это такое же насилие, как если бы они не были мужем и женой, но тогда над ним посмеялись и коллега, и ребята из полиции. Говорили, что как только он попросит прощения, она обо всём забудет, а когда узнали, что он порекомендовал ей лечение, то вообще за головы взялись. Приводили кучу примеров таких же девочек, которые потом обвиняли даже сотрудников полиции, защищая собственных мужей.

Чем окончилась та история, узнал только сейчас, глядя на женщину в доме Оксаны — её мать.

Для начала он поздоровался.

— Ксюша, — взяв себя в руки, произнёс он, — Вот тебе человек. Держи. Голову мы помыли. Я пойду переоденусь, пол я вытер, не беспокойся.

— Володя, это моя мама.

— Я понял.

— Дядя Вова, — раздался голос из полотенца, — ты мне сказку хаскажешь?

— Да, Олежек, сейчас вернусь. Мокрым же ходить нельзя.

— А то заболеешь, — напомнил ребёнок, снимая полотенце с головы.

Все улыбнулись, напряжение ушло.

Дома он быстро снял с себя мокрые вещи, и надел сухие, тоже домашние, но получше. Всё-таки придётся знакомиться с мамой Оксаны. Как её звали он, конечно, забыл.

Около двери остановился. Подумать.

В отношения с соседкой его затягивало всё больше и больше, последние полторы недели они фактически жили вместе, ребёнок к нему привязывается и верит ему. Скоро папой звать начнёт. А между ними с Оксаной столько всего. И у него свои секреты, и у неё свои. Вот ещё один секрет раскрылся. Не была она счастлива с мужем, зачем же жила с ним?

Мать есть, бабушка. Не одинокая девочка. Он вспомнил её тогда на освидетельствовании, к горлу комок подкатил. Так её обнять захотелось и защитить. «Хорошо, что этот подонок разбился, хоть жить Оксане даст», — промелькнуло в голове.

Затем запер свою дверь и вошёл в её квартиру.

— Вов, Олежка без тебя спать ложиться не хочет, — она смотрела такими грустными глазами.

— Сейчас мы сказку почитаем, да, герой? Я скоро вернусь, — это он уже к женщинам обращался. — Ты бы хоть чай поставила, а, Ксюша?

Она подскочила выполнять, а он с Олежкой на руках вошёл в детскую. Сегодня читали Успенского — «Крокодил Гена и его друзья». Ребёнок после купания уснул быстро.

Володя вышел на кухню.

— Владимир Александрович? Я не ошибаюсь? — спросила мама Оксаны.

— Нет, не ошибаетесь, а вот я ваше имя-отчество забыл.

— Виктория Сергеевна. Я дочку пришла навестить, а тут вот как — оказывается, вы вместе. Или ещё не определились?

— В процессе определения, Виктория Сергеевна. Мария Юрьевна — ваша мама?

— Нет, свекровь бывшая. Она Оксану вырастила. Хорошая женщина, чего не могу сказать о её сыне.

— Понятно.

— Вы женаты?

— Разведён.

Она сыпала вопросы один за другим, а Володя отвечал. Куда деваться.

Наконец она собралась уходить. За ней муж заехал.

— Вов, ты меня ненавидишь теперь, да? — спросила Оксана, как только за её матерью закрылась дверь.

— За что? За то, что придурок и наркоман, который занимался сексом под двести километров в час, мог бить и насиловать собственную жену? За это я могу тебя ненавидеть? Ксюш, у меня есть предложение. Давай расскажем друг другу о себе всё. Да, мы мало ещё вместе. Но мне с тобой комфортно. Я не могу говорить о великой любви, я своё отлюбил, но и потерять тебя я не могу. Не знаю, любовь ли это? Вот правда — не знаю. Я говорю не только о постели, я говорю вообще об отношениях.

— А я люблю тебя. Давно, с той нашей первой встречи. Я тогда поняла, какой должен быть настоящий мужчина. А потом со второй, когда на опознание приходила, а ты с Олежкой остался. Только мои мечты так далеко не заходили, это наша реальность далеко зашла. Я по молодости дура была, а может, и есть дура. Но встретила я Вадима в семнадцать, ещё в школе училась. Повелась на тачку его, на внешность, распальцованность, деньги. Ты не думай, я не продавалась, я любила. Я молилась на него, я всё выполняла, ну абсолютно всё, что он от меня хотел. Жила я тогда с бабулей. Я с ней всю свою жизнь жила, с того момента, как родители развелись. До того я у них иногда ночевала, редко, но они меня брали к себе. Они ненавидели друг друга. Ругались всегда, но не дрались. Просто мама кричала, громко, визгливо, а отец уходил из дома, потом возвращался… Тогда мама рыдала и говорила, что он её на баб променял, и что я когда вырасту тоже себе «козла» найду. Я нашла, Володя, можешь не сомневаться. Потом родители разбежались и делили меня месяца три, то есть мама просила с ней жить, а отец уговаривал с ним. Но мама встретила своего теперешнего мужа, перестала кричать и устраивать скандалы, а потом родила себе сына. Но как только она забеременела, они с отчимом решили, что я не подарок, и счастью их мешаю. У меня же есть родной отец, настаивающий на опекунстве, так вот пусть он меня и воспитывает, а мне они рады, только если я в гости приду. Я переехала к отцу, но он женился, а мачеха меня невзлюбила. Всё типично. Они тоже завели ребёнка, выселив меня к бабуле. Так что у меня есть два папаши, две мамаши и брат с сестрой. Только я им всем нафиг не нужна.

— А Мария Юрьевна?

— Она с сыном почти не общалась, потому что я и его семья несовместимы. Вадима я встретила перед окончанием школы. И с ума сошла, вот в полном смысле этого слова. Я не знаю, я готова была ползти за ним, лишь бы не оттолкнул. С бабулей мы поссорились тогда. Она настояла только, чтобы я в институт поступила. Я поступила, и училась, и первый курс закончила, а потом родился Олежка. Я настояла на регистрации брака. И тут понеслось: прибыли его родители — воротилы бизнеса, давай делать генетический анализ на отцовство, сделали, подтвердили, что внук их. Но меня не приняли. Считали, что я на их деньги зарюсь. Я тогда бумаги какие-то подписала, что не претендую на его имущество. А потом Вадима как подменили. Стал приходить поздно, пьяный, от него духами женскими несло. А я дома с ребёнком. Обвинять во всём стал, что отец ему содержание урезал, что требует его работу, желательно в семейном бизнесе, только он работать не собирался. Ты не поверишь, я всё равно его любила. Обещала пойти работать, зарабатывать нам на жизнь.Он только смеялся. Как-то друг его к нам пришёл, я его в дом пустила, он Вадима дожидался. Так он меня приревновал, сказал, что изменяю и мужиков вожу. Тогда избил первый раз, потом бил регулярно, а в тот раз ещё и изнасиловал. Я маме позвонила, она приехала. Дальше ты знаешь. А вот как мы из судебки вышли, так она меня домой обратно к Вадиму и отправила. Сказала, что раз бьёт, значит любит.Что я сама за него замуж пошла, ни с кем не посоветовалась, вот и должна жить без их помощи. Только я больше уже не любила. Как отрезало. Ушла к бабуле, но родители Вадима заставили вернуться. Грозились Олежку отобрать и прав родительских лишить. Я потом поняла, что им это выгодно было, чтоб я с их сыном жила. Я ж его принимала и пьяным, и обкуренным…

— Он кололся.

— Я не знала. Мне было всё равно. Я даже смерти ему желала. Веришь? Чем больше он скатывался, тем лучше его родители ко мне относились. Его лечили, отправляли в санатории, а потом покупали ему более крутую тачку и он заводил более крутых девок. Меня не трогал больше. Я ж на него заявить могла. А так была бесплатная домработница. А потом он влюбился в ту самую дочку банкира. Хотел развестись, но не успел. Заявление мы подали на развод. Только суда не было. Развод через суд, у нас же ребёнок с ним. А как он погиб, так меня его родители попросили освободить квартиру. Я ж всё подписала, отказ от их имущества. Правда, они мне дали денег, ребёнка растить. Ну мы с бабулей и решили, что жить будем вместе и обменяли её квартиру на эту с доплатой. Обменяли, отремонтировали. А тут ты. Как будто кто-то меня услышал.

========== Часть 11 ==========

— Вов, ты придёшь вечером?

— В смысле? А куда я денусь?

— Ну мало ли, после моих откровений.

— Оксана, — Володя взял её за плечи и внимательно смотрел в глаза. — У каждого из нас есть то, что не хочется вспоминать, потому что иногда это стыдно, а где-то не ощущаешь себя достойным в той ситуации. Есть моменты в жизни, которые бы с удовольствием забыл и вычеркнул навсегда. Но тем не менее они — наша жизнь. Человека надо принимать таким, какой он есть, и не пытаться его исправить или подчинить. Потому что потом об этом больно вспоминать. Я вернусь к тебе сегодня, и завтра, и каждый последующий день, если я тебе нужен, такой, как есть.

— Очень нужен. Ты даже не представляешь насколько ты мне нужен.

— Тогда почему ты плачешь? Я же есть, и я вернусь, отработаю и вернусь.

***

Семёныч сидел за своим столом мрачнее тучи. Казалось, что его белоснежный халат сейчас задымится и коричневыми кругами пойдёт от самовоспламенения.

— Привет, Семёныч.

В каком бы настроении ни был коллега, а здороваться и общаться всё равно надо.

— Здравствуй, Вов! Я тебе завидовал сегодня бурой завистью.

— Это как?

— Ну, до чёрной я не дошёл, а белой моя зависть явно не была.

— И чему ты завидовал? Расскажи, может, я оценю, то, что имею.

— Отсутствию жены и детей я завидовал. Не надо ржать надо мной, Вова! Если бы ты знал, как я устал. Никакого покоя. И то, что есть сейчас — это не предел. Я тебе по секрету скажу, мы с Веркой ждём третьего ребёнка. УЗИ показало мальчика. Конечно, беременность незапланированная, но и назвать её нежеланной я не могу, тем более сын в проекте. Поздно мы в третий раз родителями станем, но это не плохо ведь, Вова. Верку тошнит — это вот плохо. В результате я готовлю еду. Она же не может. Ну, короче мелкие неудобства.

— Семёныч, почему ты готовишь, при наличии двух дочерей? Они как? Не в состоянии?

— Потому что разбаловал донельзя. Вот почему. Ты не перебивай меня, Вова, и не зли. Я и без того злой. Ещё старшая моя знаешь, что учудила? Я вчера к её компу подошёл, глянул случайно на экран, она там на форуме общается с такими же недорослями. Я заинтересовался. Читаю, то, что ею написано: «Знаете, я тоже хочу пирсинг, а родоки орут и клянутся, что пирсинг вместе с языком вырвут, но очень хочется, я понимаю, что в пятнадцать лет — это рано, но я очень ответственная, короче, я вполне склоняюсь к варианту просто проколоть, а предкам потом как-нибудь сказать, но кто же мне проколет, ведь в любом пирсинг-салоне надо либо с предками приходить либо с паспортом о совершеннолетии… короче засада…». Вот, что я прочитал, Вова. Ты знаешь, для чего пирсинг языка делают?

— Семёныч, я знаю для чего, но они, те, кто делают — не знают. Для них это средство самовыражения, бунта, взросления. Доказательство своей взрослости, они считают, что это красиво.

— Вот и Верка моя, дура, то же самое сказала, прямо то, что ты. Только ты знаешь, истинную природу этой неземной красоты, а они, бабы эти, и не подозревают. Особенно в пятнадцать.

— Объяснил?

— Объяснил. Без прикрас всяких.

— Дошло?

— Не знаю, но сказал этим пигалицам, что если язык проколют, я его точно отрежу вместе с пирсингом, так что могут уже сейчас в школу глухонемых идти, учиться руками разговаривать. Вот скажи, я прав?

— Не знаю, но думаю, что ты прав.

— Кофе сделай, Вова.

— Сию минуту, кстати, анекдот вспомнил про пирсинг: «Сколько бы ни спорили о моде, но лишь крещенские морозы убедительно доказали: пирсинг не для российской зимы».

— Не смешно, слушай: играют дети в лагере. Вожатая задает вопрос: — Самое неожиданное для тебя место для пирсинга у девушки? — Шея! — Копчик! — Пятка! Вовочка тихо, философически говорит: — Самое неожиданное место для пирсинга у девушки — это член!»

Просмеялись, выпили кофе и пошли работать.

— Семёныч! — Володя оторвался от микроскопа. — Семёныч, ты, кажется, мне зря бурой завистью завидовал.

— Жениться собрался?

— Не знаю, но на то похоже.

— Вы ж совсем ничего встречаетесь, насколько я понял.

— В том-то и дело, что мы не встречаемся, мы живём вместе.

— А конфетно-букетный период?

— Не случился. Вчера мама её приходила, познакомились. А через неделю бабушку выписывают, вот тут совсем можно кричать: «Атас». Бабушка не даст просто так жить вместе.

— Я не понимаю тебя, Вова, что напрягает-то? Женщина не та?

— Та женщина. И сын её в душу влез. Я не тот. Ей двадцать два всего, жизни её прошлой позавидовать трудно. Она же счастья хочет, понимаешь, мужчину, на которого опереться можно, а я железный человек, почти. Что я им дать могу? Вот поддался я эмоциям, влез в отношения, а теперь думаю, как бы камнем на шее у неё не оказался.

— Тебе об этом не со мной, а с ней говорить надо.

— Надо, только боюсь, что жалость может затмить здравый смысл.

— А если это не жалость, Вова, если сострадание, помноженное на любовь?

— Тогда я смогу быть счастливым. Но как понять? Ты знаешь, как отличить одно от другого?

— Если бы я знал, Вова.

***

Оксана ждала Володю с работы. Няня с Олежкой гуляли на улице, а тем временем Оксана готовила обед. Она вообще последнее время очень старалась, просто очень старалась и приготовить повкуснее, и выглядеть получше. Ей просто безумно хотелось ему нравиться. Даже бабушка заметила, что Ксюха похорошела и расцвела. А самое главное, что глаза её засияли как-то по новому, так, как и не сияли никогда.

Догадалась бабуля, даже причину изменения внучкиной внешности сразу поняла. Спросила, как складываются отношения соседа с Олежкой, и узнав, что с рук малыш с Володиных не слезает, улыбнулась довольно. Ей тоже Володя был симпатичен.

Как она бежала открывать на долгий и требовательный звонок в дверь! Но перед ней стояла Марина. Вернее не стояла, а качалась, ухватившись за стену.

— Вова есть?

— Нет, ещё не пришёл.

— А я пришла! Ну откуда ты взялась? А? Ну откуда? И почему ты? Как я тебя ненавижу!

— Заходите, Марина!

Оксана поняла, что сморозила глупость, какой заходить, та еле на ногах стояла. Она просто обняла её и втащила в дом. Марина не сопротивлялась. Из её накрашенных глаз катились слёзы, и она была вся такая несчастная, жутко пьяная, а оттого ещё больше несчастная.

— Курить у тебя есть?

— Нет, я не курю. Вы как приехали?

— За рулём я!

— О Боже!

Оксана затащила незваную гостью в ванну, умыла её, заставила выпить активированный уголь и положила на свою кровать. А та глянула на неё затуманенным взором и уснула.

========== Часть 12 ==========

Первое, что увидел Владимир на подходе с работы к собственному дому — это автомобиль Марины. Открытую машину с ключами в замке зажигания. Хозяйки же поблизости явно не было.

Всезнающие бабульки на лавочке у подъезда рассказали, что на машине приехала сильно пьяная девица, которая вошла в подъезд и оттуда не выходила. Зато потом поинтересовались, не к Володеньке ли она?

Так что тему для домыслов и сплетен он им подкинул. Ну ничего — развлекутся.

Пришлось ему сесть в машину и припарковать её на стоянку, закрыть, да и ключи забрать с собой.

На душе было паршиво.

И так нужно объясниться с Оксаной. А тут ещё один подарок. Зачем пришла Марина, он догадывался, но…

Всё равно он поднимется сейчас на свой этаж и всё узнает.

Оксана открыла сразу и затараторила прямо с порога:

— Вова, я её спать уложила, «Боржоми» отпаивала, выкупала, она в ванне чуть в себя пришла, теперь спит. У меня опыт большой, что с такими делать надо. Ты руки мой и поешь, она всё равно спит.

— Я не пью алкоголь, вообще. Так что мне опыт твой в этом плане не пригодится.

Оксана улыбнулась и прижалась к нему.

— Я люблю тебя, хочешь верь, хочешь не верь. Давно люблю. Каждый день о тебе думала, может, даже жила ради тебя.

— А сын где?

— Мультики смотрит, в наушниках. Он тоже тебя любит, Вова. Он от своего отца ласки не видел. Ты к нему иначе относишься, вот он к тебе и тянется.

— Жаль, что не видел. Не запомнит он отца своего совсем. Неправильно это. Мой Данька, того, Ленкиного мужа, отцом называть стал. Знаешь, с одной стороны хорошо. Значит, отношение к ребёнку доброе, хорошее, семейное, а с другой стороны больно.

— Вов, Олежка тоже сегодня спросил, скоро ли папа придёт. Про тебя спросил.

— Замечательный он у нас парень.

Володя обнял Оксану в ответ, поцеловал в висок, затем в волосы.

— Не плачь, если у нас с тобой срастётся, я усыновлю его. Думаю, что возражать никто не будет.

— Думал об этом, да, Вов?

— Думал. Конечно, думал. Я же не легкомысленный мальчик.

В её глазах заблестели слёзы, но Оксана улыбалась.

— Я люблю тебя, Володя! Мне даже кажется, что в первый раз люблю. Пошли, кормить буду. Пока горячее. Пошли.

Пока он ел, она сидела напротив.

По телу разлилось тепло. Вот обойтись бы сейчас без всяких разговоров, а просто в обнимку с ней и Олежкой посмотреть мультики, потом уложить ребёнка в кроватку, прочитать ему сказку, на середине которой он уснёт, так и не дослушав до конца.

А потом можно лечь самому вместе с ней, с женщиной, с которой уютно, с которой не надо никуда торопиться, а можно просто наслаждаться, и получать удовольствие от её реакции, от её ласк и её тепла.

Говорит, что не любила до него никого. Смешно, замужем была. И сама же рассказывала, что замуж по любви шла, что одобрения родни не искала. А теперь говорит, что не любила. Хотя, может, и не любовь это была. Влечение, влюблённость, желание казаться взрослой.

Что же творят эти глупые маленькие девочки в своём желании повзрослеть. Одни делают пирсинг или тату, а другие выскакивают замуж только потому, что там будут взрослыми. А результат — вон, в наушниках, мультики смотрит.

После ужина хотелось покоя и тишины. Можно было и дальше размышлять, взвешивать, анализировать. Целовать соломенные кудряшки Олежки, греться ласками Ксюши. Иметь то, что называется семьёй.

Но надо будить Марину. Или не будить? Пусть проспится, и пора уже поговорить.

Хотя о чём с ней говорить? Четыре года они не виделись, после аварии. Один лишь раз приходила она, когда в больнице он лежал. Когда жалел только об одном, что выжил. Потому что по шофёру Михалычу рыдала жена и дочка, по фельдшеру Валентине и муж, и сын, и родители, только по нему плакать было некому. От слова «совсем».

Та авария разделила его жизнь на «до» и «после». На счастье, как ему казалось, и одиночество. Но черту, разделявшую его жизнь, он так и не перешёл, всё цеплялся за своё прошлое. Потому и отношений с Ксюшей так боялся. Жил в них, и боялся всё равно.

Олежка давно спал, а Володя с Оксаной сидели на кухне, пили чай и говорили ни о чём, просто время убивали. Ждали, когда проснётся Марина. Начинать серьёзный разговор смысла не было, вот и болтали просто так. Хотя обоим обычная болтовня тоже доставляла удовольствие.

Марина проснулась в три. Пришла на кухню.

— Здравствуй, Володя. Я так вижу, что вы с Оксаной вместе, да?

— Правильно мыслишь. Я только не понимаю пьяную езду за рулём.

— Опять я опоздала.

— В смысле, ты о чём?

— Марина, чаю налить? — встряла в разговор Оксана. И не услышав ответа, налила и поставила на плиту чайник.

— Да я о том, какая я не везучая, — продолжила Марина. — Ты можешь выслушать меня хотя бы раз и не перебивать? Я вот готовилась, выпила для храбрости, потом ещё выпила, и ещё. Думала, смелее буду и скажу тебе всё как есть.

— Говори.

— Почему ты меня не любишь, Вова? Я гораздо красивее Ленки была, и умнее, и чище в помыслах. Почему ты выбрал её? Ты ведь знал, не мог не знать, насколько нравишься мне.

— Марина, ты сахар в чай положи, и слушай. Ты права, ты и умнее, и красивей, но Лена никогда не пыталась мной руководить.

— Как это не пыталась? Да она подчинила тебя целиком и полностью! Вова, что ты говоришь?

— Я подчинился ей, потому что сам захотел. Ты разницу чувствуешь? Она не давила, она давала выбор, она была слабой.

— Да! А я всё везла на себе. И её проблемы, и твои. Она же мне всё про вас рассказывала, всё.

— Ты её подруга, кому ещё она могла рассказать.

— Вова, её отношения с этим американцем длились не один месяц, она бы всё равно ушла и бросила тебя.

— Я знаю.

— И тогда знал?

— Нет, тогда не знал.

— Она замуж за тебя пошла только потому, что ребёнка вы с ней заделали. Она не любила тебя, я любила, а она смеялась надо мной. Мне казалось, что она с тобой только назло мне.

— Марина, ты оставалась её подругой.

— Я так могла быть рядом с тобой.

— Это тупиковая ситуация.

— Почему ты меня не любил?

— Не знаю. Потому что любил Лену.

— Вова, твоя мама жалела, что не я её сноха, она так и говорила.

— Кому?

— Мне, я часто бывала у неё, когда она уже подарила вам квартиру и переехала в бабушкину.

— Марина, почему в тот день ты не поехала к ней? Ты узнала об аварии первой. Ты — заведующая подстанции.

— Я была с Леной сначала под дверьми операционной, а потом возле реанимации.

— Почему ты не подумала про мою маму, если умудрялась с ней общаться за моей спиной?

— Я не вспомнила о ней, переживала только о том, чтобы всё прошло удачно, и ты выжил. Вова, прости, я… у меня и мысли не было. Ленка волновалась, что подала на развод, а тебе сказать не успела, боялась она…

— Что если я умру, ей придётся ждать полгода наследство, а если выживу, то сможет уехать. Так? А ты торчала рядом с ней и ждала, свезёт тебе или нет?

— Не кричи на меня.

— Так вот, если бы ты поехала к маме, и если бы она осталась жива, тебе бы свезло. Но это не твой случай. Я в патологию пошёл, чтобы понять, сколько она жила. Сколько ждала звонка и надеялась, что её сын жив?

— Вова, у твоей матери был трансмуральный инфаркт! Разрыв сердца!

— Лена обнаружила её через три дня. Когда он был? Вскрытия вы избежали, почему?

— Ей и так досталось. Вова, ты не прав.

— Всегда права ты, я знаю. Ты всегда и везде права! Твоя любимая фраза: «У вас нет права на ошибку!» Ты помнишь, сколько раз ты повторяла её на всех заседаниях и пятиминутках? А у тебя есть это право?

— Не злись. Пожалуйста.

— Ты ехала абсолютно пьяная за рулём. Ты могла стать убийцей, ты понимаешь?

— Ещё скажи, что я бросила тебя парализованного в больнице. Скажи, добей меня.

— А разве не так?

— Я испугалась, просто испугалась, что не вынесу всего. Вова, это так сложно. Я бы даже ведь женой тебе не была бы. Прости!

— Да я понимаю, не злился я на тебя никогда. Я на твои «почему» сейчас ответил. Вот только кому ответил. Себе скорее, чем тебе. Ты слабая и ни в чём не виновата, даже в том, что придумала «любовь» ко мне. Ты завидовала и примеряла на себя чужие чувства и чужие жизни. Но на этом мы ставим точку.

— Вова, мне плохо, я в туалет.

— Пить меньше надо! Иди, ложись, сейчас капельницу поставлю.

Он сходил к себе домой, а потом ещё в аптеку и действительно поставил Марине капельницу.

Теперь они с Оксаной переместились из кухни на бабушкину кровать.

— Вова, — спросила Оксана, — так что было в больнице?

— Ничего хорошего не было. Операция за операцией, а потом приговор, что на ноги не встану. У меня сломан был позвоночник в поясничном отделе. Но чувствительность оставалась. Боли жуткие. А тут мама, и Лена с разводом. Я подписал всё, что она хотела, потом решил, что жизнь кончилась. И я бы закончил её тогда, но Лена привела Даньку, попрощаться. А мой мальчик спросил, буду ли я ему звонить. Потом заплакал и сказал, что будет ждать моих звонков. Вот так появилась цель.

— Вова, всё это позади. Всё закончилось. Есть ты, есть я. Мы с тобой можем начать жизнь заново. Уже начали. Можешь не рассказывать, что было дальше.

— Я расскажу, Ксюша. Не сегодня, но расскажу. Ты же сама сказала, что надо очистить душу и перейти черту.

— Ляг, поспи. Пусть пару часов. Хорошо, Вова?

И он уснул.

========== Часть 13 ==========

Комментарий к

Стихи автора Ler-chan, посвященные этой главе-https://ficbook.net/readfic/6180028/16081758#part_content

Утро не задалось. Володю прямо из дома выдернули на место происшествия. Даже кофе выпить не успел. Но Оксана быстренько собрала ему несколько бутербродов и кружку-термос с бодрящим напитком.

В машине ребята из опергруппы обзавидовались прямо. Пришлось поделиться бутербродами. Но кофе оставил только себе.

Случай был из тех, что он не любил. То есть смерть он не любил всегда, но были случаи, вызывающие какой-то детективный интерес, с загадкой, с кучей вопросов, те над которыми надо повозиться, прежде чем дать заключение.Были клинически интересные случаи, познавательные и необычные. А бывали вот такие, как этот, вызывающие сострадание и попытку понять.

***

Её, лежащую в ванне с перерезанными венами, обнаружила дочь.

Девочка испугалась и закричала, на крик прибежали отец и старший брат, но тело уже успело остыть. Хотя изначально вода была тёплой.

В тот момент, когда тридцатипятилетняя женщина покончила собой, дома были все: муж, двое детей (сын четырнадцати лет и дочь — десяти), свёкор со свекровью.

Ночь прошла, прежде чем они её нашли.

Характер повреждений говорил за самоубийство. Даже гадать не надо было.

Плакала только девочка. Остальные выглядели равнодушными. Сын собирался на тренировку, потому что впереди соревнования. Свекровь сидела с недовольной рожей и подсчитывала затраты на похороны, возмущаясь дороговизне ритуальных услуг.

Они умудрились первыми позвонить похоронным агентам, а уже те, прибыв на место, вызвали «скорую» и полицию.

За время осмотра приехали мать и подруга. С матерью общаться было совершенно невозможно, зато подруга рассказала такую историю:

«Катя была убита, заморена бытом. Кроме работы, которая отнимала массу сил, дома ждали муж, дети и свёкор со свекровью. Они требовали горячей еды, чистой одежды и внимания. При этом постоянно выговаривая, что она мразь, желая ей поскорее сдохнуть. Особенно родной сын. Он никогда не стеснялся в выражениях. Брал пример со своего отца. Она говорила, что периодически опускались руки, хотелось на всех накричать. Она была для своей семьи лишь прислугой. Ей казалось, что она совершенно одна. А может, так оно и было. За день до случившегося сын что-то напортачил в компьютере, а на её справедливое замечание начал орать, что он ждёт—не дождётся смерти своей матери. Муж и свёкор согласно покивали головами. Видимо, чаша переполнилась, и Катя поняла, что дальше так жить не хочет».

А дальше было понятно, что после беседы с подругой по телефону, Катя ушла в ванную. Лежала в тёплой ароматной воде, распаковывая новую бритву. Потом был порез и вода, окрасившаяся в алый цвет. Никто из домашних не хватился, всем было всё равно. Её не замечали при жизни, когда, сделав все дела, она оставалась наедине сама с собой. Её не заметили после смерти…

Её так и не услышали…

В бюро вернулся Володя совсем без настроения. Катя эта никак из головы не шла.

***

— Хочешь, заберу я у тебя это дело? Вов?

— Почему так спросил, Семёныч?

— Ты его слишком близко к сердцу принял.

— Принял. Понимаешь, и обвинить-то в принципе там некого. Они все внесли свою лепту, все члены её семьи. Каждый по чуть-чуть. А потом объединились против неё, выбрав её виноватой. Им стало удобно вымещать на ней своё зло, свои обиды, которые её в принципе-то и не касались. Просто негатив, накопленный за день. Затем это вошло в привычку: выместили своё зло — и самим полегчало. Не знаю, хорошим человеком она была или плохим, но смерти она точно не заслуживала. Там, в ванне этой, одиночество кричало, только его не слышал никто. Она в одежде, причёсана, как на выход. Это значит, что готовилась она. Не спонтанный шаг, обдуманный, понимаешь?

— Вова, ты не прав. Она дочку десятилетнюю оставила. На кого? На своих убийц? Так это эгоизм, Вова. А о матери своей она подумала? Готовилась она… Вот ты её и пожалел, один из всех. Ты единственный услышал. А толку? Прекрати жить чужими жизнями, свою строй. Нет, не заберу я у тебя это дело, доводи его до конца и делай выводы. Только правильные выводы. А я с тебя спрошу, про всё и за всех. Потому что я твой начальник. Кстати, с самого момента открытия небоскрёба Эмпайр-стейт-билдинг, его атаковали самоубийцы, желавшие покончить с собой публично и с помпой. Количество жертв небоскрёба достигает тридцать шесть человек. Они тоже причёски делали и макияж наводили. Готовились, как могли. Чтобы эффектно из жизни уйти. Тебе их тоже жалко? Я вот о чём думаю, неправильно мы самоубийц самоубийцами называем. Сколько людей они своим деянием калечат? Сколько матерей умирают в душе и уже никогда по-человечески жить не могут? Сколько детей плачут по своим родителям! Ты эти жертвы считал? Я знаю, почему ты их жалеешь, знаю, Вова. Потом поговорим.

***

Каждое судебно-медицинское вскрытие начинается с изучения одежды покойного. Это закон. Судебный медик обязан детально описать не только предметы одежды, но и все повреждения, имеющиеся на них. На мокрой Катиной одежде не было повреждений, только кровью она пропиталась. И на теле следов насилия тоже не было. Только вот измерять моральные травмы и душевное насилие судебные медики не научились.

Уже был написан протокол вскрытия и на анализы отправлены биологические жидкости. Всё было сделано тщательнийшим образом. Но тоска не проходила.

Приходил муж, забрал золотые украшения. Сказал, что и подумать не мог, что такое могло случится. Переживал, или так Володе казалось.

А потом позвонила Оксана. Марию Юрьевну выписали, они с отцом её домой привезли. Напомнила, что ждёт его к ужину. Ненавязчиво так напомнила.

Но он-то знал, к чему приведёт сегодняшний ужин. Надо определяться уже. Может быть, и нет у него к Оксане таких сумасшедших чувств, как были к Лене. Но ему далеко не восемнадцать и не двадцать. А с Оксаной ему тепло. Так что ещё ему надо?

Пришла пора собираться домой. Решил зайти в ювелирный, купить кольцо, чтобы всё путём.

Вышел из здания бюро, вдохнул глоток вечернего прохладного воздуха и закурил.

На телефонный звонок ответил, не задумываясь, и даже не глядя на входящий номер. Был уверен, что звонит Ксюша.

Но с удивлением услышал голос Лены.

— Здравствуй, Вова!

— Здравствуй, не ожидал.

— Я с Маринкой по скайпу общалась. Она говорит, что видела тебя, что у тебя всё хорошо, что ты на своих ногах и даже почти женился. Я рада за тебя, ей-богу рада. Удивилась, таких прогнозов тогда никто не давал, говорили, что не встанешь на ноги. Так что ты молодец, Вова.

— Спасибо, звонишь зачем?

— Вов, отпусти нас совсем. Не держи нас больше и сам за нас не цепляйся. У нас семья, мы втроём единое целое, а Данька рассказывает Ричарду про папу. Тому обидно. Он в него всё вкладывает, он любит его, он так радуется, что Данька его папой называет, что у него сын есть. Я молчала долго. Я понимала, что у тебя, кроме Даньки, нет никого. Я ведь тебя представляла другим, потому и позволяла общаться с ребёнком, чтобы знал, насколько не одинок, чтобы стимул был жить. Но ты справился и живёшь. Отпусти, не мучай ребёнка своим присутствием и нас не мучай. Даня плачет после каждой беседы с тобой. Пожалей его, будь человеком, Вова.

— Ты предлагаешь мне отказаться от общения с сыном? Лена ты пойми, он мой сын, не Ричарда. И не игра это: сегодня люблю одного папу, а завтра другого. Ты сама себя послушай, Лена. Я дал разрешение на его выезд с условием, что смогу с сыном общаться.

— Сколько ты тратишь на звонки? Тебе хоть на еду хватает твоих врачебных денег? Или ты всё на роуминг спускаешь? Не нужны Данечке ваши беседы. У него есть отец, тот, который рядом, а не телефонный. Лучше на свою молодую женщину трать.

— Не тебе решать, что мне лучше. И это ты отняла у меня сына. Лена, я прошу тебя. Лена!

— Я перезвоню.

Связь прервалась.

В горле стоял комок. Но ведь мужчины не плачут.

А ещё он вдруг позавидовал Кате. У неё всё уже позади. Осталось только незахороненное тело. Вот бы ему так. Семёныч бы поднял бюро, и они бы похоронили. А его бессмертная душа улетела бы к сыну через океан. Там никакая Лена ей бы помешать не смогла быть с Данькой.

Домой Володя не пошёл и в ювелирный тоже, долго бродил по городу, предаваясь воспоминаниям, а затем направился на кладбище к могиле матери и уже там дал волю своим чувствам.

Телефон звонил, не один раз и не два, Но Володя не отвечал на звонки.

========== Часть 14 ==========

Володя давно замёрз. Небо, затянутое тучами, грозилось излиться дождём. А он всё сидел на лавочке и смотрел на серый гранитный камень.

Телефон зазвонил снова после достаточно долгого перерыва. Глянул на входящий — Семёныч.

— Да, — это всё, что он успел произнести в смартфон.

— Вовка! — дальше Семёныч произнёс тираду, которую перевести далеко не каждый сможет, — Вовка, ты где, скотина ты этакая?

— Что случилось? И я, кстати, могу находиться в своё личное свободное время там, где мне хочется.

— По правилам нашей с тобой работы, как лицо государственное, ты (тирада повторилась, только в несколько другом варианте) обязан всегда быть на связи, а ты (снова непереводимое) на звонки не отвечаешь. Это только я тебе пятый раз звоню. По твоему адресу выезжала опергруппа, чтобы забрать так необходимого им эксперта. И ты знаешь, кого она обнаружила? (Следующий поток отборной брани) Правильно, Вова, она обнаружила совершенно зарёванную девочку в твоей квартире, которая сообщила, что твоего местонахождения не знает, а поскольку с работы ты не вернулся, то подозревает, что с тобой (от этой фразы даже у Володи уши в трубочку свернулись) случилось что-то ужасное, и она тебя ищет. В больницы она уже звонила, в морги, соответственно, тоже. Скажи мне (Володе показалось, что он повторил первое непереводимое, хотя он мог ошибаться) где тебя, суку, носит?! Вот где ты сейчас?

— На кладбище.

В трубке повисло молчание, что дало Володе время очувствоваться, взять себя в руки и понять, что тот отборный мат, которым крыл его коллега, имеет к нему самое непосредственное отношение и в действительности отражает то, кто он есть на самом деле. А следовательно, обижаться ему не на что.

Он так углубился в свои мысли и переживания, что напрочь забыл о времени и об Оксане. Конечно, она его ждала, и ей не пришло в голову ничего другого. Она ему верила и не сомневалась в нём, а значит, его возвращению домой могло помешать только что-то экстраординарное. Да уж. Ситуация.

— На каком кладбище? — прорезался голос Семёныча, видимо, тот тоже переварил информацию.

— На центральном. Я жив, если ты об этом. Семёныч, ты на место происшествия поехал? Или я ещё могу успеть?

— Я выезжаю к входу кладбища. Встречай меня там. На место происшествия едем вместе. И с девочкой разберись. У тебя что случилось, Вова?

— При встрече расскажу.

Семёныч отключился.

Владимир набрал свой домашний. Оксана ответила сразу после первого гудка.

— Ксюша, милая, прости. Я тебе завтра вечером всё объясню.

— Ты живой?

— Да.

— Здоровый?

— Да.

— Пошёл ты знаешь куда!

— Знаю, прекрати нервничать, завтра я вернусь и всё тебе объясню.

— Ты где?

— На кладбище. Оксана, сейчас мне надо работать. Прости, пожалуйста.

— Вова, у тебя всё в порядке?

— Нет, я завтра…

— Это я уже слышала. Пока.

Она злилась. Конечно, злилась, не могла не злиться. Что теперь делать?

Решил, что об этом подумает завтра. Сегодня надо отработать, и поговорить с Семёнычем, может быть, у него родственники или знакомые есть в Штатах. Тогда можно будет попросить приглашение, продать квартиру и уехать… Бред, конечно, но ничего лучше в голову не пришло. А как же Оксана? Додумать не успел, подъехал специализированный автомобиль бюро.

Володя влез в салон и расположился рядом с Семёнычем.

— Так что там у тебя случилось? — спросил коллега.

— Потом! Лучше расскажи, что у нас происходит? И зачем нужны мы оба?

— Слушай, вызвала нас «скорая». В районе центрального рынка, по Пушкина, умерла девушка шестнадцати лет. Признаков насильственной смерти вроде нет. Но здоровая девушка, без хроники всякой. На учёте нигде не состояла. Короче — труп наш. Пришёл участковый, лифт, как оно водится, не работает. И вот поднимается он по лестнице, а на втором этаже из-за двери крики: «Помогите». Он дверь толкнул — открыто, вошёл — в комнате лужа крови. В крови лежит хозяин квартиры восьмидесяти шести лет. Участковый вызывает «скорую». Те приезжают, у мужика перелом шейки бедра, упал он, поскользнувшись на крови. Больше повреждений нет, перелом закрытый, а кровь есть, по полу разлитая и на стенах брызги. По версии мужика, он спал и ничегошеньки не слышал. Может, и не врёт, от него разило алкоголем, да и глуховат он малость. Потом в квартире находят труп женщины, в соседней комнате. Молодая или нет — не известно, из проституток она, самых дешёвых, так участковый определил. Соседи говорят, что в квартире притон. Хозяин сдаёт её бомжам и женщинам лёгкого поведения, они приносят еду и спиртное.

— Круть! Так кровь чья?

— Вова, вот это нам с тобой и предстоит выяснить. У нас пока два женских трупа, по двум разным делам. И кровь, лужа, в которой потоптались все, кому не лень. Участковый сказал, что лужа литров пять, не меньше. Работы до утра знаешь сколько!

— Догадываюсь, сейчас ещё выясниться, что должен быть труп, ещё один труп. Не один труп, если там действительно пять литров.

— Резаный. А его нет. Будем играть в детективов. Сейчас и прокурор ещё подъедет.

***

Мать шестнадцатилетней девушки приводила в чувство «скорая». Эта бригада как выехала по вызову, так и осталась в этом доме с такими загадочными преступлениями. Другая бригада увезла деда, а эти… они свидетелями оказались.

Естественно, у матери была истерика, естественно, в происходящее она не верила, так как ещё вчера с дочкой спокойно общалась, планы строили на после школы. Да что вчера. Сегодня с утра общалась. А вот когда с работы пришла, дочка больная уже была. Сказала, что горло, спала долго, потом встала, и чай пила, и воду, много, а есть отказалась. Так горло же.

При поверхностном осмотре трупа Володя не выявил никаких повреждений. Написал направление и заказал перевозку, которой и отправили труп в судебный морг. После чего вместе с бригадой спустился на второй этаж в окровавленную квартиру.

Там, кроме сотрудников правоохранительных органов, никого не было, по крайней мере, в комнате с кровью. Оперативник сообщил, что Семёныч фотографировал всё, а потом ушёл с ещё одним оперативником. А Володю просил заняться женщиной-проституткой.

Разило от неё ужасно. «Вот интересно, кто на такие интим-услуги позариться может?» Мысль возникла и исчезла при взгляде на труп, у которого кожа была бледной, но не той смертельной бледностью. Надев перчатки он пощупал пульс на сонных артериях, пульс был слабый, но прощупывался.

— Ребята, — обратился он к врачу «скорой», — женщина ваша, живая она, в коме алкогольной, похоже. Так что забирайте. Вы что или кого ждали, почему пульс не проверили?

— Так грязная она и не дышала, я ей зеркальце подносил.

— Чтоб рук не замарать?

— Ну да, нам же ещё работать.

— Так вы больных по запаху выбираете? Таким, как эта, помощь не оказываете?

Володя раздражался всё сильнее, виски сдавило, и в голове возникла мерзкая пульсация. Всё, он попал, работать в таком состоянии — просто каторга. Перед глазами поплыли чёрные круги. Но он продолжил осмотр женщины. Под ней тоже оказалась кровь, а ещё каловые массы. При надавливании на живот кровотечение усилилось.

— Ребята, она рожала только что, ну, может, пару часов назад. Ищите послед и ребёнка.

Позвонил Семёнычу, доложил о своих находках. Сообщил о новорождённом. Оперативник отправился искать по помойкам.

— Вова, — раздался в трубке голос коллеги, — ты эту пьяную мамашу в роддом отправил?

— Отправил, бригада увезла.

— А я мосты осматриваю, тут речка рядом, очень удобно сбросить труп.

— Иду к тебе, то есть к речке.

Когда вышел из подъезда, голову немного отпустило. С собой кроме обычного цитрамона ничего не было, но хоть это есть. Две таблетки просто разжевал и поморщился от мерзкого вкуса.

Выяснив, что Семёныч ищет вверх по речке, решил проверить место, где вода вытекала из-под моста.

Темнота не способствовала успешным поискам, найти живого ребёнка тоже шансов практически не было. Да и труп найти в такой темноте маловероятно.

Хорошо хоть пульсация в голове уменьшилась, но железный обруч не отпускал. Главное, сейчас выдержать и закончить работу, ещё бы поспать хотя бы пару часов.Тогда завтра он сможет жить. Интересно, Оксана спит? Любопытно, ушла к себе или осталась у него — ждать? Лучше бы ждала. Она никогда не ночевала у него, но так хотелось её увидеть, если попадёт домой до утра.

Он был почти у самого моста, когда услышал звуки, как будто вой или плач. Они периодически сменялся причитаниями и переходили в снова вой.

Подался на голос и не зря. Почти у самой воды кто-то сидел и плакал. Свет фонаря выхватил мужчину-бомжа. Володя подошёл к нему вплотную и тронул за плечо.

— Мужик, что случилось?

— Федьку жалко.

Володя вызвал Семёныча и оперативников. Федьку нашли. Мёртвого, конечно. С проломленным черепом в височной части.

История, рассказанная бомжом, изумила всех.

Квартиру деда они использовали не раз и не два. Были завсегдатаями. А что? И помыться можно, и постирать, и с «девочками» развлечься. В этот день сняли толстую, давно у них толстых женщин не было. Обычно за те гроши, что они платили, только кожа да кости, а эта справная, при животе.

С Женькой всё нормально вышло, а как Федька на неё полез, она рожать начала. Он испугался. Она как закричала, так он и побежал, запнулся за коврик и головой об угол стола стукнулся. А дальше они его и трясли, и поднимали, и сажали, только всё без толку, они даже пытались дырку тряпкой заткнуть, чтобы кровь не бежала.

Пока возились с Федькой, та баба опять закричала и родила. Они ей водку дали. Она выпила и отрубилась. Женька смелый, за канат от ребёнка потянул, тут из неё ещё что-то страшное вылезло. Женька канат перевязал и сказал, что валить им надо.

— Младенец кричал? — спросил Володя.

— И куда вы дитё дели? — задал вопрос Семёныч.

— Так мы его в тряпки завернули, да в машину, грузовик маленький, под брезент засунули. Потом Федьке пакет на голову надели, чтоб не капало по дороге, завязали и к речке понесли. Вон, обмыть хотели, да схоронить по-человечески. Обратно идём, а машины нет, уехала. Мы хотели вымыть в квартире, а там мусора, ой, извините — менты там.

Оперативники опрашивали соседей, а Володя и Семёныч вышли на улицу. Своё дело они сделали. Можно и по домам.

— Вов, так что случилось у тебя?

— Давай завтра, башка гудит.

— Ты бы с ней поосторожней, с башкой. Давай такси вызовем и по домам.

Семёныч высадил его у подъезда, и поехал дальше. Володя вошёл в квартиру, скинул грязные вещи и сразу в стиральную машину загрузил. Принял душ, отмылся от грязи и, как был, пошёл к кровати.

Оксана спала. Светлые волосы разметались по подушке. Он тихонечко, чтобы не разбудить, лёг рядом, а потом придвинулся к ней и прижался всем телом.

========== Часть 15 ==========

Проснулся от прикосновения её губ.

— Вов, пора вставать.

— Пора. Ты такая красивая во сне.

— Чай или кофе?

— Кофе, покрепче, голова болит.

— Вставай, массаж сделаю и выпей свои таблетки. Вов, что у тебя вчера случилось?

— Звонила Лена. Запрещает общаться с сыном.

— Глупости. Твой сын. Ты ему нужен, такой отец очень нужен, Вова. Сделай ему подарок, купи ему ноутбук и будете говорить по скайпу, и видеть друг друга будете. Погоди, я сейчас всё скажу. У меня дядька есть в Бостоне. Бабулин младший брат, мы перешлём ему деньги, а он купит ноут и отвезёт твоему сыну. Поговори с нынешним мужем твоей бывшей. Он тебя поймёт. Она просто злится, отпустить тебя не хочет. Она сама ушла, а тебя не отпустила. Сын ни при чём, это метод когти в сердце запустить. Просто чтобы ты корчился и не был счастливым.

— И откуда ты такая умная?

— Я стреляная. И я совсем не умная, вот бесилась вчера от великого ума, что ли? Ты уходишь, а во мне тоска поселяется, тоже от ума? Нет, от безумства.

— Голубцы на ужин сделай. Давно не ел.

— Сделаю, я умею.

Улыбнулся сам себе и ей тоже. Вот не зря ему Бог послал Оксану.

Бог? И что это он о Боге подумал, ведь до мозга костей атеист, даже в душу не верит, не то что в Бога. А не верит потому, что то, что он в своей жизни видел, ни один Бог допустить не может, или это слишком злой Бог.

Хотя в душу матери своей верит точно. Уверен был, что она спасла его тогда, и на ноги подняла тоже она, и уйти из жизни в самые страшные минуты отчаяния не дала. Может, и Оксану она ему в награду послала? Чтобы жил, любил чтобы.

Он взял Ксюхины руки в свои и прошёлся по её пальцам пальцами, будто разминая.

«Шестнадцатый размер кольца брать надо», — промелькнула мысль в голове. Сегодня точно зайдёт в ювелирный. И Олежке подарок купит. А ещё надо узнать, что нужно для усыновления. Пусть Семёныч ему характеристику напишет. Это важно, чтобы хорошая характеристика была.

После массажа головы боль немного отступила.

— Ты не психуй, Ксюш, не надо. Я вернусь к тебе, всегда к тебе возвращаться буду. Одного в толк не возьму, зачем я тебе такой нужен. Я старше тебя на сколько? На десять лет целых. Я больной совершенно. Зачем я тебе?

— Ты, главное, возвращайся. Может, со временем и ты меня полюбишь.

— Дурочка ты, Ксюха.

Он поцеловал её на прощание и отправился на работу.

***

Не успел подойти к кабинету, как увидел плачущую женщину лет пятидесяти и девочку, тоже всю в слезах. На вид девочке лет пятнадцать-шестнадцать, не больше. С ужасом подумал, что видимо за ночь привезли ещё кого-то. А родственники уже ждут.

Нет, ещё один труп в его сегодняшние планы не входил. Ему надо в ювелирный. И за подарком Олежке. Задерживаться никак нельзя, а вот узнать, нашли ли вчерашнего младенца, надо. На улице холодно, вряд ли ребёнок выжил. Стало безумно жалко кроху, прямо сердце сжалось.

В коридоре появилась регистратор Лидочка. Шаги услышала.

— Владимир Александрович, а вот они к вам. Я ж сказала, что наш доктор никогда не опаздывает, — это она уже им говорила.

Подходит к Володе женщина и протягивает направление: «Несовершеннолетняя Комарова направляется для определения половой неприкосновенности и половой зрелости».

Женщина сквозь слёзы поясняет:

— Ну да, Ирка у меня… ещё та… не уследила, но поймите, доктор, как только она стала жить с Андрюшкой, парнем своим, она изменилась в лучшую сторону, она стала женой, она за ум взялась, а если его посадят, то девочка покатится по наклонной…

— Парню сколько лет?

— Двадцать три. Да путём у них всё. И с детьми они до её восемнадцати подождать собирались.

Вернулся в кабинет расстроенный, заключение написал, отдал Комаровой-старшей.

— Что там у тебя, Вов? — спросил Семёныч.

— Во-первых или во-вторых?

— Давай по порядку.

— Во-первых, я сегодня уйду вовремя, мне надо кольцо Оксане купить, а может, сразу и обручальные взять. Потом подарок Олежке и бабушке. А вот во-вторых — я злюсь. Потому что закон у нас гибкий для одних и тупой для других.

— Ну, с твоим «во-первых» я полностью согласен. Созрел. Молодец, поздравляю. Олежку усыновить хочешь?

— Хочу. У парня отец должен быть. Да и подружились мы с ним. Что? Думаешь, я тороплюсь?

— Нет, не думаю. Смотрю на тебя, на то как изменился рядом с ней — нет, нормально всё, Вова. Правильно. А что второе?

— Девочку смотрел пятнадцати лет, на определение половой неприкосновенности и половой зрелости. Насилия там нет. Она влюбилась и угомонилась. Даже курить бросила. Чувствуешь? Половая жизнь с тринадцати лет. В анамнезе гонорея. Партнёров она не считала. Но всё по взаимному согласию. Вот такой «подарок». А тут вот последние полгода живёт с парнем двадцати трёх лет. Мать счастлива — дочка за ум взялась. Его родители не лезут. И вот узнают об этом в школе. И начинается. И пошло-поехало. И парня сделали педофилом. Я тебя уверяю, что она его соблазнила и растлила, а не он её. А его посадят. Скажи, за что? И кому от этого лучше?

— Вова, у меня дочке пятнадцать. И если бы я узнал, что она живёт с парнем намного старше себя…

— А если с ровесником?

— Всё равно бы морду набил.

— Я старше Оксаны на десять лет. Я не имею права её любить? Или если бы ей было семнадцать, а мне двадцать семь, то я не имел бы права любить, а через год уже бы имел такое право? Вон в Казахстане вообще ввели принудительную химическую кастрацию педофилов. И это парень, который девчонку из говна вытащил, попадает под эту статью. А он не виноват, ни в чём не виноват. Другой виноват, если соблазняет или насилует, а он нет. Только статья одна, бюрократы одни, машина правосудия ржавая и негибкая.

— Вов, ты винтик этой машины…

— Обещал я в суд свидетелем пойти.

— Вот и молодец. Может, ты и прав, но если бы моя дочка… Ладно, замнём. Пошли на вскрытие вчерашних, пока кого-нибудь не избили.

Бомж с пробитой головой оказался, как и предполагал Семёныч, не криминальным. А вот девочка погибла от внутреннего кровотечения. Полный живот крови.

Володя закончил вскрытие абсолютно злой, с дикой головной болью.

В ординаторскую он вошёл со словами:

— Да какого чёрта!

— Перфорация стенки матки при криминальном аборте? Да, Вов?

— Да. Ты вчера знал?

— Догадывался. Знаешь, сколько таких видел?

— Ну и денёк сегодня, жуть прямо. Не пойду за кольцами.

— Брось. «Не везёт мне в смерти — повезёт в любви!» Помнишь песню такую? Давай звони следователю, пусть выясняют и ищут убийцу. Врач делал?

— Нет, не похоже. Хотя кто его знает. Врач бы прободение не пропустил.

— История знает всякие случаи. Я обрадую сейчас тебя, Вова. Ребёнок жив. Младенец, которого ребятки под брезент грузовика засунули. Ща расскажу. Представляешь, приезжает мужик домой с рынка. Отработал весь день, товар распродал. Въезжает в свой гараж, из машины выходит и слышит писк. А в кузове его пикапа новорождённый ребёнок надрывается. Эти чудилы пуповину не отрезали, а перевязали. Короче, заходит он с ребёнком в дом, говорит жене — так и так, нашёл в кузове. Она в крик, типа такого не бывает, типа нагулял он где-то, а плод любви ему отдали за ненадобностью. А потом ребёнка взяла, «скорую» вызвала, к ней наши ребята сегодня поехали. Так она младенчика не отдаёт. С мужем помирилась. Они его себе оставить хотят. Мамаша от него уже отказалась. Так что повезло парню. Может, человеком станет.

— Есть ещё люди.

— Есть. Правда, наши говорят, что мужа она скалкой отходила, но он не в обиде. У них своих трое, этот четвёртый будет. Вот ты уже и улыбаешься, Вова. Жизнь ведь полосатая. Иди, покупай кольца.

— Сейчас отчёт напишу и сам следователю завезу. Неправильно мы к детям своим относимся, Семёныч. Если бы они нам доверяли…

========== Часть 16 ==========

Он купил! Купил абсолютно всё, что планировал. Даже обручальные кольца тоже купил.

Совсем не такие, как были у него с Леной. Повторения он не хотел. Да его и не могло быть.

Они настолько разные. Лена — всегда знающая себе цену, властная, красивая, недоступная, та, за которую нужно бороться, биться до крови. И Оксана — тихая, милая и домашняя.

С Леной всегда был напряг, он должен был ей соответствовать, стремиться дорасти, потому что планка поднималась и поднималась. Она — научный сотрудник, кафедральный работник и он — врач «Скорой помощи». А вот с Оксаной он почти бог. Нет, она не глупа, она проще, нежнее. С ней хочется расслабиться и так спокойно. С ней он отдыхает.

Поймал себя на мысли, что думает только о себе. Да, ему с Оксаной прямо то, что доктор прописал. А ей? Что он может дать ей? Себя-развалину? Хотя она говорит, что любит…

Любит! Её глаза не врут.

Жаль, что не встретил её раньше, когда был здоров и полон сил. Но раньше она была несовершеннолетней. Да и любила другого. А вот тот, другой, её не оценил, пользовался, унижал, бил. Перед глазами снова нарисовалась картинка её избитой, что даже черты лица не разобрать. Может быть, до встречи с тем придурком, которого он вскрывал после аварии, она была другой. Может быть, она просто сломлена?

Как она говорила про то время, — в одно утро она проснулась и поняла, что от её любви не осталось и следа. А потом она его ненавидела.

Как хочется, чтобы такого же не произошло с ним. Как понять, что её любовь навсегда?

Путём проб и ошибок. А иначе просто никак.

Ладно, надо оставить позади все сомнения и жить. Решил жить с ней, значит, так и правильно. Решил усыновить Олежку, тоже правильно. Всё он правильно решил.

И пусть у него нет той страсти, того помрачения рассудка, как было с Леной, но Оксану он любит, по своему, более спокойно, что ли. Может, так и надо: сильный огонь гаснет быстрее, а вот…

А вот и дом, надо подняться на третий этаж, позвонить в квартиру, и его жизнь станет другой.

Первым к нему на руки запрыгнул Олежка. Он сначала обвил его ноги своими ручками, прижался и попросился на руки. Пришлось поставить на пол все пакеты.

— Я ждал тебя, — с удивлением и недетской грустью рассказывал ребёнок, — а приехала бабуфка. Пойдём играть!

— Пойдём, обязательно с тобой поиграем, смотри, кого я тебе принёс.

Володя наклонился и достал из пакета плюшевого медведя.

— А ещё… это тоже тебе, настоящий робот ЛЕГО.

Мальчонка слез с рук и потащил своё богатство в комнату, ведь кроме этого ещё в подарках оказалась радиоуправляемая машина.

— Ну что же ты творишь, Володенька! — Мария Юрьевна улыбалась широкой светлой улыбкой. — Здравствуй, сынок!

Они обнялись.

— Раздевайся и проходи, Оксанка в последний момент поняла, что к голубцам сметанки нет. Вот побежала. Она скоро, шустрая девочка.

— Это вам, — он протянул Марие Юрьевне коробочку.

Она открыла и ойкнула.

— Володя, мне жемчуг?! Зачем?! Ты мне жизнь спас, и сам подарки делаешь?

— На память о дне, когда я руки внучки вашей прошу.

— Сладилось у вас. Рада. Ксюшка хорошей женой тебе будет, не сомневайся. Да и мне теперь умереть не страшно. В надёжные руки внучку отдаю. Да что ж ты стоишь всё у порога, проходи.

— Сейчас домой загляну, переоденусь, и к вам. Голубцы есть со сметаной.

Дома влез под душ. Снова задумался. Всё, он сделал шаг, осталось получить согласие Оксаны. Он его не спросил. Только сейчас понял, что не спросил. Нет, не откажет она. А вдруг? Сердце защемило.

Из душа прошёл в спальню, одеться.

— Вова!

Она стояла в дверях.

— Ты замуж за меня пойдёшь?

— Пойду, только расскажи мне всё.

— Что, Ксюша?

— Про то, что было в больнице, про то, что тогда не досказал.

— Ты считаешь, что надо?

— Надо, Володенька, и не потому, что это что-то изменит. Я с тобой, и теперь всегда с тобой буду. Ты для себя должен сказать, чтобы жить мог, радоваться жизни.

— Хорошо, слушай. Лена пришла попрощаться и дать ключи от квартиры. Сказала, что всё привела в порядок, заходи и живи. Вернее, заезжай, я передвигался в инвалидной коляске. Квартира на третьем этаже, но есть лифт. Напомнила, чтобы сыну звонил. Тогда ей казалось это важным. Отдала документы, ключи и ушла. Для меня мир рухнул, второй раз после аварии, смерти мамы и развода. А ещё я понял, насколько беспомощен. Третий этаж. Ты понимаешь, что если лифт не будет работать, я просто сдохну с голоду, и соседи меня по запаху гниения обнаружат. У меня никого нет, никого! Это так страшно, чувствовать себя беспомощным и одиноким. А мне было всего двадцать восемь лет. Стали появляться мысли о суициде. Выход? Да — выход. В душу там бессмертную, в Бога я не верил. А тут так здорово, вот я умираю и рядом с мамой. Представляешь, я ведь даже не попрощался с ней. Не проводил в последний путь. Всё без меня. И тогда я подумал, что жизнь вообще прекрасно течёт без меня. Я вне жизни. Я есть, и меня нет одновременно. То есть я есть только для себя, для Даньки. А для всех остальных меня уже нет. Понимаешь?! А тут Марина пришла, попросила подписать заявление об увольнении по состоянию здоровья. Объяснила, что ничего личного, что ей недоукомплектовка бригады боком выходит, а так она сможет взять человека на моё место. Я понимал, для неё важна работа, и я подписал, а потом решился. Вот подъехал я в инвалидной коляске к лестнице. Думал, сейчас коляску с тормоза сниму, и она вниз покатится, перевернётся и наступит конец. Я успокаивал себя, что это не суицид, а эвтаназия. Что не один врач никогда не сделает мне то, что я попрошу, а значит, я могу только сам.

— А что потом, Вова?

Оксана размазывала по лицу слёзы, которые лились нескончаемым потоком.

— А потом я услышал голос сзади, и понял, что мою коляску крепко держат. Там был нейрохирург-спинальник, Васнецов. Он уже у нас не работает, уехал куда-то в центр. Защитился. Так вот, он предложил мне операцию. Тяжёлую, серьёзную операцию, на позвоночник. Такую, каких никто ещё не делал, и он не делал людям, практиковался на собаках только. Обещал, в случае удачи, потом заменить коленный сустав. А в случае неудачи помочь мне уйти из жизни, только менее болезненным способом, чем упасть с лестницы. И я согласился. Потому что это был шанс жить. А я как любой самоубийца, хотел жить… Операция прошла успешно, потом вторая, на колене, тоже успешно. Я встал, я получил специальность, я начал работать. Я могу обеспечить себя и не только себя. Но я ощущаю себя периодически у той лестницы, на краю, когда нужно только отпустить тормоз…

Он поднял на неё глаза и прижал к себе.

— Ну что же ты плачешь? Ксюша, ты сама просила рассказать.

— Вов, у меня есть предложение.

— Какое?

— А давай ты мысленно представишь, что ты встал с той коляски и своими ногами спустился вниз с той лестницы. И мы идём дальше вместе: я, ты, Олежка, наши с тобой дети, которые обязательно будут. А твой сын к нам приедет, рано или поздно. Мой двоюродный дедушка обещал купить самый навороченный ноут и отвезти твоему Дане. Ты сможешь его видеть, а он сможет видеть тебя. И пусть между вами океан. Это такая мелочь, когда люди родные. У меня все в одном городе, а мы не видимся и не разговариваем, потому что чужие по своей сути.

— Ксю, это ведь через всю страну надо ехать, он поедет?

— Это не важно, давай сейчас мы с тобой мысленно перейдём черту и будем счастливыми. Мы ведь заслуживаем счастья! Бабуля своему брату так расписала, как ты ей жизнь спас, что он готов на всё. Он её знаешь, как любит.

— Ксюша, так ты согласна быть моей женой?

— Конечно, Володя. Я буду самой счастливой женщиной на свете.

Он надел ей на палец кольцо.

Потом они ели голубцы со сметаной, потом он купал Олежку и укладывал его спать. Конечно, в обнимку с плюшевым медвежонком.

***

Сколько всего было в их жизни потом. И светлого, и радостного, и смешного, и даже грустного. Но это жизнь, и она бывает всякой. Порой сам себе не можешь объяснить, почему она такая, эта жизнь, и почему ты сам такой.

Прошло долгих восемь лет, и Даня прилетел к отцу. В аэропорту его встречали всей семьёй. А как иначе. Он всех их знал. Со всеми постоянно разговаривал по скайпу, иногда часами. Потому что они были родными. И он с отцом, который его так любил, и с младшими братьями: Олежкой, и Сашкой, и с сестрёнкой Анастасией.

Content

Даниленко Жанна Черта