Денис Драгунский

Почти родственники

© Драгунский Д. В.

© ООО «Издательство АСТ»

мамина дочка

Четверг пятница суббота

Сидоров эту неделю болел и не ходил на работу. Днем в среду он прилег вздремнуть, а часов в пять проснулся от того, что в комнате кто-то был. Он осторожно приоткрыл глаза. У книжных полок, спиной к нему, стояла молодая женщина. Блондинка со средне-миленькой фигуркой. Она водила пальцем по корешкам книг. Сидоров помотал головой: сон, наверное. Он никому не давал ключи от своей квартиры, никогда.

Но она не исчезла. Продолжала ходить по комнате, видел Сидоров из-под ресниц. Вот она стала в профиль. И личико тоже миленькое. Лет двадцать пять, самое большее. Не накрашенная. В тонких очках. На столе стояла ее сумочка.

Сидоров кашлянул. Она повернулась к нему.

– Вы кто? – спросил он как можно веселее и сбросил плед: он был в одежде, в джинсах и просторной домашней рубашке.

– Не вставайте, – сказала она и вытащила из сумки пистолет. – Закройте глаза.

Сидоров почувствовал, что он не хочет вскакивать, выбивать оружие у нее из рук, бить окно, звать соседей или милицию. Он только спросил:

– Это правда?

– Да, – сказала она.

– Обязательно сегодня?

– Нет, не обязательно, – она вытащила из сумки розовый ежедневник, ухватила ленточку закладки, раскрыла. – Ну, когда вы хотите?

– Давайте в понедельник, – сказал он.

– А почему? Я должна спросить, почему. Так полагается.

– Сегодня среда, – сказал Сидоров. – Уже не считается. Я хочу, чтоб у меня было три чистых дня. Четверг, пятница, суббота. А в воскресенье я уже буду ждать. Можно?

– Пожалуйста, – она спрятала в сумку пистолет и ежедневник. – До свидания.

И пошла к двери.

– Постойте! – крикнул Сидоров; она остановилась, обернулась. – А можно было попросить через месяц?

– Можно было, – сказала она. – Максимум сорок дней.

– А сейчас, значит, уже нельзя? – у него дыхание остановилось.

– По правилам, нельзя, – она улыбнулась. – Но для вас я могу сделать исключение. Но я вам не советую. Это будет очень тяжелый месяц. Вы начнете суетиться. Пытаться что-то доделать или переделать. Пить. Молиться. Лечиться. Уезжать далеко. Или сидеть, не шевелясь. Но ведь это ничего не меняет!

– Откуда вы такая умная? – спросил Сидоров.

– Мне мама рассказала, – простодушно ответила она.

– Мама?

– Ну да, у нас семейный бизнес. До свидания.

– Погодите, – сказал он. – Поцелуйте меня.

– Я на обед ела греческий салат, – сказала она. – От меня луком пахнет.

Сидоров обнял ее и силой поцеловал. Они сделали все, не раздеваясь, а потом побежали вниз, в кафе, хорошо поужинали, выпили вина, вернулись и снова повалились на диван, поверх пледа. Потом расстелили простынку. Сидоров задал ей жару, показал, на что способен опытный сорокалетний мужик, она визжала, стонала, шептала спасибо спасибо спасибо, выворачивалась так, этак и по-всякому, просила еще, преданно целовала ему грудь, живот и ниже, дрожала, говорила, что больше сил нет, а Сидоров потрепал ее по затылку, откинулся на подушку и поглядел в потолок.

– Тебе хорошо? – спросил более по привычке.

– Но это ничего не меняет, – сказала она. – Понедельник.

Голая встала, подошла к столу и раскрыла сумочку.

стеклянные двери

Плохой мальчик

Жил-был мальчик. Он был плохой. Он любил немного выпить, плотно закусить, чиркнуть спичкой, выпустить облачко душистого трубочного дыма и лениво оглядеться, мурлыча циничный немецкий стишок:

Nach dem Essen man muss rauchen,

Oder eine Frau gebrauchen…

Уже противно, правда?

Мальчик был богатый. Хотя родители не баловали его шмотками и карманными деньгами, он имел замечательный ресурс – роскошную по тем временам квартиру в роскошном доме с роскошным стеклянным подъездом. В котором сидел пусть не роскошный, но вполне реальный консьерж. И строго спрашивал: «Вы к кому?»

Плохой богатый мальчик, указывая на хорошую бедную девочку, говорил: «Со мной».

Консьерж распахивал дверь лифта. Просто так, подыгрывая мальчику.

Бедная девочка была, что называется, готова.

Невдомек ей было, что плохой мальчик позвал ее только лишь затем, чтобы сорвать цветы удовольствий, а также – да не покажется это странным! – мистически наказать своего скупого папу, который не покупал ему модных джинсов и почти не давал карманных денег.

«Вот ты жадный старик, – говорил в уме плохой мальчик, – ну и сиди на своих червонцах, ну и езжай с мамой и сестренкой на дачу. А я тут буду срывать цветы удовольствий, о которых тебе, жадному старику, уже и не мечтается».

Большинство знакомых плохого мальчика составляли девочки. И большинство девочек составляли бедные девочки. Плохой мальчик помнил про папашу Карамазова и его завет насчет мовешек. Мовешку прежде всего надобно удивить!

И она удивлялась красоте и простору плохо-мальчиковой обители, картинам, книгам, разным мелким забавкам. Вроде томика Платона по-гречески, который лежал на диване в комнате плохого мальчика, заложенный длинной трубкой загадочного мастера Янкелевича. Плохой мальчик рассказывал о различиях между Янкелевичем и «Три Би», Платоном и Плотином, плотью и духом.

Хорошей девочке казалось, что она попала в некую сказку. Или даже как бы в кино. В экран.

Плохому мальчику казалось примерно то же самое. Он чувствовал себя либертином, хотя слов таких не знал и подразумеваемого маркиза не читал. Но он ощущал всем собою, как приятно властвовать и сладострастничать, ни за что не отвечая и ничего не боясь. О, восторг вседозволенности и безнаказанности! О, счастье всемогущества на крохотном пятачке пространства и куцем отрезке времени, которые, натурально, переживались как бесконечность и вечность.

золотая молодежь

Плохой мальчик – 2

Данный плохой мальчик относился к т. н. gilded youth, но с некоторой натяжкой. Дело опять же в карманных деньгах и модных шмотках. Он наблюдал настоящую золотую молодежь, а с некоторой ее частью даже дружил. У этих друзей-приятелей всегда были деньги – а значит, они могли водить девочек в кафе или покупать выпивку, не отдувая табачных крошек от тусклых пятнашек. У них была модная одежда – а значит, они отлично себя чувствовали в любом публичном месте или частном сборище. Но в этом таилась их погибель!

Во-первых, эта золотая молодежь почему-то («Но почему?!» – восклицал в уме плохой мальчик) видела главную радость в обильной выпивке и самом факте сидения в кафе. Плохой же мальчик, по финансовым резонам лишенный этого, сосредоточен был на цветах удовольствий как таковых, в их первозданном виде. И с легкой насмешкой слушал рассказы о том, что «так нажрались, так нажрались, что девки нас потом едва в такси запихнули и по домам развезли». Он спрашивал: а как вообще обошлись с девками? На что получал ожидаемый ответ: «Да какое там, да при чем тут, когда Эдик (Гарик) такую граппу спер у своего папы! Ух, нажрались!» Что вызывало у плохого мальчика несочувственное понимание, что золотая молодежь не там ищет радостей. Сам он, во всяком случае, говорил о себе: «Я не жрец Бахуса, я жрец Венеры!»

Во-вторых, золотая молодежь состояла не только из богатых мальчиков, но из богатых девочек тоже. Больше того: богатые мальчики были убеждены, что кадриться-романиться, а также ходить в кафе, устраивать вечеринки и заставлять себя пьяных запихивать в такси и развозить по домам, – что все это делать надо непременно с богатыми девочками. То есть с ровней. Что совершенно меняло ситуацию.

Папаша Карамазов, как мы помним, говорил, что мовешку надо перво-наперво удивить. Что этакий князь до нее снизошел. Но чем удивишь богатую девочку? Которая к тому же не очень хорошая, потому что отлично знает, как устроены мелкие понты типа наливать армянский коньяк в бутылку из-под «Курвуазье» – ибо ее папа так всегда делает. А мама дома курит «Яву», а в театр берет «Уинстон». Кроме того, древний стайный инстинкт не велит обижать особей одной крови. Да и особь не очень-то даст себя в обиду, потому что плохая девочка за себя постоять умеет.

В результате в смысле срывания цветов удовольствий центральная, главная часть золоченой молодежи несколько проигрывала ее маргинальной части, к коей принадлежал описываемый плохой мальчик.

очень жаркий день

Плохой мальчик – 3

Бедные хорошие девочки влюблялись в него и были готовы на все.

Он, бывало, капризничал.

Одну из них он однажды просто выпроводил, неизвестно почему. В самый вроде бы долгожданный момент сказал: «Пожалуй, тебе лучше уйти».

Она опустила руки, опустила глаза и побрела к двери. Но позвонила с дороги, из телефона-автомата, и сказала: «Ты все равно очень хороший». Она заблуждалась. Потому что плохой мальчик был не просто плохой, а очень плохой.

Потому что через пару недель он позвонил ей и сказал: «Приезжай». Она сказала в трубку: «А ты меня снова не выгонишь?» Он сказал: «Посмотрим, поглядим…»

Она приехала. Было лето. Июль. Стояла страшная жара.

Хорошая девочка была одета во все новое-красивое-ни-разу-не-надёванное, плохой мальчик это сразу увидел, когда она начала раздеваться. Он даже не сказал ей: раздевайся. Она тоже ничего не сказала. Было так жарко, что говорить невозможно. Он показал рукой, пошевелил пальцами. Она разделась. Она была прекрасна и крупна, с чуть грубоватой кожей. Она была невинна. Ей было больно. Она заплакала. Потом проглотила слезы и улыбнулась. Потом плохой мальчик снова молча и неопределенно показал рукой. Она стала одеваться. Потом недолго посидела на краю дивана, ловя рассеянный взгляд плохого мальчика. Встретившись с ним глазами, она вопросительно подняла брови. Плохой мальчик кивнул и прикрыл глаза. Она встала и тихонько вышла из комнаты. Плохой мальчик слышал, как она молча стоит в прихожей. Потом она отворила дверь и вышла из квартиры. Закрыла за собой дверь, осторожно прищелкнув замок. Слышно было, как загудел лифт, поднимаясь кверху. Как она вошла в лифт, как стукнула тяжелая решетчатая дверь, как лифт поехал вниз.

Не удостоив человечество накинуть на свои чресла хоть полотенце, плохой мальчик вышел на балкон и увидел, как она выходит из подъезда, оглядывается, соображая, в какую сторону идти, а потом скрывается за углом.

Его позабавило, что они так и не сказали друг другу ни слова.

правила и нормы

Плохой мальчик – 4

Плохого мальчика забавляло также уходить от хорошей девочки к другой – такой же хорошей – на глазах предыдущей. Он наблюдал выражения лиц.

С одной хорошей бедной девочкой он любил заниматься любовью у нее на коммунальной кухне, полутемной, огромной, в низком деревянном доме, – в то время как в углу грохочет кастрюлями слепая соседка. Девочка робела. Плохому мальчику было забавно, а значит, хорошо.

Плохой мальчик любил так подстроить, чтобы хорошая девочка осталась ночевать у его товарища, а потом сказать: «Ну, что ж, моя дорогая, успехов тебе… я не моралист, но все же верю: любовь и честь – не пустые слова, да-с, не пустые!» Девочка рыдала и клялась, что ничего, ну вот ничегошеньки не было – но плохой мальчик пожимал плечами, поворачивался и уходил, в душе хохоча инфернальным смехом.

Данный плохой мальчик был, однако же, не совсем плохим. Смешно сказать, но и у него были свои моральные принципы и запреты, если так можно выразиться касательно этого аморального типа.

Например, он никогда не заставлял хороших девочек что-нибудь делать для себя – начиная от самих удовольствий и кончая какими-то услугами, какими-то передвижениями предметов в пространстве. Не напирал, не давил авторитетом, не уламывал настырными уговорами и, уж конечно, не пугал, не кричал, не махал кулаками, не обзывал плохими словами и не угрожал ужасными последствиями неповиновения. Фу, какая гадость!

Если он и сводил со своими приятелями хороших девочек, то делал это под соусом полной добровольности, собственного их желания или рокового стечения обстоятельств. Но никогда не шантажировал хороших девочек, не говорил: «А то все про всё узнают…» Фу, какая подлость!

Он никогда не обманывал хороших девочек в том смысле, что не объяснялся в любви, не обещал жениться и вообще ничего не сулил. Фу, какая пошлость! Вообще же плохого мальчика нельзя было поймать за язык. Сказать: «Но ты же говорил мне!»

И уж конечно, он никогда не издевался над чувствами хороших девочек в прямой и неприкрытой форме. Например, не ел яблоко, глядя в окно, покуда хорошая девочка дарит ему свою любовь. Фу, какая низость! Самое низостное, на что он был способен, – описанное в предыдущем параграфе свидание без единого слова.

Впрочем, и этот случай объяснялся просто – встречи с хорошей девочкой происходили на фоне отношений с другой девочкой (довольно, кстати, неважнецкой), на фоне взлетов и падений другого, утомительного и обидного романа.

Такой вот он был, плохой мальчик в слегка уточненной версии.

простите, это вам приснилось

Плохой мальчик – 5

Сказанное выше, разумеется, не означает, что все как одна хорошие бедные девочки были такие вот, готовые безоглядно отдаться плохому мальчику под гипнозом его (на самом деле не его, а родительского!) житейского антуража и якобы изысканных манер.

Нет, конечно же! Но плохой мальчик выбирал себе именно таких. И думал, что всегда так будет. Всегда будет несколько влюбленных мовешек, а он знай себе будет тыкать пальцем: «Сегодня – ты. Если будешь хорошо себя вести». Ну, не прямо вот так, открытым текстом, но смысл все равно такой.

В общем, плохой мальчик воспринимал хорошую девочку как функцию, как роль, как лужайку, на которой можно резвиться, срывая цветы удовольствий.

Но при этом сам нечувствительно, но опасно для своей души превращался в точно такую же функцию, роль и лужайку. В декорацию.

Тому были подтверждения. Однажды плохой мальчик подслушал разговор о себе. Одна хорошая девочка спросила другую, тоже хорошую:

– Говорят, тебя видели с ПМ, правда?

– Правда.

– Ты у него была?

– Была.

– Он тебе нравится?

– Не знаю, – ответила хорошая девочка хорошей девочке. – Что значит нравится?

– Ну, в смысле влюбилась?

– Да ты что… Так, просто как будто в театре побывала, и все.

Плохой мальчик понял, что он тоже, оказывается, был актером в чужом спектакле. Кусочком фантазий хорошей бедной девочки. А не господином момента, владыкой вечности и повелителем чувств.

Проще говоря, он снился хорошей девочке.

Он был не он, а ее сон.

Потому что ей нужно было не только изящество манер и красота обстановки. Ей зачем-то нужны были слезы и расставания. Обида и отчаяние. Одиночество и стыд.

И она сновидела плохого мальчика – вот таким.

А он с бездумной готовностью сновиделся.

Ну, а потом пришли плохие (в том числе богатые) девочки и навешали плохому мальчику по первое число.

– За что? – спрашивал он, пытаясь увернуться.

– А за то, что играл всякие глупые роли! – беспощадно отвечали плохие девочки.

Превратился ли он в хорошего мальчика?

Не знаю. Но он стал как-то внимательнее к людям. В том числе и к себе. Научился отличать свой сон от чужой яви. И наоборот.

И это уже кое-что.

породное разведение

Дамочка с собакой

– Прости. Не надо, – сказала Анна Сергеевна, когда он взялся за застежку на юбке.

Хотя они уже полчаса обнимались, сидя на диване в ее квартире.

А до этого целый час сидели в кафе напротив.

Получилось, что он специально догулял ее почти до дома. Он знал, где она живет. Знал, что она живет одна. Она сама рассказывала.

Потому что до этого они два месяца встречались, ходили по улицам, заходили в разные места попить кофе. Сначала рядом. Потом под руку. Потом за руку, мучая друг другу пальцы. Целовались – сначала при прощании, легко. Потом по-настоящему. Но все никак не решались.

Ему почему-то было трудно.

Анна Сергеевна была очень хороша. Даже странно, что не замужем. Ах, да. Собака. Вернее, собаки. У нее с детства была какая-нибудь псина. От простой овчарки в девятом классе до дорогущей мастинихи сейчас. До этого была ротвейлерша, очень хорошая. Она держала сук и продавала щенков. Не только для денег. Ей нравилось. А мужчинам – нет. Она простодушно рассказывала, как ей сделал предложение богатый человек, заводчик бразильских фил. Она не захотела. Было что-то деловое. «Вот беда, – смеялась она. – Одни от меня бегали из-за собаки, другой ко мне прибежал из-за собаки… Ты ведь не такой? Ты не боишься собак? И не разводишь собак? Честно?»

Дмитрий Дмитриевич был обыкновенный немолодой дяденька.

– Что с тобой? – спросил он, стараясь быть ласковым и терпеливым.

– Прости, – сказала она. – Давай не сегодня, ладно? Ты понимаешь?

Она виновато улыбнулась, взяла его руку со своей талии и поцеловала в ладонь. Он чуть стиснул ее лицо.

– Не сердишься? – шептала она. – Я, конечно, могла сказать раньше, но было бы жутко по́шло.

– Не переживай, – сказал он. – Все нормально.

Ему вдруг стало удивительно легко.

Пора было идти. Она открыла дверь кухни. Толстая мастиниха лежала на полу, глядела красными глазами.

– Нэсси, попрощайся с Дмитрием Дмитриевичем!

Собака тяжело встала, он погладил ее шелковистые уши.

Вышел из подъезда, сбежал со ступенек. «Глупо и смешно, – подумал, а может, и вслух проговорил он. – Но зато я не изменил жене!»

Он уселся в левое такси, сказал веселому таджику свой адрес. Тот лихо взял с места. Старая машина дребезжала. На перекрестке замигал желтый.

– Прорвемся! – крикнул таджик и газанул.

Дмитрий Дмитриевич зажмурился. Потом открыл глаза. В светлом тумане летела собака Нэсси. У нее были крылья. Анна Сергеевна летела рядом.

– Можно я с вами? – спросил он.

– Нельзя, – сказала она и исчезла.

заметки по логике

Контрольно-следовая полоса

А что такое измена? Чем же этот Дмитрий Дмитриевич с ней занимался два месяца? Неужели измена – это только прямой и непосредственный секс?

Конечно же нет. Особенно с точки зрения умных и тонко чувствующих людей.

Хотя есть другие люди, которые считают: да, измена – это постель. Прочее же – так, на грани дозволенного. Знаете, их тоже можно понять. Потому что граница нужна: «Вот это измена, а это – нет». Иначе придется считать, что всякий, кто глядит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с ней в сердце своем. То есть изменял своей жене (это же, в наш век равноправия полов, мы должны применить и к женщине: глядела на мужчину с разными чувствами и мыслями – изменяла).

Но тогда получается совсем смешно: если всё (любой взгляд) – уже измена, то граница начинает ездить туда-сюда – и становится нетрудно доказать обратное. Убедить себя и окружающих, что в некоторых обстоятельствах прямой непосредственный секс не является изменой.

Мы знаем, что такое абсолютно лысый человек. Тот, у которого нет ни волосинки. Но что такое абсолютно лохматый – непонятно. Ясно, что такое развратный человек. Тот, который беспорядочно занимается сексом с кем попало. Но неясно, что такое целомудренный человек. Потому что нельзя доказать, что его ни разу не посещала какая-нибудь шаловливая мыслишка.

Нет четкой грани между лысым и плешивым, плешивым и редковолосым, пышношевелюрным, заросшим до бровей. Хотя по краям все вроде понятно – лысый и волосатый. Но! Где тот волосок (десять, сто, триста волосков), выпадение которого превращает лысеющего в безоговорочно лысого?

Мужчина (или женщина) расстался(лась) со своей подругой(другом). И через год встретил(а) другую(ого). Сошелся(лась) с ней(ним). Это в порядке вещей, нормально, обычно, привычно.

Хорошо. А через полгода? Тоже вроде ничего. А через три месяца? Пусть. И через два пусть. И даже через месяц – тоже пусть. А вот назавтра? Или через полчаса?

Где граница?

В наших осуждениях и самоутешениях, вот где.

«Ей же, Господи, Царю! Даруй ми, грешному, зрети своя прегрешения и не осуждать брата…» (с) преп. Ефрем Сирин.

заметки по логике

Истина и метод

Итак, границу между изменой и не-изменой мы устанавливаем сами. «По месту», как говорят деревенские плотники.

Case study. Вроде про другое, но на самом деле – про то же самое.

Мой старый товарищ, эмигрировавший довольно давно, рассказывал о своих успехах в Америке. Он говорил мне: «Я журналист, работаю по специальности; у меня дом в центре Вашингтона, из окон виден Капитолий; у меня в гостях собираются русские интеллектуалы и бизнесмены». Красиво, даже немножко завидно. Умеют же люди устраиваться. Правда, у него блестящий английский и он очень общительный человек.

Оказавшись в США, приезжаю к нему в гости.

Ужасающий район. Мотоциклы, помойки, шпана. Один дом рядом заколочен, другой – обгорел и тоже пустой. Дом сам по себе крохотен, душен, сыр и неудобен. Таунхаус. То есть дом – лишь потому, что не квартира, не «апартмент». Капитолий действительно в окне сияет. Что да, то да. Южный склон холма – самый плохой (черный, пардон!) район. Работает человек в какой-то служебной многотиражке, редактирует должностные инструкции. Видел я, наконец, этих интеллектуалов и бизнесменов: несчастные люди. Хотя формально среди них есть и преподаватели, и предприниматели.

Вот и вопрос, господа читатели и писатели, студенты и аспиранты, доктора и фельдшеры, леди и гамильтоны: насколько истинным (или ложным) является утверждение «Я журналист, работаю по специальности; у меня дом в центре Вашингтона, из окон виден Капитолий; у меня в гостях собираются русские интеллектуалы и бизнесмены».

Ни слова неправды. Но каждое слово – вранье.

«Если это так, значит, это так, даже если потом все люди станут говорить, что это не так!» (G. Frege, Grundgesetze der Arithmetik {Paul’s Ausgabe, Jena, 1893}. Vorwort, S. XVI)

Однако ведь станут говорить… Смеяться будут…

amor sacro e amor profano

Хоть часочек

Есть знаменитая картина Тициана «Любовь Земная и Любовь Небесная». Интересно, что Небесная Любовь – обнаженная, а Земная – одета в платье. Только цвет оборки у одетой и цвет ленты у обнаженной объединяет их. А также очень похожие лица. Я бы даже сказал, одно лицо.

Настоящая (она же Большая) любовь похожа на родину эмигрантов. Она всегда была. Она есть кусок прошлого, который носят на груди в заветных ладанках и о котором сочиняют стихи навзрыд. Нужна разлука: без нее нет ни любви, ни родины. Родина здесь и сейчас – это пошлый пыльный городок, работа-зарплата. Любовь здесь и сейчас – комок быта и секса, привычки и злости, вечной привязанности и вечного недовольства судьбой. Зато потом – потом-потом-потом! – это становится Любовью (или Родиной). С очень-очень Большой Буквы.

Но это слишком трагично.

Как я назову свое переживание – мое дело. Имею право. Конечно, по поводу моего чувства кто-то другой (третья сторона, как говорят юристы) может чувствовать по-своему. И тоже будет в своем праве. Но поглядите: в петровском воинском уставе сказано: «Солдат есть имя общее, знаменитое. Солдатом называется первейший генерал и последний рядовой». То же – без долгих рассуждательств – я скажу и о любви. Все ее проявления – и самые легкие и нежные, безответственно детские и радостные, взрослые, глубоко-многосторонние и серьезные, и самые трагичные, и реализованные, и нет, и утонченный секс, и грубая духовность, и что вы только хотите, включая полнейшую дрянь и грязь, – это все она, она, она. Эрос. Который, по меткой записи тов. Сталина на книжке М. Горького, побеждает Танатос.

Почему? По трем причинам. Первая – общефилософская. Любовь существует в своих проявлениях, и никак иначе. Другого способа пока не придумано. Хоть я и любитель Платона, мне слабо верится, что где-то там, в занебесье идеалов, полощется Большая Любовь Как Таковая, и ею можно полюбоваться и использовать ее как мерку.

Вторая причина – скорее гуманитарная, правозащитная. Если человек считает свои чувства любовью – значит, так тому и быть. Нельзя человеку в этом отказать. Мне жалко блудниц и блудников, что любовь повернулась к ним (или они ее развернули к себе) вот этакой стороной. Но они любили. Хоть часочек. Бог любви и над ними простер свои крыла – ну, а какое перышко из этих крыл выпало, это уж как получилось…

И наконец. Хороши бы мы были, если бы говорили себе: то, что сейчас переживаю, мое стремление и восторг, мое желание и моя нежность – это не любовь, это гормональные процессы плюс культурная коррекция. Мне так не нравится.

утехи гурмана

Чай и кофе

Когда я первый раз приехал в Америку, меня особенно поразил чай. Точнее говоря, тот факт, что его подавали в пакетиках. Ну, в дешевых кафе, в офисе, в студенческой компании – это понятно. Но даже в приличном ресторане приносили чашку с кипятком, в которой болтался, закрашивая воду рыжим цветом, пакетик на шнурке. Я очень любил хорошо заваренный чай, и мне казалось, что пакетики – это неправильно.

Но вот однажды я попал в очень дорогое место. Там официанты были в смокингах. И многие гости тоже – ну просто чистый Честертон.

В меню я увидел: «Чай – 6 долларов». Ого, думаю, вот это да. Вот тут мне принесут человеческий чай, за такие-то деньги.

Заказываю. Официант спрашивает:

– Зеленый, черный, травяной?

Вот, думаю, серьезное место, серьезные люди.

– Черный.

Пообедали. Вижу, чай несут. Поднос, закрытый белой салфеткой.

Официант ставит поднос, медленно откидывает салфетку. На свет появляется сверкающий серебром чайничек. Потом – красивая фарфоровая чашка. И наконец – квадратная фарфоровая плошка. А в ней – пакетик чая.

Официант изящным движением опускает пакетик в чашку и льет туда кипяток из серебряного чайника.

На родине, впрочем, видел картинку не слабее.

Кафе. Приятный полумрак. Из дальнего угла доносится кофейный запах. Подхожу. Чашечки. Джезвы (они же турки) с длинными ручками. Поднос с раскаленными углями. Лоток с горячим песком. Просто грезы Востока. Бармен спрашивает:

– Вам кофе на песке? Или на углях?

– На углях! – говорю после некоторого раздумья. Потому что кофе на песке пил не раз. А вот на углях не приходилось.

Бармен берет джезву, ставит ее на угли. Через полминуты снимает. Ставит на барьер. Берет чайную ложку. Зачерпывает растворимый кофе из банки. Сыплет его в джезву. Размешивает там. Потом выливает этот кофе на углях в чашку и подает мне.

старинный вальс «Осенний сон»

Трудности перевода

Лет десять-пятнадцать назад рассказывала одна замечательная киноактриса: «Утром принарядилась, подкрасилась, выхожу из дому. Уйма дел, опаздываю, нужно такси. Долго не могу поймать машину. Наконец останавливается старая разбитая „Волга“. Водитель – такой же скрипучий старик. Едем, он что-то бормочет, косится на меня. Вздыхает. И говорит:

– Что, мать, не снимают тебя совсем?

Боже! Он меня узнал! Мало этого – он смотрит кино, он смотрит нынешние кошмарные картины, и он заметил, что меня там нет! Я растрогана почти до слез. Первое желание – пожаловаться на ужасную актерскую судьбу в эти безумные годы. Но странная корпоративная гордость вдруг поднимается во мне. Мне хочется защитить наше кино, несмотря ни на что.

Я говорю:

– Да, правда. Почти не снимают. Но надо понять ситуацию. Сейчас старое производство сломано, новое еще не налажено. Плюс к тому огромные финансовые трудности.

Он по-доброму так улыбается:

– При чем тут финансы, производство… Ты бы, мать, на себя посмотрела – ну кто тебя снимет? Кто тебе сто баксов даст?»

галантерейное, черт возьми, обхождение

Тонкости обращения

Один знакомый профессор очень возмущался, когда получал письма с обращением «Уважаемый Сергей Николаевич».

– Фу! Хамство какое! – ворчал он. – Это в трактире половому так говорят: «Послушай-ка, уважаемый!» Надо говорить и писать «глубокоуважаемый».

– Глубокоуважаемый шкаф? – смеялся я.

– Ничего смешного! – говорил профессор. – Можно также «многоуважаемый», «высокоуважаемый». Но просто «уважаемый» – нельзя. Грубовато.

Тоже, кстати, проблема.

Как обращаться?

Dear, lieber, cher в Европе и Америке принято за нейтральное обращение; у нас же в слове «дорогой» читается некая избыточная теплота. А «высокоуважаемый» – действительно, слишком уж надуто.

Ориентироваться на старинную русскую традицию титулования?

Тогда придется запомнить, что «высокородие» выше, чем «высокоблагородие». Это довольно трудно понять и принять. Чисто фонетически.

У нас иногда обращаются к президенту «ваше превосходительство». Тем самым умаляя его достоинство. Ибо так обращаться следует к чинам IV и III классов – действительному статскому советнику и тайному советнику.

А вот чины II и I классов – действительный тайный советник и канцлер – титулуются «ваше высокопревосходительство».

Почувствуйте разницу.

Хотя в конечном итоге все зависит от человека.

Мой приятель брал интервью у ныне покойного митрополита Питирима (в миру К. В. Нечаева).

Он спросил:

– Простите, как мне к вам обращаться? Ваше Высокопреосвященство? Владыка? Отец Питирим?

– Константин Владимирович, – был ответ.

По-моему, великолепно.

не злись, не бойся, не скули

Школа

В  начале жизни школу помню я. Это было довольно мрачное заведение. Небольшой трехэтажный дом на углу Воздвиженки и Большого Кисловского (тогда – на углу ул. Калинина и ул. Семашко). Сейчас там Институт языкознания. А школа переехала на Средний Кисловский.

На переменах мы гуляли в темноватом зале. Мы ходили по кругу, парами – мальчик с девочкой, – взявшись за руки. В середине круга стояла учительница Вера Васильевна, хмурая, в темно-синем пиджачном костюме и сержантских ботинках. Если кто-то нарушал дисциплину (например, нарочно приволакивал ногу, изображая хромого), Вера Васильевна выхватывала его из круга и ставила с собою рядом. За перемену таких набиралось человека три-четыре.

На большой перемене мы шли в буфет. Вера Васильевна дожидалась, когда первоклассник откусит хороший кусок пирога с повидлом, подходила к нему и гневно спрашивала:

– Как ты смеешь разговаривать с учителем с набитым ртом?

Первоклассник мычал и давился.

– К завучу отведу! – торжествовала она.

Сейчас я понимаю, что она была несчастным человеком. Но тогда я просто радовался, что она не наша учительница.

Нашу учительницу звали Раиса Ивановна. Она была незлая и очень веселая.

– Здорово, кретины! – приветствовала она нас, входя. – Привет, бандиты!

– Здрасьте, Раисванна! – хором кричали мы, хлопая крышками парт.

– Вчера проверяю тетрадки, – она шумно садилась за стол, – и вдруг клоп из пачки вылезает! Признавайтесь, чей?!

– Наверное, мой, – вздыхал Петров. – Мы их морим, а они от соседей ползут…

Раиса Ивановна хохотала:

– Молодец, Петров! Честный! Настоящий октябренок!

Мы писали, макая перо в фаянсовые чернильницы, которые стояли у нас на партах.

Однажды моя чернильница опустела.

Я поднял руку:

– Раиса Иванна, у меня чернила кончились.

– Пиши соплями! – сказала Раиса Ивановна и посмотрела на меня холодным и веселым взглядом долгана, который закапывает в снег новорожденных щенков. Кто выкопается – продолжит род знаменитых долганских собак-зверогонов.

Я догадался, что надо отлить чернил у соседа сзади.

Я не стал зверогоном. Но с тех пор не люблю просить о помощи.

вопросы языкознания

Школа – 2

У нас был ученик Саша Сморчков. Он пришел в класс чуть позже – в октябре. Кажется, они переехали из другого города. Помню, на урок его привел отец – точно такой же скуластый, круглоносый и стриженный под бокс.

– Раиса Ивановна! – сказал он, указывая на сына. – В случае чего вы его бейте! Вот как отец вам поручаю, честное слово говорю: бейте, бейте!

У него получалось «бейтя, бейтя!» Он прикладывал широкую ладонь к сердцу.

Потом он ушел. А Саша остался стоять у учительского стола.

– Сморчков, значит? – спросила Раиса Иванна. – Будем тебя звать Сморчок! Привыкай. Не бойся, бить не буду. Иди, Сморчок, на место.

Учился Саша Сморчков очень так себе. Чтение освоил с трудом. И никак не мог понять разницу между гласными и согласными.

– Гласные можно тянуть, – в сотый раз повторяла Раиса Иванна, – а согласные – нельзя. Вот, слушай, Сморчок. А-а-а-а-а! О-о-о-о! Ы-ы-ы-ы-ы! Но – ф! р! ж! Понял?

– Не-а… – говорил Сморчок.

– Ну давай сам. А-а-а-а-а-а! Э-э-э-э-э-э!

– А-а-а-а-а! – повторял он. – Э-э-э-э-э-э!

– А теперь: ф! р! м!

– Ф-ф-ф-ф-ф-ф… Р-р-р-р-р-р-р! М-м-м-м-м-м… – говорил он.

– Идиот! – кричала Раиса Иванна.

– Ж-ж-ж-ж-ж! – робко говорил Сморчок. – Л-л-л-л-л-л! З-з-з-з-з-з-з. Х-х-х-х-х-х. Ш-ш-ш-ш.

Он долго так жужжал, шипел и пыхтел. Мы хохотали.

Потом его перевели в другую школу. «Для особо одаренных», как пошутила Раиса Иванна. Но мы-то поняли – в школу для дураков.

А потом, на филфаке МГУ, слушая лекции по фонетике профессора М. В. Панова, а также по общему языкознанию профессора Ю. С. Степанова, я узнал, что Сморчок был прав.

политическая стилистика

Школа – 3

Другая школа была совсем другая. Огромная, красивая, высокие потолки, внутренняя парадная лестница с первого этажа на второй. На третьем этаже – учительская, куда надо было подняться еще по одной двукрылой лестнице с полированными пузатыми балясинами. Своего рода трибуна. Перед нею – квадратный зал с мемориальной доской и портретами павших на войне выпускников. Каждый пионерский отряд был имени кого-то из них. Наш – имени Михаила Сырнева. К нам на отрядные сборы приходили старик и старушка – его родители! С ума сойти можно.

Школа была бывшая гимназия (открыта в 1858 году), до тридцать седьмого года называлась 25-я Образцовая. Учились дети всей госпартверхушки, начиная со Светланы и Василия Сталиных. Плюс Марфа Пешкова и вообще кто хотите.

Но потом школа стала самая обыкновенная, даже не английская. Все ребята – по району.

Осколком прошлых лет была директриса (забыл, как звали). Высокая, худая, с рыжими крашеными волосами, в кружевной шали. Говорила гулким педагогическим голосом. Однажды она заменяла у нас какую-то заболевшую учительницу.

Спросила:

– Кто была Надежда Константиновна Крупская?

Я быстрее всех сказал:

– Жена Ленина!

– У дяди твоего жена! – возмутилась она и задекламировала: – Товарищ Крупская была выдающимся деятелем революции, основателем советской системы образования, другом и соратником вождя трудящихся всего мира товарища Ленина!

До 5 класса у нас была учительница Лидия Сергеевна, тоже с гулким голосом. У нее были свои представления о плохих словах. Например, мы выискивали однокоренные слова. «Работать» – рабочий, работа, заработок. Кто-то сказал: раб.

– Это плохое слово, дети! – сказала Лидия Сергеевна. – У нас в СССР нет рабов!

А когда Вова Б. на слово «висеть» предложил «виселица», гневу ее не было предела. Тем более что Вова недавно побывал в Польше (отец – дипломат).

– По заграницам наездился! – кричала она. – Насмотрелся!

На перемене мы обступили Вову.

– А ты правда за границей видел, как на виселице вешают?

– Дура она, – мрачно сказал он.

женщина через сорок лет

Школа – 4

Лидия Сергеевна любила беседовать с нами на разные внеурочные темы.

Вот, например, читаем мы Некрасова. Как Мороз-Воевода хвастается:

Богат я, казны не считаю,

А все не скудеет добро!

Она начинает спрашивать, у кого сколько в семье зарабатывают, кому что когда покупают. «Значит, ваши родители считают казну!» – говорит, подняв палец. В общем, подводит нас к мысли о планировании семейного бюджета. Что, конечно, мудро. Хотя скучно и немножко обидно.

Иногда выходило смешно.

Однажды Лидия Сергеевна – уж не помню, к чему – рассказывала:

– Как мы едим? Мы помещаем в рот пищу, измельчаем ее зубами, смачиваем слюной и глотаем…

Одна девочка вскрикнула:

– Ой! А я не смачиваю! Я прямо так глотаю!

Как-то Лидия Сергеевна сказала своим красивым голосом:

– Дети, сейчас шестьдесят первый год! Пройдет сорок лет, и наступит двадцать первый век! Представляете себе, как повезло вашему поколению? Вы увидите не только новый век, но и новое тысячелетие! – Мы прямо замерли от восторга, а она продолжала: – Да, дети, вы будете уже не молодыми людьми, но и не старыми. Вам будет по пятьдесят лет. Можно сказать: целых пятьдесят! А можно сказать: всего пятьдесят! Пора зрелости и опыта, мудрости и силы… – и так далее, и тому подобное.

Вдруг Аня Ганыкина руку тянет, просто на месте усидеть не может.

Лидия Сергеевна ей кивает.

Она встает и победно глядит на остальных девчонок:

– А мне будет сорок девять!

холст, масло

Школа – 5

Не все мои одноклассники живы до сих пор. Уже, наверное, лет пятнадцать назад умер Ваня Лактионов, талантливый гитарист. Мы дружили с третьего класса до десятого и еще прихватили пару лет. Ваня научил меня конопатить аквариумы «менделеевской замазкой» – мы с ним оба увлекались рыбками. Его отец, Александр Иванович, был знаменитый живописец. Я часто бывал у них дома, в огромной квартире на улице Горького, где было много комнат и детей, и там же – в самой большой комнате – мастерская Александра Ивановича.

Он был хороший художник, хотя было принято шутить над его стилем. У него красивый свет. И полный порядок с линейной, воздушной и какой хотите перспективой. Просто он родился не вовремя. Жил бы он в Делфте в XVII веке – был бы не слабее Вермеера. И еще он был добрый, милый и доступный человек. Не было в нем академической спеси.

Он писал пиджак дольше, чем лицо, потому что – он говорил это мне – для него равно драгоценен каждый квадратный миллиметр холста. У него на манекене часто висели пиджаки с орденами и лауреатскими медалями разных советских важных персон, ударников труда или старых большевиков. Однажды и пиджак Брежнева, настоящий, синий, с геройскими звездочками, там побывал. И этот пиджак надевал на себя наш с Ваней одноклассник, высокий и полноватый (тоже теперь уже покойный) Сережа Зазуля (через «а»). И стоял, как Брежнев, перед Александром Иванычем. А Александр Иваныч, оперев запястье о муштабель, как старый голландец, выписывал ворсинки и обметку петель.

Детей у Лактионовых было много. Старшая Света жила отдельно с мужем. А в квартире, кроме отца и матери, Ольги Николаевны, жили: (по старшинству) Сережа, Алеша, Маша, мой одноклассник Ваня и младшая Оля. И Машин пятилетний сын, тоже Алеша. Старший Алеша был художник-абстракционист. Александр Иванович очень огорчался и говорил мне: «Пойми же, это не искусство!» Маша тоже была художница. Студентка Суриковского института. Очень красивая. Я, восьмиклассник, смотрел на нее, боясь мечтать.

соблаговолите благосклонно рассмотреть

Тонкости обращения – 2

В старину было страшное дамское преступление: манкировать контрвизитом.

Что у нас сейчас по части этикета?

Есть вещи элементарные, но которые слегка подзабылись.

Например.

Мужчину всегда представляют женщине. «Познакомься, это Иван Иванович». Исключения делаются лишь в двух случаях. Когда мужчина старше женщины на два поколения, то есть несомненно и очевидно годится ей в дедушки. Получается, не менее, чем на сорок лет старше… И если мужчина – глава государства (именно государства, а не правительства, парламента или верховного суда) или член царствующего дома. Впрочем, это не столь актуально. Хотя мне случалось видеть дам, которые на светских вечерах вставали навстречу министру или даже замминистра. Это неправильно.

Настоятельно рекомендуется назавтра позвонить человеку, у которого были в гостях. Поблагодарить за приятный вечер.

Если вас приглашают в гости через третье лицо или если вы в этом доме в первый раз – рекомендуется костюм. Разумеется, если нет особых указаний на летне-шашлычный характер мероприятия.

Если вы закуриваете трубку или сигару даже в сильно курящем обществе, следует попросить позволения.

Если собралась уж совсем веселая компания (на даче, скажем) и вы решили прогуляться со своей новой знакомой на чердак с известными целями – необходимо попросить разрешения у хозяина дома. Так сказать, уведомить в форме просьбы.

Ни в коем случае нельзя прихорашиваться на улице! Тем более поправлять прическу или шляпу, глядя в витринное стекло.

Да, и самое главное.

Не просите соседа передать вам салат или вино! На это есть лакеи!

прогулки по Риму

Тонкости обращения – 3

…В Италии был? В Риме был? Не был? Ну ты даешь! Ну ты темнота! В Риме каждый культурный человек должен побывать! Всё, всё, всё, никаких разговоров! Никаких Мальдивов, никаких Канаров, едем в Рим! Как то есть зачем? Это ж Рим, ты что! Обалдеешь! Колонны всякие, храмы, фонтаны, умереть. Ну, рестораны тоже, тоже… И девочки тоже, обязательно. В Риме всё есть!

Я тебя там с людьми познакомлю… Серьезные люди. Я тебя, если хочешь знать, с самым главным познакомлю. Он их всех вот так держит! Ух! Не пикнешь! А из себя такой вроде тихий, пожилой, в халатике… Но крутой! Страшное дело.

С ним надо очень вежливо. Слушай и запоминай. Никаких там «батя», «пахан» и все такое. Ни-ни! Строго вот так: папа…

Один мой знакомый получил аудиенцию у папы римского. Встречают его, ведут по всяким лестницам и коридорам, вводят в маленький уютный зал. Там еще человек десять, таких, как он. Удостоенных.

Кругом кардиналы толпятся. Вот кто-то кашлянул: идет!

Через распахнутые двери два кардинала под руки вводят папу.

Все выстраиваются посередине зала.

Папа к каждому подходит.

Мой знакомый первым стоял.

Папа ему говорит:

– Здравствуйте!

Тот говорит:

– Здравствуйте, ваше святейшество. Я такой-то, из Москвы.

– Очень приятно, – говорит папа. – Как дела? Неплохо, надеюсь?

И, не дождавшись ответа, переходит к следующему. Потом к третьему, пятому, десятому.

Мой товарищ повертел головой – а папы уже нет.

Он спрашивает какого-то кардинала:

– Пардон, а когда начнется аудиенция?

Кардинал говорит:

– Всё.

маковое зернышко, игольное ушко

Не разобраться

В метро, в переходе с «Театральной» на «Охотный Ряд», стояла юная женщина с бледным лицом. У нее на руках был грудной младенец. К одеяльцу была пришпилена надпись: «Люди добрые! Помогите выжить!» Так она стояла года четыре. Или шесть. Младенец все эти годы оставался грудным. Думаю, он и сейчас грудной.

Что у нее в голове? В смысле, в сердце?

А что в сердце у человека, меняющего ночлеги каждый день, но не потому, что он нищий бродяга, а потому что настолько богат, что искренне боится убийц – вот сейчас они влезут в окно, со своими толстоствольными заглушенными винтовками… птю-ю! птю-ю!.. и поэтому лучше поспать в самолете.

Есть люди, которые говорят, что отлично разбираются в людях. Может, это и в самом деле так – просто превосходно разбираются, прямо-таки на три метра под человеком видят.

Клавдий Элиан в своих «Пестрых рассказах» приводит такой случай.

Александру Македонскому привели человека, который до того навострился, что с трех шагов попадал маковым зернышком в игольное ушко. Он продемонстрировал великому царю свое умение и спросил, чем царь вознаградит его. Александр Македонский, подумав немного, приказал подарить ему мешок мака и сундучок иголок, и прибавил: «Упражняйся и далее в своем прекрасном искусстве, о благородный метатель маковых зерен в игольные уши!»

Подобные слова сказал бы я тому, кто совершенным образом разбирается в людях. «Иди на стадион в день матча „Спартак“ – „Арсенал“, – сказал бы я, – крути головой и рассматривай публику…»

Ибо человек, который отлично разбирается в людях, отнял у себя возможность общаться свободно. Простодушно, эмоционально и отчасти непредсказуемо. Иначе – сплошной практикум по психодиагностике. Тупая проницательность, заслоняющая жизнь.

Так что лучше жить, не шибко разбираясь в людях, изумляясь их глупости, черствости, неблагодарности, жадности – а также их уму, отзывчивости, ласке и щедрости.

опыт, внук ошибок нудных

Первоклассная философия

Стать взрослым – войти в мир недоступных взрослых удовольствий. Это приятно само по себе, как любой запретный плод. Хорошо. Нас, детей, привлекает недоступность. А что в этом находят взрослые? Неужели в запретном плоде сладка только его запретность? Нет, это действительно, это на самом деле очень приятно.

Стоит только внимательно посмотреть, как взрослый, предвкушающе сглатывая слюну, наливает прозрачную водку в хрустальную стопку, подцепляет маринованный гриб, осыпанный волосками укропа и родинками перчинок, лихо выпивает, аппетитно закусывает, а потом, откинувшись на стуле, разминает и продувает папиросу, закуривает и, затуманив глаза, пускает в потолок струю душистого дыма, – все становится ясно.

Взрослые упоенно предаются наслаждениям. Курят, пьют вино, играют в карты; ходят в кино на вечерние сеансы и смотрят телевизор до упора; читают в кровати перед сном и утром тоже; купаются в речке или в море, сколько влезет; зимой выходят на улицу без шапки; объедаются сладким, соленым, жирным и пряным; носят в карманах острые перочинные ножики и зажигалки – в общем, делают все, что детям нельзя, потому что вредно и опасно.

Кроме того, они разнополо-однопоколенно целуются и разнополо-однопоколенно спят в одной постели, что тоже детям нельзя, потому что неприлично.

Так мы и поверили в их альтруизм и морализм! Они просто охраняют от нас свою зону наслаждений – точно так же и мы в свои семь-восемь лет не берем в игру (в прятки или в «сыщики и воры») тех сопляков, кому по возрасту положено лепить куличи в песочнице.

Вот я уже почти старик, а взрослым все равно не верю.

позвольте поднять бокал

Тонкости обращения – 4

Сидим с приятелями Сашей и Андреем вокруг бутылки водки.

Нам около шестнадцати. Саша помладше, Андрей постарше. Я посередине.

Саша меня очень любил, ценил и уважал. Поэтому, как только мы налили по стопке, он тут же сказал мне: «За твое здоровье, старичок!» И потянулся чокнуться.

Выпили. Налили по второй. Я, понятное дело, тут же ответил: «Давай, Саня, будь здоров, дружище!» Выпили.

Налили по третьей. Андрей взял стопку и говорит:

– Первый тост был за Дениса. Потом за Саню. Так… Ну, а теперь что?

Мы заголосили:

– Конечно, за тебя! Андрюша, дорогой! Твое здоровье! Ура! Будь!

Он сказал:

– Дураки вы оба. Третий тост – за прекрасных дам!

Но вообще с тостами какая-то неразбериха.

Одни считают чоканье нелепым гусарским пережитком. Другие уверены, что не чокаются только на поминках или если хотят выпить за чью-то память.

Одни произносят тосты наперебой. «За именинника! За супругу именинника! За родителей именинника! За детей именинника! За успехи именинника!»

Еще хуже, когда за столом настырный тамада: «У всех налито? Прошу всех налить! Слово предоставляется… Приготовиться…»

Другие считают витиеватые или приподнятые тосты – мещанством.

А многозначительно-назидательные – хамством. Что, кстати, правильно.

Поэтому выражаются лаконично: «Поехали! Ну, будь-будь. Давай еще. Так, за что пьем? За все хорошее. Ура. Хорошо пошла. Наливай, не дрожи бутыль… И-и-и-эх-х-х! Хороша, мать, но слаба… Как-то я ее не понял, давай еще по разику. Ну, привет! – И вдруг неожиданно: – В глаза смотреть надо, когда чокаешься!»

Это, кстати, важное правило.

Гораздо важнее, чем подхалимское стремление уважительно чокнуться – то есть тюкнуть по низу стопки (или даже по ножке рюмки) старшего, начальника, знаменитости.

С дамами тоже не надо чокаться таким манером.

И тем более не надо, произнося романтическую речь в честь одной из присутствующих красавиц, ставить стопку на ладонь, а самому становиться на одно колено. Это явный перебор. Хотя некоторые любят. Особенно в конце застолья.

Раньше тост за дорогих гостей означал конец вечера. А ему предшествовал за хозяев дома. Сейчас этих правил нет и никто толком не знает, за кого и за что надо пить сначала, за что и за кого – потом.

спорт и охота

Бремя желаний

Время, когда формировались наши желания, было скверным во многих смыслах. Очень скверным было отношение к женщине. И особенно – к матерям-одиночкам и разведенкам с ребенком.

Это была тяжелая социальная стигма, в которой смешивались ненависть, презрение и жалость. Женская ненависть к гулящей, которая может переманить или просто соблазнить мужа, презрение к неумехе в житейских делах, жалость к одинокой беднячке.

Плюс к тому – мужское представление о сексуальной доступности таких женщин. Все в одном наборе.

Мало этого. Мать-одиночка в свидетельстве о рождении ребенка в графе «отец» обязана была ставить прочерк. То есть на дитя любви ставилось официальное клеймо безотцовщины. И все эти беды – из-за того, что родила от Ивана Ветрова, как говорилось в народе.

А с другой стороны, общество, столь жестоко каравшее мать-одиночку и разведенку с ребенком, не собиралось жалеть и вышеуказанного Ивана Ветрова.

Поиск, изобличение и наказание «алиментщиков», а также многоженцев, брачных аферистов и просто донжуанов в 1960-е годы стали общенародной кампанией (возможно, взамен прежней охоты на вредителей и прочих врагов народа). Название самого знаменитого газетного фельетона про это – «Порхающий подлец» – говорит само за себя.

С третьей стороны, если поиск «алиментщиков» был национальной охотой, то уклонение от уплаты алиментов стало своего рода национальным спортом – как в рыночную эпоху уклонение от уплаты налогов. «Алиментщик» (то есть уклоняющийся от уплаты алиментов) звучало как «разбойник» – пусть не очень благородный, но…

Но разбойникам почему-то всегда сочувствуют.

война и победа

Бремя желаний – 2

У Ивана Ивановича и Марьи Петровны родился ребенок.

Иван Иванович сделал ребенка Марье Петровне.

Почувствуйте разницу.

Сделать ребенка – это жестокое преступление. «Порхающий подлец» и все такое.

Другое дело – в браке.

Но и в браке ребенок – это победа мужчины над женщиной.

Так нам казалось в наши подростковые годы.

Наши ровесницы, как это всегда бывает в 13–15 лет, взрослели раньше нас. Поэтому, наверное, мы неосознанно мечтали сделать ребенка гордой красавице. Хотя вслух мы постоянно обсуждали опасности полового акта: «А вдруг она залетит? А вдруг будет ребенок?»

Хотелось доказать ровесницам свою полноценность, обуздать презрение расцветающих юных женщин к прыщавым и нелепым ровесникам-подросткам.

А может быть, мы завидовали девушкам, потому что они общались с взрослыми парнями? Может, в этом все дело? Они отбивали у нас взрослых друзей! Парней с гитарами, мотоциклами, пустыми квартирами, пока предки на даче, – и с поездками на пустую дачу в прохладное октябрьское воскресенье…

Так или иначе, но мы хотели укротить женщину. Единственным надежным способом.

Мама ворчит, пилит папу, всячески унижает его, забирает у него зарплату, выдает ему деньги на обед и папиросы, ругает за выпитую с приятелями кружку пива. Она успешно доказывает ему (и заодно сыну, вертящемуся под ногами), что он – полное ничтожество. Однако утром папа бреется, прыскается «Шипром», надевает костюм с галстуком, берет портфель и уходит на службу (или хватает сверток с бутербродами и бежит на завод). Вырывается на свободу из этого ада. А мама остается нянчить сестренку-братишку, стирать, гладить, ходить в магазин, стоять в очередях и таскать домой кошелки, готовить, мыть посуду, мести пол, и этому нет конца. Если она при этом еще и работает, то тем хуже для нее. Но что-то привязывает ее к дому, что-то лишает ее свободы, то есть унижает и порабощает стократ сильнее, чем словесные унижения и мелкие денежные репрессии, которым она подвергает папу. Эти кандалы, это рабство – дети. Пусть кричит-надрывается. Собака лает – ветер носит. У нее от папы дети, и поэтому она никуда не денется. А уйдет – станет разведенкой с ребенком, нищей и презренной.

Не просто овладеть, а именно сделать ребенка = одержать верх.

Конечно, мы не проговаривали это вслух или в мыслях.

Но чувствовали так или примерно так.

лямка и роль

Тонкости обращения – 5

Конечно, нужна определенность отношений.

А то получится, как у жены одного моего приятеля. Ей было лет 30 примерно, она была учительницей, и в нее влюбился девятиклассник. Он писал ей письма, стоял под окнами, сочинял стихи и дарил букетики. Она, разумеется, смеялась, отмахивалась, кричала из окна: «А ну домой немедленно, сейчас родителям позвоню!» Но иногда, в момент хорошего настроения, позволяла ему поднести ей сумку до дому.

А через год этот мальчик ее бросил.

Подошел на переменке и сказал: «Все, я больше тебя не люблю». И у нее началась настоящая депрессия. Но самое интересное: мой приятель сказал, что и он почувствовал себя несколько задетым. Даже оскорбленным. «Мою жену бросил какой-то мальчишка! Безобразие! Наглец! Как он смел!»

Но когда определенность слишком уж определенная, тоже может выйти глупо.

Я знал одного парня, который просто боялся остаться с женщиной наедине даже в самых обычных обстоятельствах. Например, посидеть вместе вечером, отредактировать статью. Или съездить вместе к престарелой родственнице на дачу, отвезти ей продукты и лекарства. Потому что он тут же начинал ухаживать. Это было частью его гендерной, так сказать, идентичности. Какой же я мужчина, если, оказавшись рядом с женщиной, не проявлю активность? А поскольку он был очень хорош собой, ловок на язык и обращение, то его активность чаще всего приветствовалась. Что в дальнейшем приводило к различным затруднениям социального и эмоционального свойства. Поэтому он избегал таких ситуаций риска.

Или наоборот. Я дружил с одной милой девушкой, которая потом стала милой дамой и т. п. Кстати говоря, в начале нашей дружбы я делал какие-то движения, но был мягко и решительно остановлен. Ну и хорошо, ну и ладно. Мы очень приятно общались, но как-то раз она стала то ли очень энергично причесываться, то ли яростно поправлять лямку от лифчика под платьем, и я сказал: «Может быть, мне выйти или отвернуться?», а она ответила: «Ты что, ты же мне как подружка».

Мне сразу расхотелось с ней встречаться и болтать на умные филологические темы. Конечно, я был ей не кавалер, не ухажер, не любовник – но уж и не подружка. Почему я не удостоился простого слова «друг» – не знаю. Может быть, потому что перед другом не поправляют лямку от лифчика? Не знаю. Так и остался в неведении.

исчезновение

К.

Один раз на даче – уже после папиной смерти – я нашел целую пачку писем к нему. От какой-то женщины. Она подписывалась буквой К.

Я вспомнил, что у папы на руке была татуировка – именно буква К.

У него был еще бледный якорь на другой руке. Я, когда был маленький, несколько раз спрашивал у него, что значит эта буква. Но он смеялся и ничего не рассказал.

Эта самая К. обращалась к папе: «Дорогой Ви!» То есть Витя.

Письма были написаны летом 1937 года. То есть моему папе было 23 года. Столько же, сколько мне, когда я их читал. Они были очень интимные. Даже слишком. Тридцать седьмой год в них никак не отразился. Но меня поразила их взрослость. Этой самой К. было явно меньше лет, чем ему. Она писала что-то вроде: «Ты ведь старше меня и сможешь понять (решить, посоветовать, отвечать)». Но это были письма совершенно взрослой женщины совсем взрослому мужчине. У них что-то не ладилось. Она жаловалась ему на него же: странно и жалко.

Мне было неловко читать. И я не стал дочитывать. Завязал их веревочкой, как были, и положил в ту же коробку на дно ящика письменного стола.

Потом, лет через пять, я решил все-таки их прочитать. Залез в ящик – а их там нет. Обыскал все, что мог. Нет нигде. Спросил маму. Она подняла брови: «Какие еще письма?» Я попытался объяснить. Так, окольными словами. Она сказала: «Не знаю, не знаю. Ты что-то выдумываешь».

Однажды, еще лет через пять, режиссер Инна Александровна Данкман сказала мне:

– Хочешь, расскажу тебе про твоего отца, про все его приключения?

Я сказал:

– Конечно, пожалуйста!

Она сказала:

– Давай не сегодня, ладно?

Довольно скоро Инна Александровна заболела и умерла. Потом моя мама умерла.

И некого спросить, где эти письма и кто была эта К.

песочные часы

Время писем

Была еще одна ужасная история с письмами. В сыром дачном сарае я нашел сумку, а в ней – письма папиного троюродного брата: прекрасно помню его узкий красивый почерк. Фиолетовыми чернилами адрес, и обратный адрес. На штемпелях – сорок восьмой, сорок девятый годы. Усевшись на сломанный чемодан, я вытащил из конверта первое письмо – боже! Бумага была пуста, чиста. Второй, третий, десятый, двадцать пятый конверт – то же самое. Сон какой-то. Серая пористая бумага. И слабые синеватые следы на ней.

Скоро я понял, в чем дело. Конверты дядя надписывал крепкими чернилами (наверное, на почтамте), а сами письма писал слабым химическим карандашом. Две зимы в сыром сарае – и все слиняло.

Я помнил, конечно, пугающие часы без стрелок в «Земляничной поляне». Но, доложу я вам, вытаскивать из надписанных конвертов пустые странички – тоже страшновато.

Да, господа, я еще жил в эпоху писем. У меня целый чемодан корреспонденции. Письма отдельные, по разным случаям, и письма сериями: с некоторыми людьми я постоянно переписывался. Например, с одним поэтом-переводчиком – на литературные темы. С моим факультетским товарищем Сашей Алексеевым (ныне покойным, увы): он на втором курсе уехал по обмену учиться в Лейпциг, и мы написали друг другу целый том всякой всячины. Он из моих писем действительно сделал том – переплел их. А я его письма держу в конвертах, но в порядке. Это я про большие серии говорю; были и поменьше. Мамины письма и папины. Письма от друзей мне на отдых и от них с отдыха. То есть мы не могли прервать общение даже на три недели. Письма от девушек, но немного. А также деловая переписка.

Нет, я не спорю, e-mail – это очень удобно, быстро и вообще прекрасно. Но что-то было особенное в бумажных письмах. Одна девочка написала мне с юга. В конверте оказались три песчинки. Много ли надо, чтоб вообразить, как она лежит на пляже, и дописывает письмо, и складывает его, и тонкий белый песок сыплется на бумагу с ее смуглого запястья. И сойти с ума. На три минуты. По числу песчинок.

безответственно и непродуманно

Книжку, что ли, почитать?

Я разлюбил тонких стилистов. Я люблю читать так, чтобы был незаметен сам процесс чтения. Горький описывал, как он в юности читал «Простое сердце» Флобера. Потом схватил книгу и стал смотреть страницы на свет – казалось, что в бумаге есть какой-то секрет: все прочитанное встает перед глазами.

В этом смысле лучше всех – Чехов. Писатель, которого не видно.

Жадным вниманием к выписыванию деталей Набоков похож на Бунина, «Жизнь Арсеньева», и – если сравнить с живописью – на малых голландцев, которые изображали изящную жизнь кавалеров и их камердинеров, дам и их служанок. Катание на коньках по замерзшим каналам, серебряный соусник и сползающую винтом лимонную кожуру.

В повести «Подвиг» описание, как насморочная дамочка чистит картошку, – поразительно по живописности, фактурности и какой-то переизбыточной самодостаточности. Это, что называется, «карта Англии размером в Англию». Мне как читателю здесь уже нечего делать. Разве только убедиться, что я умею складывать буквы.

Мы забыли про фабулу. Про цепь событий. Фабула – сильнейший инструмент, не слабее, чем все остальные приемы, вместе взятые. Фабула организует все пространство и позволяет его понять без явных авторских подсказок.

Кстати, нынешние детективы по фабульной части так себе. Чаще всего это примитивные погони или подмены. Слабо придумать нечто вроде «Царя Эдипа»: человек, сознательно бегущий от преступления, именно его и совершает; человек, расследующий преступление, обнаруживает, что преступник – он сам. Вот это, я понимаю, детектив! В конце концов, «Братья Карамазовы» – очень фабульная вещь. «Фальшивый купон» – шедевр фабульной литературы. Жаль, такое редко встречается.

Но упор на одну только фабулу – как в новеллах Боккаччо или в рассказах Александра Грина – тоже не очень интересно. Что же тогда интересно? В голову лезут банальности: «Свежесть, но не резкая вонючесть чувств, а также новизна, но не насилующая читателя парадоксальность – и чтоб все это было передано ярким, но не кричащим или кудреватым языком».

Эх.

fachwerk

Балки, стойки и раскосы

Знакомый студент сказал, что хочет креститься. То есть нет, крещеный-то он с детства. Хочет наконец войти в церковную ограду. Потому что ищет внутреннюю опору.

Я совсем не удивился, что в двадцать лет можно жить без опоры, потерять ее или пока еще не найти. Я в свои двадцать лет никакой опоры не имел. Внутренней, разумеется. У меня были разнообразные костыли и корсеты: университет, необходимость учить латынь и греческий; у меня были друзья-товарищи, с которыми я постоянно встречался; я был крупный любитель выпить; я увлекался женским полом чрезвычайно. Кроме того, я старался (или делал вид, что стараюсь) заниматься спортом.

У меня тяжко болел, умирая на моих глазах, отец. У меня подрастала маленькая сестра, которую я не так уж редко водил в детский садик, а потом в школу, и забирал оттуда, читал ей книжки и вообще был заботливым братом. На факультете я с конца 2 курса по начало 5-го (то есть два года с хвостиками) был председателем научного студенческого общества. Плюс домашние семинары у А. П. Каждана. Плюс занятия с моим научным руководителем Борисом Львовичем Фонкичем, великим специалистом по греческой палеографии, – мы минимум раз в неделю вместе сидели в хранилище Исторического музея, а потом он тратил на меня час-другой, посвящая в тайны унциала и минускула, брошюровки и разлиновки. И еще я сам вел со знакомыми студентами журфака домашние семинары по философии Платона (если честно, это были просто чтение и обсуждение на основе комментариев Лосева).

Не помню, как и когда я просто нормально спал: случалось, я тихонько приходил домой в пять или полшестого утра и нырял в постель, за час-полтора до подъема. В общем, жизнь держала меня в тисках и, даже если бы я захотел упасть, – все равно не дала бы.

Так что в двадцать лет опоры у меня не было ровнехонько никакой.

Не думаю, впрочем, что опора есть у меня сейчас, что я дожил-додумал-допереживал до нее. Наверное, нет. Больше (вернее, меньше) того: корсет развязан, костыли упали. Мне иногда кажется, что я качусь по инерции, как велосипед без седока. Извините, если это слишком красиво.

воспитание чувств

Конформист

С пятнадцати лет я был страстным противником советской власти; в фантазиях, разумеется. Хотя один раз пытался клеить собственные листовки.

Но в восемнадцать лет случилось странное событие.

Когда-то троллейбусы № 3 и № 23 ходили мимо нашего дома в Каретном ряду. Маршруты разделялись где-то за Бутырской заставой, но от Савеловского вокзала до центра ходили одинаково. Поэтому мы их называли «третий – двадцать третий». Наша остановка – сад Эрмитаж. Следующая – Петровские ворота. Потом – Столешников переулок. Потом – площадь Свердлова, Большой театр. Далее троллейбус поворачивал на Пушкинскую улицу – остановка «Станция метро „Площадь Свердлова“». Но это было далеко от угла. Плюс два светофора. Поэтому, когда я ехал в университет, я соскакивал у Большого театра и шел пешком на Моховую.

При чем тут троллейбус? Сейчас, сейчас.

В 18 лет я неожиданно понял, что моя внутренняя душевная жизнь неподвластна никому и ничему на свете. Солнечным сентябрьским утром 1969 года я спрыгнул у Большого театра с подножки троллейбуса № 3 (или № 23) и почувствовал дуновение теплого осеннего ветра в лицо и грудь. Это было как благодать, gratia, charisma – ощущение явного преимущества духовного над телесным, вечного над сиюминутным, радостного над горестным. Небесного над земным, уж извините.

Я понял, что никто не властен над моей бессмертной душой. Что в нищете, ссылке, в тюрьме или даже у расстрельной стенки я смогу ощутить этот благодатный воздух, дующий мне в лицо и грудь.

Казалось бы, я должен был стать бесстрашным борцом.

Но произошло наоборот. Я лет на пять заделался равнодушным охранителем. Мне плевать на коммунистов, говорил я сам себе и своим друзьям. Но пусть лучше все остается как есть. Поскольку в магазинах есть хлеб, а из кранов течет вода – а в революцию не бывает ни того, ни другого. Да, нищета, тюрьма и сама смерть не властны над таинственным благодатным дыханием вечности, но лучше все-таки без нищеты, тюрем и ссылок и тем более пыток и расстрелов. Поэтому возьмем красный флажок и пойдем на демонстрацию, если уж так просят в парткоме факультета: бессмертная душа, как известное место, «не смылится». Не растает сахарком.

Такая вот неприятная деталь духовной биографии.

Но было, было, никуда не денешься.

этнография и антропология

По вечерам над ресторанами

Как театр – с вешалки, так и ресторан в старые времена начинался с очереди. Изящные кафе «Московское» и «Космос», дорогие рестораны «Арагви» или «Узбекистан», демократичная шашлычная «Казбек» и дешевая пивная в Столешниковом – всюду были очереди.

Стояли влюбленные парочки. Стояли семейные группы: папа, мама, сын-старшеклассник и дочка-студентка. Стояли сослуживцы. Стояли друзья и подруги. Все стояли, жадно глядя на дверь с надписью «Мест нет».

Мест никогда не было. Даже когда они были.

Но вот достоялись. Или сунули швейцару копеек пятьдесят.

Вошли.

На половине столов стояла табличка «Стол не обслуживается». Не зарезервирован, не занят, а именно не обслуживается. Не вами, посетителями, заказан, а нами, официантами, не обслуживается. То есть понятно, кто здесь кто.

Вошедшую пару могли подсадить к другой паре. Или даже к двум парам – если стол был на шесть персон.

– Простите, – страшась собственной дерзости, спрашивал посетитель, – а вон тот стол свободен, можно мы туда сядем?

– Тот стол не обслуживается, – строго отвечал официант. – Ассорти рыбное брать будете?

Это был пробный шар. Если посетитель брал рыбное ассорти, то есть селедочницу с красной и белой рыбой, переложенной лимоном, петрушкой и завитками масла (хороший заказ), – то официант мог сменить гнев на милость и через полчаса пересадить за столик на двоих.

Я не любил ходить в кафе и рестораны. Мне там было унизительно. Официанты были суровы и неулыбчивы. На их лицах читалось естественное раздражение богатых людей, которые вынуждены обслуживать людей бедных. Но обсчитывали ужасно. Счет был написан от руки, бледно и неразборчиво. Чаевые брали, как одолжение делали.

Один мой приятель рассказывал: «Не любят меня официанты, не уважают. Отчего? Думал-думал и решил: наверное, оттого что у меня денег мало. То есть у меня на роже написано, что я не буду заказывать ассорти рыбное и коньяк марочный. И поэтому я так скромно держусь. И поэтому они со мной так невежливы. Вот однажды ко мне приехал приятель из Ленинграда. А я как раз получил большой гонорар. Пошли мы в ресторан. Карманы набиты деньгами. Захочу – могу шампанское на все столы. В прямом смысле! Выстояли очередь, вошли, сели. Подходит официант. Я развалился в кресле, раскрыл меню и говорю этак вальяжно:

– Ну, что вы нам посоветуете?

Он посмотрел на меня и сказал:

– Поужинать дома».

и долго буду тем любезен я

Пушкин плюс

Поэт – это не просто имя над стихотворением.

Гомер был слепым. Сафо была непростая женщина. Жизнь Овидия, Катулла, Горация нам тоже известна. Нет поэта без биографии.

Что такое Державин без Екатерины? Маяковский без советской власти и Лили Брик? Пастернак без Сталина, Хрущева и Нобелевской премии? Бродский без Ахматовой, суда «за тунеядство», ссылки, самиздата, эмиграции?

Что такое, наконец, Пушкин без лицея и ссылки, без донжуанского списка и Натали, без Николая и Бенкендорфа, без Дантеса, наконец? Это был бы немножко другой Пушкин. Или совсем другой? Был бы он нашим Пушкиным? Или стал бы каким-то «Пушкин+»?

А доживи он до возраста Горчакова? Почему нет? Ровесники ведь! Пушкин, переживший Достоевского, – вы можете себе это представить?

За кого бы он был в споре революционных демократов и консерваторов-охранителей? Думаю, за консерваторов. Ибо Пушкин был хотя и западник, но монархист, аристократ и империалист. К тому же сильно немолодой человек к тому времени (к 1860-м годам). Кроме того, он стал бы камергером. Кавалером орденов.

Тогда, наверное, при советской власти не стали бы славить Пушкина как главного русского писателя. Не стали бы называть все на свете именем Пушкина: улицы, театры, библиотеки и целые города. Не было бы новых памятников, музеев, парадных собраний сочинений.

Но тогда вообще все могло пойти по-другому: Герцен более спокойный. Некрасов не такой популярный. Нигилистов вовсе не видать. Так, в провинции, чуточку.

А может, и советской власти не было бы.

подарю тебе я тундру

Тонкости обращения – 6

Я с детства не любил так называемые «полезные подарки». Наверное, мне слишком часто дарили свитера и ботинки, шарфы и перчатки. Легкое родственное лицемерие: все равно ведь надо покупать эти вещи, давайте их красиво запакуем, перевяжем ленточкой и приложим букетик или брелочек.

Помилуй Бог, я не осуждаю, я рассуждаю.

Поэтому я любил получать в подарок безделушки. Сувениры.

Но вдруг услышал такое соображение: безделушки захламляют дом. И еще: подарили мне трубку – я обязан ее курить; подарили мне статуэтку – обязан поставить на видное место. Особенно если дарит человек, часто бывающий в доме. Одна моя знакомая имеет специальные гвозди, на которые вывешивает дареные картины – когда дарители приходят в гости. Потом снимает и вешает то, что ей самой нравится.

Поэтому лучше всего дарить выпивку и конфеты. Веселые и непостоянные вещи.

Но вообще кому что дарить – это проблема.

Мир делится не только на злых и добрых, образованных и не очень, ловких и неуклюжих, карьеристов и скромников, но и на богатых и бедных. Скажем так, на более обеспеченных и менее обеспеченных. В том числе и в нашем с вами окружении, ибо критерии богатства и бедности относительны. Если человек дарит нарочито дорогой подарок тому, кто богаче его, – он этим признает свою зависимость. А если тому, кто беднее, – пытается утвердить свое превосходство. То и другое – неправильно, я полагаю.

Да, но и дарить нарочито копеечные, пустяковые подарки – тоже неправильно.

Ключ – в слове нарочито.

Но поди разбери, где нарочито, а где нет.

Академик Гафуров рассказывал, что его мать после каждого большого праздника садилась, открывала специальную тетрадь и записывала все принесенные подарки. От кого и цену. С точностью буквально до рубля.

– Зачем это? – спросил он.

– Подарки всегда отдаривают, – отвечала мудрая старуха. – Но ответный подарок должен быть в ту же цену. Подаришь дешевле – обидишь. Подаришь дороже – унизишь.

этнография и антропология

Курица и морковь

В фильме Джармуша «Сломанные цветы» герой попадает сначала в дом к бедной женщине (вдова автогонщика). Она ставит на стол здоровенного цыпленка. Жареного! С корочкой! Прямо слюнки текут. Потом он приезжает к женщине богатой (жена архитектора). Там на ужин подают морковные котлеты и еще что-то вегетарианское. Очень изысканно: большая белая тарелка, на ней морковная котлета, кудряшечка брокколи и еще – мазок лилового соуса. Приятного аппетита.

Мог ли я сорок лет назад представить себе, что такая вкуснейшая роскошь, как жареная курица (именно жареная, а не вареная, то есть предварительно не использованная ради бульона), станет едой бедных? А такая дешевая ерунда, как трехкопеечные морковные котлеты, станет едой богатых?

Иные перемены случаются еще быстрее.

Мобильный телефон в начале 1990-х – что-то немыслимое. Для небожителей.

Но недавно я услышал, как один джентльмен отзывался о другом джентльмене: «Он все время отвечает на звонки по мобильнику. Может быть, у него секретаря нет?»

театрализованное представление

Партер и кресла

РЕЖИССЕР: Хорошая пьеса. В общем-то, я могу ее поставить.

ДРАМАТУРГ (радостно): Когда начнем работать?

РЕЖИССЕР: Но я могу ее и не поставить.

ДРАМАТУРГ (все еще бодро): Да, я понимаю.

РЕЖИССЕР: Нет, вы не понимаете. Я могу ее поставить, а могу и не поставить. Значит, я не буду ее ставить. Потому что мне нужна пьеса, которую я не могу не поставить.

Верно, верно, верно.

Но в советское время режиссер – чтобы не портить отношений – часто ссылался на инстанции или на политическую ситуацию. Режиссер говорил драматургу: «Вы написали прекрасную пьесу, но наш театр не может сейчас ее поставить» (приводится тысяча причин, от давления Министерства культуры до внутренних интриг касательно ролей).

А почему у вас идет вот эта пьеса, она же бездарна?! «Да, вы правы, эта пьеса бездарна, но что нам поделать, мы вынуждены ее ставить» (опять тысяча причин, от Министерства до капризной премьерши).

Стыдная мечта – чтоб режиссер сказал: «Вы написали бездарную пьеску, вы плоский, банальный, непрофессиональный, пошлый графоман! Но завтра мы начинаем ее репетировать».

Но я не про театр.

Я про обидные объяснения. С целью сохранить отношения.

Словеса, примерно подобные тем режиссерским: «Ты такой хороший, такой добрый и умный, я так тебя люблю, да, правда, ты мне не веришь, но я тебя по-настоящему люблю, а к нему меня просто почему-то как-то вот так тянет… Ты такое мое счастье и удача, другая бы жизнь тебе отдала, а я ну вот такая дура, прости меня…»

Фу. Все вранье. А если не вранье, то еще хуже, еще обиднее.

Мечталось услышать: «Боже, какой ты скверный тип. Подлый, жестокий, грубый. Ну, пойдем скорее, пойдем со мной».

Конечно, всякое сравнение хромает

И это – про хромающее сравнение – тоже.

тема с вариациями

1. Пятый в мундире

Всего их было шесть. В программке так и было написано: шестеро в мундирах. Его фамилия была пятой: В. Крутилин. Витя Крутилин, боже ты мой…

Марина училась с ним в одном классе, все десять лет, но они не дружили. Она была отличница с толстой косой, мама – врач, папа – бухгалтер. А у него отец был дипломат, а старший брат – оператор на «Мосфильме». Кажется, вообще ни разу слова друг другу не сказали. Хотя нет. Один раз был, смешно вспомнить. Он в десятом классе снялся в кино в роли чьего-то сына: крохотная, но настоящая роль, со словами и переживаниями. Он пригласил в Дом кино весь класс – в воскресенье в час дня был общественный просмотр. После фильма все подходили к нему и поздравляли. Она тоже сказала, что ей понравилось, как он сыграл. Он пожал ей руку и сказал, что очень рад. Рад, что именно ей понравилось. Что он имел в виду?

А в понедельник одна девочка рассказала, что они потом пошли к Вите, посидеть в своей компании. А потом он пошел ее провожать. «Слава богу, мои были на даче до понедельника», – небрежно сказала она и замолчала. Но Марина ее ни о чем не расспрашивала.

Она посмотрела на сцену. Эти шестеро в мундирах что-то символизировали. Вроде жестокой авторитарной власти. Небогатая метафора, однако. Снова заглянула в программку. А. Лесков, В. Аркин, Б. Садовский, Э. Вихор, В. Крутилин. С ума сойти. И еще М. Барчук. Витя Крутилин, с ума сойти…

В антракте пошли в буфет. Муж усадил Марину за столик и пошел к стойке. Она глядела на красивую широкую спину мужа и думала: бедный Витя Крутилин! Но потом решила, что пятый в мундире – это, конечно, смешно, но все равно лучше здесь играть пятого в мундире, чем Гамлета – в передвижном райдрамтеатре. Ничего страшного. Все образуется. Дай ему бог.

Подошел муж, неся полный поднос и две бутылки «пепси».

– «Пепси»? – возмутилась Марина. – Гадость какая. Что с тобой? Принеси минералки, сока, не знаю…

Муж пошел к буфету, смешался с толпой. Марина посидела недолго, съела тарталетку и отправилась в зал на свое место.

Муж прибежал, когда уже гасили свет.

– Ты где была? – зашептал он. – Я обыскался, я принес сок…

– Началось уже! – огрызнулась она. – Сиди тихо.

И уставилась на сцену. Он прикоснулся к ее локтю, она отдернула руку. Он обиженно вздохнул – для нее, чтоб она слышала, а сам тихонько улыбнулся. Ему нравились эти непонятные приступы злости, потому что потом она просила прощения, иногда даже плакала и любила его особенно сильно. Виновато, покорно и нежно.

Тем более что детей отправили на все каникулы в Австрию. С обеими бабушками.

дополнение к предыдущему

2. Расследование причин

«Слава богу, мои были на даче до понедельника», – небрежно сказала она и замолчала. Но Марина ее ни о чем не расспрашивала.

Марина знала точно: даже если бы он вдруг пригласил ее в гости, просто так, за компанию, – все равно провожать бы не пошел. А если бы пошел – ну вдруг, ну представим себе, – она бы его к себе не позвала. Потому что папа тут же стал бы знакомиться и спрашивать, чем молодой человек увлекается, и в какой вуз собирается поступать, и этак ненароком – кто его родители, где работают, и так далее. А тут мама с чаем и вареньем пяти сортов в пятисекционной вазе. Клубничное, сливовое, черносмородинное, райские яблочки с веточками и коронный номер – изумрудное крыжовенное с вишневым листом, так называемое царское. «Зачем эти допросы?» – бесилась Марина после таких встреч и бесед. «Должен же я знать, с кем общается моя единственная дочь?» – подмигивал папа.

Папа – замначальника ПЭО, то есть планово-экономического отдела завода имени Тевосяна, и мама – врач медсанчасти того же завода. На работу и с работы ездили вместе. Папа всегда был замом. Зам главного бухгалтера на одном заводе, зам главного экономиста на другом и вот теперь – замначальника ПЭО. Его хотели назначить начальником этого ПЭО, но он отказался, потому что метил в замы начальника ПЭУ – уже не отдела на заводе, а управления в главке. Это сорвалось, но папа даже гордился. «Если бы я ходил перед ними на задних лапках, я давно уже был бы замминистра!» – надменно говорил он. «А почему тогда не министром?» – думала Марина. Юлий Цезарь наоборот. В Риме, но вторым.

Все вечера родители были дома. Если в кино или в гости, то всей семьей. Но, допустим, они уехали на дачу к папиному брату, что случалось раз в год. Предположим невероятное, несбыточное: ее оставили ночевать одну в пустой квартире, и вот он пошел ее провожать, они стоят у подъезда, потом в подъезде, потом у дверей – но нет! Не надо! Потому что дома тюлевые занавески, сервант с парадной посудой, семейная фотография над диваном и большой фарфоровый кролик на пианино, настоящий копенгаген… А в ванной сушатся на натянутых лесках ее беленькие блузочки.

Потому что девушку украшают не наряды, а скромность и аккуратность.

Она это хорошо запомнила. Так хорошо запомнила, что с первой стипендии купила себе американскую футболку с жуткой переводной картинкой. А когда поехали на картошку, в первую же ночь дала первому, кто обнял.

Теперь у него небольшой лесоторговый бизнес.

А дети в Австрии. С обеими бабушками.

еще одно вложенное дополнение

3. Мелкая пластика

– Мои на даче, – сказала Наташа. – До понедельника.

Она вытащила из серванта вазочку, вытряхнула из нее ключик, открыла бар, достала коньяк.

– Мы совсем по чуть-чуть, никто не заметит.

На пианино стояла фарфоровая Хозяйка Медной горы. А также гимнастка и фигуристка. Наташа повернулась к нему спиной. Он положил руки ей на плечи. Она поставила рюмку у гимнасткиных глянцевых ножек, запрокинулась назад. Он смело обнял ее. Она прижалась к нему и сказала:

– Я вообще-то боюсь…

– У меня с собой, ну, это… – сказал Витя.

– Заграничные? – прошептала она.

Потом они сидели на кухне и растерянно ели хлеб с маслом.

– Ты, наверное, в МГИМО поступать будешь? – спросила она.

– В школу-студию МХАТ, – сказал Витя. – У меня талант актера, все говорят, это раз. А в МГИМО нужен большой блат, это два.

– У тебя же папа дипломат!

– Подумаешь, второй советник в Камеруне.

– У него, наверное, друзья есть? – настаивала Наташа. – Посол, замминистра…

– Он болен тяжело, – сказал Витя. – И мама тоже. Тропическая инфекция, вся печень погибает. Какие друзья? МИД – это волчарня. Глотку перегрызут за командировку. Я не хочу, как они, у меня талант, я это все время чувствую.

Витя потом приходил еще несколько раз, потому что Наташины родители уезжали на дачу почти каждую пятницу – и до понедельника. У них была хорошая зимняя дача в Горелой Роще: считалось, что это дача одинокой маминой тети, которая была вдова академика Шуберта, был такой известный химик, – но Наташа знала, что на самом деле эта дача их. Но она не знала точно, кем работал папа. Вообще-то он был простой служащий в Министерстве торговли, как он подчеркивал в воспитательных беседах с дочерью, но по телефону орал как министр, и каждую неделю ему привозили целые коробки разных вкусных вещей, которых нет в магазине.

Наташа любила салями и карбонад, и мускат «Красный камень» урожая 1959 года ей тоже нравился, а вот такая жизнь – не очень. Она понимала, что она поросенок неблагодарный, но все равно хотела, чтобы у нее был понятный муж. Пусть без дачи и машины, зато нормальный, правильный.

Поэтому она очень расстроилась, когда Витя Крутилин сказал, что хочет стать артистом. Она его почти разлюбила за это. И вообще ей не очень нравилось, что они делали. Верней, так: ей нравился сам факт, что они это делают. Как он приходит, они целуются, она наливает ему рюмочку дорогого коньяка из папиного бара и все такое – а вот само по себе? Она не знала. Наверное, сам факт заслонял само по себе.

там, на перекрестке

4. Голое горячее гладкое холодное

– Почему ты не стал сниматься у Абдрашитова? – спросила Лена.

– Так вышло, – сказал Витя. – Меня уже почти утвердили. Потом сорвалось. Так иногда бывает.

– С другими иногда бывает, а с тобой происходит всегда! – закричала Настя.

– Не сердись, – сказал он. – Я еще сыграю. Мне еще Эфрос говорил, что я еще сыграю…

– Когда ты меня от мужа уводил, ты мне обещал интересную, красивую, творческую жизнь! – заплакала Катя. – Ну, где она? Кто ты? Массовка? Кордебалет?

– Я артист! – с пьяноватым пафосом сказал Витя; он и вправду немного выпил. – Да-с, я артист, я играю в меру отпущенного мне таланта и не завидую тем, кто знаменитей или талантливей меня, я это признаю и не завидую! Я благодарю бога, – он встал, сбросив кошку с колен и шумно отодвинув табуретку, – я благодарю бога, что он дал мне счастье выходить на сцену, пятым в мундире или сотым в шинели, это счастье, и я чувствую, что мне страшно, невероятно повезло…

А Наташа все не могла забыть тот первый раз. То есть не сам первый раз, а как она потом сидела на кухне, голой попой на холодной пластиковой табуретке. Ела хлеб с маслом и уговаривала Витю Крутилина поступать в МГИМО.

Она даже одной своей подруге сказала:

– Весь мой дурацкий секс, который был, отдам за эту холодную табуретку.

– Никому не говори, – сказала та. – Все равно никто не пожалеет. Тут, кстати, есть одна фирма, нужна тетенька с немецким языком и без детей. Лесоторговая компания.

Наташа не знала, что жена босса – ее бывшая одноклассница, отличница с толстой косой, которой она когда-то похвасталась насчет Вити. Она этого так и не узнала, потому что Марина в офис не заходила, а босс не приглашал сотрудников к себе. Ну, кого-то, может, и приглашал, но не ее.

Зато Витю она увидела на том самом спектакле. Не удержалась и дождалась у служебного входа.

– Мы можем твою квартиру сдавать, а в моей жить, – сказала Наташа. – Или наоборот, как ты захочешь. Ты как хочешь?

– Давай сделаем, как ты сказала. Мне у тебя очень нравится. Еще тогда понравилось, – сказал Витя. – Все эти штучки на пианино. Особенно гимнастка. На тебя похожа.

– Что ты, я теперь такая толстая, – сказала Наташа.

Похоже на мыльную оперу. Извините. Но я не про то, на самом деле.

Две девочки из очень похожих квартир, две юные мещаночки, каждая недовольна родителями и жаждет вырваться – и вот как по-разному у них вышло. Они сами выбирали? Или им так выпало?

Неважно. Выбранная судьба обратно не принимается и не обменивается.

Выпавшая – тоже.

по поводу очень мокрого снега

Темное белое

Снег вчера шел со страшной силой.

Если бы у меня была хоть часть этой страшной силы, я бы рассказал, как я в снежную зиму провожал до дому одну девочку, которая уже была мужней женой, и мы целовались, время от времени падая в сугробы, а до того – в восьмом классе – я очень сильно был в нее влюблен, а уже совсем, совсем-пресовсем потом мы встретились два раза, и оба раза случайно, последний раз – когда нам было лет по тридцать пять, и она совсем не изменилась.

Но лучше всего я помню этот снег, набережную Москвы-реки, дикую скользоту под ногами и какие-то совершенно сумасшедшие пьяные (в прямом смысле слова) объятия и поцелуи. Ее муж встретил нас возле подъезда. Мы едва держались на ногах и были все в снегу до ушей и за воротником.

Снег, снег, снег.

Снег лег на ветки и поломал их.

Снег не знал, что деревянные ветки такие хрупкие.

Ветки упали на провода и порвали их.

Ветки не думали, что медные провода такие слабые.

Свет гаснет, а темнеет рано.

Свет забыл, что уже почти зима.

Всякий раз, как гаснет свет, отключается компьютер.

Устройство человеческой жизни всегда одинаково.

Сильный снегопад мешает среднему современному человеку так же, как мешал среднему неандертальцу.

Среднему – потому что у богатых свои маленькие электростанции.

А главные неандертальцы сидели в пещере у костра и плевали на непогоду.

заметки по логике

Нет, не тебя так пылко я

«Красивая женщина. Стоит руку протянуть.

Протянул. Выключил музыку. <…>

Слышу: „Мишка, я сейчас умру“. <…>

– Мишка, – говорю, – в командировке.

– О Господи!..

Мне стало противно, и я ушел. Вернее, остался».

(с) Сергей Довлатов, «Компромисс» (компромисс одиннадцатый)

Действительно, проблема. Небольшая, но нередкая.

Можно ли допустить, что на самом деле любят не меня? Что на моем месте воображают кого-то другого?

Можно ли это допустить – в обоих смыслах слова?

Допустить – в смысле предположить.

Допустить – в смысле позволить.

Но тут вот какая штука, дорогие друзья и коллеги.

Даже если он(а) уверен(а) и вроде бы отдает себе полный отчет в том, что любит именно ее(его), то зададим себе вопрос: достаточно ли адекватно он(а) представляет себе ее(его) личность? Нет ли здесь некоей идеализации? Или наоборот, некоей деидеализации, не сказать – девальвации? Неких, как бы это сказать, аберраций, то есть искажений реальности?

Конечно же, аберрации есть, господа члены ученого совета!

Ведь, любя Ваню(Маню), партнер любит его/ее образ, созданный в ее(его) воображении! Отдаленность этого образа от реальности может быть различной, порою весьма и весьма значительной!

Возможен даже парадокс: воображаемый(ая) Саня(Таня) может быть ближе к реальному(ой) Ване(Мане), чем образ этого(ой) Вани(Мани), сложившийся в сознании и в бессознательном партнера.

Так что пусть себе воображает.

Лишь бы не путал(а) имена.

Или все-таки не пусть?

вот что значит настоящий верный друг

Приятели

Саша устраивался на диване с ногами, а Дима усаживался в кресло.

– Ну, докладывай, – говорил Саша, отхлебнув кофе и закуривая.

– В эту неделю ничего особенного, – говорил Дима.

– Не запирайтесь, граф!

– Погоди. Ага. Вот. Значит, так, – он тоже закуривал. – Значит, выхожу из конторы, а тут навстречу опять она. Я ее уж давно заприметил.

– Опиши! – требовал Саша.

Описывать Дима умел. Саша даже облизывался.

Потом Дима рассказывал, как предложил подвезти ее до дома, как она позвала его к себе выпить чашечку кофе, потом вышла из комнаты, он ждал-ждал и вдруг услышал шум душа. Дверь в ванную была приоткрыта…

– Тут я взял и отдернул занавеску. Ну, это что-то!

– Опиши! – кричал Саша.

За дверью обрывался гул пылесоса. Входила Света в футболке и леггинсах. Лучше любых Диминых описаний. Она в свободное время любила делать уборку.

– Звал?

– Нет, нет, – отмахивался Саша.

То есть у Саши была молодая красивая жена, да и сам он был молод и хорош: крепкий синеглазый мужчина, чуть-чуть за тридцать.

Света нарочно включала пылесос, как будто ничего не слышит и не знает. Потому что Дима все делал по ее просьбе. Потому что Саша был полная деревяшка в этом смысле.

– Хоть бы он изменил мне, что ли, – говорила она Диме, пока он помогал ей выносить мусор во двор. – А может, ревность в нем пробудить?

– А как?

– Ты опиши меня, – сказала Света. – Пусть он заподозрит. И посмотрит на меня другими глазами.

– А как я тебя опишу, если я тебя только снаружи видел?

– Я тебе расскажу. Вечером Сашка уедет к матери на дачу, я тогда позвоню, и ты все спокойно запомнишь.

– Может, ко мне зайдешь? – пугаясь, спросил Дима.

Он описывал свою новую подругу так, что Сашу дрожь била от подробностей. Включая татуировку на талии сзади. Но Саша ничего не заподозрил. И не взглянул на Свету другими глазами, на что тайно надеялся Дима.

Через две недели Саша, устроившись на диване с кофе и пепельницей, снова сказал:

– Докладывайте, граф!

– Докладываю, – Дима покосился на дверь.

Вошла Света. Она была в плаще и с сумкой.

– Докладываем, – сказала она.

– Вы чего, ребята? – спросил Саша.

– Ты что, сам не понимаешь? – хором сказали Дима и Света.

– А… – сказал он. – Понимаю.

– Тогда пока, – сказал Дима. – Прощай, мой друг. Я был бы рад с тобой дальше дружить и общаться, но Светлана резко против.

– Я буду скучать, – сказал ему Саша. – А ты?

– И я, – сказал Дима. – Честно.

– Ну и живи здесь! – закричала Света и хлопнула дверью. – Дурак такой же!

– Давай догоняй, – сказал Саша. – А то неудобно.

– Погоди, – сказал Дима. – Я хочу дорассказать. Напоследок.

Света в коридоре включила пылесос.

моральный облик и боевой дух

Старый троллейбус

Мне было 12 лет. Я учился рисовать.

Художественная школа была на «Кропоткинской».

Я ездил туда на троллейбусе № 11. Смешно, потому что на одиннадцатом номере означало пешком.

Одиннадцатый троллейбус останавливался у сада Эрмитаж, ехал вниз по Петровке, поворачивал направо у Большого театра, и далее – до Кропоткинских ворот, где дышал облаками пара бассейн «Москва». Там чуть правее, и следующая остановка после «Дома ученых» – моя.

Занятия начинались в четыре.

Ехать было примерно полчаса.

Я довольно часто опаздывал.

Бывало, еду и смотрю на часы – на столбах, разумеется. Своих у меня еще не было.

Троллейбус тащится по Волхонке. Время – без десяти четыре.

Еду и думаю: «Конечно, я понимаю, что я на самом деле опоздал. Потому что ехать еще минут пятнадцать. Но чисто формально я пока еще не опоздал…»

Нет, я не мечтал, что троллейбус вдруг помчится, как скорый поезд.

Но, с другой стороны, у меня еще десять минут в запасе.

Вот уже без пяти. Даже без трех. А пока только Музей имени Пушкина.

Все равно чисто формально пока еще все в порядке.

В художественной школе был один мальчик, который все время лез в драку. Не всерьез, не с кулаками, а так, толкался. Локтями, плечами или боком, как хоккеист. Подойдет и толкнет боком, довольно сильно.

– Ты что? – говорю. – Чего надо?

А он ржет:

– Хоккей, силовой прием, все по правилам! – и убегает.

Я умел драться. Не пихался, как обычно ребята делают, а сразу бил в зубы. Но во дворе. А в школе было неудобно – все-таки товарищ.

Вот еду я в троллейбусе и жалобно думаю: «Опять этот дурак толкаться будет, ну что за невезение, честное слово…»

И он меня уже в коридоре встречает и норовит пихнуть посильней.

Мне надоело, и я решил: еще раз пристанет – я ему врежу.

Еду в троллейбусе и думаю: «Вот попробуй только подойди, я тебе два передних сразу вышибу и по носу добавлю».

И кулаки разминаю.

Приезжаю, захожу в раздевалку.

Он мне кивает и мимо проходит. По стенке. Стараясь не задеть.

этнография и антропология

Ночная жизнь

В далекий маленький провинциальный городок по каким-то делам приехали два столичных жителя.

Поселились в самой лучшей гостинице, поужинали в гостиничном ресторане, вышли на площадь перед отелем.

Осень, вечер, стемнело. Два фонаря перед входом бледно освещают разбитый асфальт и единственное такси. Шофер дремлет, откинувшись на сиденье. Вдаль уходит пустая и темная улица. Манящих вывесок не видно. Народу никого. Окна в окрестных домах гаснут, одно за одним.

У дверей курит швейцар.

– Послушайте, – спрашивают они у швейцара. – А у вас тут какая-нибудь ночная жизнь есть?

– Чаво?

– Ночная жизнь есть в вашем городе?

– Ночная жизнь? Конечно, есть! – обрадованно говорит старик. – А как же! Ого! Ой-ой-ой! Еще какая! Ночная жизнь – это беспременно! Как же без ее, без ночной жизни-то? Есть, есть, как не быть!

– Ну, и где же она?

– У ей сегодня зубы болять…

добру и злу внимая по возможности прилежно

Просто терапия

Говорят, что проститутка продает свое тело. Просто тело.

Это неправда. Просто тела не бывает. Разве что в морге. Да и то если это тело незнакомого человека. Да и то мы тут же начинаем фантазировать: «Бедный парень, не пожил…» Или что-то в этом роде.

Тело и душа вместе живут.

Поэтому проститутка продает себя целиком.

Причем скорее в душевной ипостаси, чем в телесной.

Потому что клиенту нужна не физиологическая разрядка, о нет!

Ему нужна женщина. Партнерша.

Одному – униженная, покорная, жалкая, раздавленная. Которую можно давить и унижать дальше.

Другому – веселая, раскованная. Как бы любящая.

А кому-то – жестокая и наглая.

В любом случае – дающая чувство полноты существования. Пускай на короткое время и за деньги.

А как же иначе? Психотерапевт ведь тоже берет деньги. Он на короткое время играет роль ближайшего, интимного, задушевного друга (а в некоторых терапевтических техниках – даже роль родителя). Он принимает в себя все ваши беды и боли, все самые стыдные воспоминания и переживания. Он сочувствует. Родная мать не бывает такой понимающей и доброй, как хороший психотерапевт.

Терапевт говорит: «Рассказывайте, не стыдитесь, не бойтесь, я не буду осуждать, я не стану обижаться, смеяться, презирать, я все пойму…»

Проститутка говорит: «Мне никогда, никогда, никогда ни с кем, ни с кем не было так, так, так, о, это просто сказка…»

Но потом надо отдать деньги за сессию.

Как и за сеанс.

Есть некие общие правила. Например, о психотерапевте, как правило, пациент ничего не знает. Ну, кроме некоторых формальностей типа диплома, лицензии. Личная жизнь терапевта должна оставаться тайной. А вот жизнь пациента должна быть открыта терапевту во всех подробностях.

Клиенты охотно выбалтывают проституткам все о себе. Особенно этим, которые любящие. Какие на работе проблемы, как сына от армии надо отмазывать, как жена не уважает. Но жизнь проститутки – тайна. На поверхности – стандартная, веками апробированная история: бедная юность в маленьком городке, приезд сюда, встреча с одной женщиной, которая уговорила попробовать. Точка. Аналог диплома в рамочке; не думаю, что пациенты подробно изучают подписи и печати на нем.

Чем доверительнее отношения, тем жестче рамки. Время, место, оплата и проч.

Кстати, кем хотят стать проститутки, которые мечтают о другой профессии?

Угадали. Врачами. Или медсестрами.

P.S. Все вышесказанное не означает оправдания (возвеличивания) проституции или осуждения (принижения) психотерапии.

красивое имя, высокая честь

Брендинг и нейминг

Нобелевская премия по литературе очень умно придумана.

Главный смысл завещания Нобеля был изменен почти сразу. Потому что Нобель велел награждать книгу, изданную в истекшем году и исполненную идеализма.

Если следовать этим указаниям, мировой бренд не получается. Получается причуда богача. Большие деньги за свежеиспеченные благоглупости.

Поэтому сделали хитрее.

Стали награждать за творчество в целом. Хотя поначалу указывали, за какую именно книгу. Но Томас Манн сказал: «Меня формально наградили за „Будденброков“, но без „Волшебной горы“ я бы фиг что получил».

Стали награждать уже известных, уже великих писателей. Голсуорси, Гамсун, Киплинг, Бергсон и без Нобелевки были в полнейшем порядке.

Но таким образом менее известные лауреаты попадали в престижный клуб.

Это стало очень притягательно.

Далее. Нобелевская премия стала претендовать на планетарный охват. Тут тебе индийцы, китайцы, японцы, русские, греки, африканцы.

Далее стали награждаться не только писатели-реалисты, но и всякие авангардисты.

Далее – консерваторы, социалисты, атеисты, богоискатели…

То есть вся литература. В региональном, стилевом и идейно-политическом смысле.

Появились балансы. Появилась понятная очередность. За строгим моралистом-южноафриканцем последовала разнузданная левачка-австриячка, далее – британский классик абсурда, потом – орнаментальный турок. А до них – китаец, тринидадец, венгр.

Молодцы, в общем.

Конечно, свою роль играет денежное содержание. Все-таки самая большая премия в мире. Это важно.

Но самое главное – название.

У Альфреда Нобеля была очень удачная фамилия.

Nobel по-немецки – благородный. Не только в сословном, но и в самом широком, в самом лучшем смысле слова. Точно так же это воспринимается англичанами, французами, испанцами, итальянцами. Ноубл. Нобль. Нобле. Нобиле. И в русском языке есть слово «нобилитет» – историческое обозначение аристократии.

Нобелевская премия – благородная премия.

Если бы фамилия основателя премии была Хансен – ничего бы не вышло.

Хансеновская премия – даже смешно.

вверх и вниз

Стратегический выбор

Случайно услышал разговор – очень дачный.

Один старик говорит другому:

– А я со второго этажа вниз перебрался. Навсегда. То есть иногда забираюсь, конечно. Но спать не ложусь. Теперь внизу живу.

– Что так? Ноги болят?

– Не только. Боюсь, помру наверху. Как они меня вниз стаскивать будут? Лесенка у нас узкая, носилки не развернешь. В охапке, что ли? Фу! – (Морщится, как будто сам вынужден на руках тащить покойника вниз по лестнице.)

Второй старик смеется:

– Это уж не твои проблемы!

просто хотелось дома побыть

Ангелочек

– Какой он ласковый был, – сказала Таня Сафонова, глядя в потолок.

На потолке по косому квадрату света плясали темные полосы: голые ветки обмахивали яркий фонарь; Сафоновы жили на третьем этаже; было четыре часа ночи; из колонии написали, что заключенный Сафонов Кирилл скончался в тюремной больнице номер такой-то.

– И красивый такой, беленький, – сказал Алик Сафонов, лежа рядом с женой.

Таня заплакала.

Потом перевернулась на живот.

– Он сначала такой был, – зло сказала она, – пока семь лет не исполнилось. А потом в родном доме воровал. Тупой к тому же. Двоечник.

– Да, – вздохнул Алик. – Сколько мы подарочков носили учителям, страшное дело.

– Жалко? – спросила Таня.

– Стыдно, – сказал Алик. – У таких родителей такой сын.

– Кирилла тебе жалко? – уточнила она.

– А тебе?

– Не знаю, – сказала она. – Давай ребеночка из приюта возьмем.

– Давай, – сказал Алик.

– Вечно ты со всем соглашаешься! – она заплакала снова.

Ребеночка, однако, взяли. Мальчик был уже большой – три годика с половиной. Но очень приятный. Смугло-бархатная кожица, как у Алика. Кудряшки светлые, почти белые, как у Тани. И глазки голубые. Ласковый. Стоит, голову задрал и улыбается приемным родителям. Говорит хорошо. Аккуратный. Сам кушает, не проливает. На горшок ходит. Ангел, а не мальчишка.

Сафоновы радовались; мальчика назвали тоже Кириллом; казалось, судьба наконец пожалела их. Но прошел год, потом два. Потом еще, еще.

Мальчик не рос. Ни в высоту, ни умом. Оставался ласковым малышом беззаботного детского возраста.

– Обратно не отдам! – сказала Таня.

– Его и не возьмет никто, – сказал Алик. – Ему уже восемь лет по документам.

Они перестали звать гостей. Продали квартиру и переехали на дачу, за высокий забор.

Однажды мальчик заболел. Первый раз за все время. Температура и кашель. Они боялись вызвать врача. Советовались в аптеке, брали разные таблетки. Не помогало. Мальчик стал задыхаться.

– Лучше так, – сказала Таня. – Мы умрем, что с ним будет?

– Дура! – крикнул Алик и вызвал скорую.

Приехал фельдшер, седой рябой мужик.

– Довели ребенка, – сказал он. – Под суд бы вас. Отек легких. Боюсь, не довезу.

Таня упала на колени.

– Встаньте, бабушка, – сказал фельдшер. – Слезами не поможешь. Сафонов Кирилл. Когда я на зоне служил, помирал у нас один Сафонов Кирилл, злой был вор, а смешной. Все говорил, что это не он золотые вещи из дома воровал.

– Неважно все это, – сказал Алик.

– Расскажите! – крикнула Таня.

– Не пойму я вас. Ну, закутали ребеночка?

Но в детской кроватке никого не было.

живая очередь

Самые разные кораблики

Когда-то я пытался учиться драматургии в семинаре Львовского и Кузнецова.

Львовский говорил:

– В пьесах бывают запрещенные приемы. Умирающий ребенок. Одинокий старик. Ослепший художник. И прочие вещи, которые всегда вызывают сочувствие и выжимают слезу. Их использовать нельзя, не надо, нехорошо. Это как удар ниже пояса.

Хотя бывает, что вся пьеса состоит из таких ударов ниже пояса. «Предупреждение малым суденышкам» Теннесси Уильямса, например. Там все несчастные: и кочующая косметичка, и ее безработный любовник, и спившийся врач, и юная дурочка, которая ходит умываться в общественный сортир. Рассказчик, старый одинокий бармен, – тоже.

Даже непонятно, кому больше сочувствовать.

В мое время в парикмахерских висели объявления: «Герои Советского Союза, Герои Социалистического Труда, полные кавалеры Ордена Славы обслуживаются вне очереди».

Что будет, если два Героя и один полный кавалер Славы вдруг окажутся в одной парикмахерской?

Ответ простой: их будут стричь в порядке живой очереди.

Но я отвлекся.

Я о предыдущем рассказе «Ангелочек». Кто читал, говорят: тема беспроигрышная. В смысле, очень слезовыжимательная. В общем, удар ниже пояса.

Возможно.

Но если присмотреться, эти удары сыплются отовсюду.

Чем больше возможностей, тем больше тупиков. Чем больше удачных карьер, тем больше падений с переломами. Чем ослепительней богатство, тем невылазнее бедность. Чем сильнее медицина, тем она дороже: ах, как обидно помирать, потому что денег не хватило.

Человек едет в метро с сыном-олигофреном. Парень жует бублик, глядя вокруг бессмысленно-веселыми глазами; лицо отца покрыто горем, как серым пыльным загаром.

В желтой газете написано: робкая девочка взяла кредит на дорогой мобильник (чтобы стать вровень с подружками), ее уволили, и она покончила с собой.

Это, конечно, ужасные случаи, злая судьба, стечение обстоятельств.

Ну, хорошо.

Просто семья, обыкновенная семья, считающая копейки на прожитьё. Их родители считали копейки, их дети будут считать копейки. На большее нет сил, времени, возможностей души и тела: трудно заработал – экономно истратил; всё. Вот рамка их бытия, вот их заботы, вот их радости и страхи. Вот вам человек, который венец творения, который как-то там особенно гордо звучит.

Это что, не удар ниже пояса?

Так что будем описывать жизнь в порядке живой очереди.

принцип реальности

Красно поле рожью

Немолодой интеллигентный человек рассказывает о своем племяннике:

– Чудесный мальчик! Очень подвижный, общительный. Добрый, умеет посочувствовать. Веселый, любознательный. Даже, я бы сказал, умный. Но… – мой собеседник болезненно сморщил лоб. – Но он иногда…

В моем уме пронеслась вся серия молодежных пороков.

Пауза меж тем длилась.

– Он что? – осторожно спросил я.

Негромкий горький вздох:

– Он иногда лжет.

Я, конечно, кивнул. Но в уме расхохотался. Боже ты мой! А я-то думал, что он иногда громко ругается матом. Хамит родителям. Прогуливает школу. Не приходит ночевать. Иногда выпивает. Берет деньги без спросу. Покуривает травку. Колется… А он всего-то иногда лжет.

Врет, проще говоря. Всего делов!

Потом мне стало стыдно за свой внутренний хохот.

Ведь мама с папой (а также бабушка с дедушкой и дядя с тетей) с детства нам объясняли, что врать нехорошо. Почему? А вот нехорошо, потому что плохо.

Мы, конечно, верили. Старались не врать. Когда врали – краснели и запинались.

Но вот что интересно. Религия (христианская) не считает ложь особым грехом. В списке семи смертных грехов лжи нет. В Ветхом и Новом Заветах тоже нет запрета на ложь. Сказано насчет верных весов и верных гирь: мерзок перед Господом всякий, делающий неправду (Вт., 25.16). Но это – именно делание неправды. То есть обман, который наносит реальный ущерб. Отсюда же запрет на лжесвидетельство (9-я заповедь).

Конечно же, Св. Писание полно осуждения лжи. Говорится, что мир лежит во лжи, что люди живут во лжи, и т. п. Ложь земная vs. Правда небесная.

Все так. Но нет прямого и беспрекословного приказания: «Не лги».

Наверное, в отсутствии запрета на ложь есть какая-то правда.

Наверное, легче научиться не красть, не завидовать, подставлять другую щеку, видеть бревно в собственном глазу, чем не лгать.

Вообще-то мы хорошие ребята. Общительные, веселые, добрые. Любознательные. Даже, можно сказать, умные.

Но – иногда лжем.

памяти патера Брауна

Friends only

– Всем стоять! – и выстрел в потолок. – Не двигаться! – второй выстрел в старинную вазу, стоявшую на инкрустированном постаменте.

В тишине слышно было, как севрские осколки сыплются на паркет.

Двое мужчин в масках и перчатках стояли в дверях.

– Где хозяин? – голоса у грабителей были глухие и хриплые.

Хозяин, богач и меценат NN, поднял руки вверх, шагнул вперед.

– Пошли! – сказал один.

Второй остался у дверей, поводя пистолетом.

– Я не держу деньги дома, вы же понимаете, – говорил NN, отпирая сейф. – Здесь сравнительно немного, тысяч триста, кажется.

Грабитель молча сложил семь пачек пятисотевровых купюр в пластиковый мешок. Сгреб еще несколько бумажек.

NN был спокоен. На сейфе была добавочная, позавчера поставленная сигнализация. Сейчас приедет полиция.

Но как они вошли в дом?

Ах, да. У него ведь нет охраны. Но зачем ему охрана? У него нет врагов, он давно ушел из бизнеса, он благотворитель, известный всей стране. Он живет в респектабельном пригороде. Сегодня у него собрались человек сорок ближайших друзей – день рождения внучки.

– Назад идем! – скомандовал грабитель.

Они спустились по лестнице в парадный зал. Все гости – мужчины в смокингах и дамы в открытых платьях – прилежно выполняли приказ стоять неподвижно. Было похоже на музей восковых фигур.

– Уходим! – крикнул грабитель и выстрелил в люстру; свет погас. – Всем не двигаться пять минут! Считайте до трехсот! Вслух! Раз! Два! – и выстрелил в лампу в холле.

Стало совсем темно.

Гости покорным хором стали считать. Не успели они дойти до тридцати, двери с грохотом распахнулись, замелькали фонарики, и бодрый голос заорал:

– Ни с места! Полиция! Руки вверх!

Полицейские заняли дверные проемы, стали возле окон.

Минуты через три зажегся свет.

– Кого вы видите в первый раз? – спросил инспектор хозяина.

NN внимательно осмотрелся.

– Здесь только мои друзья, – сказал он.

– Вы в этом уверены?

– Рад вам представить моих друзей, лейтенант! – он назвал имена и титулы всех присутствующих: актеров, министров, поэтов, депутатов, живописцев, послов и даже одного лауреата Нобелевской премии.

– Значит, они успели уйти, – сказал инспектор. – Но как?

– Вам виднее, – сказал NN.

Назавтра инспектор позвонил и сказал, что патрульный обнаружил на обочине две маски. Очевидно, их выбросили из машины. Следствие продолжается.

NN положил трубку. Раздался новый звонок. На этот раз из университета. Он долго слушал, а потом сказал:

– Боюсь, что нет. Нет, нет, увы. Я решил свернуть большинство своих грантовых программ. Извините, денег нет!

квартира машина работа семья

Попытка к бегству

Пусть он увидит, пусть. Не надо его беречь. Я всегда его берегла. И что я получила? Хватит, больше не буду. Но пугать не буду тоже. Я его предупрежу. Чтобы он не вляпался в неприятности.

Напишу на бумажке и повешу ее на дверь. Вот так: «Стой! В квартиру входи только с милицией. Я там вишу. В ванной. Там довольно крепкий крюк. Еще я выпила много таблеток и вскрыла вены, на всякий случай. Прости меня».

Нет, это смешно. Надо просто: «Я повесилась в ванной. Никого не винить. Я сама, в уме и памяти. На похороны зови всех, кроме КР. Не обмани! Прощай».

Нет, это лишнее. Соседи увидят, начнут ломиться. Получится ерунда. Ничего, пусть он испугается, не маленький. Записку можно в прихожей. Вот такую: «Прощай! Я повесилась. Никого не винить. Не говори КР. Целую».

Так лучше всего.

Она пошла в душ и долго там полоскалась, раздумывая, одеваться ей, или повеситься так, в голом виде. Решила сначала вытереться.

Зазвонил телефон. Она не стала выбегать из ванной. Телефон позвонил раз десять и замолчал.

Ну и наплевать, подумала она.

Пусть она достает меня из смятой машины, пусть. Хватит ее жалеть! Пусть она увидит меня, вмятого окровавленной головой в разбитое лобовое стекло. Ремни, воздушная подушка – если хорошо шарахнуться, то не поможет. Надо боком. В лоб и боком. Только чтобы она не догадалась, что я нарочно. Записка? Какая чушь! Может, еще КР привет передать?

Но попрощаться надо. Просто сказать: прощай. Пусть думает, что хочет.

Он набрал номер. Никто не подошел. Ну и наплевать, подумал он.

Проехал по глухому загородному шоссе еще километров пять. Как нарочно, ни одного грузовика навстречу.

Он долго решал, посылать смс или нет. Решил, что все-таки да, надо.

Свистнула смска в ее телефоне.

– Достали! – закричала она, красиво одетая, надушенная и накрашенная.

Взяла телефон. Там было написано: «Я разбился на машине. Прощай. Позвони КР. Целую».

Она швырнула в сторону блестящую капроновую веревку.

Он опять ее обогнал.

Хотела позвонить в милицию, сказать его фамилию и номер машины, но не было сил. Сидела на диване и смотрела какую-то чушь по третьему каналу.

В половине двенадцатого она услышала ключ в двери.

Бросилась в прихожую, схватила и разорвала записку. Кинула ее в унитаз. Спустила воду.

– Когда ни приду, – громко сказал он, снимая ботинки, – она всегда в сортире. От кого ты там прячешься?

– Есть будешь? – спросила она. – Чего молчишь? Тебя кормить?

– Руки вымой, – сказал он.

– Не смешно! – сказала она.

значение и смысл

Девять слов о любви

Этот разговор я случайно подслушал много лет назад.

Дачный поселок, парк, внизу – река, над рекой – скамейка.

На скамейке – два силуэта на фоне закатного неба.

Он спрашивает:

– Я тебе нравлюсь?

– Да.

– Как человек или как парень?

Долгая пауза.

Значит, как человек… Обидно за парня.

повстречал Эдип Электру

Хороший, но плохой

Еще о человеке и парне.

Не знаю, как это называется теперь.

Но в мое время у некоторых непростых девочек, у таких незаурядных, которые с короткой стрижкой и в свитере, – у них было по два кавалера. Один назывался мой мальчик, а другой – мой друг. С одним целовались, с другим ходили в музей и на концерт. Для фортепьяно с оркестром.

Разумеется, возникали некоторые трудности общения. Но непростая девочка держалась изо всех сил. Потому что ей было скучно, ей было не о чем разговаривать с мальчиком. И совершенно не хотелось целоваться с другом.

«Бывает любовь, а бывает секс», – убеждена непростая девочка. Если любовь и секс соединяются – получается так называемое счастье. Но его не бывает. Потому что не может быть никогда.

Кажется, именно из этого твердейшего убеждения непростой девочки – «счастья все равно никогда не будет» – возникают такие, что ли, половинчатые персонажи ее жизненной драмы: прекрасный любовник, но скверный муж; отличный хозяин, но неважный отец; надежный спутник, но черствый человек; заботливый семьянин, но плохой добытчик…

Это же, разумеется, относится и к непростым мальчикам, которые с юных лет были убеждены примерно в том же. Для которых одна девочка была девочка, а другая – подруга, знакомая, хороший-добрый-умный человек.

А все, наверное, начиналось просто: он(она) дает не то, что я от него(нее) жду.

Дает что-то хорошее, приятное и полезное. Спасибо. Но – не то.

А если не то, зачем тогда брать?

Боже, как это часто бывает. И как редко люди это понимают, умея только смутно ощутить жизненную неудачу.

Вопрос же, что такое счастье, остается открытым. Как всегда.

рассказ моего приятеля

В первых числах января

Мой товарищ рассказывал: «Была у нас на курсе девочка по прозванию Бледная Клара. Из Вильнюса. Удивительно некрасивая, с бескровным лицом, белесыми волосами, бесцветными глазами и острыми клычками. Хотелось потрогать их пальцами, ощутить легкий укол.

Однажды я позвонил Бледной Кларе (была куча общих друзей-подруг, и на квартире одной такой подруги она проживала в тот момент), позвонил и сказал: „Кларочка, не откажи в любезности, мне сегодня, представь себе, негде ночевать“. Что было отчасти правдой. Она сказала: „Пожалуйста, но ко мне должна зайти приятельница с кавалером, но это ничего“.

Ничего так ничего, я прихожу, мы пьем чай, и получается интересная штука: у меня были чудесные женщины, умницы и красавицы, и со всеми я расходился. Но вот сидит передо мной Бледная Клара, похожая на утопшую ундину, тихая, неважно одетая – и душа моя переполняется желанием и нежностью. „Клара, – говорю я ей. – Ты мне очень нравишься. Ну, иди сюда, ну, скорее…“ „Ты уверен? “ – спросила она. Я схватил ее за руки и зашептал слова любви. Вот оно, счастье мое, с вялыми локонами вдоль бледных щек. С острыми зубками и толстыми ножками.

Но тут раздался звонок. Гости пришли. Какой-то красавец, а с ним – звезда и чудо нашего факультета Галя Кашина. Прекрасная, как я не знаю кто. Я неожиданно для себя стал задирать ее кавалера. Он сносил мои грубые шутки терпеливо. А Галя хохотала и сверкала зелеными глазами. Но вот гости ушли. Я пересел от стола на диван, потом улегся, закинув руки за голову. В окне было видно, как усы троллейбуса искрят по проводам – был сырой январь, буквально первые числа. И я почувствовал, как все мои нежные мысли про Бледную Клару исчезают. Мне стало стыдно. Особенно когда она вошла, села рядом, а потом прилегла и стала ко мне принеживаться.

– Кларочка, – сказал я. – Прости меня. Я говорил разные слова. Не обращай внимания.

– Ладно, – сказала она, – полежим тихонько. Слушай, что я могу для тебя сделать? Ты мне тоже нравишься. Ну, не тоже, а просто. Давно нравился. Ну, говори, говори.

– Обещаешь?

– Обещаю.

– Тогда вот, – сказал я. – Тогда завтра позвони Гале Кашиной и скажи, что я в нее влюбился. Что я хочу на ней жениться.

– Я обещала, – сказала она. – И я сделаю. Ну, встали… Или поспишь?

– Встали, – сказал я.

Через два дня Бледная Клара позвонила и спросила, под каким соусом устроить мне встречу с Галей. Соус нашелся – какие-то редкие книги. Галя пришла за этими книгами ко мне домой. И ушла через тринадцать месяцев. Но это уже другая история.

А недавно я встретил своих вильнюсских друзей и спросил про Бледную Клару. Оказалось, она потом вернулась в Вильнюс, а там познакомилась с каким-то пожилым и хворым шведом. Обвенчалась с ним, поехала в Швецию, скоро овдовела, немножко преподавала, потом вышла на пенсию, и теперь живет тихой шведской старушкой то ли в Упсале, то ли в Гетеборге. Странная штука жизнь», – вздохнул мой приятель.

– Ничего странного, – сказал я. – На себя посмотри: тихий московский старичок.

Он засмеялся, но несколько принужденно.

мотив социального действия

Начало

Рассказывают, что поэт Бродский когда-то в юности увидел на скамейке брошенный иностранными туристами журнал, где были фотографии зимней Венеции; и он поклялся сам себе и случившемуся рядом другу, что обязательно побывает в Венеции зимой. Так и вышло. Конечно, вместе с этим в жизни Бродского произошло немало всякого: суд и ссылка на родине, эмиграция, успех во всем мире, авторитет большого поэта современности, премии, издания, путешествия – в том числе и в Венецию, где его, согласно завещанию, и похоронили.

Наверное, кроме Божьего дара и упорного труда, нужна какая-то дополнительная пружинка-шестеренка, которая приводит всю жизнь в движение согласно странной, быть может, цели. Ну что за блажь, в самом деле, зимой попасть в Венецию? То есть не само желание – блажь: почему бы не помечтать о таком путешествии, живя в закрытой и печальной стране… Блажью кажется превращение этого маленького желания в самую главную пружинку.

Но кто знает, как повернулась бы русская литература, не попадись молодому и мало кому известному поэту Бродскому этот журнал на скамейке в пустом ленинградском сквере? Не будем гадать. Очевидно, в этом журнале были очень хорошие фотографии опустевшей Венеции под крупными хлопьями мокрого снега.

Студентка Татьяна Авдюхина тоже нашла журнал. Глянцевый, на один просмотр, какие без счету издаются и продаются в нашем – ныне открытом и веселом – отечестве.

Дело было в институтском скверике. Журнал лежал наискосок скамейки, как нарочно открытый на нужном месте.

Там тоже были хорошие фотографии, но не Венеции, а молодой женщины, красивой и даже умной, судя по интервью. Она говорила, что увлекается немецкой философией и любит фотографировать заброшенные фабричные здания. Сама она жила в небольшой вилле на берегу Адриатического моря. Еще у нее была квартира в Германии, лыжный домик в Норвегии, несколько спортивных автомобилей и, пожалуй, все. Да, еще у нее был бывший муж, который оставил ей все это добро плюс немалое денежное содержание. Еще было несколько предложений поработать фотомоделью. Но она пребывала в размышлениях.

Почему фотомоделью, а не профессором немецкой философии или промышленной архитектуры?

Ах, да, конечно, – она была очень хороша собой. Даже странно, почему от нее ушел муж. Или она сама его бросила?

Женщина из журнала была похожа на кого-то очень знакомого. У Татьяны от попыток вспомнить даже в глазах защекотало, она потерла веки и нечаянно размазала тушь. Достала из сумки платок и пудреницу с зеркалом. И увидела, что там, на фотографиях – она. Лицо и вся фигура. С точностью до ресниц и пальцев. До малейших волосков бровей на снимках крупным планом.

– Понятно! – громко сказала Татьяна сама себе.

Сунула журнал в сумку и решила ехать на такси.

были Святки по старому стилю

Судьба

Надоело рассказывать о людях несчастных, с несложившейся судьбой; о людях, живущих в бесплодном биении о неприступные твердыни жизни.

Давайте-ка лучше обратим взор на людей удачливых и дерзких, которые приручили судьбу. Позвали ее к себе, и она приехала, хлопнув автомобильной дверцей внизу, стукнув дверью парадного и звякнув лифтом, и вот звонок в дверь, судьба идет, она скидывает в прихожей свой песцовый жакет – о, полярное сияние судьбы! – и, окруженная тающим облачком мороза, входит и садится в кресло.

Она ищет в сумочке сигареты и выкладывает на стол тугой кошелек с торчащими золотыми кредитками и пропусками в элитарные клубы и целую гирлянду ключей: от квартиры и дачи и еще от дома одной подруги-латышки, она сейчас в Америке надолго, у нее небольшой двухэтажный особняк на Рижском взморье.

Вот она находит сигареты, я такой марки не знаю, плоские и длинные, без фильтра, в жестяной коробочке с вензелями.

Окутав медовым курением дом, она сидит, без стыда и кокетства выставив сладкие колени и нежные икры, наполовину прикрытые лайковыми голенищами коротких сапог, и я верю, что человек сильный и смелый имеет право на такую судьбу.

Да, но нужно на стол что-нибудь поставить. Полбутылки коньяку, апельсин, конфеты.

Она смеется. Вообще-то сегодня она не успела пообедать. Мы идем на кухню.

Ест она с аппетитом, нежные желваки ходят по ее пушистым вискам, и я наливаю ей четвертую рюмку.

Она глядит на меня ласково и печально и вдруг встает и шагает к двери; мне страшно, что судьба опять уйдет от меня, ускользнет, насмеется, но я заступаю ей дорогу, я беру судьбу в свои руки, за плечи, за талию, я никуда ее не отпущу, и она, прижавшись ко мне, щекотно шепчет прямо в ухо, что ей… ну, в общем, на секундочку, на одну секундочку…

Да, да. Я слышу шипение душа и журчанье воды. Бегу в комнату, быстро стелю постель, гашу верхний свет и включаю настольную лампу, отвернув ее к стене для полумрака. А на столе, верным знаком присутствия судьбы, лежат ее кошельки, визитницы и волшебные связки ключей.

В ванной все еще журчит вода. Я возвращаюсь на кухню, сажусь на табурет и злюсь, что так долго. Неблагодарный! Сколько лет ты ждал своей судьбы, ждал трепетания ее мощных крыл над своей головой и вот теперь не можешь подождать еще полминуты?

Через полминуты приоткрывается дверь ванной. Она просит чуточку не выходить из кухни и пробегает в комнату.

В ванной на никелированных трубах сушатся ее трусики и колготки. Сапоги стоят в углу, чтобы брызги не долетели. Умываюсь. Потом иду к ней.

Настольная лампа все так же горит, повернутая к стене, но нет на столе ни парижской сумочки, ни ключей – ничего нет, а есть только пластиковый пакет, а в этом пакете – общая тетрадка, учебник английского, пачка «Житан» и зажигалка.

А она – спит. Спит, положив ручки под щечку, отяжелев от полной тарелки макарон с сыром, разморившись от коньяка, распарившись от горячего душа. Спит, дыша глубоко и чисто, и радужный пузырек в уголке ее улыбчивых губ возникает и лопается на вдохе.

Судьба моя, это ты?

там, за облаками

Паша Каграманов

– Ребята сказали, что умер Паша Каграманов, – вслух произнес Сидоров. Он был один дома, он поздно встал и ходил по квартире в халате, потому что вчера была сдача номера, а сегодня – день отдыха.

Хорошая фраза, подумал он. Нет, плохая. Как это – ребята сказали? Хором подошли и сказали? Или по очереди подходили и говорили? Не годится.

Однако надо было найти нужную форму для этого сообщения. Строго и без надрыва.

Потому что Паша Каграманов – это была выдумка. Старый школьный приятель, который вдруг возник в одной компании, милый парень, научный сотрудник в каком-то техническом НИИ, холостяк, живший на окраине Москвы, душа-человек, собирал старых друзей чуть ли не каждую неделю. Веселую чисто мужскую компанию.

Вымышленный Паша Каграманов появился в жизни Сидорова именно тогда, когда в редакции появилась вполне реальная N, внештатный сотрудник отдела культуры: быстрый и безоглядный роман. Сидоров просто голову потерял, но все же ему хватило ума сочинить себе вот такое прикрытие.

Несколько лет Паша Каграманов рос по службе, защищал диссертацию, устраивал новоселье и часто звал к себе на дачу с ночевкой.

Время сеять, время жать, время собирать в житницу – вот и для юной N настало время молоть муку и печь хлебы, кормить ребенка маленькой смуглой грудью и развязывать ремешки сандалий на пыльных ногах мужа, но на эту последнюю роль Сидоров никак не годился. Они расстались трезво, без попреков и обид, что бывает редко.

Вчера и расстались. Осталось распорядиться судьбой Паши Каграманова.

У Сидорова от этих мыслей разболелась голова. Он вышел пройтись. Ноги сами привели его на Ваганьково, поскольку жил он на Пресне.

У ворот стояла небольшая толпа: старушки с цветами и фруктами на шляпах, пожилые дамы в ортопедической обуви, девицы в толстых очках, молодые люди с редкими бородками и дети в белых рубашечках.

Подъехал катафальный автобус; гроб вытащили и поставили на тележку. Все собрались вокруг. Тележку повезли вглубь кладбищенских аллей. Толпа тронулась. Там еще был громадного роста азиат в просторной рубахе и барашковой шапке – надо полагать, духовное лицо. Его все время пропускали вперед, а он замедлял шаг, не хотел идти во главе процессии.

Сидоров подошел к нему и, поборов неловкость, спросил, кого хоронят. Не Каграманова ли?

Тот покачал головой и назвал короткую незнакомую фамилию.

– А Каграманова завтра хоронят, – вдруг сказал подвернувшийся сбоку кладбищенский мужичок. – На седьмом участке. Уже могилку отрыли. Похороны будут – вы что! Два оркестра, сто венков! Пал Львовича все уважали!

Вечером жена спросила Сидорова, отчего это он такой мрачный.

– Паша Каграманов умер, – сказал он и уставился в угол, чтоб не заплакать. – Молодой мужик, черт знает что…

психопатология обыденной жизни

Рациональное зерно

Лето. Отпуск. Дача. Соседка. Прогулка с детьми. Я со своим, она со своим.

Соседка, высокообразованная и даже интеллектуально утонченная молодая женщина, рассказывает, как ее только что обругала свекровь. Говорит: «Но меня, поверь, эта наглая дура совершенно не интересует! Она хамит, а мне наплевать! Она говорит глупости – а я ведь на нее просто не обращаю внимания! Она идиотка – но я ее не замечаю! Она сволочь, стерва, сука, но – вот ребенком клянусь – она меня ни капельки не волнует! Не задевает!! Она для меня не существует!!!»

Дорога до речки – полчаса, на речке с детьми – час с небольшим, дорога обратно – минут сорок, потому что в горку. Итого два с половиной часа моя соседка безостановочно, без передышки, к тому же пылко, страстно и довольно громко доказывает мне, что она свою свекровь ну просто в упор не видит. Игнорирует.

И эти люди запрещают нам ковырять в носу.

То есть говорят, что они сознательно управляют своими поступками.

Трезво, взвешенно и рационально.

Обдумал – принял решение – сделал.

Среагировал. Или проигнорировал.

транскрипция

Гитара мадонны

Городок был маленький, но лучше деревни, потому что в нем была тарная фабрика, школа, продмаг, универмаг и целых три столовых – трест питания «Ромашка».

Антонина Чугаева по прозванию Тося Чугун там работала уборщицей и судомойкой, ей было семьдесят два, но ее не увольняли, потому что крепче ее не было бабы в городке. А ее муж Саша был на пенсии, он был раньше техник на тарной фабрике. А совсем раньше они были покорители целины и вот потом вернулись. Но не в родную деревню, а сюда.

Тося Чугун приходила домой поздно; Саша встречал ее ужином. Она молча съедала макароны с мясом, выпивала полстакана портвейна и шла посидеть на крыльце, взяв с собой гитару; это ей на целине подарили. Тося перебирала струны и тихо бурчала:

Ехали на тройке, хрен догонишь,

А вдали мелькало, хрен поймешь…

Мимо пробегала повариха Мадина Мадоева, которую дразнили Мадонной за большую грудь и белую прическу.

– Чугунка, поиграй, а я спою! – кричала Мадонна Тосе.

– Беги давай, блядь нерусская! – кричала Тося Чугун.

Мадонна убегала, хохоча. Тося сидела в обнимку с гитарой до темноты.

– Тося, – в один такой вечер вдруг позвал ее Саша из дома. – Помнишь, у нас сыночек был? В Иртыше утонул…

– Чего это ты вдруг вспомнил? – спросила Тося, входя в комнату. Саша лежал одетый на кровати.

– Как его звали-то? – просипел Саша.

– А тебе зачем? – обозлилась Тося.

– Я помираю, – сказал Саша и помер.

Тося побежала к соседям звонить в скорую помощь.

Потом вернулась. Саша лежал на кровати. Она вышла во двор.

– Чугунка! – крикнула ей Мадонна. – Чего не играешь?

Тося схватила с земли камень и кинула в нее. Попала по ноге.

После похорон были поминки: пришли из «Ромашки» и два старика с тарной фабрики, все в костюмах, пили за вечную память.

Вечером все ушли, и стало скучно. Теснило в груди. Тося выпила еще, прихватила гитару и пошла на крыльцо. Темнело. Какая-то фигура болталась во дворе.

– Эй! – крикнула Тося. – Поди сюда или мотай отсюда!

Фигура приблизилась. Это была Мадонна в темном платьице. Тося вспомнила, что она ее одну не пригласила на поминки, хотя они работали вместе.

– Извини, забыла, – сказала Тося. – Забегалась. Горе такое, потеряла друга жизни. Заходи, налью. В дом иди, бери бутылку, тащи сюда.

А сама перебрала струны и громко запела:

Ехали на тройке, хрен догонишь,

А вдали мелькало, хрен поймешь…

– Какая у вас гитара красивая, – сказала Мадонна.

– Возьми себе, – сказала Тося Чугун. – У нас сыночек был. Восемь лет было. Утонул в Иртыше.

– А как его звали? – спросила Мадонна.

– Отвяжись! – закричала Тося Чугун и вдруг повалилась с табурета.

Но никто ни разу не спросил, откуда у Мадонны такая хорошая гитара. Хотя она играет на ней и поет разные песенки. «Браво, Мадонна!» – кричат ребята. А она трынькает ногтями по струнам и раскланивается.

сцены из жизни богемы

Третий роман

Алена сидела за столом и читала роман писателя Абрикосова. В рукописи. Абрикосов по работе был переводчик с немецкого, но на самом деле он, конечно, был настоящий писатель.

Они познакомились в редакции, куда Алена принесла свои стихи. Редактор ее остроумно обхамил: в ваших стихах есть отдельные удачные слоги. Абрикосов как раз сидел там и пил чай, но смеяться не стал, а проводил до метро, потом позвал к себе пить чай, и она у него незаметно осталась жить. Он зарабатывал мало, а она – вообще ничего. По вечерам он ей рассказывал про литературу, он был страшно образованный, вся квартира – сплошные книги.

Это был второй роман, Абрикосов ей говорил. Первый он уничтожил.

Читать было интересно, но трудно. За каждым непонятным словом Алена лезла в энциклопедию. Потом вынимала спичку из коробка и клала на краешек стола. Через два часа получилось двадцать восемь спичек, и они кончились. Алена пошла на кухню за вторым коробком.

Тут щелкнул ключ в замке, и вошла тетка лет сорока, красивая и модная. Запахло незнакомыми духами. Она вперлась прямо в кухню. Поставила на стол пакеты.

– Вам кого? – спросила Алена.

– Добрый ангел прилетел, – сказала тетка. – Давай, деточка, разложи продукты. И прибери в доме, под ногами хрустит, срам какой. И запомни: он засранец, но добрый. Вот я ногу сломала, он мне по восемь часов массаж делал.

Это была скрипачка Ася Гринецкая. Когда-то она была девочка из Гнесинки; они прожили десять лет, но она уж очень сильно рвалась вперед и вверх.

– Все выше, и выше, и выше! – иронически напел Абрикосов.

– А чего плохого? – сказала Алена. – Она же свой успех развивала, так?

– Так, так, – он поморщился. – Но я тут при чем?

Алена хотела спросить «а зачем ты у нее жратву берешь», но удержалась. И спросила:

– А когда я стану знаменитая, ты меня тоже бросишь?

– Никогда, – сказал он.

Непонятно, что он имел в виду: что он ее никогда не бросит или что она никогда не станет такая знаменитая, как Ася Гринецкая.

Она дочитала роман, и ей не понравилось.

Даже странно. Она просто обожала Абрикосова. Преклонялась перед его умом и душой. Но ум – одно, душа – другое, а талант – и вовсе третье, подумала Алена и удивилась, что думает такими словами; это ее Абрикосов научил разбираться в жизни и литературе. Кто она без него? Темная девочка из пединститута с дикими стихами и океанскими амбициями. Но роман все равно был плохой.

Она собиралась ему это прямо сказать, но все не случалось: то его не было дома, то она уходила на вечер молодых поэтов. С одного такого вечера она уехала в Питер, там была большая тусовка с художниками и режиссерами. Позвонила уже оттуда и сказала, что вернется не знает когда. Хотя это, конечно, нечестно. Но что поделаешь.

Через месяц Абрикосов сидел в кабинете у старого приятеля, который вдруг заделался кинопродюсером. Приятель объяснял, почему сценарий не годится.

– Ты только цени откровенность, – говорил он через каждое слово.

– Спасибо, уже оценил, – сказал Абрикосов и вышел.

Там был садик, в садике лавочка, а на лавочке сидела девочка.

Очевидно, актриса, которую не взяли на роль.

базар житейской суеты

По-настоящему

Жил-был художник один. Потом он умер в глубокой старости.

На самом деле жил он, конечно, не один. Он был женат, причем не раз. Еще у него было несколько любовниц. Были также дети – от законных жен и от любовниц тоже.

Когда художник умер, все вдруг начали выяснять, кого же он любил по-настоящему. Кто был его музой и вдохновительницей, прибежищем усталой души и вообще главной женщиной его жизни.

Выясняли это разные пожилые дамы. И дети – особенно дочери – давно скончавшихся пожилых дам. Поскольку художник, как было сказано, умер в весьма преклонном возрасте.

Ситуация усложнялась тем, что этот художник не изображал женщин. Мужчин, правда, он тоже не жаловал. Равно как детей, стариков и прочих ни в чем не повинных мирных жителей. Так что нельзя было ткнуть пальцем в женский образ на картине и воскликнуть: вот она! Потому что на его картинах были разные кубики и цилиндрики, разводы и полосы.

Но тем легче было доказывать, что она – это мадам такая-то. Правда, опровергать это было тоже нетрудно. Этим и занимались претендентки и наследницы претенденток.

Кстати сказать, о наследстве речь не шла, потому что все свои картины, деньги и знаменитую виллу престарелый художник еще при жизни завещал музею своего имени. Точнее сказать, музею себя. Он и жил-то в последние годы в своем доме, как в музее, выходя к посетителям в качестве экспоната.

Теперь туда стали ездить разные пожилые дамы, и каждая намекала визитерам, что она и есть главная муза и основная вдохновительница. Иногда случались неприятные стычки. Что касается последней законной жены, то ее никто в грош не ставил. Потому что художник женился на ней в семьдесят девять, а ей тогда было девятнадцать. Правда, они прожили вместе четырнадцать лет, то есть гораздо дольше, чем некоторые спутницы его юности, – но все равно.

Хотя она была серьезная женщина и издавала дневники своего покойного мужа.

В одном из них был такой пассаж:

Вчера мне вдруг приснилась она. Мы обнялись и легли на ковер. Я ощущал не страсть, но какую-то странную, дотоле не испытанную нежность, у меня дрожало сердце и наворачивались слезы, когда я прикасался к ее плечам и целовал ее глаза и губы. Я был счастлив.

И потом сразу – про светотень у Моранди.

Каждая из претенденток доказывала, что она – это она и есть. Или ее мама, коли в дело вступали дочери покойного. Но доказать ничего было нельзя, потому что запись была очень поздняя. Почти предсмертная.

Все хотели раскрыть тайну.

Тайну знала его последняя жена.

Художник на самом деле был однолюб. Он любил только свою работу. Впрочем, женщин он тоже любил, но как тот грузин из анекдота: целовать любил, а так – нет.

Так он любил свою картину, которую писал сейчас. Когда заканчивал – разлюблял и полюблял следующую.

– Тупой был человек и бессердечный, – говорила она. – А это просто фантазии.

Но ей не верили.

по закону

Интеллектуальная собственность

Жил-был художник другой.

У него была жена и любовница.

Вернее, так. Любовница была его фактической женой. Гражданской, как принято говорить. Он жил с ней много лет, до самой смерти. Сначала так, а потом – под одной крышей. Но с прежней супругой он по каким-то загадочным причинам не разводился.

Он часто путешествовал – то по Европе, то на этюды. И писал своей жене письма. Своей фактической жене, я имею в виду.

Конечно, в этих письмах были разные милые нежные слова. Как он ее любит, как скучает без нее, что он ей купил и везет. Но кроме того, он писал о своих творческих исканиях, о работах друзей, о судьбах искусства, о городах, в которых был, описывал разные памятники архитектуры и картины старых мастеров. Выставки, встречи с зарубежными собратьями по живописному цеху. А когда он уезжал на этюды, то писал о родной природе, о русской деревне, о простых людях, с которыми общался.

В общем, эти письма представляли собою, уж простите за канцелярский слог, немалый культурный интерес. Тем более что писал их известный художник.

Поэтому, когда он скончался в почтенной старости, его фактическая жена – адресат этих писем – через некоторое время решила их издать.

Отдельной книгой с иллюстрациями.

Все уже было готово.

Но об этом прослышала его законная жена.

Через своего адвоката она наложила запрет на публикацию.

Потому что она была единственной наследницей авторских прав.

Письма как материальный объект были собственностью фактической жены.

Никто не пытался их у нее отнимать.

Но письма как текст были собственностью законной жены.

Никто не мог опубликовать их без ее разрешения. Ну, и без уплаты гонорара.

Она, естественно, не хотела, чтобы эти письма, где он называет другую женщину разными нежными словами, были напечатаны. Чтобы люди узнали, кого ее законный супруг на самом деле любил, кому адресовал свои размышления о высоких материях.

Впрочем, все об этом давно знали.

Но книга так и не вышла.

Ждать надо 70 лет, кажется.

история с геологией

Точка возврата

Один злой и циничный старик был геологом, начальником партии.

Он рассказывал: «В экспедицию я непременно брал женщину. Повариху. Обязательно не очень молодую, между тридцатью и сорока, и обязательно некрасивую. Специально выбирал. Чтоб была такая жилистая, приземистая, можно даже рябая. Зачем женщина? Чтобы ребята не очень дичали, не матерились бы через каждое слово, я человек вообще-то резкий, но бытового хамства не люблю. А тут все-таки женщина рядом. Зачем некрасивая? А чтобы ребята с первого дня не начинали перед ней хвосты распускать.

Но все это ерунда на самом деле. На самом деле она была нужна вот для чего.

Месяц прошел. Два. Два с половиной. Три.

И вот в начале четвертого месяца примерно – может, раньше, может, позже – сажусь я, значит, на бревно в ожидании обеда, а она у костра с котлами возится.

Смотрю на нее. Немолодая, конечно. И некрасивая. Но очень заботливая. Как хорошо готовит! Когда миску с кашей подает, улыбается так ласково, уютно, по-домашнему.

Вот я и думаю: я уже старый человек на самом деле. Одинокий. Вот приеду домой, в пустую квартиру, пахнущую лежалой бумагой и холодным папиросным дымом… Плохо одному. А она такая добрая, милая, где-то даже симпатичная…

Стоп-стоп-стоп! Вот оно. Дурдом подкрался незаметно.

Я тут же встаю с бревна и кричу:

– Серега! Давай радиограмму! Ждем вертолета!

Шабаш, ребята.

Мы славно поработали.

Пора отдохнуть. А то совсем в тайге с ума сойдем».

возвращаясь к предыдущему

Ресторанная критика

В небольшом, красивом и богатом немецком городе я жил в маленькой, но очень классной гостинице. При гостинице был ресторан. Тоже классный: хрусталь, серебро, тончайшая белизна салфеток. Вкуснейшее меню. Великолепное обслуживание.

Одна небольшая странность: ужасно некрасивые официантки. Просто как на подбор: низенькие, крепенькие, с рыжими веснушками на короткопалых ручках. С добрыми сельскими улыбками на курносых скуластых личиках. Как будто гномы женского пола. Гномихи, так сказать.

Я спросил у метрдотеля, в чем тут дело. Ресторан едва ли не первый в городе…

– Первый, – со спокойной гордостью сказал мэтр.

– И такие, мягко выражаясь, непривлекательные официантки?

– Это наша политика, – сказал он.

– То есть вы такие добрые, что берете на работу таких дурнушек? – не понял я.

– Нет, нет, не то! – объяснил он. – Если официантка красивая, то клиент на нее засматривается. Провожает глазами. А спутница клиента недовольна. Это плохо. У нас специально такие официантки, что любая женщина будет гораздо красивее. Поэтому к нам любят ходить семейные пары. Женихи с невестами. А также влюбленные. У нас не американский салун, хо-хо, крошка Мэри! – засмеялся он, – у нас дорогое заведение для приличных людей.

Мудро.

Но я представил себе такую специальную дурнушку. Как она возвращается к себе домой, садится отдохнуть у телевизора. Там пляшут разные красотки. Им платят за тонкую талию и длинные ноги.

А ей – за веснушки и толстые икры, за простодушную глуповатую улыбку.

Справедливость.

То есть гадость.

поворот беседы

Живые и мертвые

Вот говорят – и правильно, наверное, говорят, – что внешняя красота не самое главное, что важнее всего человеческие качества. Свойства души и ума.

Согласен на все сто. Точнее, на девяносто девять.

Или даже на шестьдесят два с половиной.

Потому что эти разговоры касаются живых людей.

А вот к изображениям – от мраморных статуй античной древности до современных фотографий – это почему-то не относится.

Мы восхищенно взираем на греческих Афродит и Артемид, на римских Юнон и Диан, на обнаженных красавиц Бернини и Кановы, на божественных женщин, изваянных мастерами русского классицизма, и говорим: как они прекрасны! Как они гармоничны, соразмерны, изящны, грациозны!

Почему они нам так нравятся?

Потому что неживые? Изображенные?

К живой красавице у нас масса вопросов. Какой у нее духовный мир? Образование? Характер? Умеет ли она готовить? Заботливая ли хозяйка? Верная ли жена? Хорошая ли мать? Даже происхождение, социальное и региональное, может заинтересовать. Вдруг она быдлячка и жлобка? Или говорит с невыносимым акцентом? Это сразу обесценивает идеальные пропорции ее тела.

Шла бы ты, девочка, в кордебалет! Или в стриптиз.

Никто не будет поклоняться величавой красоте твоей фигуры.

Ни у кого не появятся умиленные благоговейные слезы при взгляде на твои руки, плечи, грудь, бедра, лодыжки.

Как при созерцании Афродиты Книдской.

Хотя никто не знает, что она за человек (натурщица великого ваятеля, я имею в виду).

Может, это была такая дрянь и тварь…

Хотя у вас с ней совершенно одинаковые тела. Хоть сантиметром мерь.

И лица тоже.

говорят, под Новый год

Сюрприз

Один Великий Музыкант…

Начинается как сказка или притча, но это совершеннейшая быль, и дело происходило в наше время в нашей стране, но Музыкант на самом деле был Великий. Итак.

Один Великий Музыкант позвал друзей к себе на Новый год. Это были признанные деятели искусства: Композитор, Художник, Актер и Поэт. А если учесть, что жены у них тоже были у кого поэтесса, у кого критикесса, у кого певица, у кого светская львица, – то получалось в высшей степени изысканное собрание.

Музыкант попросил прийти ровно в половине двенадцатого. Ни раньше, ни позже. Потому что будет сюрприз.

Поэтому гости, все четыре пары, поднялись на лифте (вернее, на двух лифтах, по очереди) на шестой этаж помпезного дома на Тверской улице и ровно в половине двенадцатого нажали кнопку звонка.

Но никто не открывал. Позвонили еще раз. Еще и еще.

Наконец услышали какое-то шарканье.

Щелкнул замок. На пороге стоял Музыкант. Он был в халате и тапочках. Он чесал седые патлы, сонно вглядываясь в гостей, и вдруг закрыл лицо и застонал:

– Боже! Господи! Ой-ой-ой! Днем приехала дочка с мужем, у нее новый муж испанец, привез вино, легенькое такое, а как шарахнуло по ногам и по башке, мы с Танечкой рухнули и заснули… Что делать-то? – он беспомощно озирался. – Вот ведь старый болван! Давайте, заходите, раздевайтесь быстро, вот сюда, посидите тут, – он впихнул гостей в небольшую комнату, – пойду Танечку растолкаю…

И скрылся в темном коридоре, что-то жалобно бормоча.

Гости огляделись. В больших роскошных квартирах иногда бывают такие комнаты для всякого барахла. Два дивана, старые кресла, шкаф, стопка книг в углу.

– Н-да, – сказал Художник. – Однако.

– Сюрприз, – хмыкнула жена Актера.

Но через пять минут дверь шумно распахнулась, и на пороге появился Музыкант. В смокинге, бодрый и веселый! А за ним стояла его нарядная жена! А за ними, в конце коридора, были стеклянные двери, за которыми сиял хрусталем и свечами накрытый стол!

Гости хохотали. Все были в ударе. Поэт читал новые стихи, Художник делал наброски-шаржи, Актер пригласил на премьеру, а Композитор сказал, что свою новую симфонию посвятит Музыканту. Тут уж и сам Музыкант сел к инструменту и размял пальцы.

– Пьер Булез, – негромко сказал он. – Инвенция. Первое исполнение в России.

Гости были в восторге. Гениально. Уникально. Глубоко. Высоко.

– А теперь сюрприз! – и он весело включил магнитофон.

Запись того, что говорили гости, сидя в пустой комнате.

Оказывается, Великий Музыкант был не просто старый дурак, маразматик, алкоголик и наглец, и жена его дура, и дочка блядь.

Мало того! Кое-кто назвал его просто бездарью.

Впрочем, другие считали, что он все-таки не без способностей.

Но полагали, что его слава сильно раздута.

ende gut – alles gut

Золушка, третий пересмотр

Мама у Зои Ложкиной умерла, когда она была еще маленькая, и ее папа, товарищ Ложкин, начальник секретного предприятия «Ураган», женился на злой и красивой женщине, бывшей артистке. Так что у Зои была мачеха и две старшие сводные сестры. Своих родных дочек мачеха баловала: разрешала им носить брюки и кеды, коротко стричься и курить в подъезде. А Зою она заставляла ходить в нарядном платье и в чулочках, заплетать две косы и укладывать их на макушке, мыть руки, учить английский и музыку. Даже дома Зоя ходила в парчовых туфельках с хрустальными шариками. «Вот Зоюшка хорошая девочка, не то что мои халды!» – говорила мачеха соседкам, а Зоя заливалась горькими слезами.

Потому что ей очень хотелось попасть в компанию, где гуляли ее сестрички. Там главным парнем был молодой художник Паша, волосатый и небритый, в мятом свитере и бутсах на босу ногу. Он Зое почти каждую ночь снился, так что по утрам от ее подушки пахло масляными красками. Но сестры смеялись над Зоей и не брали ее с собой.

Вот она уже школу закончила, поступила в институт, сестры уже по два раза развестись успели, а дома все то же: строгий папа товарищ Ложкин, и мачеха под его дуду пляшет: «Зоюшка у нас краса семьи, вымой головку, завтра экзамен».

А завтра, кстати, у художника Паши день рождения. Сестры туда идут, но Зою не берут: «У тебя и одежды-то нормальной нет! Сиди, учи уроки, целка!»

Сидит Зоя, горько плачет. Вдруг входит фея. Взмахнула рукавом, платье превратилось в свитер, колготки – в рваные джинсы, а парчовые туфельки – в разношенные кеды.

Дальше все как в сказке было: Паша только с ней одной танцевал и обнимался, а потом сестры рассказывали: «Там одна такая телка была, Пашка на нее конкретно запал, но потом она вдруг свинтила, он даже нажрался со злости».

Так она три раза ходила, и в последний раз художник Паша уже крепко ухватил ее за ногу, но она выдралась, хотя оставила левую кеду у него в руках. Паша заткнул кеду за пояс и поклялся, что хозяйку найдет и трахнет.

Все думали, что он просто так говорит. Но он на полном серьезе присматривался к проходящим мимо ножкам.

Однажды идет Зоя Ложкина из института, а Паша навстречу, в тоске ее левую кеду на шнурке вертит.

Зоя говорит:

– Молодой человек, а это случайно у вас не моя туфелька?

– Гы! – говорит Паша. – Ты-то здесь при чем, отличница?

А Зоя вытащила из портфеля правую кеду и ему протянула. Он сразу все понял, обнял ее и закружил. И повел к себе. Потом они поженились.

Тут приватизация и реформа. Предприятие «Ураган» ликвидировали, товарищ Ложкин из важной номенклатуры стал скромным пенсионером, членом КПРФ. Мачеха уехала в Израиль к своей двоюродной (а ведь скрывала, скрывала!) сестре.

Но зато художник Паша стал богатый и знаменитый.

Добрая Зоя простила своих злых сестер и выдала их замуж за преуспевающих галеристов.

летят они в дальние страны

Птички

Вдруг случается какая-нибудь ерунда, и отношения разлаживаются и охладевают. Хотя это сущая чепуха и мелочь.

В самом деле: если бы я внезапно узнал, что моя возлюбленная – агент британской разведки, или член женской секции ку-клукс-клана, или была любовницей моего злейшего врага как раз в то время, когда он меня теснил и преследовал… хм! Даже интересно! Но вряд ли бы я резко ее разлюбил. Наоборот, это придало бы нашим отношениям некую пикантность.

Но вот какая история получилась у меня.

Когда-то, лет шестьсот тому назад, я любил одну во всех отношениях прекрасную девушку. Ну, в смысле женщину.

Она была красива, но не просто, а признанно красива, то есть все вокруг, и старые приятели, и новые знакомые, согласно считали ее очаровательной, прелестной. Она была высоко образована и положительно умна. Она была прекрасно воспитана, отлично держалась в любой компании. Плюс к тому – из очень хорошей семьи; уважаемая в своем кругу фамилия.

Но самое главное – она любила меня. Все эти сокровища были подарены мне.

Конечно, я сам был во всем виноват.

Я написал рассказ. И дал ей почитать.

Она взяла со стола остро очиненный карандаш и уселась в кресло; она была в халате; тонкая пачка машинописи лежала на ее перламутровом колене. Я на секунду забыл обо всем, кроме этого колена. Я стал у нее за спиной и положил ей руки на плечи.

– Не мешай! – засмеялась она.

– Не буду, – сказал я, прислонясь щекой к ее виску.

Она читала, по ходу дела исправляя опечатки. Да, там были пропуски букв. Например, «к сожлению». Или «послобеденный». Но ведь и так все понятно, зачем же отвлекаться на исправления? Мне это было странно.

Потом я увидел, что она ставит на полях галочки.

– Что это? – спросил я.

– Стиль, – сказала она, запрокинув голову. – Где надо поправить стиль, я ставлю птички.

Я склонился над ней, чтобы поцеловать ее запрокинутое назад лицо – я стоял за спинкой кресла, – и вдруг увидел ее лицо в перевернутом виде, мой умственный взор не поправил меня, и ее лицо показалось мне инопланетным, страшным: круглый выступ лба казался нижней челюстью без рта…

– Хорошо, – сказал я, зажмурившись. – Я поправлю, спасибо.

Вот, собственно, и все.

Дурацкое авторское самолюбие? Не знаю. Отнюдь не все мои друзья и подруги были в восторге от моих писаний. Я много раз встречал неодобрение или равнодушие, а также пустые или переслащенные похвалы. Не говоря об острой принципиальной товарищеской критике. Что не мешало ни дружбе, ни любви.

А эти птички прочирикали о нашем полном несовпадении.

Фьють-фьють.

эпистолярный жанр

Но пусть она вас больше не

Когда-то давно я был влюблен в одну девочку. Я еще совсем маленький был, в восьмом классе. Поэтому любовь была очень строгая.

Мы ходили в театры. Мы были на «вы». Она брала меня под руку, только когда было очень скользко. И то ненадолго.

Но у меня просто голова кружилась рядом с ней идти и вообще быть вместе. И я думал, что так будет всегда: снежная улица, вечер, мы стоим у подъезда и говорим, говорим, говорим, она просит подержать сумочку, пока она перематывает платок на голове, на своей гладкой темной головке с тургеневским пробором, она протягивает мне сумочку, мы на секунду сталкиваемся пальцами, и у меня все замирает внутри.

Потом она ушла к другому.

– У нас с ним серьезно, – сказала она.

То есть со мной, значит, было так, в шутку?

Но неважно; я понял, что теперь это совсем неважно.

Я долго болтался по холодным улицам, съел три порции мороженого. Три вафельных стаканчика с маргариновыми розочками. Их я выплюнул.

Ждал, что у меня вот-вот начнутся ангина, ломота и жар.

Но, наверное, я был слишком убит, чтобы вдобавок простудиться.

Пришел домой. И решил написать ей письмо.

Конечно, я не рассчитывал этим письмом вернуть ее. Или устыдить, или, боже упаси, обидеть на прощанье. Я просто хотел ей сказать, что у меня это было тоже серьезно, серьезней некуда. Хотел, чтобы она поняла мои чувства. А они были довольно сложные. Примерно вот такие.

«Я любил Вас, – писал я на тетрадном листе шариковой ручкой. – Наверное, моя любовь еще не совсем прошла, но это уже неважно, не беспокойтесь, да я и сам не хочу, чтобы Вы грустили. Но я Вас любил, правда. Я любил Вас молчаливо и отчаянно, я боялся сказать Вам лишнее слово, а тем более прикоснуться к Вам. А как я Вас ревновал ко всем, кто вокруг, страшно вспомнить! Но при этом я любил Вас ласково и честно, странное сочетание, правда? Ну хватит. Пускай тот, с которым у Вас серьезно, полюбит Вас так же, как я. Как говорится, дай Бог».

Подписался. Сложил вчетверо. Но решил не отправлять.

Потому что все равно ее никто никогда не будет любить, как я.

Разве объяснишь? Ну и не надо!

владею со словарем

Разговорник

Просто две смешные истории.

Первая.

Однажды я – студент-второкурсник кафедры классической филологии – шел по мосту, который ведет от Кутузовского к Калининскому.

Не слишком поздняя ночь. Я практически трезв, иду со скромной девичьей вечеринки.

Навстречу – пожилой мужчина с немолодой дамой. Оба сильно выпивши.

Мужчина (старик, как мне тогда показалось) бросается ко мне, причем подмигивая своей даме, и орет:

– Dic mihi, juvenis, ubi lagenam vini emere possim?[1]

Я слегка офигеваю, но, собрав себя в кулак, отвечаю:

– Nescio, tamen nox venit, omnes tabernae clausae sunt![2]

Тут офигевает он. И спрашивает меня:

– Я пьяный, да? Я в жопу напился, и у меня белочка, да?

Я холодно вопрошаю в ответ:

– Quousque tandem, viator, abutere patientia mea?! [3]

И, сделав рукой величавый жест, иду своей дорогой, не оборачиваясь.

Вторая.

Ищу какую-то улицу в районе вокзальной площади города Берна. По карте все ясно, а на местности не получается. У меня так бывает иногда. Возвращаюсь к исходной точке, к зданию вокзала. Стоят две юные швейцарочки на автобусной остановке. Подхожу.

– I’m sorry, do you speak English?

– Yes, a little, – вежливо, но без особой приветливости.

Спрашиваю, где такая-то улица. Объясняют, помогая себе жестами.

– Thank you very much, – говорю.

– Bitte, bitte, – отвечают.

Отхожу буквально на шаг. И слышу за спиной по-русски:

– Эти американцы такие наглые! Все прям им обязаны по-английски! Хоть бы разговорник купил, честное слово!

чисто Мопассан

Театр для себя

Сережа Семенов любил развлекаться с проститутками. Всякий раз, приезжая в командировку, устраивал себе отрыв и зигзаг.

Началось с такого случая.

Сидел он в гостиничном баре, весь такой заметный приезжий мужчина. К нему подсела мамочка и говорит: дескать, скучно в нашем городе N-ске, особенно по вечерам.

– Скучают девочки? – спросил он.

– Скучают, скучают.

– Приличных мужчин, что ли, нету? – засмеялся Сережа. В голове созрела шутка.

– Нету, нету, совсем нету.

– Ну, так и быть, – щелкнул пальцами. – Показывай личный состав.

Мамочка привела троих. Они прошли мимо столика. Не понравились. Она еще троих вывела, рассадила на табуретки у стойки. Сережа долго хмыкал. Все же выбрал. Высокую брюнетку в чулках со стрелкой.

– Да, кстати, – спросил он, уже взяв девочку под руку. – Сколько денег?

– Полсотни баксов.

– Вот так, строго полсотни? Хм. Ну ладно. Хорошо. Но тогда платите вперед.

– Что вперед? – не поняла она.

– Как что? Полсотни баксов! – Сережа протянул ладонь.

– Мужчина, вы чего?

– Нет, это вы чего, тетя! – возмутился Сережа. – Вы же сами сказали, что девочки соскучились. Я согласился развлечь. За полцены! Я обычно сотню беру!

С тех пор Сережа полюбил такие шутки. Массаж эмоций.

Например, он заказывал девочку по телефону голосом пьяного подростка. Поэтому девочку приводили под охраной двух лбов. Они заглядывали за занавески, в ванную и под кровать – нет ли там случайно приятелей хозяина. Сережа орал, что ему весь кайф сломали, всё, всё, ничего не надо, подите вон.

Или, например, он выспрашивал девочку, сколько ей точно лет, и как звали маму, и где мама жила тогда, и вдруг растерянно щурился, пристально всматривался и неожиданно робко гладил ее по голове. С тихим рыданием. Девочка шарахалась, закусывала губу, всё понимала и в слезах убегала из номера.

Один раз он снял девочку в кафе через дорогу от гостиницы. Индивидуалку. Она была не очень-то девочка, к тридцати, не меньше. «Ну, так даже лучше, – подумал Сережа. – Убедительнее».

Пришли в номер, выпили, спокойно по очереди сходили в душ, и завел он с ней разговор о своем отце. Что его папа, инженер-строитель, часто приезжал в этот город в… кстати, постой-постой-постой, ты какого года? И как звали твою маму, мне папа рассказывал про одну женщину…

И он, как всегда, растерянно сощурился и вгляделся в нее.

– Сестра, сестра, – сказала она. – Только не ваша. Вашей уважаемой супруги двоюродная кузина. Дайте немного денежек, чтоб я не проболталась.

Сережа открыл портфель, порылся там, положил на стол три синие бумажки.

– Хватит?

– Вполне.

– Ну, а теперь иди ко мне, – улыбнулся он. – Где мы были, мы не скажем…

– Еще чего! – сказала она.

Встала, скинула с себя широкое полотенце, в которое была закутана после душа, спокойно при нем оделась и вышла, подхватив деньги со стола.

никто не знает главного секрета

Голова

Одна знакомая парикмахерша рассказывала: «Я тогда молодая была и работала в одной ведомственной парикмахерской. В закрытой, в общем. У меня стригся один академик, военный химик, еще совсем не старый, страшно засекреченный, не имею права фамилию сказать. Андрей Иванович звали, вот. И была у нас любовь. Приезжал ко мне, отпускал машину, а у меня был такой вроде салон с комнатой отдыха, для массажа и косметики, ну, мы закрывались, ну и… (смеется). Чего такого? Он не старый еще мужчина, а я молодая и красивая. Замужем, замужем, ну и что, жена же не собственность мужа, слава богу. Муж мой шофер был, Коля. Он как раз возил этого академика, Андрея Ивановича. Вот так совпало. Жизнь – это вообще сплошное совпадение. Иногда ужасные совпадения бывают. Вот, например, ехали на машине Андрей Иванович и его помощник Зиновий Петрович, я его тоже стригла, кстати говоря, и мой Коля за рулем, мчались осенью по дождю и разбились. Коля насмерть, Зиновий Петрович насмерть, а Андрея Ивановича врачи буквально по кусочкам собрали. Год по больницам, а я, главное, не могла его навестить, ну кто я такая, я только плакала, мужа потеряла, любимого человека потеряла, спасибо, работу не потеряла (плачет).

Вот год прошел, другой начался, вдруг дверь открывается – господи, твоя воля! Андрей Иванович. Живой-здоровый. С палочкой. Шарфик шелковый на шее.

– Здравствуй, Нина, – говорит.

– Здравствуйте, – говорю как дура. – Стричься будем?

Бросились друг к другу, обнялись – и сразу в комнату отдыха. Я дверь закрыла, разделась одним махом и его раздевать стала. Раздеваю и вижу: боже ты мой, шея – один сплошной шрам, а грудь, а руки, а все тело – Коли, моего мужа, который погиб, и я как будто с ними двумя одновременно.

Я решила, что мне почудилось от переживаний, а Андрей Иванович говорит:

– Правда, Нина, правда. Успех советской медицины. Мою драгоценную секретную голову пришили к телу мужа твоего Николая. Вот я живу и работаю. Только я на самом деле не работаю ни черта. Одна видимость. Потому что советская медицина не знает главного секрета. Что не мою голову спасать было надо, а Зиновия Петровича. Потому что он, мой скромный референт, кандидат наук, и был самой главной головой нашего НИИ и вообще всей нашей секретной отрасли…

Потом Андрей Иванович умер все равно».

Лет через пять я рассказал эту историю одному знакомому трансплантологу, полковнику медицинской службы. Он долго хмыкал и кашлял, но в конце концов сказал:

– Эта Нинка-парикмахерша его пасла от Комитета. Она тут же доложила. Проверили. Оказалось, правда насчет этого Зиновия Петровича. Ну, а потом, как водится, внезапное отторжение тканей. А наш отдел расформировали.

я встретил вас и все былое

Обстоятельство времени

Один мой знакомый художник, Сева Шатурин его звали, очень хотел быть старше. В школе завидовал ребятам из шестого класса. Даже на восьмой засматривался. Тогда он еще не знал, что у него талант к рисованию. А когда поступил в художественную школу на все пятерки, то сразу стал воображать себя студентом.

Потому что ему нравились старшие девочки. Что-то в них было другое. Серьезное, настоящее. Прически. Походка. Ноги без пупырышек и царапин. Даже ногти лучше, чем у малышни. Крепкие, как миндальный орех. Когда в школьной раздевалке его случайно обдавала взглядом старшеклассница, он потом полчаса в себя прийти не мог.

В институте у него появилась любовница, сильно старше. Бывало, ребята у него спрашивают по поводу вечеринки, почему он опять один пришел:

– А чего ты свою девочку от нас прячешь?

– Девочку… – снисходительно усмехался Сева. – Старик, это взрослая женщина!

Он приходил к ней только днем, она никогда не раздевалась совсем, холодные серьги торчали в ее твердых ушах, все было быстро и аккуратно, без глупых слов и лишних поцелуев, но он все равно гордился. Взрослая женщина, понимать надо. И ценить.

Потом он женился. Первая жена была на пять лет его старше, вторая – на год, а третья – на четыре дня, а это уже не считается.

То есть Сева приходил в норму. Тем более что он оказался довольно успешным художником, и вокруг него вертелись разные люди. В том числе молодые и красивые журналистки, искусствоведки и художницы. Ничто человеческое не было чуждо Севе Шатурину, и он помаленьку стал как все. Ну, как большинство. Становясь все старше и старше, он все чаще и чаще говорил своим юным подругам:

– Ах, девочка моя, ах, если бы я был помоложе…

«Вот, – сказал мне Сева Шатурин сравнительно недавно, когда мы с ним наворачивали всякую японскую дребедень в незатейливом, но вкусном месте на Большой Дмитровке. – Какая пошлость. Ах, если бы я был моложе! Какая чушь, ведь я же не могу стать моложе! Это, извините, природа! – и он злобно взял себя за смуглую морщинистую щеку, зажал пальцами кусок кожи и подергал вверх-вниз. – Но тут недавно я встретил одного совершенно чудесного человечка. Художница. Красивая, умная, талантливая, как черт! Любит меня по-настоящему, я уже старый и опытный, я чувствую… Но ей двадцать шесть. Ты понимаешь? Вчера я ей чуть не сказал:

– Ах, девочка моя, ах, если бы ты была постарше…

Но ведь на самом деле. Было бы ей лет сорок, мы были бы счастливы».

наш ответ мировому экономическому кризису

Комплекс. На правах рекламы

Господа!

Время жить в Комплексе! Он расположен на уютной охраняемой территории в одном из самых престижных уголков столицы.

Все квартиры оборудованы охранной и пожарной сигнализацией, средствами химической и бактериологической защиты, а также камином, сауной, бассейном и бильярдной. Вам помогут оформить интерьер, выбрать и расставить мебель, установить ростральные колонны и триумфальные арки.

По вашему желанию в квартиру проводится индивидуальный лифт объемом от пяти до пятнадцати пассажиров, оборудованный баром, телефоном и телевизором. К лифту прилагается индивидуальный круглосуточный лифтер со знанием иностранных языков и черным поясом по дзюдо.

В нашем Комплексе есть многоэтажный гараж, ядерное бомбоубежище, отделения ведущих банков, почта, батальон милиции и управление ФСБ, химчистка и прачечная, пункт приема стеклянной и пластиковой тары и банок из-под пива.

К вашим услугам – супермаркеты и элитные бутики, антикварные аукционы, книжные магазины, художественные галереи, кафе, рестораны, бистро, ночные клубы, кинозалы, музеи и театры, в том числе опера, балет, кукольный и кабуки, открытые только для жителей Комплекса.

Для удовлетворения ваших духовных потребностей в Комплексе есть церковь, мечеть, синагога, дацан, костел, кирха, а также дом политпросвещения с кружком по научному атеизму.

Если вы одиноки – вас ждут наши охраняемые клубы знакомств: для тех, кому за 10, за 20, за 30, за 40, за 50, за 60 и за 70.

Вы можете обвенчаться в любом из наших храмов, зарегистрировать брак в нашем отделении ЗАГС и отпраздновать свадьбу в роскошном охраняемом ресторане!

К вашим услугам – охраняемый родильный дом.

Для ваших детей работают индивидуальные няни, охраняемый детский сад, школа и отделения лучших университетов страны и мира.

Если вы неважно себя почувствовали, к вам на помощь придут лучшие медики – от психотерапевта до патологоанатома. Охраняемая клиника гостеприимно раскроет перед вами двери своих стильных палат, кабинетов, операционных и реанимаций.

Если вы безнадежно заболели – мы пригласим вас в наш уютный охраняемый хоспис. Священнослужитель любой выбранной вами конфессии напутствует вас на пороге элитного охраняемого иного мира.

К вашим услугам изысканное охраняемое кладбище на территории Комплекса, снабженное столярной и скульптурной мастерскими, а также оранжереей, где ваши родные круглосуточно смогут приобрести эксклюзивные цветы для вашей могилы.

Многоступенчатая система охраны надежно гарантирует спокойствие обитателей Комплекса. Восьмиметровая стена с колючей проволокой под током, контрольно-следовая полоса, породистые немецкие овчарки, эксклюзивная система ПВО и элитный воздушно-десантный полк сделают вашу жизнь беззаботной и радостной.

Для максимально надежной безопасности все сотрудники и обслуживающий персонал Комплекса проживают в нем постоянно, без права выхода за его пределы.

Вам тоже не захочется уезжать из вашего нового дома – да это и не нужно!

Серьезные предложения от солидных клиентов будут рассмотрены.

ах, где б найти такую книжку

Консервативный позитив

Петров женился на Ивановой, когда ему было 25 лет, а ей 23. Он только что закончил Московский инженерно-строительный, а она была в ординатуре Первого Медицинского. Они прожили долгую и счастливую жизнь. Он работал на крупных стройках, сначала простым инженером, потом руководителем. Она сначала была врачом-отоларингологом, потом защитила диссертацию и стала доцентом кафедры. Они всегда поддерживали друг друга и морально, и в смысле реальной заботы.

У них двое детей. Сын – кандидат наук, заведует отделением в большой клинике. Дочь – главный экономист в крупной строительной компании.

У них четверо внуков: три мальчика и одна девочка.

Сейчас Петров на пенсии. Они с Ивановой почти все время, кроме зимних месяцев, живут на даче под Москвой. Петров пишет воспоминания о своей работе на крупных стройках страны, а Иванова еще преподает на четверть ставки, один раз в неделю.

По субботам на даче собирается вся семья: сын и дочь с невесткой и зятем, со всеми внуками.

Они гуляют по лесу и вдоль реки, любуются природой, рассказывают, как прошла неделя.

Потом жарят шашлык и ужинают на веранде.

У них очень дружная семья.

Господи.

Какая тоска.

Но почему?

Разве мы стремимся к несчастьям и бедам, к изменам и разлукам, к бедности, зависти, злобе? К роковым несовпадениям, фатальным охлаждениям? К ссорам и обманам? К войнам и катастрофам, наконец?

Нет, конечно.

Почему же нам интересно читать про все это, даже если оно написано так, средненько, не очень чтобы шедевры мировой литературы.

Почему просто скулы сворачивает при виде нормальной жизни нормальных людей?

Кстати, не только в книгах. В реальности тоже.

все счастливые семьи несчастны по-всякому

Пять фраз

Когда главноуправляющему по делам переселенцев сообщили, что его жена бросилась под поезд, он отложил текущие бумаги и приказал подать карету.

Дома он прошел в детскую, сел на игрушечный стульчик и сказал сыну Сереже, что его мама на сей раз по-настоящему умерла.

– А в тот раз она просто убежала, а ты солгал! – засмеялся Сережа.

Главноуправляющий нахмурился, встал и вышел.

«Какой жестокий мальчик, весь в нее», – подумал он.

недалеко от Патриарших

Рита и специалист

Рита и ее муж видели одинаковые сны.

Когда ночью он вдруг приподнимался на локте и начинал торопливо и подробно, как будто не спал вовсе, шептать про то, как Иисуса Христа допрашивал Понтий Пилат, и какой у стражника был перебитый нос, и как журчала вода в фонтане, – Рита вспоминала, что сама только что этот сон видела, цветной и ужасный. Или когда ей снилось, как ее уволок на карнавал дьявол с кривым, как после инсульта, лицом, и она просыпалась, и муж тоже просыпался, потому что она по-другому дышала, и он это сразу чувствовал. Она рассказывала ему свой сон, и он говорил, что видел то же самое.

Он был специалист, то есть инженер с дореволюционным образованием, нужный кадр, поэтому его не трогали. Рита была просто машинистка в тресте. А когда уже всех начали трогать, он стал писать роман из времен римского императора Тиверия и отдавал Рите перепечатывать, главами. Потом отнес в журнал «Красная новь».

– Вы, товарищ, вообще-то кто? – спросил его редактор.

– Специалист, – ответил он.

Он и следователю так отвечал, и психиатру.

Рита ходила его навещать в больницу. А когда выписали, забрала к себе.

Один раз он проснулся и сказал:

– Ты обратно к мужу не уйдешь?

– Нет, нет, что ты, – сказала Рита, но спросила: – К какому мужу?

– Ты была женой наркома, ты убежала ко мне, – сказал он, глядя в потолок и поправляя круглую шапочку; он был лыс, и у него по ночам мерзла голова. – Это было в марте. Ты шла по улице, с мимозой в руках. Маркий желтый цвет.

– Да, да, – сказала Рита.

Она прикрыла глаза и вдруг увидела особняк в переулке, машину «паккард» у решетчатой ограды и себя в парижской шляпке и в пальто бутылочкой. На тонком синем драпе была желтая мимозная пыльца.

– Это Ермолаевский переулок, – прошептал муж. – У наркома в наркомате завелись вредители. Азазель и Абадон. Наркома взяли. Ты улетела на метле. Голышом.

В дверь постучали. Рита вскочила, набросила халат, зажгла свет. Он тоже встал, застегнул пижаму.

– Будете понятыми, – сказал мужчина в военной форме. – Вот вы, гражданин, кто?

– Я специалист, – и он показал на свою ночную шапочку с узорчатой буквой «S».

Рита что-то прошептала военному на ухо. Сунулась в ящик стола за справкой.

Военный прочитал бумажку.

– Понял. Отдыхайте, граждане.

– Не выключай свет, – попросил он, когда дверь закрылась. – Пусть горит всю ночь.

– Не надо, – сказала Рита. – Зачем свет? Тебе нужен не свет, а покой.

мечты мечты где ваша сладость

Птичий глаз

Долговязый плохо одетый мужчина вдруг остановился у входа на эскалатор. Шагнул назад, задрал голову и стал смотреть на список станций. Николай Маркович обошел его и оглянулся. Мужчина покачивался, вслух соображая, куда ему ехать. Николаю Марковичу показалось, что человек сильно пьян, может упасть вниз и сшибить его. Был поздний вечер, народу в метро было мало, пустая труба эскалатора уходила в дальнюю глубину. Он решил пропустить этого алкаша вперед. Но тот стал разматывать шарф, стоя на месте, как будто нарочно тянул время.

Николай Маркович быстрым шагом сошел вниз. Потом оглянулся. Пустая труба уходила в дальнюю высоту.

Подошел поезд. Николай Маркович вошел, сел и боковым зрением увидел, как этот тип впрыгнул в соседний вагон.

На следующей остановке в поезд набилась туча какой-то дикой молодежи: наверное, где-то кончился концерт. Они орали и толкались, но Николаю Марковичу так было гораздо спокойнее.

На пересадке Николай Маркович увидел, что неприятный попутчик идет в том же направлении.

Николай Маркович строго сказал сам себе, что это чистая случайность. Наплевать.

Поэтому, когда тот уселся напротив, Николай Маркович стал его рассматривать. Женская стеганая куртка на кнопках, поношенные брюки и разбитые ботинки. Низкий лоб, длинные редкие волосы и блестящие черные глаза. Птичьи. Пристальные, но бессмысленные. Он смотрел перед собой, не мигая. Потом вдруг откинулся вбок и захрапел. Но когда Николай Маркович выходил на своей остановке, он вдруг подхватился и выбежал следом. И побежал к тому же самому автобусу.

С автобуса они тоже сошли вдвоем. Было снежно и скользко, тропка узкая. Как только Николай Маркович пытался его обогнать, он шагал быстрее. Как только Николай Маркович тормозил, он останавливался и закуривал. Как будто вел Николая Марковича за собою.

На перекрестке убирали снег. Бульдозер сдвигал пласты мокрого снега в одну кучу. Надо было переходить улицу. Долговязый шагнул с тротуара и провалился в открытый люк. В последний миг он успел зацепиться локтями за края, но выпростаться сил не было, и он в отчаянии завертел головой.

Николай Маркович подошел, нагнулся.

– Колька! – закричал тот. – Коляня! Я Валька Первухин, с нашего двора, узнаёшь? Дай-ка руку.

Николай Маркович присел на корточки и заглянул в блестящие птичьи глаза.

– Первуха, – сказал он, – ты мне отдай сто раз по двадцать копеек, которые у меня отнимал. Куртку мою зашей. Велосипед почини. Фуражку верни морскую, с крабом.

Тот моргал и цеплялся локтями за края. Сверху раздался рык мотора. Николай Маркович успел отскочить. Гора снега наехала и накрыла человека и люк.

Наутро Николай Маркович шел к автобусу и вдруг остановился. В снегу что-то блестело-чернело. Он поддал снег носком ботинка. Это была лакированная кнопка от стеганой куртки. В ней отражалось вчерашнее происшествие.

– Подростковые фантазии, – сам себе сказал Николай Маркович. – Бред, чепуха.

Он точно помнил, что Первуха насмерть разбился на мотоцикле еще в восьмидесятом.

этнография и антропология

В Риме и в деревне

В старину ордена и медали часто давали по разнарядке.

В мирное время, я имею в виду.

Это была довольно странная штука.

Для меня загадка, например, почему крупный совпис был Героем соцтруда.

А первый секретарь Союза писателей СССР тов. Г. М. Марков – дважды Героем.

Товарищ К. У. Черненко его наградил.

Поскольку сам был трижды Героем. Одним из пятнадцати на всю страну.

Но это так, верхушечные игры.

Спустимся на грешную землю.

Вот однажды директор завода получил на свой завод один орден Знак Почета и две медали – За трудовую доблесть и За трудовое отличие.

Всего, значит, три награды.

Но из райкома пришла сопроводиловка.

Чтобы среди награжденных были:

Рабочие. Инженеры. Коммунисты. Руководители. Ветераны труда. Беспартийные. Комсомольцы. Женщины. А также было рекомендовано отметить кого-то из представителей братских народов, которые трудятся в этом интернациональном коллективе.

Директор задумался и позвал своего зама. Вот мол, какая задача.

Зам потер лысину и сказал:

– Сделаем, Петр Никитич. Есть у нас в КБ такой Венедикт Викентьевич Никольский. Семьдесят два года. Живой мастодонт беспартийной технической интеллигенции. Ему надо За трудовую доблесть.

– Хорошо, – сказал директор.

– Значит, мы покрыли ветеранов, инженеров и беспартийных, – сказал зам. – Едем дальше. Работает у нас на сборке такая Фирюза Искандерова. Двадцать четыре года. Изюмистая девчонка, Петр Никитич!

– Хм, – сказал директор.

– Комсомолка, женщина, – загнул четыре пальца зам, – рабочий класс и узбечка. За трудовое отличие!

– Уговорили, – сказал директор. – Ну, а Знак Почета кому?

– Коммунисту и руководителю, – развел руками тот. – Вам, Петр Никитич!

с днем святого Валентина

Фотолюбитель

В эпоху наводки на резкость надо было еще вдобавок устанавливать выдержку и диафрагму.

Ах, лейки и контаксы, и их советские копии, ФЭДы и киевы! А также всевозможные зеркалки. Хлопотные машинки. Не то что сейчас – нажал на кнопку, и все дела.

Однако люди справлялись, и у них иногда получались неплохие снимки.

Я не о разных Картье-Брессонах, разумеется.

Я о простых любителях.

Вот, например, однажды я пришел в гости к одному своему не слишком близкому приятелю. В первый раз пришел. В субботу днем. По какому-то делу, ну и заодно чаю попить.

У него жена дома. Я с ней тоже знаком, кстати. Милая такая женщина. Приятная. Приветливая. Но ничего особенного. Самая обыкновенная. Ну, прическа. Ну, глаза, щеки, шея. Ресницы. Брови, естественно. Ну что тут еще скажешь? Особых примет нет. И нет никакого особого обаяния, очарования. Загадочной грусти. Или наоборот, скрытой энергии. В общем, никакой интересности. Ну и ладно, мне-то что, в конце концов.

Стоим посреди комнаты, разговариваем. Я осматриваюсь: первый раз в доме. Подхожу поглядеть, какие книги на полках.

А на книжной полке, за стеклом, фотография. Без рамки, матовая, черно-белая. Женщина поразительной красоты. Необыкновенное лицо. Нежные виски. Чуть обветренные губы. Нервные веки. Смотрит убийственным взглядом. Страстно-равнодушным. Туманно-пронзительным. То ли зовет, то ли угрожает. То ли тоскует, то ли презирает. С ума сойти можно.

Вдруг понимаю: господи, это же она, хозяйка дома, моего приятеля жена.

Я обернулся и спрашиваю:

– Танька, это ты?

Она со смехом отвечает:

– А что, не похожа?

– Да нет, – говорю, – чудо как похожа. Это ты снимал? – спрашиваю друга.

Он с некоторым раздражением говорит:

– Нет, не я.

– А кто? – спрашиваю бестактно.

– Да так, один дружочек… – говорит он еще более мрачно.

– Ладно, ладно, хватит ревновать! – она улыбается и обнимает мужа за плечи. И мне спокойно: – Это из другой жизни.

– Ты лучше чаю нам сготовь, – говорит он.

– Сейчас, – чмокнула его в щеку и побежала на кухню.

А мы сели и стали говорить о деле.

Другая жизнь так другая жизнь, ладно, хорошо, бывает, мне-то какое дело.

Но фотографию она не спрятала, вот что интересно. И муж не заставил убрать.

Да и зачем прятать-убирать? Хороший ведь снимок.

легенда номер три

Коллекционер

– Я вам звонил, я насчет Матвеева.

– Да, добрый день, – сказала немолодая женщина, впуская хорошо одетого старика в прихожую. – Вот, плащ можете сюда. Идемте.

Они вошли в большую темноватую комнату. Там на диване кто-то сидел.

– Вот, – женщина показала на картину, стоявшую на комоде.

– Вижу, вижу… – старик взглянул издалека, потом подошел, взялся двумя пальцами за раму, посмотрел на холст с тыльной стороны. – А почему вы думаете, что это подлинный Матвеев?

– Смотрите, какой синий цвет! – подал голос мужчина с дивана. – Настоящий матвеевский синий. Если вы коллекционер, должны понимать.

– Да при чем тут цвет? – сказала женщина. – Эта картина у нас уже лет сорок, даже больше… Я дочь его жены.

– Дочь жены? – переспросил старик.

– Да, от второго брака, – сказала она.

– Его жену звали Лидия Феликсовна, если вам интересно, – сказал мужчина. – Матвеев женился на ней по расчету. Она была старше его на восемь лет. Зато дочка академика вот с такой квартирой, – он повел руками вокруг. – А Матвеев был никто, ему было негде жить, непризнанный гений из провинции.

– Ишь ты! – удивился старик.

– Это мой муж, я вас не познакомила, – сказала женщина.

– Понятно, – сказал старик и кивнул мужчине.

– Матвеев ушел от мамы в шестьдесят пятом, – сказала женщина. – Как вам картина?

– Почему продаете? – спросил старик.

– Странный, немножечко бестактный вопрос, – усмехнулся мужчина. – Сейчас Матвеев хорошо идет. Потому что умер. Он ведь умер в лагере, в восемьдесят третьем. Не дожил до демократии.

– Ты что! – сказала женщина. – Это легенда. Он вышел на свободу и умер где-то на юге, под Краснодаром. В полном одиночестве. В забвении и бедности. А потом Карабанов написал про него книгу, читали?

– Читал, – сказал старик. – Много вранья в смысле биографии. Матвеев любил свою жену без всякого расчета. Он вообще не умел рассчитывать. Не сам ушел, а она его выгнала, потому что устала от богемных штучек. Не в шестьдесят пятом, а в шестьдесят седьмом, что особенно смешно. Потом его арестовали за подпольную выставку. Стал сотрудничать с КГБ. Освободился довольно скоро. Вернулся в прежнюю компанию, стучал на друзей. Из-за него посадили Самохина и Клугмана. Был в полном доверии начальства. Его даже за границу выпустили в составе делегации, в Англию. Тут же сбежал, сукин сын. Жив и прекрасно себя чувствует.

– Еще одна легенда, – сказала женщина. – Вы картину будете покупать?

– Нет, – сказал он. – Не буду. Это не моя картина.

– В каком смысле? – не поняла она.

– Это не я писал, – сказал старик, надевая плащ. – Это Костя Клугман. Всего вам наилучшего. Я, кстати, в семидесятом заходил, за месяц до посадки, но ты не помнишь, конечно же.

Он вышел из арки на улицу и пошел к стоянке такси. Вдруг идти стало очень легко, даже удивительно. Он засмеялся, обернулся и увидел на тротуаре свое мертвое тело.

all you need is war

Десятая заповедь

– А когда она замуж выйдет, я ее все равно разведу! – сказала Катя Нефедова своей соседке Нине Самариной. Они сидели во дворе у песочницы; их дети, Леночка и Ваня, лепили куличи. Разговор шел о том, какая Леночка красивая девочка.

– Почему? – спросила Нина.

– Обязательно влюбится в дурачка какого-нибудь, – сказала Катя.

– Странные фантазии, – сказала Нина.

– Это жизнь, – сказала Катя. – Но я не допущу.

Нефедовы и Самарины жили на одной площадке в одинаковых квартирах. Из лифта направо, из лифта налево, в торцах. Они пытались по-соседски дружить, но не получалось. Самариным не нравилось, что у Нефедовых две дорогие машины, что они все время выгружают из багажников красивые пакеты. Нефедовым не нравилось, что Самарины говорят по-французски, что к ним в гости ходят люди, которых по телевизору показывают.

А после этого разговора они вообще перестали общаться.

Лет через восемнадцать Лена Нефедова попросила Ваню Самарина посмотреть, почему машина не заводится. Ваня сел на место водителя, вставил ключ в зажигание. Повернулся к ней. Лена глядела на него близко-близко. Он поцеловал ее. Она сказала: «Заводи. Езжай вперед. Теперь налево. Еще налево. Во двор. Стоп».

Выскочила из машины, на ходу доставая связку ключей.

– Это моей подруги квартира, – объяснила она потом, когда они лежали на кровати и смотрели в потолок.

– Какая ты ловкая, – восхищенно вздохнул Ваня.

– Сегодня такой день, что я точно забеременею, – сказала Лена. – Потому что я тебя люблю с двух лет. Или даже раньше. Родителей беру на себя.

– Своих?

– Могу твоих тоже.

Еще лет через шесть Ваня проснулся среди ночи, повернулся набок и долго смотрел на Лену. Она была красивая, правда. Но слишком успешная. В двадцать семь лет – управляющий директор группы компаний Alter Ego. Он даже вздрогнул. Она открыла глаза.

– Ты что? – спросила сквозь сон.

– Я тебе завидую, – сказал Ваня.

– Мне? – она проснулась, приподнялась на локте. – Ты что? При чем тут? Вот ты у меня кандидат наук. Если бы я была доктор наук, тогда понятно. А я кто? Никто.

– Ты что? Не путай зависть и карьеру, – сказал он. – Завидуют по-другому. Умный завидует ловкому. Богатый – знаменитому. Талантливый – красивому. И наоборот.

– Ничего, – сказала она. – Ты у меня академиком будешь.

– Не знаю, – сказал он. – Вот ты, если бы в науку пошла, точно стала бы академиком.

– Ничего я не ловкая, – сказала Лена. – Уволят – никто не вспомнит. Умру – ничего не останется. А работаю сам видишь как. А ты лениво так книжечку напишешь – и готово, навек в истории. Нечестно.

– Лениво? – Ваня тоже приподнялся на локте.

– Конечно, – сказала она. – Ты ее уже три года пишешь, сколько можно?

– Давай спать, – сказал он.

– Давай, – сказала она. – Все, все, забыли, поцелуй меня.

– Все, все, забыли, – сказал он и поцеловал ее.

Приснилась песочница. Мое ведерко лучше, а твоя мама добрее.

настоящая «Киевская» бывает в Харькове

Знатоки, гурманы, завсегдатаи

Мне один старый грек рассказывал: настоящие греки очень ценят настоящий кофе.

Чтоб не просто так, а ой-ой-ой.

Отбор, обжарка, помол, варка. Вкус, крепость, аромат.

Но, говорил мне этот старый грек, настоящий кофе не умеют готовить здесь. Настоящий кофе можно попробовать километров за тридцать-сорок отсюда. В соседнем городке. Там есть один такой Яннис. У него маленькая кофейня, на четыре столика. И вот этот чертов Яннис умеет делать кофе без дураков. Как надо.

Поэтому ценитель и любитель в субботу садится в машину и едет из своего городка в тот городок. Отсюда туда. К Яннису, выпить чашечку настоящего кофе.

А навстречу ему едет другой грек. Тоже гурман и знаток. Из того городка в этот. Оттуда сюда. Он едет к Костасу. Потому что только этот проклятый Костас в своей маленькой кофейне – за тридцать километров, занесло же его, почему он к нам не переберется? – только он умеет делать настоящий кофе.

сценарий рекламного ролика

ИКЕА

Молодожены, сияющие своим молодоженским счастьем, входят в магазин ИКЕА.

Ах, какие там кровати! А какие кресла! Шкафы, столы и стулья. Торшеры и ковры. Посуда! Вилки, ложки и ножи! Лампы! Белье!

А какие уже готовые образцовые квартирки! Все, что нужно для работы и отдыха.

Молодожены выбирают себе мебель, светильники, тарелки. Набирают в тележки одеяла и подушки. Картинку на стенку и цветок на окно.

По правилам ИКЕА забирают вещи со склада.

Грузят их на машину.

Привозят в совершенно пустую квартиру.

Кипит работа. Они собирают кровать ИКЕА, кладут на нее матрас ИКЕА, стелют белье ИКЕА, закрывают покрывалом ИКЕА. Устанавливают шкафы ИКЕА, вешают полки ИКЕА, кладут на пол ковер ИКЕА, вешают люстру ИКЕА. Стол письменный ИКЕА, стол журнальный ИКЕА. Два кресла ИКЕА. Торшер ИКЕА. Цветок ИКЕА.

Он и она, молодые и счастливые, садятся за стол. Она достает чашки ИКЕА, ставит их на салфетку ИКЕА. Зажигают торшер – ИКЕА написано на цоколе лампочки.

Они пьют чай, помешивая его ложечками ИКЕА.

Они улыбаются друг другу.

Встают, обнимаются, целуются.

Подходят к кровати. Раздеваются.

На голых попах написано – ИКЕА.

самолет из Парижа

Стулья

Хороший кусок мякоти надо было сначала достать, потом нашпиговать обвалянным в соли и перце чесноком и длинными морковными гвоздями и запечь в фольге. Сварить аккуратную молодую картошку. Салаты настричь. На закуску – разные копченые колбасы, рыба красная, рыба белая, это понятно. Соленья-маринады. На сладкое – торт, берлинская сдоба и конфеты. Фрукты. Вино, водка, коньяк, минералка. Все или почти все – предмет поисков или стояния в очереди: не наши дни, восьмидесятый год на дворе.

Дальше. Вымыть квартиру, а до этого разложить всё по местам. Квартира маленькая, ребенок тоже маленький, всегда всё вверх дном. Раскладывать по местам с умом, а не просто пихать куда попало, чтоб потом искать годами.

Дальше. Выволочь с балкона длинный стол, который хранится там – рама отдельно, ножки отдельно, столешница сбоку. Собрать это сооружение, протереть от уличной пыли (хотя он закутан в пленку, все равно набивается), закрыть клеенкой под скатерть.

Дальше. Перемыть посуду, перетереть бокалы и рюмки, вилки и ножи.

Отвести ребенка к бабушке. Слава богу, десять минут пешком.

Самим вымыться и переодеться. Накрыть стол.

Напоследок зайти к соседке и взять у нее четыре стула.

Потому что большой съезд планируется. Восемь человек гостей плюс хозяева.

Красивый стол получился. Стулья свои и соседкины почти одинаково выглядят, это приятно. Запеченным мясом пахнет на весь дом.

Оделись, причесались. Присели на диван. Закурили.

Половина седьмого. Хорошо успели, правда.

Без четверти позвонила Наташа. У Олега мигрень, он валяется с холодным компрессом на голове.

В четверть восьмого позвонил Сережа. Сказал, что они с Настей опоздают чуточку.

В восемь хозяин позвонил Виктору. Тот сказал, что Лера от него ушла. Буквально час назад. «Ты что? Как ушла?» – «Да так, старичок, ногами!» – «Слушай, приезжай, мы тебя утешим». – «Иди ты к черту!» Короткие гудки.

В восемь двадцать приехали Сережа и Настя. Настя сказала, что Халиловы не успевают, они звонили, они сейчас в Шереметьеве, встречают Тамару Дюфи из Парижа, самолет задерживается.

Сели. Выпили, закусили. В половине десятого – телефонный звонок. «Что-что? Такси? Нет, не заказывали, вы какой номер набираете?» Настя вырывает трубку: «Да, да, заказывали!» И объясняет: «Завтра очень рано вставать. Поэтому мы еще дома, перед выходом, заказали такси на ваш телефон, вы не сердитесь?» – «Нет, нет, что вы! Спасибо, что пришли». – «Вам спасибо, так вкусно! Так хорошо посидели!»

Теперь запихнуть все несъеденное в холодильник. Убрать, вымыть и поставить в шкаф посуду. Снять скатерть, развинтить стол, отнести его на балкон, укутать полиэтиленовой пленкой.

Пойти к бабушке за ребенком.

А по дороге зайти к соседке, отдать ей стулья.

Да, и еще. В две тысячи шестом году, на конференции в Стокгольме, встретить седую и красивую Анюту Халилову и спросить:

– Шестого сентября восьмидесятого года ты ведь была в Шереметьеве? Встречала Тамару Дюфи из Парижа? И самолет опаздывал, правда?

– Не помню, – сказала Анюта.

заметки по политической истории

Революция

Жил-был царь. Он жил хорошо, в самом центре, на Литейном. Правда, в старой коммуналке, но это ничего. Потому что недавно в городе началась программа по предоставлению старым питерцам нового отдельного жилья. Хотя неизвестно, где будет это жилье и какое. А здесь хоть комната большая, двадцать шесть метров. Они жил вдвоем с царицей.

Один раз царь вернулся с работы очень расстроенный. Потому что кризис, и начальник обещал половину поувольнять. А кто попадет в эту половину, не сказал. Даже не намекнул. Так, мол, некоторые нерадивые господа. Сказал и вышел, дверью хлопнул. Все перепугались.

А дома царица сидит на диване и плачет.

– Ты чего, Сашенька? – говорит царь.

– Продавщица меня обхамила, – говорит она. – Которая на углу «Овощи-фрукты».

– Ну, полно на всяких холопок обижаться! – говорит царь. – А что она сказала-то?

– Я хотела яблок купить, которые подешевле, за пятьдесят пять. А они жутко страшные. Я выбираю, которые получше, а она говорит, мол, чего это я выбираю. Ну просто чистый совдеп! Я говорю: яблоки-то у вас больно страшные. А она говорит: не страшней тебя! Зачем же, Коля, были все ваши реформы, если опять кругом сплошной совдеп?!

И слезами залилась.

Царь ее утешает, а она его руки отбрасывает.

Тогда он говорит:

– Ладно. Пойду накручу хвоста этой хамке.

Вышли они вдвоем.

А там небольшая очередь.

Царь достоялся, продавщица ему:

– Чего вам, мужчина?

– Вы чего тут мою жену обижаете? – говорит он. – А ну-ка извинись! А то ого-го!

– А вы чего тут разорались? – говорит продавщица. – Не посмотрю, что царь. У нас тут охрана.

– Ах ты, холопка! – говорит царь – и яблоком ей по морде.

– Ах ты, гнилой режим! – говорит охранник – и ему по башке.

Царь упал. Царица плачет. Народ столпился. Что такое, что случилось?

– Царя скинули, – говорит охранник. – Свобода, стало быть. Революция!

Народ по улицам побежал веселый. Один великий князь даже красный бант себе на пиджак нацепил. И все на машины тоже красные ленточки привязали, кто к антенне, кто к чему. Ездят, гудят, целуются. Как будто «Зенит» выиграл, честное слово!

А потом пришли большевики, и все стало хуже прежнего. Сплошной совдеп.

заметки по логике

Жалко

Мы сильно поругались. Непонятно почему. Мы были едва знакомы. Встретились на конференции, довольно далеко от Москвы.

У нее был хороший доклад. Поэтому я задал ей хороший вопрос. Мне хотелось, чтобы она красиво ответила. Она ответила очень красиво, но добавила, что я просто не понимаю существа проблемы. Пришлось объяснять, что я имел в виду. Она, кажется, тоже не совсем поняла.

Ведущий секции сказал: «Ну всё, всё, остальное на кофе-брейке».

В перерыв я подошел к ней, но не успел рта раскрыть.

– Давайте в другой раз! – сказала она и пошла к какой-то компании. Хотя до этого стояла одна, я это заметил.

Вечером был общий ужин. Она вошла позже других, долго осматривалась. Свободных мест уже почти не было, только на самом краю стола. И еще стул передо мной. Она уселась, пробормотала: «Добрый вечер».

– Привет! – сказал я.

– Мы разве на «ты»? – сказала она.

– А привет значит на «ты»? Ладно. Приветствую вас! Что вам налить? Да, вот что. Я хотел вас спросить…

– Это я хотела спросить, – перебила она. – Водки немножко. Спасибо, хватит. Это я хотела спросить, чего вы ко мне привязались на секции? Хотели покрасоваться?

– Наоборот, – сказал я. – Хотел, чтобы вы покрасовались.

– У вас не получилось, – сказала она.

На следующий день мы опять поцапались. По вопросам теории.

В самолете, когда мы летели в Москву, наши места оказались рядом, и мы опять говорили о вещах, которые совершенно ясны для меня и абсолютно непонятны ей, и наоборот. Дело кончилось тем, что она обозвала меня верхоглядом, а я ее – чугунной задницей. Она захохотала и опрокинула мне на брюки стакан с соком.

– Послушайте! – сказал я.

– Я не нарочно, – смеялась она. – Вот салфетка, вытирайте сами, а то скажете, что я к вам пристаю.

– Кажется, это вы говорили, что я к вам пристаю, – сказал я. – Ну неважно. Послушайте, ну не бывает же, что два эксперта настолько друг друга не понимают.

– Вы опять? – сказала она. – Чего вам от меня надо?

– Давайте встретимся, – сказал я. – В нерабочей обстановке.

– Давайте, – без выражения сказала она. – Где? Когда?

– В эту субботу, – сказал я. – в девять вечера. У старого здания МГУ. Где Герцен и Огарев, знаете? А там чего-нибудь придумаем.

Через год мы увиделись снова. На такой же конференции. Она быстро пошла ко мне навстречу.

– Простите, – сказала она. – Я не смогла прийти. Я хотела, правда.

– Ерунда, – сказал я. – Я тоже не пришел. Очень хотел, но вот не вышло.

– Жалко, – сказала она. – А я целый год думала, что вы меня ждали.

– Зато я честно признался, – сказал я.

– А вдруг вы врете? – сказала она.

– Может быть, – сказал я. – Но вы этого никогда не узнаете. Если только вы на самом деле не пришли.

– А вот этого никогда не узнаете вы, – сказала она.

этнография и антропология

Красный конверт

Я стал миллионером сразу, как приехал в Америку. Вернее, не сразу, а недели через полторы. Не совсем миллионером, а кандидатом.

Но по порядку. Я приехал, снял квартиру, через несколько дней зарегистрировал телефонный номер. И довольно скоро нашел в почтовом ящике конверт.

Он был с целлофановым окошечком. Оттуда выглядывали жирные буквы:

«Denis Dragunsky! Congratulations! You are a millionaire!»

В письме было сказано, что компьютер выбрал меня из сотен тысяч телефонных абонентов. И назначил мне выигрыш в 10 миллионов долларов. То есть я стал настоящим миллионером. Потому что один-два миллиона – это несерьезно. Налоги, подарки родственникам, то да се… Десять – другое дело.

Правда, я еще был неокончательным миллионером. Оставался всего один шаг. Принять участие в розыгрыше главного приза. Для этого нужна была самая малость: подписаться на два печатных органа из приложенного списка.

Я тогда не знал, что такое junk mail, то есть спам. Не знал, что нормальные люди кидают такие послания в мусорный бак, не читая. Поэтому я подписался на Washington Post и на Time Magazine. И не жалею. Подписка, кстати, была очень дешевая.

Я уж совсем забыл про это, как вдруг через полгода мне приходит новое письмо.

Там написано: «Денис Драгунский! Вы выиграли!»

И ни слова больше. Интересные дела.

Еще через неделю – новое письмо: «Денис Драгунский! Ждите красный конверт!»

Ого, думаю. Вот это да!

Дней через десять красный конверт приходит. Открываю.

«Денис Драгунский! Поздравляем Вас! В дополнительном утешительном туре Вы выиграли великолепный искусственный бриллиант ценой в 250 долларов! Согласны ли Вы принять выигрыш?»

«Согласен», – отвечаю. Тем более что там приложена открытка для ответа.

Приходит новое письмо: «Дорогой победитель! Фирма-партнер поставляет нам искусственные бриллианты только в виде готовых перстней. Оправа для Вашего выигрыша стоит 400 долларов. Переведите нам эту сумму и станьте владельцем перстня ценой в 650 долларов. Таким образом, 250 долларов – Ваш чистый выигрыш!

P.S. Вы вправе потребовать камень без оправы. Мы готовы специально для Вас распилить готовый перстень и извлечь Ваш выигрыш. Стоимость этой дополнительной услуги – 250 долларов».

Вот и вся история.

Газету и журнал, однако, целый год читал с удовольствием и пользой.

этнография и антропология

Too fat or not too fat

Пятнадцать лет назад в Америке очень большое внимание обращали на здоровую пищу. Особенно по части жирности. Я не любитель сала и колбасы, а сливочного масла вообще не ем. Ни на хлеб, ни в кашу. Но все равно это беспрестанное «Low fat!!! No fat!!!» меня сначала немного смешило. Потом привык. Стал, надевая очки, искать на этикетке процент жирности.

Помню, как я гулял по парку в Вашингтоне, и мороженщик-мексиканец совал мне под нос эскимошки и кричал: но фат, но фат! Именно так – «фат».

Вернулся в Москву и буквально в тот же день выскочил в магазин.

Подхожу к прилавку молочного отдела.

Какая-то брынза в незнакомой упаковке.

– Что за брынза? – спрашиваю.

– Берите, берите! – говорит продавщица. – Хорошая брынза. Жирная.

какая удача, какое везенье

Три товарища

Один мой знакомый на пике перестройки, в конце восьмидесятых, стал генеральным директором одной могучей фирмы. Как? Да черт его знает. Вроде особо не интриговал. На волне поднялся. Сильно выступал на собраниях, призывал к обновлению. Всего тридцать пять лет! Кабинет сто метров, секретари и референты, шофер. Новая квартира в ведомственном доме. Обслуживание по цековскому стандарту. Поездки за границу в составе государственных делегаций. Член правления всего на свете. Бога за бороду взял.

Но не так-то крепко взял, оказалось. Пошла приватизация, вся экономика изменилась, продукция никому не нужна, куда кидаться – непонятно. Кредит под залог зданий, и все. Съели, как пираньи. Теперь даже вспоминать не хочет это свое славное пятилетие.

У другого моего знакомого история была не такая крутая в смысле падений и взлетов, но тоже занятная. Он себе машину купил, марки «жигули». Тринадцатая модель. Удачно заработал, плюс родители помогли, плюс у тетки была ветеранская очередь. Классная тачка красного цвета. Мечты сбываются. Девушки просят прокатить. Такое чувство, что все, полный порядок, и всегда так будет. Этак лихо. На фоне пеших друзей-приятелей, коллег и товарищей по работе.

Среди которых был парень, который потом выдвинулся в гендиректоры. Ему очень хотелось. А этому, на машине, уже ничего не хотелось. Вернее, хотелось, но не так сильно, как до «жигулей» тринадцатой модели. Каковой автомобиль потом весь изъездился и окончательно проржавел.

А третий на них смотрел и посмеивался. Он вообще плевал на карьеру и материальную сторону жизни. Он был творчески одаренный человек. Ушел с работы и написал повесть. И отнес в самый главный журнал. Тут же напечатали, безо всякой очереди. Его очень хвалили. Некоторые критики даже писали, что наша многострадальная словесность ждала-ждала настоящего большого писателя, и вот дождалась.

Правда, следующая повесть оказалась не такой удачной. Критики говорили, что ничего, неплохо, и что надо подождать третью вещь. Но третью вещь он писать не стал. Вернулся на работу, в ту самую фирму, о которой шла речь вначале и которая разорилась года через три, и их выселили в одночасье, и он даже не смог забрать из сейфа пачку вырезок с хвалебными критическими статьями.

Потому что он болел гриппом, а когда выздоровел, туда уже никого не пускали. Стояли такие молодцы в черных куртках с нашивками «Охранное предприятие „Альдебаран“».

сладко горько вкусно и полезно

Психофармакология

В нашем сельском магазине.

Изможденная, печальная, неважно одетая дамочка просит продавщицу:

– Дайте мне сладкого печенья. Но не как позавчера, просто так, сладенького, а вот такого, по-настоя-я-я-ящему сладкого!

Чтоб засахарить беду.

Когда плохо, хочется конфетку. Когда тяжело жить, хочется пирожница. Когда голодновато, хочется хоть чего-нибудь сладенького, хоть шоколадку, хоть сахарку, хоть клеверного цветку.

Не в калориях дело. Ну, не только в них. Все знают, что через полчаса после «сникерса» приходит зверский аппетит. Все равно хочется сладкого. Успокоить страх и отчаяние хоть на минуту.

Выпить водки?

Нет, это другое. Водка – это планы на будущее. Опрокинешь стопку-другую, и все становится ясно и оптимистично. Сейчас вот еще тяпну, а завтра пойду на работу устраиваться. Возьмут! И зарплату хорошую положат. Давай, наливай! Ну, эх, за все хорошее. Будем! Будем!

до востребования

Красные капли

Мальчик летом жил у тети. Тетя снимала дом в деревне. У мальчика была своя комната: кровать, столик, лампа. Окошко в сад.

От деревни было два километра до станции, идти через редкий березовый лес. Между лесом и станционным поселком был заброшенный стадион. Футбольное поле заросло кустами. Беговая дорожка потерялась в траве.

Девочка проводила лето в Прибалтике. У нее там была своя тетя, которая снимала дом в Пярну. Две тети – два лета: это он потом так шутил.

Мальчик писал девочке письмо. Лампа стояла близко, щеке было жарко. Другой щеке было холодно от окна. Залетали толстые ночные бабочки, бились по стенам. Мальчик хватал их рукой и выбрасывал наружу. Давить было жалко и гадко. Они прилетали снова.

Мальчик писал, как он любит девочку. От ночной тоски и давней разлуки он совсем осмелел. Писал про то, как они целовались и как он хочет поцеловать ее осенью. Про ее руки – локти, ладони и пальцы. И даже про ноги, какие они у нее красивые. Длинное письмо ни про что. В смысле, про любовь.

Письмо надо было отправлять на станции, в почтовом отделении. И получать там же, до востребования, потому что в деревню почтальон не ходил.

Через восемь дней тетенька в окошке протянула ему конверт. Он дошел до заброшенного стадиона. Сел на серую деревяшку бывшей трибуны.

Вскрыл письмо. Развернул вчетверо сложенный лист бумаги. Красным цветом было толсто написано: «Глупость и пошлость!» И все. Вокруг бывшего футбольного поля ездил парень на мопеде: один круг, другой, пятый. Треск мотора приближался, потом удалялся. Потом опять и снова. Как в кино. Это он тоже потом подумал.

Мальчику захотелось сделать что-то хорошее. Хоть кому! От станции шла женщина с двумя сумками. Мальчик спрятал письмо в карман, нагнал ее:

– Вам помочь?

– Ну спасибо, – сказала она, отдав ему сумку. – Ты здешний?

– Мы тут дачу снимаем, – сказал он. – В Романовке.

– Жарко-то как, – сказала она. – А мне еще до Богородского. Давай покурим?

– Я не курю.

– Все равно, – сказала она, свернув с тропинки. – Я покурю, ты посидишь.

Сели на поваленную березу. У нее были ноги совсем как у девочки, которая сейчас в Пярну. Только сильно загорелые.

– Тебе сколько лет? – спросила она.

– Пятнадцать, – сказал мальчик.

Она стряхнула пепел, обхватила колени руками, искоса посмотрела на него. Сарафан съехал. Мальчик увидел, что у нее розовые трусы и синяк на бедре.

– Мне вообще-то домой пора, – сказал он. – Тем более что вам до Богородского. Я не смогу вас дотуда проводить. Извините.

– Ничего, нормально, – вздохнула она. – Тогда беги.

Дома мальчик сел за стол, снова раскрыл письмо. «Глупость и пошлость!» Как будто кисточкой написано. И красные капельки на белом, сбоку от букв. Значит, она раздобыла кисточку и тушь. Написала и потом ждала, пока высохнет краска.

Мальчику стало легче. Потом еще тяжелее. Потом снова легче. И опять, и снова. Но к концу августа он почти совсем забыл.

друг в беде не бросит, денег не попросит

Рискин и Грубер

Телефонный звонок в квартире известного генетика Рискина.

РИСКИН: Алло, слушаю вас.

ГРУБЕР: Алло, я могу услышать профессора Рискина?

РИСКИН: Это я, говорите.

ГРУБЕР: Саня, ты?

РИСКИН: Простите?

ГРУБЕР: Саша Рискин? Это Юра Грубер!

РИСКИН: Простите?

ГРУБЕР: Саня! Это я, Юра Грубер! Мы же с одного курса, ты что? Помнишь?

РИСКИН: Да, да.

ГРУБЕР: Саня, слушай сюда. Я только что прилетел в Тель-Авив.

РИСКИН: Да, да.

ГРУБЕР: Эй, ты меня слышишь? Саша! Это я, Юра Грубер!

РИСКИН: Да, да.

ГРУБЕР: Ты меня помнишь? Мы же, кажется, дружили! Ты чего?

РИСКИН: Да, да.

ГРУБЕР: Я только что прилетел в Тель-Авив!

РИСКИН: Да, да.

ГРУБЕР: Вот приехал из аэропорта, стою на улице и тебе звоню!

РИСКИН: Да, да.

ГРУБЕР: Саня, ты сейчас где? Территориально?

РИСКИН: Да, да.

ГРУБЕР (отчаянно кричит в трубку): Саня! Слушай сюда! Я прилетел из Англии! Я там уже восемь лет живу! Работаю на радиостанции «Даблью-Эс-Ай»! «Уорлд Сайенс Информейшн!» Я приехал буквально на один день! В ваш университет! Я делаю передачу про генетические исследования! Хочу у тебя взять интервью!

РИСКИН (с неподдельной радостью): Юрка? Грубер? Так это ты? Привет, старик! Сколько лет! Вот это да! Класс! Супер! Ты где сейчас конкретно находишься? Стой, где стоишь, я сейчас приеду!

фантазия и фуга

Английская падчерица

– Тебе тогда два годика было, – рассказывала Анна Викторовна дочери Наташе. – Я первый раз после родов на гастроли поехала. И сразу в Англию. Первый раз за границу – и в Англию! Стою у Тауэра и сама себя щиплю, что это мне не снится. Ну, я тебе говорила много раз. А вот этого не говорила. Там в меня влюбился один человек.

– Миллионер? Или принц? – Наташа сидела в ногах дивана; ее престарелая мама полулежала, кутаясь в плед; кругом по стенам были фотографии: портреты и сцены из спектаклей; портреты с автографами поверх манишки – по-артистически.

– Всё! Не буду больше рассказывать! – Анна Викторовна прикрыла глаза и попыталась отвернуться.

– Ладно, мама, ладно… – Наташа погладила ее по ноге. – Кто же он был?

– Ну, скажем так, деятель культуры. Знаменитый? Известный, уважаемый. Богатый? Вполне обеспеченный. Какой был мужчина, умница, талант…

– У вас что-то было?

– Фу! Конечно же, нет. Одни слова и букеты. Но я, дура, дала ему какой-то аванс. Через год он приехал в Москву. За мной. Забрать меня. Ну и тебя, естественно. Забрать нас с тобой.

– И что ты решила? – шепотом спросила Наташа.

– Выгляни в окно! – захохотала Анна Викторовна. – Мы где? В Москве! Теперь поняла, что я решила? Догадалась?

– А почему?

– Я любила твоего отца, – вздохнула Анна Викторовна. – А ты разве не любила папу? Разве ты хотела бы стать русской падчерицей?

– Но ради будущего, ради моего будущего… Ты могла. Ты должна была!

– Какого еще будущего? – Анна Викторовна снова засмеялась. – Москва – столица мира! Гагарин в космосе! Скоро будет коммунизм! Разве сравнишь с этим тухлым Западом? Даже смешно.

– Особенно сейчас, – сказала Наташа. – Обхохочешься.

– Извини, не рассчитала, – сказала Анна Викторовна, утирая слезы. – Но я папу твоего любила, извини еще раз…

Деятель культуры. В таком-то году был в Москве. Наташа его вычислила. Примерно. С большой вероятностью. Писатель из тех, кого в СССР называли «прогрессивными».

После смерти матери она поехала-таки в Англию. Дом-музей в пригороде. Открыто по вторникам и четвергам. Седая леди поясняла: вот кабинет, вот библиотека, вот любимая трубка. Кроме Наташи, других посетителей не было.

– Здесь он написал свой знаменитый роман «Польская падчерица», – говорила леди. – Содержание: английский писатель знакомится в Лондоне с польской актрисой. Приезжает в Варшаву и привозит ее с дочерью к себе. Вся книга о том, как маленькая полька становится англичанкой. Роман написан в 1955 году.

– В каком году? – вскрикнула Наташа.

– В пятьдесят пятом.

– А в шестьдесят третьем он ездил в СССР?

– Ездил, конечно! – сказала леди. – На презентацию перевода этого романа.

– Я не читала, – сказала Наташа вдруг по-русски. – А мама, наверное, читала.

– Przepraszam, ne rozumiem, – сказала леди.

контрпропаганда

Правда о правах человека

В конце семидесятых американский президент Картер стал бороться за права человека в СССР. Вот однажды мы сидели со слушателями Дипломатической академии, где я тогда служил, и обсуждали эту ситуацию.

Один товарищ выпил водки, съел четвертушку лимона и сказал: «Я вам все расскажу про права человека. Сам видел. Этим летом. Я стажером был в нашем консульстве (он назвал чудесный скандинавский город). Красота, уют, покой. И вдруг прибегает мужик. Наш. Русский. Советский, в смысле. Весь задыхается, слова сказать не может. Я его чаем напоил, успокоил. Не волнуйтесь, мы вам поможем. Думал, турист паспорт потерял или моряка проститутки обокрали. Нет, все хуже. Мужик – директор эстрадного ансамбля. Они тут на гастролях. И один трубач, стервец, выбрал свободу. Пошел в полицию и сдался. Убежища просит.

Так. Я сразу вице-консулу звоню. Он приезжает. Так, говорит. Плохи наши дела. Ваш ансамбль, товарищ, больше за рубеж не выпустят. Мне – выговор. А тебе, мне то есть, – сказал рассказчик, – хана выездной карьере. Будешь на Смоленской сидеть и бумажки перекладывать. Надо что-то делать. Надо решать вопрос…

Отправили мы этого эстрадного директора в гостиницу. Пошли в кладовку. Взяли ящик водки „Посольская“. И еще бутылку коньяка „Юбилейный“. Загрузили в машину. Поехали. Я за рулем, он рядом. Приехали в полицейпрезидиум. Встречает нас такая красная рожа, два метра в высоту. О, Ханс! О, Петья! Целуются они с нашим вице-консулом. Спускаемся во дворик. Ханс, дай ключ от багажника. Перегружаем ящик „Посольской“. А бутылку марочного коньяка – в руки. Для дам-с-с-с!

И говорит вице-консул ихнему полицейскому начальнику:

– Понимаешь, Ханс, я этого трубача где-то даже понимаю. У вас тут – сплошной шоколад со сливками. А у нас – буераки и сплошной дефицит.

– Ну, ну? – говорит Ханс по-ихнему.

– Но, дорогой мой друг Ханс, – продолжает вице-консул. – Но у меня будут большие неприятности. А у этого приятного молодого человека – вообще конец карьеры. Никогда он больше не приедет в ваш прекрасный город, никогда не выпьет с тобой стопку водки.

– Ну, ну, – говорит Ханс.

– Помоги нам, Ханс, – говорит вице-консул. – Я тебя прошу. Заметано?

– Ну, ну! – говорит Ханс.

Обнялись они еще раз. Мы уехали. А через полчаса ихние полицейские привезли нам этого трубача. В наручниках. Ну, наручники мы попросили с него снять, провели политбеседу и даже обещали маме не говорить.

Так что брехня все это про права человека на Западе. Такие же менты, как у нас».

теперь про Грету

Традиционалист

В одну из скандинавских столиц приехал в порядке обмена молодой советский ученый Саша Круглов. В тамошний университет, на полгода. На кафедре, куда его приписали, он познакомился с девушкой по имени Грета.

У нее была длинная и редкая фамилия. То ли Росмерсхольм, то ли Понтоппидан, точно не помню. Она очень этим гордилась и показывала Саше телефонный справочник – сплошные Хансены и Йенсены, десятками страниц. А она одна такая.

Они понравились друг другу и решили пожениться. Саша ей однажды утром сделал предложение, и она согласилась.

– Хорошо, – говорит, – спасибо, я верю, что у нас все будет хорошо. Если ты серьезно, то пойдем распишемся.

– Я совершенно серьезно, – сказал Саша. – Но у нас есть такая традиция. Надо испросить родительского благословения. То есть сказать маме с папой. Познакомить их со своей избранницей. Ну, хотя бы письмо написать. А когда они ответят согласием, тогда можно и расписываться.

– А вдруг они не согласятся?

– Что ты! Это чистая формальность! – сказал Саша. – Традиция, я же говорю.

– Ладно, – сказала Грета. – Хорошо.

Саша написал письмо домой, какая Грета добрая, красивая и умная. Бросил конверт в ящик и стал ждать ответа. А буквально через четыре дня его вызвали в посольство.

– Приятная новость из Москвы, – сказал ему советник по культуре. – Ваш институт получил важнейший государственный заказ. Сформирована новая лаборатория. Вы назначены заместителем заведующего.

– Ух ты! – сказал Саша. – Спасибо!

– Не за что, – сказал советник. – Я тут ни при чем. Самолет через три часа. Сергей Сергеич и Нина Матвеевна помогут вам собраться. Они ждут внизу, в машине. Вот ваш билет.

Сергей Сергеич был шофер посла, а Нина Матвеевна – его жена, завхоз.

– Мне надо позвонить одной знакомой, – сказал Саша.

Советник пододвинул к нему телефон.

Но Греты не было на работе. Дома – тоже.

В Москве оказалось, что с новой лабораторией пока надо подождать.

Саша Круглов пошел в иностранный отдел.

– Наверное, я должен вернуться, продолжать стажировку?

Ему вежливо объяснили: нет, не должен. Никто никому ничего не должен.

Саша позвонил Грете. Она страшно обиделась. Решила, что ему родители запретили на ней жениться, и он послушался.

– Fucking traditionalist! – сказала она и повесила трубку.

Он вернулся в этот город всего через десять лет. Но Грету не нашел, несмотря на редкую фамилию. Наверное, вышла замуж за какого-нибудь Хансена. Или Йенсена.

но увидеться надо было

Жизнь после жизни

– Кто там? – спросила Надежда Ильинична в домофон.

Там горестно молчали. Она почти догадалась, но спросила еще раз:

– Кто там?

– Надя, это Михаил.

Она нажала клавишу. Потом открыла дверь квартиры. Он почти не изменился. На нем был серый плащ, свитер под горло. В руке небольшой чемодан – видно, что тяжелый. От него пахло одеколоном. Одеколон приличный, но пахло слишком сильно.

– Я могу войти? – сказал он.

– Заходи, – сказала она. – Но ненадолго.

– Вот как? – такой робкий и ссутуленный, он вдруг сверкнул глазами. – А ты говорила, что будешь ждать меня всю жизнь.

Надежда Ильинична сначала решила расхохотаться, но потом серьезно сказала:

– Я и ждала тебя всю жизнь. Потом жизнь кончилась. А я осталась. Так что лучше иди, откуда пришел.

– Может, хоть чаем напоишь?

– Это будет слишком жестоко. К тебе. Все. До свидания.

Он переложил чемодан в другую руку, повернулся, шагнул к лифту, потом обернулся.

– Что? – спросила она.

– Надя, ты извини меня, ради бога… мне очень нужно в одно место.

Она посторонилась, пропуская его в квартиру.

Чемодан он поставил у вешалки. Снял плащ, бросил сверху. Одеколоном запахло еще сильнее. Наверное, брызгал поверх свитера.

Надежда Ильинична села на табурет в прихожей.

Он долго там возился, шаркал, несколько раз спускал воду, громко переводил дух. Ей надоело это слушать, она прошла в комнату, включила телевизор. Посмотрела на часы. Господи, сколько можно торчать в сортире? Сквозь телевизор услышала какой-то звук. Вышла в коридор. Дверь сортира была приоткрыта, он высунул голову и звал ее:

– Надя, куда ты пропала? Ради бога, дай какую-нибудь тряпку…

– Там тряпки за унитазом, – сказала она.

– Надя, – снова позвал он. – Дай мне пластиковый пакет. Я тряпку туда положу и потом выброшу, хорошо?

– Хорошо, – кротко сказала она.

Пошла в кухню. Потом, отвернувшись, сунула пакет в дверную щель.

Он вышел. Пакет с тряпкой запихал в карман плаща.

– Вымой руки, – сказала она.

– Да, да, конечно, – сказал он и вернулся в ванную. – Какое полотенце можно?

– Желтое, – сказала она.

Раздался ключ в двери.

– Познакомьтесь, – сказала Надежда Ильинична. – Мой муж. А это дядя Миша, моей мамы двоюродный брат. Из Тулы.

– Сергей, очень приятно, – сказал муж. – Вы… у нас остановитесь?

– Нет, нет, что вы! Я буквально на минуту.

– Может, чаю? – облегченно заулыбался муж. – Или рюмочку?

– Нет, нет, спасибо! До свидания. Пока, Надечка! – он набросил плащ, подхватил чемодан, быстро чмокнул ее в щеку и выбежал прочь.

– Что за дядя? – спросил муж.

– Мамин двоюродный, я же сказала. Старичок со странностями. Заезжает раз в год, наверное. Так, проведать.

– Что-то я первый раз о нем слышу, – сказал муж.

– Мы же с тобой только полгода женаты, – засмеялась Надежда Ильинична и обняла его. – Ну, привет! Как дела, как день прошел? – и поцеловала.

квартирный вопрос

Фиктивно, то есть понарошку

Один мой знакомый женился и переехал к жене. Ей от родителей досталась очень хорошая квартира. Дело было задолго до всякой приватизации, и квартиру можно было только получить. По очереди, на работе или в наследство. Ну, или построить кооператив. Насчет наследства была такая тонкость: надо было быть прописанным в этой квартире. Иначе человек не имел никакого права там жить после смерти родителей.

Вот. Он женился, переехал к жене, а от своих родителей выписался.

Живут они, поживают. Ребенок родился. И тут у этого моего знакомого внезапно умирает мать. Старик-отец остается один в неплохой двухкомнатной квартире почти в самом центре города. Ну, конечно, молодые его утешают, навещают, приносят еду и лекарства. И соображают: а ведь если он, боже упаси, помрет, то его квартира пропадет. Уйдет в распоряжение государства.

А это никуда не годится. Ведь ребенок вырастет, и ему совсем не помешает своя жилплощадь. Тем более такая хорошая, почти что в центре. И потом, старик-отец работал за эту квартиру всю жизнь, инженером на номерном заводе. А теперь, значит, псу под хвост.

Надо там срочно прописаться. Но как? Да никак.

Выход один: оформить фиктивный развод. Что и было сделано. Во имя благополучия семьи и особенно ребенка. Шестилетнему ребенку все объяснили буквально на пальцах.

Ну, этот мой знакомый прописался к отцу. Но жить продолжал на старой квартире, естественно. С женой и ребенком. Хотя иногда ночевал у отца. Комнату там себе оборудовал. Кое-какие книжки перевез. Ну и по мелочи: рубашки, брюки, носки. Белье. Любимую пепельницу.

И как-то так получилось, что в течение года он совсем туда переехал. Тем временем старик-отец сильно расхворался, и за ним нужно было присматривать. Так что этот мой приятель целых три месяца, наверное, дома не был. То есть дома у жены с ребенком. То есть он уже сам не понимал, где его дом. Вернее, понимал, но не хотел признаваться.

Потом старик-отец умер. Но этот мой знакомый не торопился переезжать обратно. Хотя сам себе говорил, что вот-вот. И к жене заходил довольно часто.

Вот однажды он зашел, помог ребенку по математике (потому что уже прошло восемь лет с того времени), а потом сел смотреть футбол. Жена столик накрыла перед телевизором. Допоздна сидел, до часу ночи. Она говорит:

– Куда ты пойдешь, уже метро не ходит. Не чужие все-таки.

Он остался. Легли в одну постель.

Очень было хорошо, почти как в молодости.

Но снова не поженились.

полное собрание сочинений и писем

Писатель и современность

За что я особенно люблю современную литературу, так это за то, что ее можно не читать. Да, да, именно! Или читать на пробу.

Вот такой довольно обычный в моей жизни диалог:

– Вы читали последний роман писателя N?

– Если это на самом деле последний, я непременно прочту.

– Нет, я серьезно!

– Я тоже. Читал одну его повесть, и мне понятно, что такое писатель N. Я, так сказать, в курсе. Чтобы узнать вкус гамбургера, не обязательно быть постоянным посетителем «Макдоналдса». Пожевал, выплюнул и дальше пошел.

А лучше просто послать на фиг. Почему это я обязан читать неизвестно кого неизвестно зачем? Что я, профессор кафедры критики Литературного института? Ах, все читают? Ну, пусть они прочитают, а я на досуге их порасспрошу. Если будет желание. А можем просто поговорить о знакомых. «Знаете, сын такого-то женился на племяннице такого-то». – «Да-а?! Но ведь она…» – «А, вот то-то же!» Тоже тема для беседы; не надо умственного снобизма.

Но попробуйте представить себе такой разговор о классиках.

Зачем мне читать «Братьев Карамазовых», с меня «Скверного анекдота» достаточно, сыт я вашим Достоевским. «Войну и мир» я пролистал, получил общее впечатление, неплохо, хотя, конечно, очень, ну просто о-очень длинно, какое-то неуважение к читателю! Ну, ясное дело, граф – мы для него быдло.

Скажут: да ты, брат, мало что невежда, ты еще и хам.

критическая масса

Континуум

Я просто не знал, что такое бывает! Никогда такого не читал! Гениально! Просто другого слова нет. Ну, конечно, насчет «гениально» – это, может быть, чересчур, это я, конечно, увлекся. Насчет «гениально» пусть внуки наши решают, потомки то есть. Но очень, очень здорово. Прочел просто залпом, оторваться невозможно. Талантливо из ряда вон. Ну, или, скажем так, прекрасная книга. Автор очень одарен. Отлично пишет. По-настоящему хорошо. Крепко пишет, качественно. В общем, неплохая книга. Соответствует, так сказать, лучшим стандартам. Такой вот уверенный средний уровень. Нормальная средняя книга, это не упрек, кстати говоря, это похвала, если кто понимает. Среднюю книгу написать – нелегкая задача, между прочим. Трудно обойтись без провисаний сюжета, без повторов, без служебных персонажей. Обычное дело, к сожалению. Стилистические ляпы тоже встречаются. Увы, увы. Ну, а что взять с обычного средненького писателя? Маловато работы над словом, над фразой, над мыслью. Вот раскройте на какой хотите странице – батюшки светы! И на другой. На третьей. И так все триста восемьдесят сколько их там? Триста восемьдесят восемь, считая выходные данные. А теперь я закрываю этот, с позволения сказать, роман, и спрашиваю себя: ну и что? Бог с ними, с ляпами и огрехами! Что хотел сказать автор? Что, кому, чего ради? Зачем он это все? Про что? Цель и смысл? Ведь посредственность – это крайняя степень бездарности. Очень плохо. Просто другого слова нет. Ужасно. Никогда такого не читал. Честно говоря, просто не знал, что такое бывает.

возвращаясь к предыдущему

Карамелька

Говорят, что можно наоборот – сначала ругать, а потом прийти к похвале.

Если формально рассуждать, то, конечно, можно.

А вот в жизни так не получается почему-то.

Я ведь не сам придумал. Я почти с натуры писал.

Похожим образом издевался над молодыми дарованиями Михаил Светлов.

– Вот, – говорил он, вороша рукопись начинающего автора, – прочитал я ваши стихи. Ну что вам сказать? Хорошие стихи. Местами даже очень. Мне так кажется. Если я, конечно, не ошибаюсь. Но ведь людям свойственно ошибаться. Так что я, вполне вероятно, мог ошибиться… – Он внимательно читал один-два листка и печально завершал: – Да, да, конечно. Я ошибся.

Наверное, это не случайно.

Истории разорений и крушений известны в точных и живых подробностях. Начиная от незаметных подвижек конъюнктуры и спроса, через внезапные кредитные трудности, суды, исполнительное производство – и вот, как старое мочало, банкрот болтается в петле. Ну, или тихо отходит от дел, проживая последний миллион в небогатом стариковском поселке где-то во Флориде.

А истории успеха почти всегда какие-то карамельные.

– Я пришел в этот город наивным голодным парнем из провинции. Босиком. С пятью центами в кармане. И сразу понял, что здесь нужно строить автосборочный завод! Небольшой филиал автозавода, вот что нужно этому городу, окей? Я договорился с ребятами из «Джи Эм», взял кредит, сколотил хорошую команду, управляющего выписал из Милана, мы засучили рукава…

Очень убедительно. И, главное, понятно во всех мелочах. Рецепт налицо.

– Я пришел в этот город босиком, с пятью центами в кармане. У меня бурчало в животе от голода. Кто не заплачет – лишу наследства!

последнее танго в Бадене

Господин с кошкой

На террасе отеля появилось новое лицо: господин с кошкой. Он сидел один за столиком, пил кофе и читал местную газету. Кошка сидела на стуле напротив.

– Кис-кис-кис, – позвала Анна Сергеевна и протянула ей кусочек цыпленка.

Кошка с мягким дроботом спрыгнула со стула на дощатый пол и подбежала к ней. Съела угощение, стала тереться об ноги.

Анна Сергеевна погладила ее.

– Осторожно, – сказал господин. – Вдруг у нее блохи.

– Разве это не ваша? – удивилась Анна Сергеевна.

– Нет, просто привязалась, – сказал господин.

– А так преданно сидит рядом! – засмеялась Анна Сергеевна.

– Меня любят кошки, – сказал господин. – А вы откуда?

– Здешняя, – сказала Анна Сергеевна.

– Вам здесь не скучно?

– Ох эти русские! Сидят в своем Урюпинске, и им весело, а приедут в Баден-Баден, так сразу им скучно.

В разговоре выяснилось, что русский господин – его звали Дмитрием Дмитриевичем – был адвокатом из Москвы, а Анна Сергеевна – женою местного гостиничного магната. То ли совладельца, то ли топ-менеджера здешних курортов.

– Не знаю точно, чем он занимается, но он плебей, – сказала она. – Здесь скучно, вы правы. Поехали кататься, вон моя машина. Только зайдите за угол и пройдите шагов сто. И не забудьте заплатить за кофе.

– Чтоб ваш плебей не остался без выручки? – рискованно пошутил он.

Она стала приезжать к нему в Москву раз в два-три месяца, якобы по делам своей фирмы; муж даже не проверял, есть ли у нее фирма в России. Останавливалась в «Мариотте» на Тверской, посылала ему смску, и он являлся тем же вечером.

Однажды она прождала его два дня, сначала злилась, потом волновалась, потом снова разозлилась и уже собралась уезжать, но тут он ввалился, усталый и запыленный.

– Я был в Ростове, – сказал он. – Даже домой не заехал.

– Отдохни, прими душ, – сказала она. – А я сбегаю куплю тебе новое белье и сорочку.

– Подожди, – сказал Дмитрий Дмитриевич. – Дай на тебя наглядеться.

Они сели в кресла и посмотрели друг на друга, радостно улыбаясь. Она думала, что этот обыкновенный пожилой господин в прошлогоднем костюме, с седеющим редким ежиком – самый дорогой человек в ее жизни и что это и есть счастье. А он просто любовался ею.

Зазвонил ее мобильник. Она ответила по-немецки. Потом ушла в другую комнату. Куда-то звонила сама. Вернулась насупленная.

– Катался на лыжах, разбился, сейчас в реанимации, – сказала она. – Самолет в восемь. У нас есть еще часа три, – и сняла свитер через голову.

Потом он получил смс: фон дидериц умер позвоню через 40 дн.

Через три недели после похорон мужа она познакомилась с аргентинским актером и улетела с ним в Буэнос-Айрес.

мужской разговор о любви

Почти родственники

– Как дела? Давно ты мне не звонил, – сказал Савельев.

– Да как-то не пойми как, – сказал Мишин. – Вот, я женился тут.

– Ну, поздравляю! – сказал Савельев.

– Да не с чем так особенно, – сказал Мишин.

– А что так? – удивился Савельев.

– Она злая и некрасивая, – признался Мишин.

– Что ж ты женился тогда?

– Да вот получилось. Какое-то, понимаешь, влеченье, род недуга.

– Ха, – сказал Савельев. – А раз так, зачем жалуешься?

– Я не жалуюсь, а правду говорю, – сказал Мишин. – Зачем мне от друга скрывать? Тем более что я уже развелся.

– Ну, поздравляю! – сказал Савельев. – Теперь-то можно поздравить?

– Нельзя, – сказал Мишин.

– Почему?

– Потому что я без нее скучаю. Слушай, Савельич, я тебе зачем звоню. Ты приезжай ко мне, посидим, выпьем. У меня виски есть сингл малт, двенадцать лет выдержки, название не прочитаешь. С лосем на обложке. Литровая бутыль. Бывшая жена подарила. Прямо вот сейчас приезжай.

– Сейчас не могу, – огорчился Савельев. – У меня сегодня свадьба, я женюсь, я тебе просто не успел сказать.

– Ну, поздравляю! – сказал Мишин.

– Да так не с чем особенно, если честно, – сказал Савельев.

– Да ну? – удивился Мишин.

– Понимаешь, есть проблемы. С характером. Ну и внешние данные тоже.

– Ха! – засмеялся Мишин. – А может, это одна и та же?

– Ты что? – испугался Савельев.

– А то! Может, мы теперь почти что родственники! – обрадовался Мишин.

– Я у нее в паспорте погляжу, – сказал Савельев, подумавши чуть-чуть. – Если там твоя фамилия – всё! Этой свадьбе не бывать! Приеду к тебе виски пить.

– Не выйдет, – сказал Мишин. – С паспортом не выйдет. Мы с ней жили в гражданском браке. Совместное хозяйство вели, но не расписывались. Правильно сделали, кстати. Раз, и разбежались.

– Да, брат, – протянул Савельев. – Огорчил ты меня. Тем более в такой день.

– Ну ладно тебе! – сказал Мишин. – Что это мы с тобой, в самом деле. Да мало ли на свете злых и некрасивых баб?

– Нет, – сказал Савельев твердо. – Она одна такая.

– Да, – сказал Мишин и вздохнул. – Это верно.

прощальный ужин

Голод

Дорогой С.,

спасибо Вам за одолженные две тысячи рублей, они мне очень пригодились. Но я их не отдам, простите. Или прости? Мы всегда были на «вы», кроме одного вечера в Яропольце, помнишь? Двадцать два года назад. Конференция, банкет, все перепились, и я затащила тебя в свой номер. Ты, конечно, подумал: пьяная разгульная бабенка, – а я любила тебя, это была лучшая ночь в моей жизни. Моя жизнь протекла отдельно от любви, в жизни была работа и много всякого, а в любви был только ты. Я боялась после той ночи, что ты начнешь меня использовать. По работе, например, или в трудную минуту будешь искать у меня утешение и быструю постель. Но вышло еще хуже. Ты мне даже глазами не показал наутро и вообще потом, что ты помнишь нашу ночь. Может быть, ты на самом деле забыл?

Я не отдам тебе долг, потому что не с чего. Пенсии едва хватает на квартплату и самую простую еду, не говоря о лекарствах. Я совсем одна, никого нет. Я продавала все, что было в доме, за что могли дать хоть десять рублей. Остались книги, никому не нужные советские романы, позавчера я стояла с ними у метро, никто не взял, и я их принесла назад.

А вчера я бродила вокруг нашего института и увидела тебя. Спасибо, что ты меня узнал, спасибо, что так легко одолжил мне две тысячи рублей.

Мне просто захотелось поесть. Досыта и вкусно, первый раз за много лет. Сегодня рано утром я пошла в магазин, купила хороший кусок мягкого мяса, настоящую вырезку. Еще купила всяких овощей, и зелень, и молодую картошку немного, и три мандарина, и одну грушу, и батон свежего темного хлеба, и кусочек голубого сыра на десерт, и пирожное в прозрачной коробочке на сладкое, и баночку сметаны для салата, и сливочное масло для жарки, и пачку хорошего черного чая, и сахару тоже, и еще осталось рублей пятьсот, и я, пропадай все на свете, купила бутылку красного французского вина за четыреста тридцать. Безумие, конечно, но напоследок можно.

Я приготовила настоящий праздничный ужин, накрыла на стол и медленно ела, вспоминая тебя и наслаждаясь тобою. Это сочное, упругое, вкуснейшее, тающее во рту мясо – это был ты, и острый ароматный сыр был ты, и сладкие ягоды на пирожном были твоей сладостью, и красный сок вина был тобою, я как будто причащалась твоей плотью и кровью, и ты входил в меня, заполнял меня собою и впитывался в меня изнутри, и это было почти так же, как в ту ночь на конференции в Яропольце.

Спасибо тебе, любимый.

Вот я вымыла посуду и снесла остатки кошкам во двор.

Мне пора. Мне завтра семьдесят. Тебе еще нет пятидесяти.

Я буду ждать тебя. Но только не торопись.

М.

Дописав письмо, она подошла к окну. Раскрыла узкую боковую створку, посмотрела вниз. Девятый этаж. Она поставила ногу на подоконник.

Зазвонил телефон.

давай закурим, товарищ, по одной

Подшутил

В восемьдесят пятом году я вдруг решил бросить курить.

Бросил. Но продержался недели полторы.

В те самые дни я оформлялся в Болгарию.

Проводился там советско-болгарский семинар по драматургии. Меня туда записали, потому что в Софии как раз ставилась моя пьеса.

Итак, оформлялся я в Болгарию. То есть ходил по разным инстанциям, собирал подписи на характеристику, потом в райком на выездную комиссию и все такое.

Со мной вместе оформлялся еще один драматург. Старше меня лет на десять или даже больше. Тихий такой человек. Худой и прокуренный. Мы с ним вместе ходили по этим инстанциям. И все время выходили покурить.

И вот я возьми да и брось курить. Резко. Вчера курил, а сегодня – все, завязано.

Он мне говорит:

– Пойдем покурим.

– Да нет, я не курю.

– Как это? – говорит он. – Ты что?

– А что тут такого? – говорю. – Я некурящий.

Он вдруг как закричит:

– Что ты из меня дурака делаешь? Ты же вчера со мной курил вот на этом крылечке! Хочешь сказать, что я совсем уже псих?

– Не волнуйся, – говорю, – успокойся, при чем тут псих. Ну, спутал меня с кем-то, бывает. Мы ж с тобой только три дня знакомы. А я никогда не курил, вот поверишь ли, даже не пробовал ни разу.

Он сначала смотрел на меня с подозрением, но потом успокоился. Тем более что мы еще два раза встречались, и я в те разы не курил. Бросал, я же говорю.

Оформили мы все документы, разошлись. Лететь через две недели.

За это время я так замучился бросать курить, что плюнул и закурил снова.

Вот прилетели мы в Софию, вышли из аэропорта.

Он закуривает. Я к нему подхожу, достаю сигарету.

– Дай-ка огоньку, – говорю.

Беру у него из рук спички, чиркаю, закуриваю, затягиваюсь, отдаю коробок.

Он на меня смотрит и говорит шепотом:

– Ты же некурящий…

– Кто тебе сказал? – говорю.

– Ты сам сказал! – он чуть не плачет. – Что никогда не курил, даже не пробовал!

– Бред какой-то, – говорю. – Как я мог такое сказать? Я, к твоему сведению, с двенадцати лет курю. Ты меня, наверное, спутал с кем-то.

Он посмотрел на меня беспомощно и болезненно. Помотал головой. Потер затылок.

– Странно, – говорит. – Как странно. Ладно, ерунда, прости.

– Что ты, что ты, – говорю. – Ерунда, бывает.

Хлопаю его по плечу, смеюсь. Он тоже пытается смеяться.

Вроде бы забавная история. Обыкновенный розыгрыш. Но мне почему-то стыдно. Ну, не то чтобы прямо стыдно, а так, неловко. Неприятно. Особенно когда вспоминаю его растерянное лицо.

mémoire sur le système primitif

Пасхальное

В 1961 году моя бывшая няня позвала меня к своим родным в деревню. На Пасху. Рассказала, как бывает крестный ход, как все целуются. Мне стало очень интересно. Родители меня отпустили. С няней все-таки.

На классном часе я рассказал, что поеду к няне в деревню на Пасху.

– На Пасху? – переспросила учительница Лидия Сергеевна.

– Ну да, – сказал я. – Это такой церковный праздник.

Я думал, что она не знала.

– Я знаю, что такое Пасха, – сказала она своим гулким педагогическим голосом. – Ну что ты там не видел?

Мне стало неприятно, но я все-таки сказал:

– Я ничего такого не видел. Крестный ход никогда не видел.

– Но зачем тебе? Для чего? – вскричала Лидия Сергеевна.

Я смутился. Но тут же нашелся. Я учился рисовать, ходил в художественную школу. Об этом все знали.

– Я буду делать наброски, – сказал я. – Разные интересные фигуры.

Тут одна девочка встала и сказала:

– А наброски можно делать на бульваре! Везде вокруг много интересных фигур!

Она была права, конечно. Недаром она сейчас членкор Академии художеств.

– Правильно! – сказала Лидия Сергеевна. – Вот еще выдумки, на Пасху в деревню! Ты же современный человек!

Поездка сорвалась. Но я не очень горевал. Современный человек все-таки.

В 1968 (плюс-минус) году на Пасху я стоял около церкви в Брюсовом переулке, тогда – ул. Неждановой. Было очень много народу, внутри все не могли поместиться. У людей в руках горели свечи в бумажных кулечках. Было чуть-чуть похоже на японские бумажные фонарики. Моя спутница толкнула меня и показала глазами направо. Буквально через два человека стояли Святослав Рихтер и Нина Дорлиак. У них в руках были такие же свечки-фонарики.

Если честно, я там стоял исключительно ради возможности поцеловать свою спутницу, безумную недотрогу и капризулю, в которую я был влюблен тогда.

В 1973 году мы с моими подругами Мариной и Ларисой собрались на Пасху в церковь Ивана Воина на Якиманке, тогда – ул. Димитрова. Мы уже совсем собрались войти в ворота, как вдруг нам преградили путь. Какие-то молодые люди стояли плотной цепью. Они не грубо, но очень мускулисто оттолкнули нас. Мы откатились назад. Шли старушки. Их пропускали. Шел юродивого вида парень в огромной кепке и нищенских калошах. Его пропустили. Мы снова двинулись к воротам. Цепь снова сомкнулась, нас снова отпихнули.

– В чем дело? – спросил я.

– Домой, домой, домой, – вполголоса запели молодые люди.

А теперь я смотрю Пасху по телевизору. Очень красиво.

умножающий знания умножает печали

Плоды просвещения

Давным-давно на Смоленской площади висел плакат:

Газета – нового разведчик,

Журнал – учитель и советчик.

Пусть в каждом доме стар и мал

Прочтет газету и журнал!

По части полезных советов особенно хорош был журнал «Здоровье». Однажды мы с приятелем вычитали там следующий совет – вернее, предостережение доверчивым и неосмотрительным, юным и неопытным:

«Девушке достаточно употребить алкоголь в количестве один грамм спирта на килограмм веса, и она полностью теряет контроль над собой и может стать легкой добычей негодяя».

Мы не были негодяями. Ну, разве что чуточку. Нам было лет по семнадцать. Идея привлекала своей легкостью и дешевизной. Один грамм спирта на килограмм веса – это полтораста граммов водки! Или всего два стакана крепленого вина! И недоступная она станет моей легкой добычей.

Пригласили двух подруг. Взяли три бутылки портвейна ноль семь. Ну, и какую-то несложную закуску. Устроились на дачной мансарде, на больших старых диванах. Наливали, в уме пересчитывая выпитое на граммы спирта на килограмм веса. Через час получилось довольно много. Двойная доза как минимум. Но насчет контроля и добычи было что-то не то.

Я попытался обнять свою соседку.

– Ты руки убери, – сказала она. – Лучше налей вина.

– Да, – сказала другая моему товарищу. – И мне тоже. Эй, ты чего, эй!

Но он уже спал.

ars amandi

Поговорим о странностях любви

Мы с ребятами сидели на нашей любимой скамейке над речкой; на даче было дело.

А мимо шла парочка. Лет по тридцать. Ну, или по тридцать пять. Обычный такой мужичок с добрым простецким лицом. Низкий лоб, глубокие залысины. Редкие черные волосы зачесаны назад. Ковбоечка, часы на браслетке. И обнимал он за плечо тетеньку с широким толстым носом, низкорослую, полноватую. В цветастом ситцевом платье, в босоножках. Она радостно льнула к нему, прижималась боком, улыбалась, заглядывая ему в глаза. И он улыбался ей в ответ.

Когда они прошли и скрылись в аллейке, один приятель сказал негромко:

– Не понимаю, как старые и некрасивые люди могут любить друг друга.

Мы заржали. Кто-то сказал:

– Не плачь! Ты тоже вырастешь большой, как этот дядя!

– Да, да, – смутился он. – Ну ладно, допустим, они не очень старые. Но какие страшные! Что они, свет гасят? Глаза закрывают? Или просто привыкли? Но как к этому можно привыкнуть?

Мы снова засмеялись. Потому что наш придирчивый друг сам был не очень-то Рудольфо Валентино. Не Баталов и не Лановой. Мягко выражаясь.

Он понял, о чем мы.

– Я между прочим, о нас о всех, – сказал он. – И о себе тоже.

Мы замолчали и задумались.

Исай Константинович Кузнецов, в семинаре которого я учился писать пьесы и сценарии, сказал однажды:

– Понятно, что мужчины любят женщин. Женщины – это так прекрасно! Тонкие, нежные, стройные, исполненные ласки и неги. Больше того, ребята. Я понимаю лесбиянок. Вполне естественно, что женщина – тонкая, нежная и ласковая – тянется к такой же изящной, гладкой, шелковистой красавице. Ее так приятно обнять, поцеловать, да просто полюбоваться ею! Но вот, ребята, чего я никогда не пойму: почему женщины любят мужчин? Этих грубых, корявых, щетинистых уродов. С желтыми прокуренными зубами, с волосами из ноздрей… Для меня это загадка.

гиены пера, шакалы ротационных машин

Нехай клевещут

В телетайпном зале стоял стук. Телетайпы стучали друг на друга.

Это шутка семидесятых.

А вот реальная история из семидесятых, рассказал один знакомый.

Дежурят они с приятелем в телетайпном зале ТАСС. На верхнем этаже. С громким стуком тихо идут разные мелкие новости. Король Афганистана прибывает с официальным визитом в Софию. А в Париже – забастовка печатников.

Сидят они, значит, болтают о том о сем. Ну, выпивают потихоньку. Была у них с собой бутылка водки. А телетайпы – тр-рых, тр-рых – выбрасывают бумажки.

Вот приятель моего друга подхватывает одну такую бумажку и грустно смеется.

– Ты чего? – спрашивает мой друг, Андрей его зовут.

– Нам говорили, что западная пресса – это сплошная дезинформация, бесстыдная ложь и наглая клевета, – говорит тот. – А мы не верили, мы думали, что это нам врут, что они врут. А они на самом деле врут. Вот, гляди.

И протягивает ему телетайпограмму.

АССОШИЭЙТЕД ПРЕСС. 01.35. ПОЖАР В ЗДАНИИ ТАСС.

– Н-да, – говорит Андрей. – Офигеть можно.

– Вот и я говорю, – кивает друг. – Глоток свободы. Ручеек правды. Свежий ветерок объективной информации.

– Насчет глотка – это верно, – говорит Андрей. – Наливай, что ли.

Выпили.

А телетайп – тр-рых: АССОШИЭЙТЕД ПРЕСС. 01.55. СИЛЬНЫЙ ПОЖАР В ЗДАНИИ ТАСС.

– Они мне надоели, – сказал приятель, наливая.

– Они меня разочаровали, – сказал Андрей, выпивая.

– Больше не верю в свободу прессы! – сказал приятель, закусывая.

– Больше не буду слушать «Голос Америки»! – сказал Андрей, наливая еще.

– Давай на партсобрании выступим! – сказал приятель, чокаясь.

– Отпор клеветникам! – сказал Андрей. – Ну, поехали!

Выпили. Крякнули. Загрызли черняшечкой.

И вдруг сквозь стук телетайпов слышат какой-то шум и гам на улице.

Раскрыли окно – батюшки светы! Тверской бульвар перекрыт, пожарные машины, милиция, зеваки стоят за оцеплением.

Оказалось, в доме напротив жил корреспондент «Ассошиэйтед Пресс». Увидел пожар и позвонил по телефону в Америку.

Все кончилось хорошо. Пожар быстро погасили. В газетах об этом не писали. Зачем людей зря волновать? Зачем выискивать? Зачем нагнетать?

поэзия и проза

Рукой мастера

Поэт Давид Самойлов писал стихи с самого раннего детства.

Однажды он в семилетнем возрасте предстал перед очами Горького.

Уж не знаю, как это получилось. Возможно, Горький посетил школу, в которой учился будущий замечательный поэт. Ну, или как-то иначе это было. Неважно.

Важно, что маленький мальчик сказал Горькому:

– Я пишу стихи!

– Тогда прочитай, – сказал, окая, великий мэтр.

Давид Самойлов вытащил из кармана листок бумаги и прочитал:

– Танки! Стихотворение.

Танки, танки, танки, танки!

Танки, танки, танки, танки!

Танки, танки, танки, танки!

Танки, танки, танки, танки!

Всё.

– Хорошо, хорошо, – сказал Горький и взял у него листок. – Дай-ка глазами посмотрю…

Горький любил давать путевку в жизнь разным литературным новичкам. Но он был очень жестким редактором.

В его архиве есть рассказ какого-то безвестного начинающего автора. Короткий. Страничек пять или шесть.

Он весь исчеркан и выправлен. Почти все слова вымараны и сверху написаны новые. Многие слова поменяны местами. Целые фразы переписаны заново. Какой-то абзац перекочевал из середины рассказа в конец, но первая фраза из него ушла в начало. И так много раз. Если посмотреть на рукопись, то решительного карандаша Горького там гораздо больше, чем тусклой авторской машинописи.

То есть, по существу, перед нами новый рассказ М. Горького.

Но в конце он крупными буквами написал: НЕ ПОДОЙДЕТ!

большой стиль и маленький человек

Аромат новизны и удачи

28 января 1936 года в «Правде» была опубликована знаменитая редакционная статья «Сумбур вместо музыки». В которой, если кто забыл, бывший крупный советский композитор Шостакович объявлялся ничтожным формалистом.

Менее чем через два месяца, 20 марта, в «Литературной газете» появляется статья Юрия Олеши «Великое народное искусство». Она стоит длинной цитаты.

«Когда я писал какую-нибудь новую вещь, мне среди прочего было также очень важно, что скажет о моей новой вещи Шостакович, и когда появлялись новые вещи Шостаковича, я всегда восторженно хвалил их.

И вдруг я читаю в газете „Правда“, что опера Шостаковича есть „сумбур вместо музыки“. Это сказала „Правда“. Как же мне быть с моим отношением к Шостаковичу?

Легче всего было бы сказать себе: я не ошибаюсь, – и отвергнуть для самого себя, внутри, мнение „Правды“.

К чему бы это привело? К очень тяжелым психологическим последствиям.

Если я не соглашусь со статьями „Правды“ об искусстве, то я не имею права получать патриотическое удовольствие от восприятия этого аромата новизны, победоносности, удачи, который мне так нравится и который говорит о том, что уже есть большой стиль советской жизни, стиль великой державы. И поэтому я соглашаюсь и говорю, что на этом отрезке, на отрезке искусства, партия, как и во всем, права. И с этих позиций я начинаю думать о музыке Шостаковича.

Я вспоминаю: в некоторых местах она всегда казалась мне какой-то пренебрежительной. К кому пренебрежительной? Ко мне. Это пренебрежительность к „черни“. Я выпрашиваю у Шостаковича мелодию, он ломает ее в угоду неизвестно чему, и это меня принижает».

Итак, Олеша любит Шостаковича и восхищается им, но партия не любит Шостаковича, и Олеша не любит Шостаковича и возмущается его творчеством.

Мы впереди планеты всей. Роман Джорджа Оруэлла со знаменитым двоемыслием появился на тринадцать лет позже – в 1949 году.

Но погодите! В 1939 году – всего-то через три года – Шостакович стал профессором Ленинградской консерватории. В 1941 году он получает Сталинскую премию. Потом была «Ленинградская симфония». И музыка к фильму «Падение Берлина». И еще много чего нетленного и классического.

Что было делать Юрию Олеше?

Выступить в газете: «Я не любил Шостаковича, но теперь партия назвала его выдающимся композитором, и я не могу упорствовать в своей неприязни к Шостаковичу, потому что это лишит меня патриотического удовольствия от такого произведения большого стиля великой державы, как фильм „Падение Берлина“»?

Или провести остаток жизни за столиком кафе в обнимку с бутылкой коньяка?

Олеше было суждено второе.

Обычно жалуются, что жизнь коротка. Но она бывает чересчур длинной.

обмельчание стиля. к предыдущему

Руки выкрутили

Там было сложнее с Олешей.

У этой статьи – подзаголовок: «Речь тов. Олеши».

Представим себе: встреча писателей с читателями во дворце культуры. Ведущий, тов. Фадеев, говорит: «Тут пришла записка: „В «Правде» критикуют Шостаковича, что про это скажут писатели?“ Вот товарищ Олеша ответит. Юрий Карлович, пожалуйста».

Трибуна, графин, зал. Две стенографистки в тебя впились ушами. Двести человек студентов в тебя впились глазами. Перед тобой – трехметровый портрет Сталина. За тобой – тов. Фадеев. В дверях – бритоголовые мужчины в портупеях. Тоже пришли послушать писателей.

Что тут скажешь?

– Шостакович – гений, Сталин – палач, а я дурак, что вовремя не удрал. А из вас, товарищи студенты, две трети пересажают. А ты, Фадеев, всех переживешь, но застрелишься от собственной подлости! Ну вас к черту!

Попить водички и уйти, гулко шагая через весь зал.

Ага, конечно.

Вышел. Откашлялся, попил водички. Помолчал. И сказал:

– Когда я писал какую-нибудь новую вещь, мне среди прочего было также очень важно, что скажет о моей новой вещи Шостакович, и когда появлялись новые вещи Шостаковича, я всегда восторженно хвалил их. И вдруг я читаю в газете «Правда», что опера Шостаковича есть сумбур вместо музыки. Это сказала «Правда». Как же мне быть с моим отношением к Шостаковичу?

Потом стало по-другому.

Один писатель (Х) рассказывал, что ему руки выкрутили и заставили подписать письмо против Солженицына. А другой (Y) говорил, что ему выкручивали руки, но не смогли заставить. Но третий человек, сотрудник ЦК КПСС, рассказал, как дело было.

Этот Х прослышал, что готовят письмо видных писателей с осуждением Солженицына. А его, Х, там нету! Значит, он уже не видный! Впал в немилость! Поэтому он бросился в Союз писателей и на Старую площадь, умолял, скандалил и достиг-таки своей цели. Но было жесткое указание: чтобы этих подписантов было не слишком много. К примеру, 22 человека, не более. Поэтому, включив писателя Х, вычеркнули писателя Y; он, бедный, узнал об этом, уже когда газету развернул.

Впрочем, я знал писателя, которому на самом деле руки выкручивали, но он не подписал. Хотя вроде был номенклатурный человек, депутат Верховного Совета Кайсын Кулиев. Он, помню, приехал из Нальчика и попросился пожить у нас дома. Его совсем загнали с этой подписью. Он просто прятался.

Я спросил:

– Кайсын, а вы почему не подписываете? Вы за Солженицына?

– Писатель не должен травить писателя, – сказал Кайсын. – Как гончар гончара, кузнец кузнеца. У нас так не принято.

За это Кайсыну Кулиеву не дали Ленинскую премию (давно стоял на очереди), но дали Государственную. А к юбилею не дали Героя (хотя ему было положено), но наградили орденом Ленина.

Вегетарианские, однако, времена…

дар напрасный, дар случайный

Пачка в день

В романе Александра Крона «Бессонница» (1977) есть интересный разговор. Пересказываю по памяти, но близко к тексту.

Журналистка спрашивает героя, ученого-биолога:

– А правда, что ученые работают над проблемой бессмертия?

Он отвечает:

– Нет, неправда. Да и незачем.

– Почему? Это же мечта человечества! – журналистка изумлена.

– А потому, – объясняет ученый, – что это был бы страшный подарок. Смотрите, вот мы, допустим, добились, что человек биологически бессмертен. Значит, чтобы он стал по-настоящему бессмертным, мы должны наделить его невиданной, желательно абсолютной механической, химической, термической, радиационной прочностью. А это в принципе невозможно. Значит, случайная смерть человека будет ужасающей трагедией. Гораздо большей, чем сейчас. Сейчас мы можем утешаться: мол, все там будем, рано или поздно все умрут. Ну вот, некто умер раньше срока. Но именно раньше срока, срок-то все равно не за горами. А тут? Человека сбила машина, а он мог жить вечно! Как с этим смириться? Я уж не говорю о проблемах прироста населения, о бездетном мире…

А ведь и верно. Бог с ним, с приростом населения, мы не о том.

Не только бессмертие, но и непривычно длинная жизнь – те же проблемы. Нам обещают, что лет через пятьдесят люди станут жить вдвое дольше. А станут ли они вдвое устойчивее против травм, пожаров, отравлений?

И еще. Мне кажется, что вся структура нашей жизни соответствует ее средней продолжительности. Жили короче – карьеры делали быстрее. А сейчас живут долго и учатся черт знает сколько. Магистратура, аспирантура, докторантура… Значит, если будут жить до 200, то учиться станут до 70? Интересные дела.

Остается вопрос. В пачке сигарет 20 штук – это исходя из обычной дневной порции курильщика? Или это курильщик выкуривает в день 20 сигарет, потому что в пачке столько?

не пробуждай воспоминаний

Апельсиновка

Трофимову приснился сон, целый роман.

Будто бы он пришел домой, и ему отчаянно захотелось выпить. Просто невмоготу. Дома была бутылка «Куантро», один приятель принес, апельсиновый ликер. Очень вкусно. Полегчало после третьей стопки. А почему так захотелось выпить, что стряслось? А потому, что он совершил какой-то скверный поступок. Такой стыдный, что даже забыл. Остался только стыд. Во сне так часто бывает. Трофимов видел сон и краем мысли понимал, что это сон.

Вот. Назавтра он снова затосковал, снова выпил «Куантро», и снова отпустило. Он решил отдохнуть от работы и от этих переживаний. Посидеть в кресле, почитать медленную книгу и полакомиться «Куантро». Ему понравилась эта сладкая водочка с чудесным южным запахом.

– Катя! – кричал Трофимов жене. – Плесни-ка мне апельсиновки!

Он так называл «Куантро».

Но Катя скоро с ним развелась, потому что он только пил свою апельсиновку и старался найти объяснение своему поступку. Какому поступку – он так и не вспомнил. Сон ведь, чего взять со сновидения.

У него была большая квартира. Он решил ее продать, купить маленькую, а на остальные деньги доживать жизнь. Потому что на работу его больше не брали.

Продал, получил кучу долларов. Но он был одинокий, старый и пьющий. Его сильно обманули, всучили драную квартирку на окраине, у сортировочной станции железной дороги. Оставшиеся деньги он держал под кухонным порогом: в этом довоенном доме был дощатый пол. За апельсиновкой ездил в центр, нес ее в закрытой сумке. Боялся, что соседи заметят, заподозрят и обокрадут.

Трофимов лежал на диване, смотрел в потолок, слушал, как с лязгом сцепляются вагоны, как свистят маневровые тепловозы, и старался вспомнить, что же он такого сделал ужасного, и однажды так принял апельсиновки, что рухнул у подъезда, и соседи вызвали скорую.

А в больнице под утро настала такая тоска, что он все вспомнил.

Он проснулся, удивился столь странному сну и решил, что напишет об этом роман. Встанет, подойдет к длинному старинному комоду, выпьет натощак стакан минералки, пойдет в душ, потом на кухню, приготовит завтрак, разбудит Катю. А потом, бодрый от чашки кофе и яичницы с сыром, пойдет в кабинет. Работать, работать, работать!

Открыл глаза. Вместо комода был инсультный старик, сосед по палате. Трофимов понял, что сон – это было на самом деле. А как он просыпался в своей прежней квартире – это был сон.

– «Куантро», – сказал Трофимов, потянув носом воздух.

– Чего? – обернулась старушка, сидевшая подле своего старика.

– Апельсиновка, – сказал он. – Вкусно.

Старушка вздохнула, отделила от апельсина, который чистила, пару долек. Протянула ему. Положила ему прямо в рот.

– Спасибо, – сказал он, прожевав и прослезившись. – Уже как будто вспомнил и опять забыл. А Катя не пришла.

– Ничего, – сказала старушка и повернулась к своему старику. – Придет.

Катя не пришла, потому что ничего не знала про него и знать не хотела. Потому что она помнила, что случилось. Трофимов заставил свою секретаршу сделать аборт и очень страдал из-за этого. Он сам рассказал пьяный, Катя его за язык не тянула.

fict pulption

Другое кино

Рослый красивый парень опять задел стул, на котором сидел Саша Кляйн. Он все время ходил туда-сюда, протискиваясь между столиками. Саша Кляйн сказал себе: еще раз – и все.

Парень шумно уселся на стул, обнял свою девушку. Она была тоже рослая и красивая. Между оранжевой футболкой и синими джинсами виднелся смуглый чуть пушистый живот. Они стали целоваться, шевеля языками и прикрыв глаза. Парень откинулся назад и вытянул ноги. И уперся в ножку стула, на котором сидел Саша Кляйн. Стул поехал в сторону.

– Нельзя ли полегче? – робко сказал Саша Кляйн. – Я бы попросил.

Парень открыл глаза, посмотрел на него и засмеялся. Саша Кляйн был смешной, это правда. Небольшого роста, вихрастый и щекастый. В клетчатой рубашке. Хоть в кино снимай.

Девушка засмеялась тоже.

– Завидно? – сказала она.

– Извинись, выблядок, – тихо сказал Саша Кляйн.

– Чего? – парень, отбросив стул, поднялся.

– Сядь, – сказал Саша, наведя на него пистолет, большой и серебристый.

Парень сел.

– Богу молись, – сказал Саша Кляйн. – Если умеешь.

– Не надо, пожалуйста, – сказал парень.

– За что вы его? – заплакала девушка.

– Это кино, – объяснил Саша Кляйн. – Вы меня помните? Вы неслись на крутой тачке, а я стоял на обочине. Кругом были лужи. Вы меня обрызгали. И умчались вдаль. Всем было смешно. А мне было мокро. И еще. Вы откуда-то выскочили, вы куда-то бежали. Вам срочно нужна была машина. А тут я, смешной толстячок, открываю дверь своей смешной машинки. «Фольксваген-жучок». Ты, – он повел дулом пистолета на парня, – вырвал у меня ключ, отшвырнул меня в сторону, уселся за руль, и вы опять умчались. Навстречу новой жизни. И никто вам слова не сказал! А я остался как дурак на тротуаре. А мы с женой собрались в кино, была пятница, вечер. Вы знаете, как она обиделась? Вы об этом подумали? А? Не слышу! Подумали вы обо мне? Ну? Соврешь – убью!

– Нет, – честно сказал парень. – Но я не виноват. Это кино было такое.

– Вот тебе другое кино, – сказал Саша и подвигал пальцем.

– Не надо! – взвизгнула девушка.

– Придется, – сказал Саша Кляйн и спустил курок.

Парень рухнул вправо, заливая кровью оранжевую футболку и смуглый чуть пушистый живот девушки.

– Ты что, заснул? – сказала Дина Кляйн. – Ой, смотри, смотри, что он делает!

Они с женой сидели у окна и пили чай.

В их переулке разворачивался здоровенный джип. Он сдал назад, наехал на палисадник, повалил его, оставил на клумбе грязный рубец. Вывернул руль, со свистом газанул, но буквально через полсотни метров остановился у летнего кафе напротив. Из машины вылез рослый красивый парень. За столиком его ждала девушка, тоже рослая и красивая. Они поцеловались.

– Я сейчас, – сказал Саша Кляйн, прошел в прихожую, надел куртку поверх ковбойки, переложил что-то из обувного ящика в карман и вышел на улицу.

но тут, понимаешь, нюанс…

Теория относительности

Однажды я пришел по делу к одному человеку. Он жил в Доме на набережной. У него была какая-то нереальная по тем временам квартира (был самый конец 1960-х). Я даже не понял, сколько там комнат. Тем более что мне никто не устраивал экскурсию. Я, кстати, только до десяти лет жил в коммуналке, а потом у нас была очень хорошая квартира, грех жаловаться. Да что там жаловаться! Три комнаты, два балкона, двустворчатые двери с рубчатым стеклом. То есть я считал, что это просто лучше не бывает. А оказалось – бывает, да еще как.

Во время разговора я помаленьку оглядывался, косился в раскрытую дверь, из которой через просторный холл виднелась другая раскрытая дверь, а там и еще одна, целая анфилада, и я думал: как это можно вот так просто жить в такой квартире. Хозяин поймал мой взгляд.

– Вид у вас хороший из окна, – сказал я.

– Ага, – сказал он, криво усмехнувшись. – Как на сторублевке.

Действительно, в оконной раме были Кремль с башнями, дворец с флагом и набережная с Москвой-рекой.

Хозяин подошел к окну.

– А когда-то я там жил, – проговорил он. – До пятьдесят второго года. Ближе к осени папа понял, что скоро конец. Что его скоро совсем уберут. И, чтоб семью на улице не оставить, перевез нас сюда. Оформил эту квартиру на нас с мамой. Вот. Ну, переехали. Смешно вспомнить. Вошел я сюда первый раз. Мне десять лет. Все уже обставлено более или менее. Вхожу, озираюсь, и думаю: ой-ой-ой, да как же мы здесь устроимся? И вообще, да как же люди могут жить в такой тесноте?

на свободу с чистой совестью

Сильная женщина

Виктор Иванович заново учился принимать ванну и душ. Он взбивал пену, погружался в нее, разгонял пузыри и фыркал, потом становился под теплый щекотный дождик, потом вылезал на кафельный пол, кутался в махровую простыню и шлепал в комнату. Подходил к окну, смотрел на Манеж и Кремлевскую стену.

Была осень 1956 года. Он отсидел всего десять лет из выданных двадцати пяти. Ему выплатили много денег. Дали новую звезду, за высидку лет, как он пошутил в уме. Дали квартиру в новом доме на Ленинском проспекте, но там еще работали маляры, так что пока он жил в гостинице «Москва». Ходил обедать и ужинать в ресторан, приучаясь пользоваться вилкой и ножом, чайной ложечкой и лопаткой для рыбы.

А потом, воскресным утром, надел только что пошитый мундир с золотыми погонами и широким галуном, взял такси и поехал на Большую Черкизовскую. К себе.

Но на всякий случай позвонил из автомата напротив.

Она тут же взяла трубку. Как будто ждала.

– Нина, – сказал он. – Это Витя.

– Сейчас, – сказала она. Он слышал в трубку, как она прошла к двери, плотно ее закрыла и снова вернулась к телефону. – Да, здравствуй.

– Нина, мне вернули честь и свободу. Я здесь. У дома.

– Ах, как торжественно звучит, – тихим низким голосом сказала она. – Один раз ты уже сломал мою жизнь, вот этими разговорами, про победу и свободу. Оставил беременную, нищую, жену врага народа. Не смей ломать мне жизнь еще раз.

– Нина, – сказал он, – кто у нас родился?

– У меня родился сын, – сказала она. – У нас с мужем растет сын.

– Нина, я хочу его увидеть, я умоляю тебя…

– Хорошо, – сказала она, помолчав и подумав. – Зайдешь через пять минут. По часам, понял? На две минуты. Но дай мне честное слово.

– Честное слово офицера, – сказал он.

– Через пять минут, понял? – и повесила трубку.

Из подъезда вышел человек в наспех надетом плаще. Сел на лавочку у подъезда, развернул газету и стал читать.

На лестнице почти не пахло кошками, хотя какая-то Мурка мягко шла по щербатым ступенькам.

Дверь была недавно покрашена. Номерок сменили.

Он позвонил. Послышался детский топот. Десятилетний мальчик отворил и закричал:

– Мама, к нам генерал пришел!

– Вам кого, товарищ генерал? – спросила Нина, выйдя в прихожую.

Она была очень красива, особой красотой много переживших, но не сдавшихся женщин. Мать семейства. Хозяйка дома. Ценный специалист на работе. И возлюбленная вон того гражданина, который сейчас сидит на лавочке и читает газету.

– Простите, – забормотал Виктор Иванович, не сводя глаз с мальчика и придумывая какую-то ерунду: – А, простите, полковник Перфилов здесь проживает?

– Нет, – сказала Нина. – Вы ошиблись адресом.

– Да, наверное, – сказал Виктор Иванович и нагнулся к мальчику. – Как тебя звать?

– Коля.

– До свиданья, Коля! Дай пять! Расти большой. Извините.

Рассказав мне эту историю, Виктор Иванович добавил:

– Сильная женщина. Настоящая. Другая бы что-то переиграла, наверное. Все-таки генерал-лейтенант, высокая должность в Генштабе, квартира в новом доме.

– Откуда ей было знать про должность и квартиру? – сказал я.

– Я ей потом звонил пару раз, – сказал Виктор Иванович.

жизнь тому назад. 6 мая 2009 года

День смерти

Тридцать семь лет – загадочный срок.

В этом возрасте умерли Пушкин и Рафаэль, например. И еще много кто, не буду перечислять. Потому что все это – случайные совпадения. Но я все равно чувствую особость этого срока. Тридцать семь лет – полная, сильная, результативная жизнь.

Так сказать, минимальная протяженность долгой жизни.

Тридцать семь лет назад, то есть целую не очень короткую жизнь тому назад, а именно 6 мая 1972 года, умер мой папа.

Это был очень длинный день, шестое мая того года. Кажется, суббота.

Я помню его во всех подробностях.

Как утром я встал, позавтракал.

Как разговаривал с папой. Мы даже немного поругались. Был повод, увы.

Как потом я собирался на дачу. Звонил друзьям, Андрею и Алику.

Я не помню, как мы с папой прощались.

Наверное, никак. Пока, до завтра. Пока, пока.

Потом поехал к Андрею. Посидели у него, проболтали.

Потом мы пошли встречаться с Аликом, почему-то на «Площади Ногина» (сейчас это «Китай-город»). Там мы ждали такси на стоянке. Таксисты не любили ездить за город, и мы ждали такси, которое работает до ночи. Чтобы таксист не отказался везти.

Было примерно шесть часов. А папа уже умер к тому времени. Он умер в одну минуту, от обширного инфаркта. Он умер уже тогда, когда мы с Андреем шли пешком от Столешникова к площади Ногина.

Итак, мы втроем ехали на такси на дачу. А дома были моя мама и шестилетняя сестра.

Ну, потом приехали, конечно, родственники.

Только мы вошли и сели, вдруг приходит какой-то старик. Сторож из конторы. Он говорит:

– Вашему отцу плохо, езжайте скорее в Москву, если хотите застать его живым.

А он уже умер два часа как. Или даже три. Это меня так готовили. У нас на даче не было телефона, кто-то (не знаю, кто из родных) позвонил в контору.

Мы сразу подхватились и побежали на дачу к Андрею. У них был телефон.

Звоню, подходит мамина подруга.

– Что случилось? – говорю.

Она говорит:

– Сейчас маму позову.

Мама берет трубку и говорит:

– Папа умер.

Почему эта подруга сама не могла сказать – непонятно.

Ребята вместе со мной поехали назад в Москву. Довезли меня до дома. Там стоит медицинская машина у дверей, человек какой-то гуляет, лысоватую голову опустив. Я сразу понял, что это перевозка и шофер-санитар.

Еще в этот день было много всякого. До рассвета следующего дня.

Если все подробно описывать, выйдет целый том. Мелким шрифтом.

к альтернативной биографии

День рождения

Хочется родиться в другой день и в другой год. Попозже, но не на много. Я не прошу так резко, на тридцать лет моложе, вы что. Немного, я же говорю. Чтоб не в сырую темную зиму, а светлой ясной весною. Не в безнадегу конца сороковых, а в радость начала шестидесятых. Когда Гагарин только полетел, и скоро будет коммунизм, и все в это верят. Чтобы другой жизненный заряд.

Родиться не в Москве, а где-то далеко, на юге или на севере.

Раза три или даже пять поменять место жительства. Переезжать вместе с родителями из городка в городок, из школы в школу, новые ребята, новые соседи, все новое, но все равно свое: живешь, очень даже страну под собою чувствуя.

Потом – институт по какой-нибудь совсем другой специальности. Не по моей. В точных или естественных науках. Но все равно читать гуманитарные книжки. И говорить о них с друзьями.

Сделать карьеру. Настоящую, правильную, понятную. С ученой степенью, местом работы и должностью.

И вспомнить, как много лет назад, в маленьком северном городке, на коммунальной кухне мама грела суп, а на соседкиной табуретке сидела кошка. Серая в полосочку, с зелеными глазами. Добрая. Но в руки не давалась. Так, иногда погладить.

– Ты чего молчишь?

– Не могу вспомнить, как звали кошку.

– Какую кошку?

– Неважно, неважно, – и продолжить разговор как ни в чем не бывало.

майские иды 2009 года

Такой вот странный день

Года два-три назад я купил интересную книжку (потом куда-то задевал и название забыл). Про связи между поколениями в психологическом смысле и шире – в смысле судьбы. Про то, как судьба родителей определяет судьбу детей.

Конечно, речь там была не о таких банальных вещах, как воспитание, пример старших, семейные традиции и т. п. – тут почти все ясно. И конечно, не о генетике – тут, наоборот, не ясно почти ничего.

Разговор шел именно о рисунке судьбы. О повторениях этого узора. Не просто о том, что дочь секретарши стала секретаршей, а сын офицера – офицером. А о том, что дочь точно так же, как ее мать, вышла замуж за человека, которого встретила на свадьбе двоюродного брата. О том, что сын погиб в бою точно в таких же обстоятельствах, как его отец. До подробностей и деталей, до жаркого солнечного дня и безводной лощины.

Кстати, именно о совпадениях смертей в этой книге было написано довольно много.

В частности, масса примеров того, как дети умирали не только в тех же обстоятельствах или от тех же болезней, но и в тот же срок.

Особенно это касалось тех детей, которые находились в глубокой душевной связи со своими родителями. Даже если родители умерли, дети (уже совсем взрослые) были с ними в постоянном внутреннем диалоге. Получается, что эти люди как бы неосознанно копировали своих матерей и отцов.

Я прочитал, хмыкнул, что-то там прикинул и забыл.

А вот тут вспомнил.

Мой отец умер 6 мая 1972 года. А родился 1 декабря 1913 года.

То есть он прожил 58 лет, 5 месяцев и 5 дней.

А ваш покорный родился 15 декабря 1950 года. То есть на сегодняшний день прожил ровно столько же. 58.5.5.

Рубеж. Начиная с 17 часов сего дня я буду жить дольше, чем мой отец. Я его переживу не в смысле календаря, а в смысле срока.

Я, конечно, не верю, что в этой книжке про поколения написано. То есть верю, что там описаны реальные случаи. Но никак не верю, что есть такая закономерность. Хотя я был и остаюсь весьма тесно связан со своим отцом. Я часто его вспоминаю, думаю о нем, пытаюсь понять, как он жил, что чувствовал, что думал, кого любил…

Ну и что?! Нет такого правила! Наверное, нет.

Я, конечно, буду жить дальше.

Наверное. Скорее всего. Я в этом уверен.

Хотя мартовские иды еще не прошли. Вернее, майские. А еще точнее, пятый день после майских ид. Dies quinta post Idus Maii.

Осталось буквально полтора часа.

Шутка, конечно. Но есть о чем подумать.

в большом тихом городе

Серый конверт

Шеф не занимал никакой государственной должности; формально он был шефом некоего Временного координационного комитета, сокращенно ВКК. В стране были парламент и правительство, но все знали, кто на самом деле главный.

Шефа обожали и побаивались, а его приближенных презирали и ненавидели.

Сильнее всего ненавидели его Адъютанта. Бывший полковой парикмахер, силач, садист и льстец – говорили, что именно он по утрам подает Шефу списки, которые сам же и составляет.

Один известный архитектор был в гостях у своего друга, президента Академии художеств. Вдруг пришел этот самый Адъютант. Архитектор захотел встать и уйти. Потом решил, что не подаст ему руки. Нет, лучше просто молчать и поскорей откланяться. Но его посадили как раз напротив Адъютанта, и, куда денешься, пришлось с ним разговаривать. Он, кстати, оказался приятным собеседником.

В конце вечера он поманил архитектора в коридор.

– Я уж так, по-солдатски, – сказал Адъютант. – Вы хороший человек. Вот, – он вытащил из бокового кармана ярко-серый, почти серебряный конверт. Там были вытиснены имя Шефа и адрес: главный офис ВКК. – Если что, сразу пишите, и это будет у Шефа на столе. С моими наилучшими отзывами. Но просить можно за одного человека.

– Спасибо, – растерялся архитектор. – Что, прямо в почтовый ящик?

– Прямо, прямо, – сказал Адъютант. – С почтой у нас порядок.

Конверт лежал под стеклом на письменном столе.

Прошел месяц. Младший брат не пришел домой со службы. Он жил в плохом районе: конечно, это было ограбление и убийство, а труп спрятали. Попросить ускорить следствие? А смысл?

Через две недели арестовали сына. Архитектор сидел за столом и смотрел на серый конверт. Сыну было двадцать пять. Взрослый человек. Он сам выбрал себе судьбу, когда связался с этими людьми.

Потом исчез второй сын. Двадцать два года, студент последнего курса. Талантливый мальчик. Но совсем чужой, к сожалению. Но все равно! Написать Шефу: пожалуйста, оставьте в покое нашу семью. Да, но просить можно только за одного человека.

Ведь у него была вторая жена и тринадцатилетняя дочь.

Он сделал проект типового сельского офиса ВКК. Сам, по собственной инициативе. Получил премию. Немного отлегло от сердца.

Однажды вечером он стоял у окна своего кабинета. Он видел, как у подъезда остановилась их машина, вышла его жена, открыла багажник, стала доставать сумки.

– Мама приехала, вкусных вещей привезла! – крикнул он дочке вглубь квартиры.

Потом снова посмотрел в окно. У распахнутого багажника валялась сумка. От тротуара отъезжал черный автомобиль с зеркальными стеклами.

Он бросился к столу.

Конверта под стеклом не было.

– Где конверт?! – не веря, крикнул он. – Тут был конверт!

– Это я взяла, папа, – сказала дочь. – Я сама написала письмо Шефу.

– Про что?

– Про то, как его любят школьники!

свидетельство о браке

Солдат и Анна

Войдя в 7.20 в приемную, Адъютант увидел на своем столе список. Ах да, четверг. Две странички, как всегда. Надо было просмотреть фамилии, завизировать, в 7.30 отнести на подпись к Шефу, а потом вернуть на исполнение.

Шеф был уже на месте. Сквозь двойную дверь слышно было, как он тяжело кашляет. Шеф всегда был на месте. Его спальня была смежной с кабинетом.

Адъютант сел, вытащил из кармана маленькие очки, заранее взял авторучку, надел очки и проглядел список. И увидел фамилию своей жены. Пометка: изм р шп.

Он снял очки. Потом надел снова. Опять снял, встал, одернул пиджак и вошел в кабинет.

– Привет-привет! – сказал Шеф, роясь в бумагах.

– Шеф, – сказал Адъютант, кладя список перед ним. – Что это?

– Где? – хмыкнул Шеф. – А, вон ты что. А тут написано. Читать не умеешь? Измена родине в форме шпионажа.

– Шеф, – сказал Адъютант чужим голосом, – за что?

– Позволь сначала вопрос, – сказал Шеф и замолчал, доставая из пачки дешевую сигарету без фильтра. Чиркнул спичкой, закурил, затянулся, выпустил серый нехороший дым. Отпил кофе из толстой белой чашки с цветком на боку: такие чашки были во всех городских кафе. Он был лично скромен.

Если Шеф молчал, торопить его не полагалось.

Адъютант ждал, склонив голову.

– Да, – словно очнувшись, сказал Шеф. – Вопрос. Вот какой вопрос. Скажи, ты солдат или баба?

Адъютант хотел крикнуть: я мужчина, и я защищу свою женщину! Он был единственным, кто имел право входить к Шефу с оружием. Зачем оружие – он мог одной рукой сломать ему шею. Он поднял глаза. Перед ним сидел нездоровый пожилой господин. Маленькое морщинистое лицо и сутулые плечи. Прокуренные, чуть дрожащие пальцы. Немодные часы на потертом ремешке. Придушить его, поднять спецдивизию, выступить по радио, кого-то освободить, а кое-кого повесить. Действовать жестко, но без большой крови.

Адъютант набрал в грудь побольше воздуха и сказал:

– Я солдат.

– Тогда поставь визу, – сказал Шеф.

Вечером Адъютанту стало страшно входить в пустую квартиру; он занимал целый этаж в старинном невысоком доме за кованым забором. Но вспомнил, что он солдат. В кухне на табурете сидела женщина, молодая и красивая, явно не горничная. Или горничная?

– Поздно уже, идите домой, – сказал он. – Свободны.

– Меня зовут Анна, – сказала она. – Я ваша жена. Ведь вашу жену зовут Анна, правда? Вот свидетельство о браке.

– Вон отсюда, тварь! – заорал Адъютант. – Убью!

Она заплакала:

– Не хотите со мной спать – не надо, но не выгоняйте меня, пожалуйста, а то меня на самом деле убьют…

Через неделю на дипломатическом приеме Адъютант со злой радостью смотрел, как Анна болтает с секретарем германского посольства. Он же по совместительству – резидент ихней разведки. Хохочет, обменивается визитками. Пусть, пусть, так ее, так ее. Вон ее уже на карандаш взяли. Вон мальчик в углу все примечает. Хотя нет! Стоп-стоп-стоп! Одна жена шпионка – это случайность. Но если вторая тоже – это нехорошо. Наводит на размышления. Не надо.

– Анна, – он подошел к ней. – Нам пора домой.

Он сказал это очень по-мужски.

– Да, милый, – сказала она и покраснела.

координация добра и зла

Бедняга

Один человек, простой техник на заводе, взял кредит, чтобы купить квартиру. Он с женой и сыном жил в двух крошечных комнатах без кухни – электроплитка и раковина в коридоре. А тут жена забеременела, и они решили оставить. Потому что жена очень хорошо себя чувствовала, прямо вся расцвела, и это была верная примета, что родится девочка, а жена очень хотела девочку. Он тоже хотел девочку, чтоб ее можно было баловать и наряжать. Он неплохо зарабатывал на своем заводе, кстати.

Он присмотрел себе квартиру и даже почти за нее расплатился – отдал весь кредит. Была такая фирма, которая строила неплохие дома в пригороде. Он знал, что эта квартира его, они с женой туда каждую субботу приезжали, смотрели, как укладывают полы и красят стены.

Но в последний момент денег не хватило. Сказали: наши издержки непредвиденно возросли, с вас столько-то тысяч, и полу́чите вашу квартиру через две недели. Они с женой решили так: продают старое жилье и пару недель как-то перебьются.

А через две недели оказалось, что в их квартире уже живут. Но не сволочи какие-то, а такие же простые небогатые граждане. Сволочи оказались на этой фирме. Они каждую квартиру продали по два раза. Это ему рассказали люди, которые толпились во дворе и повторяли, что управы все равно не найти.

– На три дня раньше бы приехали, и всё, – сказала жена.

– Но тогда бы другие люди пострадали, – сказал он. – Такие же, как мы.

– А ты, значит, за справедливость, – сказала она и заплакала.

Больше он ничего от нее не слышал, потому что она с ним поссорилась и не разговаривала, а через три дня ее сбила полицейская машина, насмерть.

Тогда в стране был полный произвол. Задавленную жену оформили как самоубийцу, а строительная фирма все списала на вора-управляющего. А его выгнали с работы. Но на прощанье вручили судебную повестку – кредит отдавать.

Он отправил сына к теще, а сам уехал в дальний городок. Устроился в гарнизон, техником по отоплению. Ни с кем не дружил. Сидел, курил и думал: жену убили, деньги украли, дом отняли, сын перестал на письма отвечать. И вдобавок на ногах нет мизинцев, с рождения. Взял тут одну девку в баре, стали раздеваться, а она завизжала и убежала. Бедняга. Он тоже бедняга. Все кругом бедняги.

Еще у него была тетрадка. Он туда записал полицейское начальство. Эту воровскую фирму. Хозяина завода. Командира гарнизона.

Еще там был парикмахер, здоровый такой парень. Садился с ним рядом и тоже курил. Он говорил парикмахеру, что революция не нужна. Нужна координация. Простое дело: хороших награждать, плохих наказывать. Вот и все. Жаль, некому взяться.

Один раз офицер на него наорал и замахнулся при парикмахере. Парикмахер схватил ножницы и засадил офицеру в шею. Вытащил у него из кобуры пистолет.

– И что теперь? – спросил этот человек.

– Командуйте, шеф, – сказал парикмахер. – Ребята ждут.

– Полковника – на фонарь, офицеров – под арест, сержантов – ко мне, – сказал он.

– Так точно, шеф! – крикнул парикмахер.

ordnung muss sein

Дисциплинка

Секретарь Сталина А. Н. Поскребышев после выхода на пенсию перешел на партийный учет по месту жительства. А жил он на улице Грановского (ныне Романов переулок), дом 3. Там в подвальной коммуналке жила семья моих дедушки с бабушкой с маминой стороны (дедушка работал шофером в кремлевском гараже). Потом с 1956 по 1960-й мы там жили с мамой и папой. А когда мы оттуда уехали, в нашу комнату въехала моя тетя, мамина сестра, с тремя детьми и мужем, отставным майором Михаилом Михайловичем Ш., дядей Мишей.

Так вот, дядя Миша был секретарем домовой парторганизации. Собирал взносы, проводил собрания, устраивал политинформации. Поскребышеву он поручал делать доклады о международном положении.

Дядя Миша рассказывал: всякий раз за день до доклада раздавался нежный стук в дверь партбюро.

– Да-да, войдите!

Просовывалась почтительная лысина Поскребышева, а там и он сам входил, держа в руках картонную папку.

– Михал Михалыч, вот я тут докладик подготовил, принес Вам, так сказать, на предварительный просмотр, – он вынимал из папки и клал на стол исписанные листочки. – Вот, пожалуйста, в двух экземплярчиках.

– Александр Николаич! – говорил дядя Миша. – Спасибо, конечно, да зачем же в двух?

– Мало ли, Михал Михалыч, на одном поправки сделаете, другой в архив…

Доклад был, разумеется, пересказом нескольких статей из «Правды» и «Известий».

Написано от руки.

Четким красивым почерком, без помарок.

В двух экземплярах.

летают валькирии, поют смычки

Вдвоем

Оперный театр. Мимо меня протискивается к своим местам странная парочка. Крепко держатся за руки. Он – в маленьких затемненных очках, с чуть откинутой назад головой. У нее – цепкие глаза на спокойном лице.

Уселись, но рук не расцепили.

Потом я вижу, что он водит пальцем по ее запястью, по тыльной стороне ладони. Как будто в такт музыке рисует волны и запятые, вверх и вниз, взлеты и падения, piano и forte, и сильно вдавливает палец, когда в финале арии звучит оркестровый аккорд.

А она свободной рукой иногда касается его ладони.

Слепой и глухонемая.

Совсем разные миры.

Светлый, яркий, разноцветный, красивый и немой. Бестолково разинутые рты. Беззвучно летящие смычки, бесшумное мельтешение рук, непонятно раздувающий щеки человек, припавший губами к медной улитке. Люди в зале часто-часто сдвигают ладони и шевелят губами.

Темный, черный, беспросветный. Шумный, словесный и мелодичный, полный чистых голосов, звенящих высоко и долго. Полный скрипок и литавр, труб и фаготов, аплодисментов и криков браво.

Так всегда бывает на самом деле.

Кто-то один слышит, но не видит. Кто-то другой – наоборот.

Хорошо, когда можно пальцем на запястье нарисовать звук.

А в ответ, прикасаясь к ладони, объяснить, что происходит на сцене.

Соединить два мира в один.

Более или менее общий.

archiv für psychiatrie

Пятерочка-десяточка

В одном большом НИИ у сотрудников стали вдруг пропадать деньги. Не у всех сотрудников, а у секретарш и лаборанток. Именно у женщин. В день зарплаты. Понятно почему. Мужчина кладет деньги в бумажник и прячет в боковой карман. А женщина кладет деньги в кошелек, прячет его в сумочку, а сумочку оставляет на столе, когда идет покурить, например. Опять же понятно, почему это несчастье коснулось секретарш и лаборанток. К какой-нибудь важной ученой даме так просто в кабинет не зайдешь.

Обидно: зарплата и так маленькая, а тут какая-то сволочь то пять, то десять рублей утащит. Семьдесят шестой год, кило мяса два рубля стоит.

В этом НИИ никогда раньше ничего такого не было. А тут – три месяца подряд. По первым и пятнадцатым числам.

Но вот однажды одна секретарша пошла вниз встретить курьера, но с полдороги вернулась: вспомнила, что сумочку забыла. Вбежала в приемную – батюшки! Заведующий отделом, он же замдиректора по науке, к ней в сумочку лезет. Она закричала, стала звать людей.

Повели его в дирекцию. Он сразу во всем признался. Стоит весь красный, говорит, что виноват и готов отвечать по закону. Вызвали милицию. Следователь подумал: странная история. Доктор наук, профессор, из корыстных побуждений ворует пятерочки-десяточки у младшего и технического персонала. Направили на психиатрическую экспертизу.

Он так и рассказал психиатру: видит дамскую сумочку и ничего с собой поделать не может. Больной человек. Клептоман.

Но это была, конечно, не клептомания (к слову сказать, редчайшее расстройство). Шизофренией тоже не пахло. Скорее всего, это была так называемая профилактическая госпитализация. Когда человек специально ложится в психбольницу, чтобы получить диагноз. А значит, невменяемость. Ну, или ограниченную вменяемость.

Психиатр, как положено, встретился с родственниками. Брат долго и стандартно рассказывал, какой тот был странный с самого детства. Ногтей не стриг и мучил кошек. Но вообще он ни в чем не виноват. Его просили подписывать, он и подписывал, обычное дело. Все так делают. А теперь ему ломится от пяти до десяти лет с конфискацией. Спасите.

– Я всегда на стороне больного, – вздохнул психиатр, завершая свой рассказ. – Иногда приходилось грешить против истины, чтобы снять диагноз или, наоборот, поставить. Конечно, от пяти до десяти лет – это слишком. Но я вдруг вспомнил лаборанток и секретарш. Сколько некупленных яблок ребенку, колготок себе, сколько урезаний крохотного бюджета, потому что проездной все равно надо покупать… И я написал: здоров.

А в самом деле, почему он не стал симулировать, например, бред реформаторства или особого предназначения? Для ученого – в самый раз.

Ужасная история. Но подлинная.

воспоминания и размышления

Лично дорогой

Мой приятель, художник, рассказывал. Дело было опять в семидесятых, в самом начале. Этот мой приятель попал со своей подругой в очень высокопоставленный дом, как оказалось. А так, с виду – обычные люди, папа – какой-то промышленный руководитель, но даже не министр. Кажется, замминистра. Квартира, конечно, в цековском доме, большая, но ничего такого уж особенного. И вот подруга этого художника, моего приятеля, дружила с дочкой этого замминистра. У нее был день рождения, двадцать пять лет, первая круглая дата.

Приходят они в гости к этой девушке. Много молодежи, но и старшие родственники тоже. Такой вот семейный день рождения. Именинница во главе стола, папа – справа, кавалер – слева. Тосты, поздравления, вино рекой, вкуснейшая закуска.

И вдруг, только горячее принесли, в прихожей – какой-то шум, гам, приветствия, радостный смех хозяйки.

Входит широкоплечий парень в синем костюме, с букетом. За ним – капитан первого ранга в мундире, с портфелем. А следом входит Брежнев. Целует именинницу, какой-то сверточек ей вручает, букет преподносит. Оглядывается.

Хозяйка быстро ставит новый прибор рядом с именинницей, тащит новый стул, но Брежнев ее останавливает.

– Мы, – говорит, – опоздали, значит, на свободные места! У нас демократия.

И садится почти напротив моего друга. Не прямо, а так, наискосок.

Мой друг с ним скромно здоровается. Брежнев говорит привет, привет и начинает выпивать и закусывать. Какой-то тост произносит. Слушает тост в свою честь.

И все время поглядывает на моего приятеля. Рассматривает его. А мой приятель был хоть и в костюмчике, но, как положено художнику, бородат и лохмат. Волосы до плеч. Хотя мытые, конечно. Но не очень причесанные.

Сидит он почти напротив Брежнева и, если честно, обомлевает. Потому что как ни относись, какие анекдоты ни рассказывай, а все-таки это высший руководитель страны. Начальник сверхдержавы, так сказать. Хочется что-то сказать. Спросить. Просто обменяться парой слов. Но почему-то не получается. Непонятно, как, что и о чем.

Через полчаса Брежнев встает, прощается с хозяевами, отодвигает стул, но вдруг манит к себе пальцем моего друга и перегибается к нему через стол.

Тот, в свою очередь, перегибается через стол к Брежневу.

– Да, Леонид Ильич.

Брежнев ему шепчет:

– Парень! Подстригись!

Да, кстати.

Мемориальную доску на Кутузовском, 26 надо повесить на место.

присяга есть присяга

Марта Киш

Роберт Шульц был австралиец немецкого происхождения. Он был круглый сирота, жил у опекунов, которые потом тоже умерли. Он был молод, но нелюдим и зол, друзей у него не было. Он работал в маленькой фирме, которая закрылась, потому что хозяина нежданно хватил инсульт. Еще у него была троюродная тетка Марта Киш в немецком городе Нойкирхене, но они никогда не виделись, даже не переписывались ни разу.

Подходящий кандидат.

Он приехал в Европу, в Германию, на родину предков, чтобы что-то изменить в своей скучной жизни. Его убили, труп утопили, документы и записную книжку забрали.

Марте Киш звонил уже совершенно другой человек. Но по имени Роберт Шульц.

Марта Киш сказала, что она вряд ли сможет чем-нибудь помочь. Разве что советом.

Ну и ладно. Главное, она его признала.

Надобно сказать, что человек, который теперь был мелкий клерк Роберт Шульц, а раньше был капитан С. Н. Судаков, тоже должен был умереть у себя на родине, в СССР. Это было нетрудно, потому что он тоже был круглый сирота, детдомовец. А его молодой жене сказали, что муж попал в автокатастрофу, искалечен донельзя и весь обожжен, хоронить будут совсем забинтованного. Вот какие были тогда меры предосторожности. Это ему нелегко далось, кстати.

Двадцать шесть лет он работал в Германии и Франции, прилежно и тщательно.

Два раза в год он приезжал к Марте Киш в Нойкирхен. Довольно противная старуха. Но все-таки живой человек. Она звала его на ты. Это странным образом грело душу.

А потом его вызвал связник и передал: всё, больше не надо. Страна другая, все другое, всем спасибо, все свободны.

Он приехал в Москву по туристической визе. Встретился с начальством.

– К сожалению, в новых проектах мы вас не видим, – сказало начальство. – Пенсия нужна?

– У меня пенсия там, – сказал Роберт Шульц. – Побольше здешней.

– Вот и ладно, – сказало начальство. – Только чтобы тихо.

– Я давал присягу, – сказал Роберт Шульц.

– Не сомневаюсь, – сказало начальство, встало и крепко пожало ему руку.

Его бывшая жена работала стоматологом в частной клинике. Он записался к ней на прием. Без жалоб, чисто профилактически. Она долго рассматривала его зубы.

– Хорошая работа, – сказала она.

– Немецкое качество, – сказал он с небольшим акцентом.

– А вы немец? – спросила она.

– Разведчик! – засмеялся он.

– Извините, не люблю разведчиков, – сказала она.

– Как интересно! – засмеялся он еще громче. – А почему?

– В кассу, – сказала она, проставив галочки в карте. – Всего доброго.

Он вернулся в Германию. Оказалось, Марта Киш умерла. Поэтому он переехал в Нойкирхен и теперь каждое воскресенье ходит на кладбище, ухаживает за ее могилой.

субботняя поездка к морю

Линкор «Минерва»

– Дядя Форд приглашает на пикник, – сказала мать. – Скоро лето кончится, а мы на море не были.

У соседа был старый джип марки «Форд». Поэтому его так звали.

– Чего это он к нам подлаживается? – сказал сын.

– Неплохой человек, – сказала мать. – Полы в кухне поможет перестелить.

– Я сам могу перестелить полы, – сказал сын. Ему было семнадцать, он работал на складе металлолома.

– Вот вместе и поработаете, – сказала мать.

– Правильно, – сказала сестра. Ей было пятнадцать. – Давно пора.

В общем, поехали. Мать с дядей Фордом – впереди, брат с сестрой – на заднем сиденье. Добрались до моря, потом вдоль берега. Нашли хорошее место. Дождались отлива. Стали ловить крабов. Варили их в котелке на костре. Выпили пива. Потом поставили палатки. Мать и сестра легли в одной, брат и дядя Форд – в другой.

Ночью брат проснулся от того, что с ним рядом укладывается сестра, на место дяди Форда.

– Ты чего? – спросил он.

– Сам не понимаешь как будто, – сказала она.

Брат приподнялся и сел. Вытянул шею. Была сырая темнота, и слышно, как шумит море.

– Спать хочу, – сказал брат. – Я спиной повернусь, а ты пригрей меня.

Наутро дядя Форд нашел у самой воды местечко под скалой, где крабы прямо кишели. Подогнал туда свой джип, чтоб накидать в корыто. Подул сильный ветер, скала упала, раздавила джип, и дяде Форду заклинило ноги. Изо всех сил тащили. Нет, не вытащить никак. И бежать некуда: ведь они километров за сто отъехали.

Мать, сестра и брат стояли в стороне и думали.

– Прилив начинается, – сказала сестра. – Надо к нему подойти.

– Вот ты и подойди, – сказала мать, собирая палатку.

– Как будто это я с ним это самое, – сказала сестра.

– Не груби, – сказала мать.

– Я пойду, – сказал брат и побежал к дяде Форду, который лежал спиной на сыром песке, а ноги были в искореженной машине.

– Да, угораздило, – сказал брат. – Больно?

– Неважно, – сказал дядя Форд. – Я читал одну книжку про военных моряков. Был такой линкор «Минерва». Попал на мину. Стал тонуть. Переборка упала и придавила матроса. Все бегут спасаться, а он не может.

– Война, страшное дело, – сказал брат. – Я тоже читал что-то типа.

– Там был корабельный священник, – сказал дядя Форд. – Имя-фамилию не помню. Он остался с этим матросом. Там, внизу, в трюме, понимаешь? Не оставил его одного погибать.

– А это правда было? – спросил брат.

– Не в том дело, – сказал дядя Форд. – Иди к своим. Вода поднимается.

– Если во имя Господа нашего Иисуса Христа, – брат перекрестился, – я тут останусь, то все равно выплыву. А если нарочно утону, меня зарплаты лишат. В смысле, понятно. Мать на пособии, сестра пока учится.

– Иди, иди, – сказал дядя Форд и прокусил себе палец. – Ты добрый.

– Мне вас, честно, жалко, – сказал брат, отвернулся и быстро пошел к своим.

Дядя Форд не стал смотреть ему вслед.

Вода была уже близко, серая пена пополам с водорослями.

Чайка села на него. Попробовала клювом место, где на ноге запеклась кровь.

Вторая прилетела.

жизнь как смертельное подражание искусству

Церемониал и протокол

Мне было лет четырнадцать. Ну, или только что пятнадцать исполнилось.

Вечером у нас дома зазвонил телефон. Я взял трубку.

– Это ты Денис? – спросил некто мужского пола, мой ровесник, судя по голосу.

– Это я, – сказал я. – А ты кто?

– Выходи во двор – узнаешь, – сказал он.

– Зачем? – спросил я.

– Поговорить надо, – сказал он.

– Кому надо? – спросил я.

– Есть разговор, – повторил он. – Понял?

– Не понял, – сказал я. – Какой еще разговор? Я вообще тебя не знаю.

– Выходи, не ссы! – сказал он.

– Тебе надо – ты и приходи, – сказал я.

– Куда? – удивился он.

– Ко мне, – сказал я. – Ты во дворе стоишь? Подъезд третий, этаж одиннадцатый, квартира сто пятнадцать. Из лифта направо. А я пока чайник поставлю.

– Ага, обоссался! – закричал он.

– Это ты обоссался, – сказал я. – Идешь, нет?

Он бросил трубку.

Больше он не звонил ни разу. И никто меня не подстерегал во дворе. Вопрос был снят.

Наверное, я нарушил правило. Наплевал на святость волшебных слов «поговорить надо». То есть мне бросили перчатку, а я сказал: «У вас упало… Да, да, я вас внимательно слушаю».

Может быть, может быть.

Но я и сейчас не понимаю, почему если очень серьезный разговор, то обязательно в пустом ночном дворе, на заброшенной фабрике или на шестьдесят седьмом километре глухого загородного шоссе?

Кино навязывает нам свои законы.

Свои, так сказать, представления о жизни.

Но в кино это интересно, а в жизни – глупо и опасно.

нравы современников

«Сатирикон»

Это сейчас всё – а-а-а… А раньше было – у-у-у!

Это сейчас – интернет и кабельное телевидение. И особенно фильмы на дисках. Появляются на московских прилавках за неделю до голливудской премьеры.

А раньше новинки мирового кино в Москве можно было увидеть двумя способами.

На Московском фестивале – один раз в два года.

И еще на закрытых просмотрах.

То есть новые (относительно новые, то есть прошлогодние) иностранные фильмы показывали избранной публике в разных творческих клубах. Я не говорю, конечно, о цековской номенклатуре, это вообще отдельная песня.

В Доме кино с этим было лучше всего. Все-таки Союз кинематографистов, сами понимаете. Поэтому, кстати, пропуск в Дом кино был самой лакомой штучкой.

Итак, просмотр.

В 1969 году Федерико Феллини снял фильм «Сатирикон». По мотивам романа римского писателя Петрония, который бичевал распущенные нравы своих современников. Поэтому и картина у Феллини получилась фривольная.

Вот. Году примерно в 1971-м члены Союза кинематографистов получили пригласительные билеты на просмотр означенного фильма.

Пришли они, как принято, с женами. Гуляют по фойе, раскланиваются друг с другом. Обмениваются предвкушениями. Некоторые рассказывают, что им рассказывали про этот фильм те, кто его смотрел за границей. Предвкушения нарастают.

Наконец двери в зал раскрываются, и администратор говорит:

– Просим при входе предъявлять членские билеты СК СССР.

Гул возмущения. В чем дело? Как? Почему? Тут все члены Союза!

– Товарищи, просмотр только для членов СК СССР. Распоряжение руководства.

Наверное, руководство решило, что фривольный фильм Феллини – не для женских очей. Или у руководства были какие-то иные руководящие соображения. В общем, жен пускать было не велено. Точнее, широкую массу кинематографических жен, поскольку у отдельных членов СК СССР жены тоже были членами его же.

Не знаю, как они разбирались в этих случаях.

Или вот: могла ли женщина-член провести с собой не-члена? Например, актриса – своего мужа?

Смешно.

Но самое смешное впереди.

Члены СК СССР мужского пола развели руками и попросили своих жен посидеть в баре, попить замечательный кофе, которым в те годы славился московский Дом кино. А сами, раскрыв членские билеты, стали протискиваться в просмотровый зал. Смотреть фильм Феллини «Сатирикон».

Все, кроме одного.

Известный сценарист и писатель Юрий Нагибин взял свою жену Алису Григорьевну за руку и сказал:

– Пошли отсюда.

И они пришли к нам в гости и рассказали эту замечательную историю.

дядя и девочка, папа и дочка

Разворот

Когда моя дочь пошла в первый класс, то ехать до школы надо было на троллейбусе № 12 от остановки «Гостиница Советская» до остановки «Советская площадь» (обратите внимание на чарующее созвучие названий).

Сначала мы ее провожали до самой школы: все-таки десять остановок и там еще пешком по улице Станиславского (ныне Леонтьевский переулок).

Через месяц мы стали ее тренировать на самостоятельность.

Она выходила из дома, доходила до остановки, садилась в троллейбус, показывала проездной – всё сама. Но под наблюдением папы. То есть я шел сзади метрах в десяти-пятнадцати. На всякий случай. Садился в тот же троллейбус, но ехал в другом конце вагона.

Уговор был такой, что буду вести себя незаметно и выкажу свое присутствие только в случае крайней необходимости.

Вот.

Но однажды в троллейбусе, против обыкновения, оказалось довольно тесно. Дочь сидела на самом переднем сиденье, справа, около выхода.

На остановке «Белорусский вокзал» вошло много народу, и я счел за благо сесть рядом с ней. Тихо сел, глядя вперед. Она недовольно на меня покосилась, но смолчала.

И тут я увидел, что у нее расстегнулась пряжка на ранце.

Я прошептал:

– Ранец сползает.

Она гневно зашипела:

– Я сама! Я сама!

– Давай-ка помогу, – сказал я негромко. – А ведь свалится.

И стал ей застегивать ремешок на плече.

– Не трогай! – закричала она, вырываясь. – Отстань! Уйди!

Тут какая-то рядом стоящая тетка схватила меня за руку:

– Гражданин! Чего это вы к девочке пристаете? Да вы что, в самом деле! Да как вы смеете?! – и, обратившись к дочери, спросила. – Девочка, ты знаешь этого дядю?

– Знаю, – пробурчала дочь. – Это мой папа.

– Девочка! – сказала тетка тем же тоном. – Как ты смеешь так с отцом разговаривать?!

тайны вашей фамилии

Тяжелая кавалерия

Конечно, в школе меня немножко дразнили за фамилию.

Например, когда читали «Бородино» Лермонтова: уланы с пестрыми значками, драгуны с конскими хвостами, – все смеялись и на меня смотрели.

Потом еще звали меня Гусарским и даже Лейб-Гренадерским.

Но это уже позже было, классе в седьмом.

А вот что было в четвертом классе.

Пионеры, как известно, были трех ступеней. Первой, второй и третьей. Значки такие были: пламя, звезда, а между ножек у звезды – римская цифра. Пионер первой ступени – новичок, а третьей – уже готов вступить в комсомол. Чтобы перейти на следующую ступень, надо что-то знать и уметь. Например, разводить костер и скворечник вешать. А также помогать родителям по дому. Подметать пол и мыть посуду. Ну и знать про пионеров-героев.

Но такие значки продавались в любом киоске. Покупай и носи.

И вот, чтобы пресечь самозванство, изобретена была «Личная книжка пионера». Как студенческая зачетка, но красного цвета. С фотографией, с именем-фамилией. Надо было ее постепенно заполнять. Почистил снег перед школой – тебе записали общественно-полезный труд.

Конечно, всю эту ерунду через полгода отменили, но я не о том.

Итак, нас собрали в зале на торжественное вручение «Личных книжек».

Вручал их нам представитель шефов – ударник-печатник из комбината «Известия».

– Денис! – выкликает он.

Но без фамилии. Всех по фамилии, а меня – так.

Ну и что, ну и подумаешь. Все равно я один Денис на всю школу.

Подхожу. Он сличает меня с фотографией, дает мне книжку, жмет руку и говорит:

– Какая у тебя фамилия грозная! Ух!

– Спасибо! – говорю гордо.

Приходим в класс. Сажусь за парту, раскрываю свою «Личную книжку пионера». Там написано: Денис Драконский.

Я чуть не заплакал. Я тогда не знал, что слово драгун означает дракон. И не понял, что все это на самом деле очень смешно. На следующей перемене побежал в пионерскую комнату к вожатой Вале. Сдал эту чертову книжку и через два дня получил новую, с правильной фамилией.

А теперь жалею. Надо было ту сохранить.

перестарался

Имя и отчество

Незабвенная Валентина Иосифовна Мирошенкова, моя преподавательница греческого языка, рассказывала.

Самый конец сороковых.

По всей стране идет борьба с космополитизмом.

Она тогда была студенткой.

Один раз она зашла по какому-то делу в партком факультета. Парторг пригласил ее сесть и задушевно сказал:

– Имя у вас прекрасное – Валентина. И фамилия хорошая, нормальная, русско-украинская. А вот отчество странное. Откуда у простой русской девушки такое какое-то не наше отчество – Иосифовна?

– Вам не нравится имя Иосиф? – холодно и отчетливо спросила она и подняла глаза на портрет Сталина, висевший на стене. – Интересно знать, почему?

Парторг вскочил из-за стола и выбежал из кабинета.

И потом в коридоре всегда старался ее обойти.

никого за моим плечом

Дай бог всякому

Во вторник 23 июня 2009 года хоронили Евгения Сабурова, человека хорошего и необыкновенно одаренного.

Он был экономистом-практиком (одно время – вице-премьером), экономистом-теоретиком, профессором. Еще он был очень талантливым поэтом.

Ужасный случай со мной вышел: полгода назад я попросил его договориться для меня о встрече с одним человеком. Он сказал, что все сделает, и куда-то пропал.

Мы с ним были в начале дружбы. Очень хорошо общались на конференциях. Один раз я был у него в гостях. А потом в гостях у его друга, и он там тоже был – общая компания. Мы были соседи по загородному житью.

Я его звал Евгений Федорович, как-то с разгону, а он все требовал Женя, ты.

Вот. Он пропал, не звонит, я думаю: ну, что я буду напоминать. Нет так нет, не вышло, значит.

Но месяца полтора назад он позвонил. Продиктовал телефон, сказал, чтоб я на него сослался. И извинился, что так долго пропадал. Сказал, что был в больнице.

– Да? – сказал я. – А что с вами, Евгений Федорович?

– Мы же с тобой на «ты», – сказал он. – Женя меня зовут, понял?

– Женя, что доктора говорят? – сказал я.

– Ничего хорошего, – сказал он.

– Ну перестань, – сказал я.

– Да нет, – сказал он. – Правда, совсем плохо.

– Ну, ты все-таки выздоравливай, – сказал я.

Мы попрощались, я нажал отбой. И тут до меня дошло, что, наверное, на самом деле все очень плохо. Захотелось ему позвонить и сказать: Женя, давай увидимся. Я нажал вызов, но тут же подумал: нет, так нельзя. Я ему скажу: давай увидимся, и тем самым подтвержу, что он правда скоро умрет. Невозможное дело. И снова нажал отбой. Решил подождать немного.

Да.

На отпевании было очень скорбно.

А на поминках – весело.

Женя Сабуров читал свои стихи с экрана. Мы ему аплодировали.

Всегда бы так. Всем бы так.

тупики реституции

Голландцы, фламандцы, французы

Иногда смотришь какой-нибудь альбом репродукций и читаешь: картина пропала во время Второй мировой войны. Да, много погибло, конечно. Но немало тайком вывезено, и не только картин. В 1970 году я держал в руках и пораженно листал переплетенный в красный сафьян т. н. лейпцигский экземпляр библии Гутенберга. Эта книга (точнее, книги, это два тома) стояла в шкафу в кабинете заведующего отделом рукописей библиотеки МГУ. Слышал я многозначительные намеки насчет знаменитых «Каменотесов» Гюстава Курбе. Наверное, судьба многих исчезнувших творений такая: либо сгорели в бомбежках, либо молча лежат в тихих местах.

Но было и смешнее. В смысле, кошмарнее-абсурднее.

Знаменитый поэт-песенник Михаил Львович Матусовский рассказывал, как он летел из Германии на самолете, перевозившем трофеи для одного крупного военачальника. Майора Матусовского и еще нескольких офицеров просто прихватили с собой.

Самолет был набит под завязку всяким антикварным добром. Картины были повсюду, просто кипами и внавал.

Летели очень низко, над лесистыми горами. Самолет болтало. Офицеров с непривычки тошнило. Что делать? На пол ведь не поблюешь.

– Когда совсем было нехорошо, – рассказывал Михаил Львович, – вытаскивали картину подходящую, небольшую, вот такую примерно, – он показывал прямоугольник в полметра шириной, – брали ее за раму, сапогом выдавливали холст и из него сворачивали такой кулек… блевали туда и наружу выкидывали. Рамы потом тоже выкинули, на всякий случай.

– И много вы их так? – спросил я.

– Да не я один, – сказал М.Л., – нас человек пять было. Каждый, наверное, штуки по две, по три…

– А вы их не запомнили? – спросил я.

Он долго и добродушно смеялся.

если бы знать

Аргентина без косточек

Наташа вернулась из командировки и только вошла в квартиру, как зазвонил телефон. Она по звуку звонка поняла, что из больницы, и схватила трубку, обмирая.

Да, это звонил доктор. Он сказал, что папа явно пошел на поправку: пришел в себя, уже сам глотает и все время спрашивает о ней.

– Удивительно крепкий организм, – сказал доктор.

– Ох, а я так перепугалась, – сказала Наташа. – Я скоро приеду.

– Я сегодня дежурю, – сказал доктор. – Увидимся.

– Да, да, – она повесила трубку.

Села на диван и поняла, что все эти дни она ждала конца, и заплакала от стыда за это. Поняла, что в командировку уехала специально, чтобы все случилось без нее, чтобы все сделали старшая сестра и брат – пусть приехал бы из Праги, ничего, не развалился бы. Потому что у них свои семьи, своя жизнь, а она, любимая, обласканная, избалованная сорокапятилетняя младшенькая – при папе. Началось, еще когда мама была жива: у папы давление, у папы сердце, папа расстроится. А когда мама умерла – сначала инфаркт, потом еще один, потом санаторий, потом два раза в день – прогулки в парке, поездки на дачу, лечебная физкультура и врачи, врачи, врачи, и, как только она придет в гости к подруге или останется на кафедральное чаепитие, – тут же телефонный звонок: я как-то неважно себя чувствую.

Она поняла, что все эти дни мечтала стать свободной женщиной. Чтоб, например, пригласить к себе домой мужчину. Кого? А хоть бы папиного доктора. Он давно на нее посматривает. Это он отпустил ее в командировку, сказал, что у папы состояние без динамики, а ей надо развеяться.

Так, так, так. Значит, морс сварить она не успеет. Она выскочила на улицу, забежала в магазин, взяла мандаринов аргентинских нового урожая без косточек, пару бутылок сока и подняла руку, ловя машину.

В больнице она взлетела на третий этаж и помчалась по коридору, нацепив на лицо счастливую улыбку девочки-доченьки, и врезалась в доктора.

– Он умер, – сказал доктор, взяв ее за плечи.

– Как?! – закричала она. – Вы что?!

– Десять минут назад.

– Это я виновата! – она залилась слезами. – Зачем я уехала? Не трогайте меня!

По дороге домой она страшно захотела есть, и пить тоже. Но эти мандарины и этот сок – нет, нельзя. В подземном переходе у метро купила слойку и бутылку воды. Сжевала, запила. Потом еще одну.

На полу сидела молодая нищенка с двумя спящими детьми. Она держала картонку «Помогите на пропитание».

Наташа подошла и поставила рядом с ней пакет. Нищенка заглянула в него. Ей нужны были деньги, а не соки-фрукты. Ей захотелось запустить апельсином в эту дуру. Но увидела ее исплаканное лицо, опустила глаза и без выражения сказала:

– Дай бог здоровья, дай бог здоровья.

даром получили – даром отдайте

Нравится? Бери!

Кроме подарков к празднику, есть еще самые приятные подарки – просто так. Когда тебе дарят какую-то понравившуюся вещицу, прямо сразу: Нравится? Бери! Или делают подарок без особого повода. Просто пригласил гостя выпить-закусить-поболтать, а он принес какую-то занятную вещицу. Или еще проще: слушай, у меня тут есть одна штучка, хочешь, подарю?

По-моему, так сейчас уже не делают. Или делают редко.

А в мое время (или в моей компании) это было принято.

Я много замечательных вещей получил в подарок вот таким манером.

Несколько картин и рисунков знакомых художников.

Несколько хороших трубок, в т. ч. старые три би, гюйо и морелл маккензи (это вообще раритет). И пару без клейм, но с серебряными кольцами, из отличного вереска и с особой историей каждая.

Книги, в том числе довольно интересные и старые.

Камею из какого-то сверхпрочного камня, работы моего друга Слувиса.

Часы серебряные карманные «Улисс Нарден».

Старые фотокамеры 6х6 «Фойхтлендер» и «Роллейфлекс».

И без счету безделушек: перочинные ножики, металлические рюмки, японские чашки, бронзовые и костяные статуэтки, запонки, вазочки, кружки, шкатулки, подсвечники, и пр., и пр., и пр.

Много разных штучек я раздарил тем же манером.

Несколько хороших трубок, советских довоенных (есть у них свои ценители).

Редкие книги, в том числе одну старообрядческую рукопись в сохранном переплете с жуковинами, наугольниками и застежками.

Часы серебряные карманные «Омега».

Старые фотокамеры 6х6 «Фойхтлендер» и «Роллейфлекс». То есть я их передарил.

Антикварные амперметр и вольтметр, похожие на карманные часы, с крышками.

Несколько античных и византийских монет, в том числе довольно красивых, с профилями императоров, зверями и богами.

Конечно, много всяких безделушек: ножиков, портсигаров, мундштуков, спичечниц, пепельниц, рюмок, кружек, статуэток, подсвечников. И костяную рукоять для тросточки.

Приятно вспомнить.

слабая попытка воспоминаний. 7 июля 2009 года

Василий Аксенов

Аксенова я помню, смеяться будете, с 1963 года, когда в Москве был чемпионат Европы по боксу.

Лужники, 2 июня 1963 года, финалы, потрясающее зрелище, какие имена! Невероятный Валерий Попенченко – он уложил румына Иона Моню в нокдаун на пятой секунде, а в нокаут – на двадцатой! Ричадас Тамулис! Борис Лагутин! Нашему Дану Поздняку не повезло против Збигнева Петшиковского, тот ему в первом раунде рассек бровь. Это был триумф советского бокса, наши взяли то ли шесть, то ли семь из десяти медалей. Мы были с папой. И там был Аксенов, папа с ним разговаривал, и я тут же вертелся. Мне двенадцать с половиной лет было, но я читал повесть Аксенова «Звездный билет» и смотрел фильм «Коллеги». Его все смотрели, самый популярный фильм года.

Потом я встретил его в 1994 году, в Вашингтоне, в гостях у простого русского миллионера Александра Чапковского (бывшего мужа моей подруги детства Иры Матусовской). Еще мы встречались в гостях у журналиста и дипломата Ильи Левина и в доме Михайлы Михайлова, русско-сербского диссидента. Мне казалось, что ему нехорошо живется. Он все разы был какой-то серый, безжизненный, хотя шутил и смеялся вместе со всеми.

Потом я вдруг увидел его в Москве, на улице, на задах нового МХАТа, не помню точно год, в самом конце 1990-х. Иду со своей болгарской подругой Наташей Куртевой. Навстречу – Аксенов. Здрасьте, здрасьте. «А это моя знакомая, театральный критик из Софии, Наташа». Пожали руки, две-три фразы, разошлись. «А это кто?» – спросила она. «Аксенов!» – «Вот это да! Вот это экскурсия!» Только что мы с Наташей закусывали в «Маэстро» на Пушкинской, на втором этаже, и я ей показал в окно, как на другой стороне улицы Алла Пугачева выходит из казино и в сопровождении охранника, распростершего над ней зонтик, залезает в свой продлинновенный «мерседес».

Конечно, это все ерунда какая-то. На мемуары не тянет.

Но неужели надо серьезным тоном – про вклад Аксенова в литературу и общественную жизнь?

У него были прекрасные молодые рассказы. Был великолепный перевод «Рэгтайма» Доктороу. Ну, про «Бочкотару» и «Крым» я и не говорю. А его большие романы мне кажутся не очень, увы. Но это ничего не значит. Это действительно утрата. Как Майкл Джексон и Людмила Зыкина, хотя я не поклонник ни того, ни другой.

Неважно. Когда погребают эпоху, спор о вкусах как-то не звучит.

доктор, доктор, как нам быть?

Другая дверь

– Не спится? – привычно спрашивала жена.

– Да нет, вроде засыпаю, – тоже привычно отвечал он.

Поворачивался на бок, спиной чувствовал теплое дыхание жены, глаза сами закрывались, перед внутренним взором катились лужайки и тропинки, трава и песок, теплая кирпичная стена, и холодный кафельный пол коридора, и тройной шаг: два тяжелых топота и одно бессильное шарканье – контролеры привели человека.

Человека заводили в комнату со столом и лампой, снимали наручники. Начальник тюрьмы докладывал прокурору: фамилия, статья, приговор. Прокурор сообщал, что ходатайство отклонено, но есть возможность подписать еще одно прошение. Человек подписывал. На него снова надевали наручники и уводили в другую дверь. За другой дверью стоял исполнитель, он стрелял человеку в затылок. Контролеры подхватывали его и клали на пол, лицом вниз. Исполнитель стрелял второй раз. В полу был бетонный слив. Еще была раковина с краном, на полочке – мыло и стопка свежих вафельных полотенец. Контролеры вытирали кровь и заматывали человеку шею. Тут входил он – до этого он сидел рядом с прокурором. Контролеры переворачивали человека на спину. Он проверял пульс и зрачки.

Потом вместе с исполнителем возвращался в комнату. Расписывался в бумаге: смерть констатировал врач такой-то. Прокурор и начальник тюрьмы доставали из сумки водку и закуску. Это было законно, на это полагались специальные деньги. Входили контролеры, на ходу вытирая руки влажным полотенцем. Вшестером они молча выпивали по две-три рюмки, заедали сыром и колбасой. Когда первый раз это было, он сказал: «За упокой души», – и сам испугался. Но прокурор кивнул, выпил, налил снова, сказал: «Какой ни есть, а человек», – и они выпили снова. С тех пор всякий раз пили за упокой души, но как звали человека, не говорили, хотя знали.

Так было четырнадцать раз.

Сон снова улетал.

Он тихо переворачивался на спину. Глядел в потолок и думал: он же врач, как же так? Получает за это лишние две недели к отпуску. Плюс тридцать процентов к зарплате. Вернее, получал до отмены смертной казни. Он очень обрадовался, когда вышел указ. Он был против смертной казни, принципиально. А жена была за. Она возмущалась и не понимала, почему он радуется. Она ничего не знала. Он говорил, что работает на ядерном объекте, отсюда и льготы. А сейчас реактор остановили и льготы забрали.

Эти сны и эти мысли полезли на него после того, как все закончилось. Пока все это было – ста граммов водки хватало. А теперь даже таблетки не помогают. Хотя уже десять лет прошло и даже больше. Вспоминается все до ниточек на робе, до разрубленного ногтя и шрама на губе. Подручный палача – тот же палач. Врач-палач. Как с этим жить?

– Опять не спишь? – спросила жена сквозь сон.

– Я вот что решил, – сказал он. – Мне нужна другая работа. Пойду работать в хоспис. Где умирают одинокие люди. Нужно что-то такое, понимаешь… Настоящее. Проводить человека, быть с ним на самом пороге, на самом краю.

– Какой ты у меня хороший, – прошептала жена и поцеловала его в плечо.

возвращаясь к напечатанному

Жертвоприношение

Я решительно против смертной казни, и вот почему.

Не из общих гуманно-религиозных соображений. Такие соображения у меня есть, но это дело частное, и я не собираюсь их выставлять напоказ.

Не из юридических соображений: дескать, смертная казнь не устрашает преступников, не уменьшает число убийств и прочих тягчайших преступлений. Одни говорят так, другие по-другому; кто его знает, как оно на самом деле.

И не из соображений непоправимости в ситуации судебной ошибки. Хотя такие случаи бывают. По делу витебского и ростовского маньяков расстреляли не менее двух невинных людей. Говорят: а вот вы представьте себе чувства родителей, у которых убили ребенка… Отвечаю: а вы представьте себе чувства человека, которого ведут на расстрел, а он этого ребенка не убивал. Но докричаться до судей не смог.

Но я даже не об этом.

Смертная казнь по сути своей несправедлива.

Потому что убийств много – а казнят немногих.

В странах, где существует смертная казнь, судебная система работает так или примерно так.

Из тысячи преступлений, которые в принципе могут караться смертной казнью, рассматриваются в суде именно как караемые смертной казнью только сто-двести или около этого. Из них к смерти приговариваются примерно десять-двадцать. Из них кто-то получает помилование. В общем, казнят очень малый процент убийц. Причем имеются в виду именно убийцы злостные, особо опасные. А не просто убийцы. Не говоря уже о преступлениях под названием «Телесные повреждения, приведшие к смерти пострадавшего». Почему-то это отличается от убийства, и наказание другое. Почему – не пойму. Человека ведь убили, так?

Чтобы смертная казнь была справедливым воздаянием, надо казнить всех, кто отнял жизнь у другого.

Но тогда придется казнить рабочего, который уронил с лесов молоток, пробивший голову прохожему. Казнить судью, который приговорил к смерти невиновного.

Это невозможно, разумеется.

Поэтому смертная казнь применяется выборочно.

То есть это просто жертвоприношение. На алтарь возмущенных чувств.

Я против человеческих жертвоприношений.

взвейтесь кострами

Законы юных пионеров

Поэт Матусовский рассказывал.

Композитор Василий Павлович Соловьев-Седой пил часто, но зато много. Настолько часто и много, что родные и близкие опасались за его здоровье и дальнейшее творчество. Он объяснял родным и близким, что вообще-то, изначально, в основе своей он человек глубоко непьющий. Но ситуация вынуждает. Что ни день – то банкет, то обед, то ужин после концерта. То пленум Союза композиторов, то премьера новой оперетты. Или просто встреча со старыми друзьями. Нельзя же отказаться, есть же какие-то законы общения!

Поэтому родные и близкие однажды просто взяли и увезли его на дачу. Без телефона и автомобиля. На все лето.

Он там очень оздоровился. Гулял по лесу, ел простую пищу, много работал. Родные и близкие нарадоваться не могли.

Вот. А через полтора месяца такой райской жизни к крыльцу его дачи гуськом подошли пионеры. Их было пятеро. Самому старшему – лет двенадцать. А остальные – и вовсе малышня. В белых рубашечках и красных галстуках.

Там забор в забор с дачным поселком был пионерский лагерь.

Пионеры пригласили композитора на концерт. Послушать, как они поют его песни. И рассказать о своих творческих планах.

Родные и близкие без опасений отпустили его пообщаться с детьми.

Пионерский концерт начинался в пять.

Однако и в семь, и в восемь, и в девять Василия Павловича дома не было.

В половине десятого скрипнула калитка. Родные и близкие выскочили на крыльцо. Калитка открылась сама, без посторонней помощи. Было удивительно и даже страшно. Но потом оказалось, что это Василий Павлович добирается до дому ползком.

Родные и близкие с гневом и осуждением наблюдали его трудный путь к крыльцу.

Он взобрался на ступени, поднял свое милое виноватое лицо и прошептал из последних сил:

– Эти пионеры так пьют…

И в продолжение темы.

Мой покойный старший брат Леонид Викторович говаривал:

– Слушай и запоминай. Организму человека нужна регулярная встряска. Раз в неделю… Хотя нет. Нет, нет, нет. Раз в неделю – это слишком часто. Это нехорошо. Раз в две недели? Тоже нет. Раз в две недели – это все равно чересчур. Это тяжело. Вот примерно раз в месяц – самое оно. Итак, запомни, братик: раз в месяц организму надо давать ха-арошую встряску! Не пить!

почти святочный рассказ

В порядке общей очереди

Советский историк академик Минц сидел как-то зимним вечером перед телевизором и смотрел программу «Время».

Товарищ Брежнев с кем-то встречался. Американцы что-то затеяли. Братский эфиопский народ за что-то проголосовал. Советские инженеры что-то изобрели. Дикторы – мужчина и женщина – сообщали об этом попеременно, как положено по канонической режиссуре новостной программы.

Но вот после короткой заставки диктор остался один. Выждав трехсекундную паузу, он скорбно сообщил, что советская наука понесла тяжелую утрату. Скончался выдающийся ученый, действительный член Академии наук СССР…

На экране появилось лицо академика Минца, советского историка.

Старик схватился за сердце. Да, это был он! Он!

Диктор перечислял его награды и премии, но он слышал это как сквозь вату. Мысль металась, не находя выхода. Может быть, он уже умер? Нет! Как материалист и атеист, он не мог такого допустить. Но может быть, все еще хуже? Может быть, партия и правительство ему намекают? Он же помнил, как в тридцатые годы кого-то могли в газете «Правда» назвать трупом. Политическим, например. И довольно скоро это сбывалось по полной.

Слабеющей рукой он вытер испарину со лба, но тут диктор сказал:

– Светлая память об Александре Львовиче Минце навсегда останется в наших сердцах.

Историк Минц вспомнил, что он – Исаак Израилевич.

Перевел дух. И прожил еще лет пятнадцать с хвостиком.

Понятно, что произошло.

Выдающийся физик А. Л. Минц скончался в самом конце декабря. В предновогодней сутолоке из архива выхватили фотографию его однофамильца. Не слишком выдающегося, но очень номенклатурного историка И. И. Минца.

как быстро. конец июля 2009 года

По поводу травы у забора

Кусок старых дачных воспоминаний.

В нашей дачной компании Лялька была главная красавица. Она была падчерицей Романа Кармена. Потом ее мама ушла к Василию Аксенову.

Лялька была красотка невозможная, вылитая Мерилин Монро. Ей было двенадцать. Мне – четырнадцать. Мы целовались. Была ночь. В соседней комнате храпела домработница. Мы пошли на участок. Целовались там, валяясь на сухих ветках. И еще в разных местах целовались.

Потом Лялька мне изменила. Стала целоваться с другими.

Я потом встретил ее в 1990 году в Санта-Монике.

Она была такой же прекрасной – но, увы, совсем взрослой. Ее звали уже не Лялька, а Алена. Помню, у нее в визитке было написано: Alyona Grinberg. Фамилия бывшего мужа.

Мы выпили бутылку дешевого розового вина.

И попрощались уже навсегда.

На днях я узнал, что она умерла в середине августа прошлого года. Когда у Аксенова случился инсульт, она приехала в Москву ухаживать за ним и скоро умерла от сердечного приступа. Она его любила как родного отца. Умерла от бессилия и жалости. Вообще у нее была тяжелая жизнь. У нее был сын, он погиб совсем молодым.

Много лет назад она писала из Америки, что помнит наш дачный поселок до последней травинки. Мне пересказали. Когда я услышал эти слова, то пошел на улицу, где была их дача. Прошелся вдоль забора, посмотрел на эту траву, где вперемешку мятлик и клевер, ромашка и дудка и еще какие-то незнакомые листья и стебли. Посмотрел и понял, что это будет вспоминаться всегда. Хотя трава не особенно красивая, свежая и сочная. Так, обыкновенная, как всегда бывает между канавой и забором.

Бедная Алена. Я ее помню до последней царапины на коленке, до последней пушинки на нежных девчоночьих висках. И не хочу видеть ее фотографии.

действующие лица и исполнители

Другая девочка

– Тут приехали товарищи из комиссии, – сказал прокурор. – Посмотрят ваше дело, вы с ними побеседуете…

– А там, глядишь, может быть, и помилуют?

– Вот именно, – сказал прокурор. – Есть такой шанс. Идите, Чижов.

– Зачем театр? – сказал Чижов. – Меня расстреляют. Сейчас. Вон за той дверью. Гуманисты. Там исполнитель ждет, я знаю. Я не хочу в затылок. Исполнитель! – вдруг закричал он, рванувшись к закрытой двери. – Я невиновен! Ты же офицер! Посмотри мне в глаза!

– Чижов, – сказал прокурор, – не надо истерики. Ваша вина доказана в суде. Еще раз предлагаю подписать ходатайство.

– Еще раз прошу. Хочу видеть, кто меня убьет.

Прокурор взглянул на начальника тюрьмы. Тот махнул рукой конвоирам. Они заломили Чижову руки и втолкнули его в приоткрывшуюся дверь.

Дверь тут же захлопнулась.

– Даже где-то жалко, – сказал врач.

– Насильник и садист, – сказал прокурор. – Четырехлетнюю девочку. А потом в костер бросил. Нелюдь.

– Чего они там? – сказал начальник тюрьмы, прислушиваясь.

Дверь раскрылась, выскочил беленький старлей.

– Не могу, – сказал он и положил пистолет на стол. – Вы лучше сами.

– Федоскин! – крикнул начальник. – А ну, быстро мне тут! Слабак.

– Шел бы ты, товарищ подполковник, – оскалился старлей. – Сегодня увольняюсь. Ребята зовут в охранную фирму. А за слабака ответишь! – и убежал.

– Либералы, суки, всю страну развалили, – сказал начальник.

Но сам расстреливать Чижова не стал. Велел отвести в камеру.

Был конец августа 1996 года. Буквально через пару дней отменили смертную казнь.

Чижов отсидел одиннадцать лет.

Поболтался по России. Потом вернулся в свой город.

Пришел по адресу улица Гоголя 15, квартира 26. Раньше это был просто большой сталинский дом для начальства. А теперь – с забором и будкой. Его не пустили, конечно. Телефона он не знал. Два дня ждал, пока она выйдет. Дождался.

– Я не убивал твою сестренку, – сказал Чижов. – И ты это знаешь. Бомжи убили, пока мы с тобой на даче трахались, а ее гулять послали. Почему ты отперлась, подлая?

– Я не подлая, – заплакала Лена. – Я боялась папу. Я была невеста. Не твоя к тому же!

– Так вот. Бомжи убили и бросили в костер не ее. Другую девочку. Я, когда потом за ней побежал, видел, как она на шоссе в машину садилась. Почему мне никто не поверил?! Она жива. У тебя есть сестра. У твоего папы – младшая дочь. Еще одна наследница.

– Не найдешь теперь, – сказала Лена. – Сколько лет прошло.

– Я уже нашел, – сказал Чижов. – Вот.

Протянул ей бумагу.

– Спасибо, – сказала Лена. – Я приду к тебе. Сегодня. Все будет хорошо. Ты один живешь? Где?

Чижов на той же бумаге написал адрес.

Вечером позвонили в дверь.

– Чижов! Не надо истерики, – белобрысый мужик страшным ударом обрушил его на пол и достал пистолет с глушителем.

– Исполнитель? Федоскин? – шепотом спросил Чижов.

– Судьба, наверное, – вздохнул тот.

алгебра революции

Кулпепер, Вирджиния

– Я не желаю менять имя и фамилию, – сказал он.

– И не надо, – сказал агент. – Зачем? Эрнесто Гевара, ничего особенного. Не самое частое сочетание, но и не самое редкое. Вот у меня дядя был, представьте себе, Томас Джефферсон, с маминой стороны. И ничего, и все нормально.

– Ладно. А что дальше?

– Да ничего. Будете жить тут, в Кулпепере. Хороший город, историческое место. Здесь северяне дрались с конфедератами. «Кедровая гора» и все такое.

– Какая гора?

– Тут есть общество любителей истории. Они расскажут. Советую записаться. Да, вот так, значит. Такие были битвы, стрельба и кровь, а теперь – тишина и покой. Вот и вы тоже. Воевали, рисковали жизнью. Теперь надо отдохнуть. Вам назначена пенсия.

– Мне? – он вскочил с дивана и забегал по гостиничному номеру. – От вас? Бред! Я всю жизнь сражался против спрута американского империализма, который своими щупальцами опутал планету, угнетая свободные народы…

Он схватил со стола бутылку кока-колы и открывалку, поддел крышечку. Было жарко, шипучая коричневая пена залила его руки. Он чертыхнулся, сделал пару глотков из горлышка, закашлялся.

– Гевара, вы марксист? – спросил агент.

– Я марксист, – сказал он, вытер рот и поставил бутылку на стол.

– Вы плохой марксист, – сказал агент. – Согласно марксизму, все объективно. Америка объективно усиливает свои позиции в мире. Она становится все сильнее. Значит, все, что происходит в мире, – агент поднял палец, – объективно служит интересам Америки. Любая партизанская война. Хоть в Конго, хоть в Боливии. Кубинская революция только укрепила Америку.

– Что же, надо было стать вашим штатом? Ломать вас изнутри?

– Нет. Это без разницы. Любой ветер дует в наши паруса. Отдыхайте, вы заслужили.

– Значит, я, то есть он, правда жив? – спросил он.

– Ну ущипните себя! – засмеялся агент. – Взгляните в зеркало! Да, кстати. Постричься все-таки придется. И побриться тоже. Не надо искусственно культивировать сходство с павшим героем боливийских джунглей. Это лишнее.

– Погодите. Так он, то есть я, все-таки убит?

– Будьте же марксистом наконец! – сказал агент. – Гевара бессмертен.

стройные березки что-то шепчут

Пейзаж природы

В конце семидесятых я приехал на экскурсию в Плёс, чудесный городок на Волге. Маленький, старинный, почти весь деревянный. Просто сказка: никакой промышленности, всего две тысячи жителей, и такая красота. Крутые улицы сбегают к реке. Резные наличники. Ажурные железные навершия над трубами – дымовыми и водосточными. Церковки, бревенчатые и каменные. Непременные торговые ряды, желтые с белыми колоннами. Музей Левитана. Великий пейзажист бывал здесь со своей подругой Кувшинниковой.

Осмотрели город, приехали в музей. Нашу группу встретила юная девушка-экскурсовод. Смуглая, темноволосая, большеглазая. Видно, что влюбленная в русский пейзаж, в его гения, в свой музей. Она взглянула на нас, помолчала полминуты и потом сказала:

– Смотришь на тонкие березки, на синее небо, на разнотравье летнего луга, на обрывистый берег реки… Мы это видели сто или тысячу раз. Привычная картина… Но как увидеть, как понять и почувствовать драгоценность этой негромкой красоты?

Да, было слишком патетично, но зато искренне. Естественной была порывистость ее жестов, добела стиснутые пальцы и возвышенный строй речи. Это совсем не мешало. Тем более что она очень внятно рассказывала о творчестве Левитана, о его неудачной любви, показывала собранные в музее его этюды и наброски. Потом мы поднялись на второй этаж, посмотрели комнаты, где жили Левитан и Кувшинникова, а потом вышли на верхнюю террасу – полюбоваться видом на Волгу.

Меж тем внизу, у входа в музей, стояла следующая экскурсия. К ним вышла красивая полная женщина, настоящая русская красавица, румяная и голубоглазая, с косами, короною уложенными на макушке. Она оглядела экскурсантов и прочувствованно сказала:

– Смотришь на тонкие березки, на синее небо, на разнотравье летнего луга, на обрывистый берег реки… Мы это видели сто или тысячу раз…

А когда мы спустились вниз и уже шли к своему автобусу, навстречу нам шла уже третья экскурсия. Ее вела пожилая сухая дама, седая, в тонких золотых очках, с седыми кудельками – ну просто старорежимная директриса гимназии. Она говорила выразительным учительским голосом:

– Привычная картина… Но как увидеть, как понять и почувствовать драгоценность этой негромкой красоты?

лубянская легенда

Причины и следствия

Эту легенду я слышал от разных людей в разное время. Один говорил, что он-то и был главным ее героем; другой – что подавал чай; третий и четвертый – что слышали ее то ли от героя, то ли от того, кто чай подавал.

Хотя, конечно, самым главным героем был другой человек, но он уже не сможет ничего уточнить. Поэтому и легенда. Итак, пересказываю.

Один диссидент был за советскую власть. И против КПСС он тоже ничего не имел. Но у него был всего один пустяковый вопрос: почему в СССР не печатают хороших русских писателей-эмигрантов? Нет, если книжка антисоветская, вроде там «Окаянные дни» Бунина, то все понятно. Но если, к примеру, роман Набокова «Защита Лужина» – то почему бы и нет?

Он все время писал про это письма в разные инстанции. Но ему присылали несерьезные отписки. Про дефицит бумаги или что издательские планы уже сверстаны на десять лет вперед. Но он вежливо возражал, что книга такого-то писателя не распродана, а вот уже второе издание вышло. А насчет планов – ну, запланируйте через одиннадцать лет.

Он так всех достал, что доложили лично товарищу Андропову.

Андропов пригласил его к себе. В большой кабинет в главном здании Лубянки.

Сидит Андропов, седой и скучный, в тонких очках. Молчит.

Майор принес чай в подстаканниках и сушки на блюдечке.

– Сахар забыли, – сказал Андропов майору.

– Я без сахара, спасибо, – сказал диссидент.

– Тогда не надо, – сказал Андропов майору, а диссиденту объяснил: – Я тоже без сахара. Диабет, такое мучение. Кусочка лишнего не съешь, и всё по часам. Даже вот сушечку сгрызть не имею права. Угощайтесь, это все вам.

– О господи! – сказал диссидент. – Я тогда тоже не буду.

– Спасибо за сочувствие, – сказал Андропов. – Но к делу. К сожалению, многие представители нашей интеллигенции разделяют ваши опасные заблуждения.

– Но это же прекрасная литература, и всё! – воскликнул диссидент. – Набоков! Алданов! Осоргин! Шмелев! Какой русский язык! А какие образы!

– О, да! – саркастически усмехнулся Андропов. – А потом граждане одной закавказской национальности начнут резать граждан другой национальности.

– Какой национальности? – не понял диссидент.

– Тоже закавказской, – сказал Андропов. – А граждане отдельных республик потребуют выхода из СССР.

– Не может быть! – испугался диссидент.

– Конституция позволяет, – сказал Андропов и поднял палец.

– Погодите! – сказал диссидент. – Но вот в 1967 году напечатали «Мастера и Маргариту», и ничего.

– По-вашему, попытка контрреволюции в Чехословакии – это ничего?

– А вдруг это просто совпадение?

– Я сначала тоже так думал, – грустно сказал Андропов, встал из-за стола и пожал ему руку, прощаясь.

Диссидент вернулся домой, потрясенный. Назавтра его назначили на важный пост в Госкомитете по делам печати. Он много лет отбивал все атаки набоковцев, как он теперь называл своих бывших единомышленников.

Но в 1986 году Набокова все же напечатали. Отрывочек. В шахматном еженедельнике…

Остальное известно.

этнография и антропология

Бульвар французский весь в цвету

У меня в Одессе был замечательный разговор. Прилетаю, выхожу из аэропорта, сажусь в такси. Шофер нестарый, но значительно старше меня тогдашнего (мне до тридцати, ему к пятидесяти).

– Пожалуйста, Пролетарский бульвар.

– Ой, а где это?

– Позвольте, – говорю, – вы же таксист в Одессе, вам лучше знать.

– Ну да, – говорит. – Я в одесском такси двадцать два года, первый раз слышу про такой бульвар!

– Странное дело, – говорю. – А вот я в Одессе пятый раз, и нигде, кроме Пролетарского бульвара, не был. Знаете, прилетаю утром, еду на Пролетарский бульвар и вечером – обратно на самолет.

– Нет, вы серьезно? Ну, а хоть что там такое интересное, раз вы туда пять раз летали из Москвы?

– Одесская киностудия, – говорю.

Он хохочет, стучит кулаками по рулю, всхлипывает, утирает слезы.

– Послушайте, я сейчас умру! Кто вам сказал, что он Пролетарский?! Кто этот кусок идиота?

– У них такой адрес, – я вынимаю из портфеля конверт. – Вот.

– Молодой человек, не смотрите на конверты! Отнесите этот конверт в сортир! Бульвар называется Французский! Поняли? Одесская киностудия стоит на Французском бульваре! Запомнили?

– Так мы будем ехать, – говорю, – или мы будем обсуждать географию?

– Будем ехать. На Французский бульвар.

И мы поехали.

как все быстро

Человек из газеты

У меня был старший брат, Леонид Викторович Корнилов. Он носил фамилию своей матери, первой жены нашего с ним отца. Он умер 5 ноября 2007 года, то есть уже два года как. Хорошие были поминки.

Мой брат был журналист незаурядный, причем не только и не столько пишущий (или берущий интервью), сколько редактор. Опять же не в смысле работы над чужими текстами, а в смысле делания газеты. Он был из коллектива знаменитой в 1960–1970-е годы газеты «Неделя» (приложение к «Известиям») – сначала ответственный секретарь, потом зам главного. Он был мастером создания номера, его архитектором, виртуозом сочинения полосы и разворота, гением шапок и подзаголовков, артистом рубрик и подписей к рисункам и фотографиям. Кроме того, организатором материалов. Это на самом деле редкий дар.

На поминках все об этом говорили.

Интересно было видеть этих стареньких зубров, журналистов семидесятых (и семидесятилетних сейчас – экое совпадение!) Да, это был особый народ, совсем другой, чем ныне, просто даже удивительно. Я говорю, конечно, не вообще о людях – я имею в виду именно журналистский цех. Другое отношение к профессии, другой стиль общения, все другое. Но и жизнь газеты в те времена тоже была совсем другая.

Это были люди, которые буквально жили газетой и в газете – буквально. Здесь были смысл, цель и радость их жизни, здесь был их дом: сюда они приходили с утра и уходили за полночь, здесь они ели и пили (часто и помногу, что немаловажно!), справляли все праздники, дружили, романились и даже умирали. Кругом был хоровод внештатных авторов, стажеров, студентов, городских сумасшедших (правдоискателей, писателей и изобретателей) – да, тогда ведь в редакциях не было пропускной системы.

Я это помню. Сам заходил в «Неделю» довольно часто.

Теперь все это кануло. Наверное, закономерно. Но все-таки жаль. Жаль хотя бы потому, что «Неделя» середины 1970-х и практически любой современный еженедельник с точки зрения нормального профессионализма (не говоря уже о простой интересности) – две вещи несовместные. Старая «Неделя» дает сто очков форы. Ну, что сделаешь. Музыка обратно не играет.

возвращаясь к напечатанному

Человек из газеты – 2

Вот я сказал, что-де раньше журналистика была хорошая. А теперь, значит, плохая. Это как бы подразумевается. И действительно, все кругом говорят про желтую прессу, про тупых и безграмотных журналистов. Вот, мол, раньше журналисты были гуманисты и властители дум. И вообще их уважали. А сейчас они пиарщики или клеветники. Циники-насмешники (в лучшем случае) или «сливные бачки» (в худшем). Или просто пишут про разных селебритиз на разных патиз… Бр-р-р!

Спешу сделать некоторые уточнения.

«Неделя» была отличной газетой. И не она одна. И не только там были хорошие журналисты. Аграновский и Богат были выдающимися очеркистами. Голованов – великим научным обозревателем, Лацис – экономическим. Ну и так далее.

Но были и очень плохие журналисты. Неинтересные, косноязычные. Бесстыдно вравшие: про наше всеобщее процветание; про заботу партии о благе народа; про тяжкую судьбу трудящихся в странах Запада. Были статьи, хрестоматийные по подлости. Не говоря уже о бесконечных умолчаниях обо всем, о чем только можно было умолчать. Если уж сотни людей увидели 8 января 1977 года кровавую кашу и разбитый вагон, тогда публиковалась трехстрочная заметка: «На днях в московском метро произошел взрыв небольшой силы; имеются пострадавшие, которым оказана медицинская помощь».

Думаю, что в советских газетах вранья было еще больше, чем сейчас.

Могут сказать: «Это не они лгали! Это их заставляла власть!»

Но и теперешние журналисты лгут не из вредности. Кого заставляет хозяин, кого – опять же власть.

Велика ли разница? На мой взгляд, никакой.

Тем более что и теперь есть очень хорошие журналисты. Умные, эрудированные, интересно пишущие. Их немного. Но и тогда хороших тоже было мало. Думаю, процент примерно одинаков.

Тогда почему же в старое время журналистов уважали, а сейчас – нет? Почему сейчас каждый норовит плюнуть в глупых, бездарных, лживых журналюг?

Боюсь, что ответ оскорбительно прост.

В СССР пресса не была четвертой властью. Забирай выше: она была рупором и рычагом власти первой и единственной. Люди писали в газету, как в ЦК или Верховный Совет. Приезда корреспондента центральной газеты ждали, как сошествия бога с небес. Собкор «Правды», освещавший жизнь той или иной области, был по должности членом бюро обкома. Вместе с командующим округом, ректором университета и директорами крупнейших заводов. То есть принадлежал к правящей элите.

А власть в России уважают.

Газета «Правда» была органом ЦК КПСС. Даже «Вечерка» была газетой горкома партии.

Попробуй в те годы заикнись про этих тупых продажных борзописцев.

на бутылку Клейна этикетка наклеена

Незабвенный

Две недели назад Марина Сергеевна брала деньги в банкомате. Она была не замужем, одна растила дочь, теперь уже студентку четвертого курса, но была вполне обеспечена: главный бухгалтер в солидной фирме.

Спрятала карточку и деньги, по привычке бросила в сумочку чек. Обернулась. Сзади стоял молодой человек. Чуть за двадцать.

– Пожалуйста, пожалуйста, – сказала Марина Сергеевна. Ей показалось, что он просто ждет своей очереди.

– Извините, мне так стыдно, – сказал он и заглянул ей в глаза. У него было красивое тонкое лицо, длинные ресницы. – Простите. Дайте мне немножко денег. Я не для себя прошу. У меня папа умирает. У нас кончились деньги, совсем. Хоть сколько-нибудь… – У него дрогнул голос.

Марина Сергеевна в упор на него посмотрела. В глазах у него была тоска и стыд. Она дала ему тысячную бумажку, повернулась и быстро пошла к машине.

Через несколько дней Марина Сергеевна сидела с подругой в кафе «Академия» на Волхонке. Не самое дорогое место, но и не самое дешевое. За соседним столиком молодой человек – ну совсем еще мальчишка – вальяжно отсчитывал деньги. Его сотрапезники пытались было раскрыть свои бумажники, но тот пресек их попытки.

– Стоп-стоп-стоп! Сегодня вы мои гости. В другой раз, в другой раз.

Марина Сергеевна всмотрелась в него и ахнула. Это был он, бедный сын умирающего папы. Ей показалось, что среди купюр она увидела свою тысячу.

– Молодой человек! – громко сказала она. – Вам не стыдно? Попрошайничать у кассы, чтобы потом по ресторанам ходить?

Он сделал вид, что не слышит.

– Да, да, я к вам обращаюсь! – она даже встала из-за стола. – Жалостный какой! Денег у него нет, папе на лечение!

– Мадам, – он обернулся к ней, моргая длинными ресницами, – мадам, это вы мне? Вы что-то напутали, бог с вами…

Встал и вышел вместе со всей компанией.

Еще через неделю Таня, дочка, сообщила Марине Сергеевне, что хочет познакомить ее со своим новым мальчиком.

– У нас все очень серьезно, имей в виду, – сказала она. – Мы планируем через год.

Марина Сергеевна даже стол накрыла в воскресенье днем. Грибы, вино и фрукты.

Звонок. Сияющая Таня бросилась открывать.

Вошел с большим букетом роз. Потянулся к руке будущей тещи.

– Вон отсюда, мерзавец! – заорала Марина Сергеевна, потому что это был он.

Потом Таня долго плакала, сидя на ковре, а Марина Сергеевна лежала на диване. Вечером Марина Сергеевна сказала:

– Вызови врача, у меня что-то не то в голове.

Рано утром в палату вошел он. Бледный, темноглазый и красивый.

– Ты кто? – спросила Марина Сергеевна. – Зачем ты все время тут?

– Я Саша Виноградов, – сказал он. – Из параллельной группы. Ты меня ненавидишь, а я не виноват. Ты меня любила, а я тебя нет. Ты была хорошая и красивая, и я с тобой спал иногда. Но не любил. Я тебе дочку сделал. Я не хотел, это ты сама решила оставить ребенка. Но я уже умер, две недели назад. В полной нищете. От рака кишечника. Я очень мучился. Прости меня. И забудь меня.

– Не могу, – сказала Марина Сергеевна.

толкование сновидений

Книга в целлофане

Мне приснились два удивительных сна.

Вот первый.

Как будто бы я вхожу в книжный магазин и вижу, что посреди зала, на специальном столе (белом, металлическом, решетчатом – я это хорошо запомнил) лежат выставленные на продажу книги. Как будто бы альбомы репродукций или фотографий, монографии по искусству или просто роскошные издания. Большого формата. Тяжелые – наверное, напечатанные на плотной глянцевой бумаге. В ярких суперобложках поверх толстых переплетов. Суперобложки очень красивые – абстрактные узоры: черное, белое, лиловое, красное. На одних книгах узоры угловатые, на других – округлые. Резко контрастные или мягко растушеванные. А поверх узоров четкими серебристыми буквами написаны женские имена и фамилии. Причем такие имена-фамилии, которые могут быть и русскими, и иностранными. Я сейчас не помню, какие точно имена были во сне, но примерно вот такие. Мария Шмидт. Лидия Ксантаки. Ольга Рейсс. Юлия Зандер. Августина Закревская. То есть понятно, что каждая книга – про какую-то женщину.

Но совершенно непонятно, что это за женщины. Я этих имен не знаю. Ясно, однако, что эти женщины что-то из себя представляют, раз о них выпустили такие книги, целую серию роскошных изданий. Но кто они? Художницы? Писательницы? Актрисы? Балерины? Спортсменки? Звезды высокой моды? Русские? Иностранки? Молодые? Старые? Наши современницы? Или исторические фигуры?

Беда в том, что эти книги нельзя полистать. Они плотно запаяны в целлофан.

– У нас на эти книги нет смотровых экземпляров, – объясняет продавщица. – Они очень дорогие. Замусолят – никто не купит тогда.

– Как же быть?

– Покупайте, если нравится.

– Хорошо, – говорю я. – Но хоть о чем эти книги? Что это за женщины? Кто такая Юлия Зандер? Или, к примеру, Мария Шмидт?

– Не знаю, – говорит продавщица.

– Почему? – возмущаюсь я.

– Я стажер, – любезно улыбается она.

– Тогда позовите старшего продавца!

– У него сегодня выходной, – улыбается она еще любезнее.

толкование сновидений

Актер на роль актера

Второй сон.

Как будто бы я сижу и беседую с каким-то кинорежиссером. С каким именно – не знаю, но знаю точно, что это человек очень знаменитый, популярный, успешный, обласканный критиками и фестивальными жюри. Но и талантливый, конечно же. Он мне говорит:

– Я задумал фильм и даже написал сценарий. Фильм об актере. Но не об актере вообще, а о конкретном, прекрасном нашем актере. Об Алексее Петренко. Это поразительный актер. А какой человек! Какая умница, какая глубина души. А если бы вы знали, какая у него интересная биография, сколько он в жизни перенес, перестрадал. Он сам – просто готовый фильм! И я этот фильм сниму. Он так и будет называться «Алексей Петренко». Без дураков, чтоб сразу было понятно, о чем речь.

– Здорово, – говорю. – То есть как бы биография?

– Не совсем, – говорит режиссер. – Не люблю, когда мальчика играет один человек, юношу – другой, зрелого – третий, старика – четвертый. Балаган. Петренко уже старый человек. Вот и фильм хочу снять про него теперешнего.

– Значит, скоро мы увидим вашу новую работу? – говорю я.

– Как же, скоро… – зло говорит он. – Актера нет на главную роль. Понимаете, одни подходят по фактуре, но нет в них петренковской глубины и силы. Другие получше в смысле душевной жизни, но внешне совсем другие. Вот бьюсь уже третий год.

– Погодите, – говорю я. – Но ведь сам Петренко…

– Что сам Петренко?

– Пусть сам Петренко и сыграет! Кто же лучше Петренко сыграет Петренко?

Режиссер поставил на стол чашку с чаем (мы сидели в кафе), посмотрел на меня, словно изумляясь моей глупости.

– Бог с вами, – вздохнул он после длинной паузы. – Что вы такое говорите, даже странно слышать… Разве может человек сыграть самого себя?

А ведь и вправду. Сыграть можно кого-то. Собой можно быть. Но как только об этом задумаешься, как только это поймешь (я, дескать, сам такой, неповторимый и подлинный!) – сразу перестаешь быть и начинаешь играть. Но вот – кого?

там, где пыльное лето и сырая зима

Бежевый котенок Маркс

Саша Сергеев пошел покупать чайник для заварки. Еще купил два кухонных ножа. Пришел домой – а чайник течет. Главное, он уже насыпал в него чай и налил кипяток, так что теперь назад не возьмут. Он вспомнил, как смуглая девушка паковала этот чайник, и понял, что она нарочно подсунула треснутый. Он разозлился на черных: жулики наглые. Потом развернул кухонные ножи, а там лезвия залеплены этикетками на таком клею, что не отодрать, не отмочить. Фирма «Богатырь», Калуга. Он взбесился на русских: пьянь безголовая.

Саша Сергеев жил один, на краю города. Блочный дом стоял над высоким обрывом, а внизу была воинская часть, дивизия имени Каледина. Видно было, как боевые машины то выезжают из ангаров, то въезжают обратно.

Постояв у окна, он позвонил подруге Тамаре, чтобы она пришла, и утешила его, и заодно принесла бы ацетон – очистить ножи от клея.

Но Тамара сказала со значением:

– Я сегодня не могу.

Саша понял значение и сказал:

– Просто посидим, поцелуемся. Пива попьем.

– Глупости, – сказала Тамара. Но с особым значением добавила: – Я лучше на рынок съезжу, за обоями.

Саша не понял особого значения, возненавидел всех женщин и бросил трубку. Надел кроссовки, взял чайник, чтобы разбить его об башку продавщицы, и спустился с пятого этажа вниз.

Остановился прочитать объявление про горячую воду. И увидел на крыльце котенка. Котенок был совсем маленький и бежевый. Он поднял голову и тихо мяукнул.

– Чего тебе, дружище? – спросил Саша.

Котенок мяукнул еще раз. Саша взял его на руки, почесал за ушком. Котенок замурчал и стал сомлевать, закрывать глазки. Саша выкинул чайник в урну, снял с головы бейсболку, положил туда котенка, и они пошли в торговый центр – покупать лоток, наполнитель, кошачий корм и разные погремушки в виде мышей и бабочек.

Котенку понравилось у Саши. Он на второй день приучился ходить в лоток. Умный. За это Саша его назвал Карл Маркс. Или просто Маркс. Хорошее кошачье имя. Мркс-Мркс-Мркс! Котенок сразу стал откликаться, бежал на зов.

– Ах ты Марксюха! – радовался Саша. – Ах ты Марксюня, мой дружок!

Тамаре он не звонил уже недели две, наверное. Она сама ему позвонила.

– А я ремонт закончила, – сказала она. – А мама в Ростов переехала, к Мишке, брату моему.

– Скучаешь, наверное, без мамы? – спросил Саша.

– Ты что, дурак? – крикнула Тамара. – Я же специально ее к Мишке отселила и ремонт сама сделала! Мы же с тобой давно все решили!

Саша вспомнил, что какие-то планы у них были. Жить у Тамары в двухкомнатной, а его однушку сдавать.

– Хорошо, конечно, – сказал Саша. – Приходи, помоги собраться. Только нас двое. Котенок у меня завелся по имени Маркс. Мой лучший друг.

Он это очень серьезно сказал.

– У меня на кошек аллергия, – сказала она, тоже очень серьезно.

– Аллергия? Ответ один – кларотадин! – засмеялся Саша.

– Какой же ты гад, – сказала она; и короткие гудки.

Саша лег на диван и задумался. Он вообще-то любил Тамару. Он не хотел бросать ее. Но и Маркса бросать тоже не хотел. Маркс устроился у него на груди, смотрел прямо в глаза. Саша не смог бы выгнать Маркса на улицу, ни за что. Но и с любимой женщиной расставаться из-за котенка – тоже какая-то глупость. Все глупо и даже смешно, а выхода нет. У Саши от этих мыслей сильно заболело ниже горла. Он расстегнул рубашку, крестик вывалился наружу. Маркс потрогал его лапой.

Тамара, у которой были ключи, так и нашла их через два часа: Саша лежал, свесив посиневшее лицо, а Маркс играл его крестиком на золотой цепочке.

Она закричала, заплакала и дала Марксу пинка.

Маркс выбежал в открытую дверь. По лестнице вниз. Потом из подъезда. Потом через улицу. Там его задавила машина, за рулем был молодой парень, а рядом – девчонка, они даже не заметили, не оглянулись на пыльную бежевую тряпочку на асфальте, в которую превратился котенок Маркс. Машина выехала на перекресток, где ее смял и расплющил танк и тоже не задержался – дивизия имени Каледина выдвигалась в центр города, чтобы расстрелять губернатора и навести порядок. Но федералы послали штурмовую авиацию и с воздуха разнесли их танки, казармы и весь город заодно.

Через пять лет к власти пришли коммунисты. Еще через год новое начальство приехало в те места, в палаточный лагерь, где жили уцелевшие люди.

Было жарко. Пот катился с генерального секретаря, коренастого рыжеватого мужика.

– Принято решение, – сказал генсек. – Всем вам, товарищи, дадут бесплатное благоустроенное жилье. Где? Вот здесь! На месте этого города, разрушенного кровавым антинародным режимом, решено построить новый социалистический город! Краше прежнего! И назвать его именем великого учителя трудящихся всего мира! Марксоград!

Все захлопали.

Он достал платок и вытер свое круглое курносое лицо с широкими усами.

«На кота похож», – подумала Тамара.

рассказ Ирины Павловны

Превратности облика

Помните автопортрет замечательного советского живописца Александра Александровича Дейнеки? Очень мускулистый мужчина в распахнутом халате. Накачанный, как сказали бы сейчас. А тогда говорили: среднего роста, плечистый и крепкий. Короткая стрижка, суровые черты лица.

Выдающийся советский график Павел Григорьевич Захаров тоже был среднего роста и почти такой же плечистый и крепкий. Коротко стриженный, с мужественным лицом.

Поэтому однажды на вернисаже к нему подошел незнакомый товарищ и очень вежливо спросил:

– Простите, художник Дейнека – это, кажется, вы?

Павел Григорьевич сказал:

– Нет, я художник Захаров. А художник Дейнека – да вот же он!

И показал на Александра Дейнеку, который стоял буквально в нескольких шагах и слышал весь этот разговор.

– Спасибо, – вежливо сказал незнакомый товарищ.

Подошел к Дейнеке и с размаху влепил ему по физиономии.

Повернулся и быстро вышел из зала.

С тех пор Александр Александрович Дейнека сильно невзлюбил Павла Григорьевича Захарова.

Хотя, казалось бы, так особенно и не за что.

всякого закона и народа, чина и звания

Лев Троцкий, камергер двора

Некоторые мечтательницы любят порассуждать о том, в какую эпоху лучше жить. Мечтательницы уверены, что в XIX, а то и в XVIII веке было лучше – сплошные балы и кринолины, усадьбы и чаепития. Они забывают, что в те галантные времена их не пустили бы дальше людской. В лучшем случае.

Подавляющее большинство (90 %? 95 %? 99 %?) наших современников – наследники простолюдинов. Крестьян, мещан, войсковых казаков и инородцев в России было в сумме как раз 95 %. А дворянство, духовенство и купечество вырезали. Казачество, впрочем, тоже.

Но я почему-то вспомнил смешной случай.

Был у отца друг, режиссер и педагог Семен Ханаанович Гушанский. У него была жена, актриса Ирина Львовна Викторова (псевдоним; настоящая фамилия Троцкая).

Семен Ханаанович был человек прогрессивный и решительный. Одного своего гостя, который вдруг за столом стал выступать против линии XX съезда, он просто выставил за дверь. Сказал: «Я человек простой, сталинистов терпеть не могу; подите вон!»

Но при этом он был человек полностью советский. Он был убежден: все, что мы имеем, мы получили от советской власти. А всякие неприятности – это искажения и перегибы, с этим надо смело бороться.

Его жена была несколько другого мнения. Ее критика была несколько более, что ли, радикальной и фундаментальной.

Однажды они даже поругались при гостях.

– Где бы мы все были, если бы не революция?! – возмутился Семен Ханаанович.

– Не знаю, где был бы ты, – парировала Ирина Львовна, – а я была бы в Петербурге. При дворе! Мой папа был камергером, как тебе известно!

– Известно, известно, – пробурчал он и стал разливать гостям водку. – Не волнуйся, Ириша.

имена, адреса, явки

Сорок мучеников

Надобно сказать, что у нас в СССР если не угнались кой в чем другом за иностранцами, то далеко перегнали их в умении засекречивать. Пересчитать нельзя всех оттенков и тонкостей нашей секретности. Это я слегка перефразировал Гоголя.

Я помню, что на карте Подмосковья была неправильно обозначена дорога, соединяющая Калужское и Варшавское шоссе. В реальности она шла от 45-го км, а на карте – от 38-го км. Чтобы враг не догадался.

Некоторые важные учреждения назывались как бы с намеком. Именами разных суровых явлений природы: предприятие «Тайфун», завод «Ураган» и т. п. Понятно было, что там куется нечто грозное. Или разными абстрактными научными названиями: институт прикладных физических технологий. Другие назывались без намеков, просто и ясно: почтовый ящик Щ-85/991. Самые же суперсекретные назывались еще проще: институт, где директором Андрей Иваныч. Чтоб никто не вычислил.

Вот.

Одного моего знакомого послали в командировку в этот самый институт, где Андрей Иваныч командует. Институт находился на периферии, в городе N. Моего знакомого проинструктировали так: «Городок очень маленький. Как выйдешь со станции, сразу увидишь церковь. Напротив церкви – скверик, за сквериком – глухой забор, в заборе – дверь. Это первая проходная».

Приехал. Городок правда маленький. Но зато буйно растут деревья. Березы, тополя и яблони со сливами. За густой листвой совершенно не видно никакой церкви.

Он подошел к какой-то тетке:

– Мамаша, а где тут у вас церковь?

– А церкви-то у нас нету, сынок! – и пошла по своим делам.

Остановил другую:

– Бабушка, церковь где?

– Церковь? Какая такая церковь? Никакой церкви!

Интересные дела.

Но недаром мой знакомый был опытным работником секретных отраслей. Он понял, что под церковью эти отсталые старухи имеют в виду действующий храм. А его начальство имело в виду церковное здание.

Тогда он спросил какого-то мужчину с добрым открытым лицом:

– Тут у вас где-то есть бывшая церковь…

– А тебе с какой целью? – перебил мужчина, пошатываясь.

– Я краевед, – сказал мой знакомый.

– Козел ты, и больше никто! – захохотал мужчина, рухнул в траву, положил руки под щеку и захрапел; он был мертвецки пьян.

Мой знакомый в тоске огляделся. По дорожке шла молодая женщина учительского вида.

– Простите, – бросился он к ней, – я ищу здание старинного храма, мне сказали, что где-то здесь недалеко.

– Да, совсем рядом, – сказала она. – Там за поворотом будет скверик, за ним секретный военно-химический вроде институт, и если стать к институту спиной, то напротив и чуть левее – храм. Сорока мучеников Севастийских. Давайте я вас провожу?

– Не надо, спасибо, – сказал он.

– Не за что, – грустно улыбнулась она.

this note is legal tender for all debts

Сложное предвкушение

– Разменяйте один доллар, пожалуйста!

Мужчина с неприятным лицом поднял глаза от газеты.

Перед ним стоял мальчик лет семи, протягивал долларовую бумажку. Мужчина огляделся. В проходе автобуса стояла изможденная домохозяйка, мама мальчика, судя по всему. Мужчина достал кошелек, отсчитал монетки, ссыпал их в ладонь мальчика.

– Спасибо! – сказал тот, отдал монетки маме, а она расплатилась с кондуктором.

Мужчина сунул доллар в кошелек, снова опустил глаза в газету.

Приехав на службу, он вошел в кабинет, сел за стол. Вытащил из кошелька этот самый доллар. Зажег настольную лампу.

Зазвонил телефон.

– Да, шеф, – сказал он. – Да, сейчас.

Прикрыл доллар тяжелым пресс-папье, вышел из кабинета.

Через полчаса вернулся. Поднял пресс-папье, взял доллар, обвел карандашом первые четыре цифры на номере купюры. Открыл сейф. Вытащил блокнот. Долго водил пальцем по рядам цифр. Хмыкнул. Снова запер блокнот в сейф. Призадумался.

– Мне тяжело это сделать, Бенни, – сказал Диксон. – Мы работаем с ней восемь лет, это не шутка, ты должен понять.

– Я понимаю, – сказал Бенни. – Ты ее любишь?

– Нет, – сказал Диксон. – То есть неважно. В смысле да.

– Ладно, – сказал Бенни, поднимаясь из-за стола. – Я пошел. Пока, дружище!

Выхватил пистолет и выстрелил Диксону в голову, три раза. Тот повалился набок, опрокидывая шкаф с посудой. В комнату вбежала красивая африканка и тут же наткнулась на пулю.

– Хорошая пара, – сморщился Бенни, глядя на трупы своих бывших агентов.

Бенни ликвидировали назавтра. Вместе с пилотом вертолета, который доставил его в Хараре. Поэтому подготовленный в глубокой тайне десант повстанцев был встречен огнем правительственного спецназа, а покушение на Мбеки опять провалилось. В Претории вроде бы случайно взяли Тинди Вьет. После небольшого дипломатического скандала ее отпустили, но операцию «Хани мун» пришлось отложить.

Мужчина с неприятным лицом стоял навытяжку перед столом шефа.

– Что происходит, Мэтт? – говорил шеф. – Какой-то обвал! Кто вам велел убирать людей в Хараре?

– Я получил сигнал, – сказал тот. – Я обязан реагировать на сигналы.

– Мы проверим сигнальщика, Мэтт, – сказал шеф. – Идите.

– Что ты делал в моей комнате шестнадцатого сентября, утром?

– Я? Пылесосил ковер!

– Вот твои пальцы на ручке моего пресс-папье, – сказал Мэтт и взмахнул листком бумаги перед носом уборщика. – Отвечай, подонок.

– Я постучал в дверь, вас не было, – сказал уборщик. – Я затащил пылесос и стал пылесосить. Из-под пресс-папье торчал доллар. Сэр, я каюсь, я схватил его и сунул в карман! Тут я услышал шаги в коридоре! Я вытащил доллар из кармана и сунул его на место. И продолжал пылесосить. Я вернул ваш доллар, сэр!

– Ты уверен, что это тот самый доллар? – прошептал Мэтт.

– Да, конечно! То есть не знаю… У меня было много долларов. Пять. Или даже восемь. Некоторые начальники дают на чай после уборки, сэр… А какая разница, сэр?

– Разменяйте один доллар, пожалуйста.

Мэтт поднял голову. Перед ним стоял мальчик. За ним, в проходе автобуса, стояла изможденная домохозяйка.

– У меня больше нет мелочи! – сказал Мэтт.

в дополнение к предыдущему

Юстас – Алексу

Один журналист рассказывал. Довольно давно он писал очерк о нашей разведке. Вот ему разрешили посмотреть некоторые частично рассекреченные донесения старых лет.

Он пришел на Лубянку, там его провели в специальную комнату типа бункер, без окон. Посадили за большой стол, зажгли лампу.

Сидит, ждет.

Дверь открывается, входит служащий, вносит папку. Кладет перед ним, сам садится напротив.

Обыкновенная папка, со шнурками. Какие-то цифры и буквы. Развязывает шнурки – там другая, потоньше. Тоже со шнурками. На ней написано: совершенно секретно. Он ее развязывает. Там уже картон без шнурков. Тот же строгий гриф.

Раскрывает. Там машинописный листок.

Читает.

Такого-то года, месяца и числа агент такой-то передает: по сообщению газеты «Нью-Йорк Таймс»…

Нет, конечно, все понятно. Нормальным манером газета дошла бы до Москвы в хорошем случае через двое суток. Или даже через неделю. А информация важная.

Но все равно почему-то смешно.

Еще раньше мне рассказывал работник Международного отдела ЦК, что подобным манером действовали отдельные наши ребята в Англии. Те, что работали под дипломатическим прикрытием. Присылали в Москву обзоры тамошних газет под видом собственноручно накопанной секретной информации. То есть, в отличие от ранее описанного честного разведчика, не ссылались на источник. Их очень ценили в Центре. Одного перевели в Бельгию, поближе к НАТО. Он там быстро сориентировался: нанял девушку, которая ему переводила местные газеты. На английский, чтоб соблюсти конспирацию.

Правда, разведсводки стали чуть менее актуальными. Некоторые оценки и наблюдения слегка запаздывали. Но он объяснял это тем, что заново создает сеть информаторов. Практически на голом месте.

размышления об информации

На земле весь род людской

Упомянутый ранее сотрудник Международного отдела ЦК КПСС рассказал одну презанимательную для теории информации в некотором роде целую поэму.

В шестидесятые годы он работал во Всемирном совете мира. Была такая организация, полностью спонсируемая СССР. Но все выглядело красиво: в президиуме – разные Жолио-Кюри и Джоны Берналы, Паблы Неруды и Хьюлетты Джонсоны. Всякие миролюбивые инициативы и воззвания.

Не в том дело.

А дело в том, что штаб-квартира ВСМ с 1950-х годов была в городе Вене. И оставалась там до осени 1968 года, когда переехала в Хельсинки. Вернее, была попрошена переехать из-за странной реакции этого главного ареопага миролюбивых сил планеты на события в Чехословакии. Тогда даже самым голубоглазым демократам Европы стало ясно, на чьи средства живет данная контора и чей заказ выполняет.

Но я опять же не о том.

Две или три недели, предшествующие переезду, штаб-квартира ВСМ была отключена от всех каналов связи. Не было ни телефона, ни телеграфа, ни телекса. Даже почту не доставляли и не принимали к отправке. Таково было жесткое решение австрийских властей. Разумеется, принятое под давлением заокеанских хозяев.

Но я все никак не доберусь до сути.

Вот она.

Работники ВСМ, в том числе и мой знакомый, простодушно обрадовались. Подумали, что у них будет форс-мажорный отпуск. Что им разрешат не приходить на работу. Ну, или на работу приходить велят, но работы никакой не будет. Будут они гулять по кабинетам и пить в буфете венский кофе с венскими же булочками. Потому что в Вене любой кофе – венский, даже если его варят в просоветском ВСМ. Не говоря уже о булочках, которые закупают в соседней, уже безусловно венской булочной.

Но фигу вам, сачки и филоны!

Несмотря на полную отрезанность от московского руководства, от национальных и региональных отделений, от парламентов и правительств, от прессы, вообще от всей мировой общественности, несмотря на информационную блокаду, работа кипела. Во всех кабинетах составлялись письма и отношения, адресованные в соседние кабинеты. Управление планирования запрашивало отдел информации. На основе полученных данных составлялся план. Его отправляли на следующий этаж. Там его корректировали. На более высоком этаже его утверждали и спускали (физически, посредством секретарши) в отдел информации. Там его расписывали на карточки и при ответе на следующий запрос (скажем, из отдела Африки или сектора по работе с профсоюзами) учитывали эти новые сведения. Каковые опять шли вверх, а потом вниз, и снова, и снова, и снова, и отдел информации за эти недели так обогатился новыми данными, что выхлопотал себе лишнюю штатную единицу и стол с пишущей машинкой, что и было выделено из наличных ресурсов, решение о чем было принято и тоже занесено на карточку.

Сотрудники даже не заметили переезда. Работа как кипела, так и продолжала кипеть до 1991 года, когда советские деньги кончились. Но тогда многое кончилось, и краха ВСМ никто особо не заметил.

ламаистская этика и дух индуизма

Две Азии

Жили-были живописец Герасимов и скульптор Меркуров.

Оба – столпы социалистического реализма. Меркуров – создатель циклопических статуй Сталина, а Герасимов – автор бессмертного полотна «Два вождя после дождя».

Ближе к концу войны их вызвали куда надо и сказали, что им доверено изобразить нашего главного монгольского друга, маршала Чойбалсана. С натуры. Создать, соответственно, портрет на холсте и бюст в мраморе. И спросили, какой гонорар бы они сочли справедливым.

Деловитый Герасимов сказал:

– Пятьдесят тысяч рублей, как обычно.

А патетичный Меркуров всплеснул руками:

– Да что вы! О чем вы? Какие деньги? Для меня большая честь!

Когда портрет и бюст были закончены, Герасимову передали его гонорар.

А Меркурова просто от души поблагодарили. Но назавтра у его мастерской остановился грузовик. Сотрудники монгольского посольства стали выгружать шубы и сапоги, шапки и рукавицы, а главное – копченую конину и вяленую баранину. Подарки от маршала Чойбалсана бескорыстному советскому скульптору. Это было очень кстати в голодной военной Москве.

Узнав об этом, живописец Герасимов просто зубами скрипел от досады.

После войны Меркурова и Герасимова снова вызвали куда надо. На этот раз им было доверено изобразить на холсте и в бронзе нашего главного индийского друга, премьера Джавахарлала Неру.

На вопрос о гонораре Герасимов патетически вскричал:

– О чем вы? Какие деньги? Это для меня огромная честь!

Видя такое поведение коллеги, Меркуров деловито сказал:

– Как обычно. Пять тысяч рублей.

Когда бюст был изваян, а портрет написан, Меркурову передали его гонорар.

А Герасимову сказали спасибо. Хинди руси бхай бхай.

позвони мне, позвони

Характеристика

В 1970-е годы был в одном советском НИИ профессор Долгорукий, Исаак Матвеевич. Вот такое сочетание, но уж куда денешься. Он был очень сильный невролог. Но не врач, а теоретик, исследователь высших мозговых функций.

Был в этом институте и директор, профессор Скорняков, Сергей Семенович. Тоже специалист в своей области, но не такой крупный. Он не любил Долгорукого, просто терпеть не мог. Всегда ставил ему палки в колеса. Забирал у него из отдела ставки, мешал его аспирантам защищаться и вообще.

Долго ли, коротко ли, профессор Долгорукий решил эмигрировать. Подал заявление на выезд. Была середина 1970-х, напоминаю. Директор под это дело его уволил. И с радостью забыл о нем.

Однажды вечером в квартире директора раздался телефонный звонок.

– Комитет государственной безопасности, подполковник NN… Скажите, товарищ профессор, во вверенном вам институте некоторое время назад работал некий Долгорукий, Исаак Матвеевич… Так?

– Я его уволил! – быстро сказал Скорняков.

– Нам это известно, – сказал подполковник. – Вас не затруднило бы дать гражданину Долгорукому краткую устную характеристику?

– Пожалуйста! – И Скорняков увлеченно стал рассказывать, какой этот Долгорукий лентяй и склочник, бабник и антисоветчик.

– Это нам тоже известно, – устало сказал подполковник. – А что он представляет из себя как ученый?

– Ученый? – иронично спросил Скорняков. – Кто вам сказал, что он ученый? Много амбиций, много саморекламы. А на деле – ноль. Дутая величина.

– Спасибо, товарищ профессор, – сказал подполковник.

А через месяц примерно, совсем уже поздним вечером, почти что ночью, в квартире профессора Скорнякова зазвонил телефон.

Это был профессор Долгорукий.

– Звоню попрощаться, – сказал он. – Самолет завтра в пять утра. Спасибо вам большое. Мне подполковник NN так и сказал: «Езжайте-езжайте, будете в морге трупы мыть в самом лучшем случае! Ваш директор рассказал про вас. Ученый-то вы никакой, дутая величина, полный ноль! Так что скатертью дорожка!» Так что спасибо, Сережа, мы, кажется, когда-то были на ты…

И повесил трубку.

Скорняков ахнул, схватился за телефон, но был уже первый час ночи.

друг в беде не бросит

Дачное. Свои и чужие

Дело было зимой на даче. Я пришел к своему другу Андрею Яковлеву, чтобы ехать в Москву на их машине. То есть я попросил, чтобы меня подвезли до Москвы.

До отъезда еще полчаса, они собираются, а я на крыльце стою. Понятно: пришел заранее.

Слышу, Юрий Яковлевич кричит Андрею:

– Сынок, наруби кости для Дони!

Доня – это их собака, овчарка по имени Динго. Но все ее звали Доня. Очень добрая была собака, умная и красивая. Итак, надо нарубить говяжьих костей, чтоб варить Доне суп.

Выскакивает на крыльцо Андрей, у него в руках несколько здоровенных костей и топорик. Он мне говорит:

– Старик, пока я одеваюсь, ты разруби эти голяшки вот на такие примерно куски, ладно?

Ладно, какие вопросы.

Иду к гаражу, сваливаю кости на снег. Дело было зимой, я говорил. Разгребаю снег, там какая-то доска довольно толстая, очень удобно. Нарубил.

А они что-то все никак не соберутся. Мне надоело так стоять, и холодно к тому же, а в дом идти и раздеваться тоже неохота. Я крикнул Андрею, что погуляю по переулку.

Скоро машина выезжает, за рулем – Юрий Яковлевич, рядом – Нонна Сергеевна, я сажусь сзади с Андреем.

Едем. Все молчат. Вдруг Юрий Яковлевич тихо так говорит:

– Андрюшенька, я тебя просил кости для Дони нарубить?

– Просил, – говорит Андрей.

– И ты нарубил?

– Нарубил, – говорит Андрей и меня коленкой толкает, чтоб я молчал, кто на самом деле рубил. – Конечно, папа, нарубил и Евгении Семеновне отдал (это домработница).

– Что ж ты за странный человек такой? – говорит Юрий Яковлевич.

– А что такое, папа? Ты сказал нарубить, я и нарубил, – и снова меня коленкой толкает.

– Что ж ты доску так измочалил? – закричал Юрий Яковлевич. – Там у гаража доска лежала, роскошная широченная двухдюймовая доска, струганая, проолифленная! Я летом из нее скамеечку делать собрался! А ты ее всю изуродовал! Изувечил! Просто как чужой человек!

– Прости, папа, – сказал Андрей. – Я случайно. Я не заметил.

– Как это не заметил?! – Юрий Яковлевич даже кулаком по рулю стукнул, отчего машина бибикнула и какая-то тетка прыгнула с обочины в сугроб. – Такую доску не заметил? А не заметил, так еще хуже! Лучше бы ты назло, честное слово! А ты именно что не заметил, как чужой человек!

– Извини, папа, – сказал Андрей.

– Какой ты невнимательный, – сказала Нонна Сергеевна.

– Как это ужасно, – сказал Юрий Яковлевич.

Он долго еще ругал Андрея и все время повторял обидные слова про чужого человека. Андрей односложно извинялся и довольно-таки больно толкал меня коленкой.

Но не выдал.

этнография и антропология

Тонкости обращения – 7

Один мой знакомый ленинградский филолог рассказывал.

В конце 1960-х по личным досадным причинам он уехал в Архангельскую область, директором сельской школы.

Там он женился на молодой учительнице из местных. Свадьбу играть не стали, просто расписались в сельсовете. Но через несколько дней пригласили в гости родственников. Пришло человек пятнадцать: тесть и теща, дедушки и бабушки, дяди и тети, двоюродные братья с женами.

Уселись за накрытый стол. Молодая жена разлила суп по тарелкам. Молодой муж разлил водку по стопкам. Тесть поздравил молодых. Выпили. Закусили супом, хорошей крепкой ухой. Выпили еще – за родителей жены и мужа.

Доели суп. Молодая жена говорит:

– Сейчас жаркое несу!

Ее мать, теща то есть, отвечает:

– Неси, доченька.

А молодой муж, желая показать, какой он хороший, добрый и заботливый, желая на деле убедить тестя и тещу, что он вправду сильно любит их дочь и поэтому помогает ей по хозяйству, облегчает ее повседневные труды, – итак, с такими мыслями он встал и начал собирать со стола пустые суповые тарелки. Тем более что под ними стояли тарелки мелкие – для второго блюда.

Тесть хмыкнул, теща ахнула, дед крякнул, невестка ойкнула, а двоюродный брат вытер усы и сухо сказал:

– Мы пожалуй что домой. Благодарствуйте, хозяева.

И вся компания, скрипя скамьями и стуча табуретами, бормоча что-то о срочных делах, поднялась из-за стола и быстро выкатилась прочь из избы.

Молодая жена зарыдала:

– Опозорил ты меня! Что ж ты натворил, невежа!

– Я же тебе помочь хотел, – растерялся он.

– Слыханное ли дело у гостей из-под носа тарелки таскать!

Оказывается, по местному обычаю на столе должны до самого конца оставаться все тарелки и вся еда. Вот уже чай с конфетами пьют, а кастрюля с супом и глубокие тарелки все равно стоят. Вдруг гость захочет после чая супчику хлебнуть? Со стола убирают только после ухода гостей. А если хозяева начинают уносить еду или тарелки при гостях – это считается весьма грубым намеком: дорогие гости, не пора ли по домам…

Поэтому родственники жены очень обиделись на такое хамство. Тем более со стороны образованного городского человека.

Потом, правда, все всё поняли и помирились. Так что все кончилось хорошо. Хотя не совсем: в конце концов они развелись. Но не из-за этого, конечно. Неважно, впрочем.

по-дружески да попросту

Анжелика Дмитриевна

У моей мамы была подруга. Танцовщица из ансамбля «Березка». Звали ее Анжелика Дмитриевна, смуглая красивая тетка.

По понятным причинам танцовщицы следили за своим телом несколько пристальнее обычных гражданок. Один раз приезжает Анжелика Дмитриевна на юг. Дело было в конце 1950-х. Снимает комнату в частном секторе. А соседнюю комнату снимает молодая супружеская пара, московские инженеры. Вернувшись с пляжа, Анжелика Дмитриевна сказала соседке со всей танцевальной грубоватостью:

– Чего это ты, подруга, под мышками такие кусты развела? Лето ведь, жара. Вот, держи бритву. И мужу понравится! – она всех женщин называла подругами.

Та послушалась. Но вечером из комнаты раздался крик. В коридор выбежали зареванная инженерша и ее разгневанный муж.

– Это она, это она! – рыдала дамочка, показывая на Анжелику Дмитриевну.

– Сейчас милицию позову! – орал инженер. – Да вас в тюрьму посадят!

– За что? – удивилась Анжелика Дмитриевна.

– За вовлечение в проституцию! Вы из моей жены проститутку сделать хотите? Это ведь только проститутки подмышки бреют! – Присмотрелся к ней и все понял: – Да вы… да ты сама проститутка! – смачно повторял он это слово.

Пришлось Анжелике Дмитриевне искать другую комнату в частном секторе.

За ней ухаживал знаменитый конферансье Михаил Гаркави. Один раз в гостях он прочитал посвященные ей стихи. Там были слова: «Я хочу, чтоб вы женщиной стали моею». Анжелика Дмитриевна решила, что это нескромно, и отказала ему. Не стала его женщиной.

Зато сошлась с чиновником из МПС, солидным краснолицым товарищем. Он ей очень понравился с первой же встречи. Она говорила моей маме:

– Понимаешь, подруга, зашли мы в «Елисеевский», он берет водку не «Московскую», а «Столичную», ветчины не триста грамм, а полкило. Вот это я понимаю, мужчина!

Моя младшая сестра Ксения родилась в 1965 году. Через год мама сильно заболела. Что-то со щитовидкой. А операцию делать боялась. Исхудала, слабость ужасная, с каждой неделей все хуже и хуже, в конце концов просто слегла. Приходит к ней Анжелика Дмитриевна. Мама ей говорит:

– Анжелочка, как мне плохо, силы уходят, встать не могу, умру скоро, наверное. Как страшно. За детей страшно. Дениска еще совсем мальчик. Ксюша вообще крохотная, она погибнет без меня…

– Ничего, подруга! – басом сказала Анжелика Дмитриевна. – Дениска уже большой, и Ксюшку твою подымем! Всем миром вырастим, образование дадим! Твоих детей не оставим! Так что не бойся, подруга, не плачь!

Мама подумала-подумала, собралась с силами, поехала в больницу, сделала операцию и прожила еще лет сорок.

если где-то кое-кто у нас всегда

Точный возраст

– Почему двести тысяч? – сразу спросил он.

– А разве дорого? – хмыкнула она.

– Другие – по сто пятьдесят.

– Ну, если вам пятьдесят тысяч проблема, тогда все, до свиданья!

– Погоди, погоди! А сколько тебе точно лет?

– Пятнадцать лет, два месяца и три дня. А вот скажите, вам-то все это зачем?

– А тебе зачем знать, зачем это мне?

– А то я не пойду. Вдруг вы садист или жулик?

– Я устал, понимаешь… Очень устал. Все надоело. Хочется чистоты и ласки. Хочется романтики. Ужин при свечах. Красивая спальня. Шампанское. Невинная девушка.

– Девушке больно, девушка боится, стесняется, какая тут ласка и романтика? Я что-то ничего не понимаю. Вы точно не садист?

– Послушай, ты давала объявление? Что продашь девственность? Ну и вот. Чего зря болтать?

– Поговорить всегда интересно. И потом, вы же сами давали объявление, что купите девственность. Я вам уже звонила.

– Ты? Мне? Когда?

– Точно. Неделю назад. Я вас по голосу узнала. А вы меня не узнали?

– Нет.

– Понятно. Мне ваш голос очень понравился. Мы тогда насчет цены не договорились. Вы тогда слишком жадный были. А голос у вас и сейчас хороший. Романтичный.

– Ты тогда слишком цену задрала, – принужденно засмеялся он.

– Кризис! – засмеялась она в ответ.

– Когда кризис, вообще-то цены снижают, – сказал он.

– Вот я и снизила, – мрачно сказала она. – Ну, так что? Двести устроит?

– Устроит, – сказал он.

– И меня тоже, – сказала она. – Мне очень деньги нужны, и я верю, что вы меня не обидите, не обманете и вообще.

– Договорились, – сказал он. – Не обижу. И вообще.

Ему на минуту показалось, что он в нее влюбился. Бред какой-то. А с другой стороны – вдруг она ему на самом деле серьезно понравится? Тогда он не станет ее задерживать как несовершеннолетнюю проститутку. Поведет в кафе. Поговорит с ней. А там – чем черт не шутит.

Она была маленькая, худенькая, в платке, сильно надвинутом на лоб, и в темных очках. Попросила деньги вперед. Он вытащил конверт, передал ей. Тут же налетели двое, заломили ему руки. Тут же набежали его ребята, стали оттаскивать тех.

Он показал удостоверение.

Она сняла платок и очки. Он ее узнал, она работала в том же отделе, но в соседней комнате. Она его тоже узнала.

– Наверное, мы звонили друг другу с рабочего места, – сказала она.

– Могли бы через стенку услышаться, – сказал он.

– Но не услышались, – сказала она и отпустила своих ребят. Он отпустил своих.

Ребята попрощались и ушли.

– Жалко, Захаров, – сказала она.

– Что я не покупатель девочек тебе жалко? Или что галочки не будет?

– Не смешно, Захаров. У тебя по телефону голос хороший, правда. Несмотря на всю пургу про свечи и шампанское.

– У тебя тоже. Пошли кофе пить. У меня есть флаер в «Кофе Хауз».

– Пошли, – сказала она и взяла его под руку.

дизайн и реклама

Пятнадцатый этаж

Граня Глебов (Евграф его звали полностью; спасибо маме с папой, славянофилы кухонные!) сегодня с самого утра вспоминал аспирантское общежитие – там были крохотные комнатки на одну персону. Конечно, он не комнату вспоминал, а именно персону, как он с ней поднимался на пятнадцатый этаж старого здания МГУ на Ленгорах, лифт, орехом отделанный и такой быстрый, что уши закладывает. Вспоминал, как они втиснулись в эту комнатушку, он с ходу обнял ее и стал раздевать.

Вот и сейчас, на выставке австрийского дизайна, переходя от стенда к стенду, он все время вспоминал, как пахло дешевым одеколоном и общежитскими простынками, как царапался ноготь у нее на ноге и как она потом шептала: «Но мы ведь теперь навсегда вместе, навсегда, нет, ты скажи, навсегда, правда?»

Удивительно, что через двадцать лет все так ярко, и почему-то с самого утра. А может, не с утра, а может, сейчас вспомнил. Глядя вот на эту лимонного цвета фигулину на стенде. Чем-то похоже на нее, даже интересно.

Был вернисаж, довольно много народу: художники, журналисты и бизнес, наш и ихний. В торце зала был стол с вином и орехами. Крупнотелая заграничная дама налила себе бокал, выпила. Посмотрела на него. Граня улыбнулся, подошел к ней.

– Рита Блауманн, – улыбнулась она в ответ. – Blaumann Formgestaltung.

– Евграф Глебов, журнал «Современный дизайн», – сказал Граня.

– Совсем дурак? – зло сказала она. – В маразме? Водку пьешь?

– Рита? – он даже вздрогнул.

– Хорошо, что мы все-таки увиделись, – сказала она и замолчала.

– Ты-то как? – спросил он через полминуты.

– Замечательно. Двое детей от двух бывших мужей. Этот бизнес мне последний муж отдал. Вернее, половину. Было Blaumann Formgestaltung und Werbung. Теперь у него, значит, Werbung, а у меня Form, так сказать, gestaltung. – Она криво улыбалась, у нее дрожали губы. – Ты меня забыл, да?

– Нет, Рита, я помню, – серьезно сказал Граня.

– Докажи, – сказала она.

– Как?

– Почему я стеснялась снять гольфы? – спросила она бесстыдным шепотом.

– У тебя ногти на ногах были нестриженые, – прошептал Граня. – Мне было хорошо с тобой. Очень хорошо.

– Позвони мне, – сказала она. – Приезжай ко мне в Зальцбург. Просто так, в гости. Я тебе приглашение сделаю. Я скучала, Гранечка. Я правда скучала.

Сунула ему визитку и ушла. У стола стояла большая компания, пили вино, смеялись. Она подошла к ним, стала что-то громко рассказывать.

Через две недели Граня все-таки решился позвонить.

Его долго спрашивали, кто он и по какому вопросу. Попросили оставить свой номер телефона.

Он оставил.

жил на свете рыцарь бедный

Тангейзер

Был у меня знакомый Тангейзер Борисович, у него мама была костюмерша в Большом театре, она его так назвала в честь одного человека, все равно не догадаетесь, потому что она ему дала свое отчество на всякий случай.

Он был журналист-внештатник, писал на темы культуры. Фрилансер, как сейчас говорят. Кстати, это слово означает «вольный копьеносец». Рыцарь младшего звания.

Однажды мне понадобился Тангейзер, не помню зачем. Но помню, как дозванивался целую неделю. Он жил в коммуналке, и я сильно надоел его соседям. По редакциям тоже поискал, но не нашел. И забыл.

Через полгода он звонит мне прямо в дверь. Открываю. Стоит вполне ухоженный, но очень беспокойный.

– Заходи, – говорю. – Что стряслось?

Он рассказал. История, в сущности, обыкновенная, кроме одного: ту женщину звали Венера. В автобусе познакомились. Красивая, хотя не очень молодая. Он ей что-то заливает, она смеется, а там и до конечной доехали. «Давайте сумку поднесу». Дом у нее на горе. То есть вверх надо идти довольно долго. Потом к ней зашли, ну и всё.

– Ну и всё, – убито повторил он.

– В каком смысле?

– В смысле, баба потрясающая. Умереть не встать. Я и не вставал. Не вылезал из койки. Сказка. Небеса. Богиня. Венера, одно слово.

– И чего плохого? – спросил я.

– А того, – заорал Тангейзер, – что я уже забыл дорогу к людям! Забыл, как заметку написать про фестиваль самодеятельности! Забыл, где газета «Труд»!

– Газета «Труд», – говорю, – на Пушкинской площади. Никуда не делась.

– А меня там видеть не хотят, – сказал Тангейзер. – И нигде не хотят. Все на меня жутко обиделись. Нас на бабу променял. Я говорю: всё, ушел я от нее, я теперь снова с вами, ребята! А они не верят. Ладно, я пошел.

Я вышел с ним в прихожую. Там в углу стояла рябиновая трость – с дачи привез, чтобы приделать к ней костяную ручку; мне недавно подарили, старинную такую.

– Вот если посох сей, о грешный мой Тангейзер, листвой зазеленеет, то значит, бог тебя простил! – театрально продекламировал я.

Но он хлопнул дверью.

Потом я его несколько раз встречал в редакциях. Он сильно обтрепался, от него пахло портвейном. Видно было, что работы у него нет. Все его сторонились, и я тоже, вместе со всеми.

Наконец я раздобыл нужное сверло и хороший клей. Стал приделывать костяную ручку к рябиновой трости. Вижу, она как будто сырая. Повертел ее, а там почки бухнут, листочки лезут. В ноябре! Я тут же набрал его номер. Соседи говорят, что давно ночевать не приходил. Только повесил трубку, тут же звонок: старик, Тангейзера не видел? Во всех редакциях только о нем и спрашивали, а в «Труде» даже в штат хотели взять. Но увы. Я даже подумал, что бог его простил в печальном смысле: взял к себе.

Года через три я оказался на окраине, очень далеко. Вдруг вижу – знакомая фигура из автобуса вылезает. В одной руке портфель, в другой – сумка с продуктами.

– Тангейзер! – кричу издалека.

Он обернулся. Узнал. Хотел мне помахать, но руки заняты. Кивнул, повернулся и пошел к дому, который стоял на горе.

по поводу меда и лошадей

Пять рассказов

Один раз я зашел к своему приятелю, книжку отдать. Сидим, кофе пьем на кухне, и тут входит его отец. Садится с нами, тоже берет чашку. Разговариваем.

А я как раз шел с кладбища, хоронили одного нашего профессора, и мне было очень жалко, что он внезапно умер. Я любил его семинары.

Разговор, значит, о похоронах. И отец моего приятеля говорит, что он совсем недавно, буквально месяц назад, хоронил своего отца.

– Да-а? – удивился мой приятель.

Но тот отмахнулся и стал рассказывать, что его родители развелись, когда ему шесть лет было, отца он не помнит, мама умерла уже давно, и вдруг месяц назад – звонок на работу: вы такой-то? Ваш отец скончался, похороны завтра. Приехал в крематорий. Народу шесть человек: два соседа по коммуналке, три старухи с бывшей работы, и он, сын покойного. Потом поехали поминать к нему домой. Бедная комната, кровать, шкаф, стол – и все. Соседи говорят: возьмите что-нибудь на память об отце. А что брать? Брать-то нечего. Открыл шкаф – старые фуфайки. Под ними – коробочка с двумя орденами и еще тетрадка. Взял.

– А в тетрадке, – продолжал отец моего приятеля, – были какие-то воспоминания, и в том числе совершенно потрясающий рассказ. Про то, как он (то есть отец отца моего приятеля) в двадцатом году в Сибири пробирался во вражеский тыл. Как он нанял проводника, деревенского деда, как они долго ехали на лошадях по лесистым склонам, как гудели пчелы над синими цветами, как этот дед говорил, что надо побольше ульев наставить, пасеки устроить, чтоб люди были сыты медом, и как они наконец, обойдя все посты и дозоры, проникли во вражеский тыл, и он застрелил этого деда на прощанье. Чтоб тот невзначай его не выдал.

– Но самое поразительное, – сказал отец моего приятеля, – что в этом рассказе не было никаких сожалений и даже слов вроде так было надо, время такое было. Нет! Застрелил и дальше поехал, уже без проводника.

Он замолчал.

– А ты мне ни о чем таком не рассказывал, – обиженно сказал мой приятель.

– А ты меня ни о чем таком не спрашивал! – неожиданно зло сказал отец моего приятеля и вышел из кухни.

Я допил кофе и встал. Мой приятель меня не задерживал.

Вот сразу три рассказа получилось. Первый – про застреленного проводника. Второй – про то, как отец и сын живут в одном доме, но совершенно не знают, не понимают, не интересуются друг другом. Почти как те, другие отец и сын: про последнюю встречу с отцом – третий рассказ.

И еще один рассказ просвечивает: о судьбе этого старика с орденами и тетрадкой.

И про меня тоже рассказ. Собираясь на похороны человека, смерть которого меня сильно огорчила и даже ошарашила, я все же не забыл положить в карман книжку, чтобы потом занести моему приятелю, поскольку он живет недалеко, удобно ведь же.

Всего пять.

Рассказы расслаиваются и слипаются, скатываются в туманный шар, и только в середине два человека на лошадях взбираются на лесистый склон. Лето, солнце жарит, и пчелы гудят над синими цветами.

что слава? яркая заплата

Хвала и слава

У Николаева был старый приятель, писатель Проталов, который давно жил за границей и очень процвел. Печатался, переводился, получал премии. Купил дом в небольшом городке. У него многие наши бывали в гостях. Потом рассказывали, как его там все обожают. Даже, бывает, в ресторанах кормят бесплатно. В это верилось: Проталов был добряк, весельчак, отличный рассказчик и всегда в центре любой компании.

И вот однажды Николаев оказался в этом городке. Позвонил Проталову. Они решили пойти пообедать.

Поговорили, поели очень вкусно, белого вина попили. Десерт, кофе, рюмочка ликера.

Проталов взмахнул рукой: «Счет!»

Официант принес картонную книжечку.

Николаев на всякий случай потянулся за бумажником.

– Брось, ты что! – сказал Проталов и продолжил разговор.

Прошло минут пятнадцать.

– Что-нибудь еще желаете? – подошел официант.

– Нет, не надо, – сухо сказал Проталов по-ихнему, вглядываясь в глубину зала.

Официант заулыбался и стал менять пепельницу.

– Житья нет! – заорал Проталов по-русски. – Что за манера, как топтун какой-то, ей-богу, вокруг бегает!

Официант шарахнулся в сторону и исчез.

– Нам не пора? – спросил Николаев.

– Сейчас пойдем, сейчас, – Проталов заглянул в счет.

– Давай пополам, – сказал Николаев.

– Нет уж! – зло сказал Проталов. – Ты мой гость. Эй! – крикнул он официанту и дал ему кредитную карточку.

– Давай чаевые с меня, – сказал Николаев.

– Еще чего! – сказал Проталов. – Не заработали эти козлы чаевых.

Расписался в квитанции, взял чек, спрятал карточку в бумажник.

Они уже шли по улице, как вдруг рядом остановилась машина.

Выскочил человек и распростер объятья.

– О, здравствуйте! – заговорил он по-русски. – Вы ведь писатель Проталов? Может быть, зайдете в мой ресторан? Для нас большая честь принимать таких гостей! Вот, буквально два шага!

– Спасибо, – ехидно сказал Проталов. – Мы уже у вас пообедали.

– Я буквально на полчаса отъехал, – смутился тот. – Извини.

– Все, все, ладно, – буркнул Проталов, отвернулся, потянул Николаева за рукав.

Но ресторатор, наверное, тоже обиделся.

– Господин Проталов! – он нагнал их. – Я вам должен двести евро, вот, возьмите.

Проталов выдернул у него бумажку, сунул в карман и пошел дальше.

Он понял, что Николаев понял. И что Николаев понял, что он понял, что Николаев понял. Что все всё поняли. И поэтому он молчал некоторое время, а потом сказал:

– Ладно, старик, забыли.

– Забыли, – сказал Николаев, обнимая его за плечо. – Уже забыли, старик.

о непостижимой эффективности математики

Сталин и Старджон

Закон Старджона (радикальное следствие из закона Парето) гласит: 90 процентов чего угодно – полное дерьмо.

За десять лет до того, как Теодор Старджон этот закон сформулировал, Иосиф Сталин попробовал его опровергнуть. В истории случаются такие диалектические парадоксы. Например, народная песня о том, как Иван Грозный своего сына убил, появилась задолго до события, изображенного на одноименной картине художника Репина.

Но я опять отвлекся.

Итак. Летом 1948 года Политбюро ЦК ВКП(б) приняло постановление о сокращении количества выпускаемых кинофильмов. Идея была проста. Сталин спросил: сколько из ста снятых фильмов получается хороших? Ему сказали: примерно десять. А почему бы нам не снять десять фильмов, подумал он, но чтобы они были все как один отличные? Чтобы бросить на них все силы. Чтоб даже в эпизодах играли самые звезды! Чтоб лучшие операторы и лучшие художники, лучшие осветители и монтажеры! Не говоря уже о композиторах.

В общем, наладить производство шедевров.

Сказано – сделано.

Правда, до того СССР выпускали фильмов сильно меньше ста в год. Но неважно.

Вот в 1947 году выпустили 27 фильмов. Из них приличных – четыре («Весна», «Золушка», «Подвиг разведчика» и «Поезд идет на восток»).

Политбюро решило: в 1948 году выпустим 14. Сократим балласт.

Приличных оказалось всего 2 («Первоклассница» и «Молодая гвардия»).

В 1949-м выпустили 15. Приличных – 1 («Кубанские казаки», хотя это, конечно, на самом деле полное неприличие. Но не считать же приличным фильмом «Падение Берлина», хотя все актеры самые знаменитые, а музыку писал лучший композитор века).

В 1950 году – 12. Ни одного, достойного упоминания.

В 1951 году – 10. Можно вспомнить 2 («Украденное счастье» с Бучмой и Ужвий и «Учитель танцев» с Зельдиным; оба – заснятые театральные спектакли).

Все остальные фильмы этого периода – либо военно-патриотическая фальшь, либо помпезные биографические картины, либо нечто национальное по форме, социалистическое по содержанию. Но тоже про колхоз.

Такие дела.

Меня лично более всего трогает чуткое руководство Политбюро и лично тов. Сталина.

Но Старджон – это вам не Эйзенштейн и даже не Вано Мурадели.

На Старджона где сядешь, там и слезешь.

дар случайный, жизнь, зачем ты

Марк Лазаревич и судьба

В 1971 году я был в Ереване, на Всесоюзной научной студенческой конференции. Отличная была поездка в чудесной компании. Но я не о том.

В Ереванском пединституте в это время заведовал кафедрой романо-германских языков некий Марк Лазаревич Леви. И он вполне мог сидеть в первом ряду на пленарном заседании, на торжественном открытии конференции. Там вообще было много профессоров и доцентов, и они весьма благожелательно общались со студентами-докладчиками. Так что я в принципе мог видеть этого человека. И даже мог с ним поздороваться. И на его вопрос: «А вы, молодой человек, откуда прибыли?» – чисто теоретически мог ответить: «Я из Москвы, с филфака, с классического отделения».

В принципе, подчеркиваю. Однако с сильно ненулевой вероятностью. Потому что он жил и работал там, и я туда приехал на неделю.

Эта мысль уже десять лет наполняет меня чем-то похожим на мистический восторг.

Потому что, как доказали кропотливые библиографы, именно Марк Лазаревич Леви – это и есть загадочный М. Агеев, который написал и опубликовал в 1934 году в Париже «Роман с кокаином». Одну из лучших русских книг столетия, на мой вкус.

Никто не знал, кто этот человек и куда он делся. Грешили на Набокова. Однако потом выяснилось, что это Марк Лазаревич Леви, из купцов, родился в 1898 году, в эмиграции с 1920-х, вернулся в СССР после войны, от литературы отошел, заведовал кафедрой в Ереване, где и умер в 1973 году.

Но я опять же не о том.

Марк Лазаревич очень правильно распорядился.

Написал блистательный роман под псевдонимом. Потом, возможно, попробовал еще. Наверное, не получилось. Или получилось, но не так. Ну и всё. Забыли, проехали. Не надо натужно подтверждать свое присутствие в литературе. И тем более не надо цепляться за свой одинокий шедевр, раскрывать псевдоним и требовать восхищения.

Хотя книга восхитительная.

И поступок – тоже.

энциклопедии, словари, справочники

Тема судьбы

Граббе (Grabbe) Кристиан Дитрих (1801–1836) – немецкий драматург. Социально-исторические драмы, сочетающие реализм с романтической условностью.

Большой энциклопедический словарь

Учился праву в Лейпциге и Берлине, хотел стать актером и режиссером, дружил с Тиком и Гейне (последний назвал Граббе «подвыпившим Шекспиром»). Имел пристрастие к алкоголю (пьяницей была его мать, жена управляющего тюрьмой). Семейная жизнь Граббе не сложилась. Он перебивался на различных мелких службах, откуда его тут же выгоняли, бедствовал и голодал.

«Википедия»

После неудачной попытки найти в Дрездене исход своим стремлениям к актерской деятельности Г. вернулся на родину и получил место аудитора при военном суде. Неудачный брак, недовольство своим прозябанием в небольшом городе сильно его угнетали; он старался найти забвение в разгульной жизни, что вызвало еще большие семейные неурядицы и лишение места. По приглашению Иммермана он переехал в Дюссельдорф, где хотел начать новую жизнь; но привычка взяла свое. В разладе с самим собой и с обществом, с совершенно расстроенным здоровьем…

«Брокгауз и Ефрон»

…В 1836 вернулся в Детмольд, где умер, стяжав печальную славу спившегося гения.

Краткая литературная энциклопедия

тщетны были бы все усилья

Дитя свободы

Он обычно не звонил домой, когда уезжал. В звонках был какой-то контроль, и она могла это почувствовать. А иногда ему казалось, что будет какая-то навязчивая нежность. Тоже лишнее. Тем более что он уезжал хоть и часто, но ненадолго, дня на три-четыре.

Но в этот раз решил позвонить. Уселся в кресло, вытянул ноги в гостиничных махровых тапочках, поставил телефон на колени. Набрал номер.

Она сразу сняла трубку, просто моментально.

– Привет, – сказала она. – Как хорошо, что ты позвонил.

– Привет, – сказал он. – Как ты?

– Все хорошо, спасибо, – сказала она. – Правда хорошо, что ты позвонил.

– Ну, вот видишь, – сказал он. – У меня тоже все неплохо. Завтра буду.

– Нет, в самом деле хорошо, что ты позвонил, – в третий раз повторила она. – Мне надо с тобой поговорить.

– Хорошо, – сказал он. – Давай.

– Я тебе всегда говорила правду. Что у меня никакого опыта в жизни не было. И что ты самый главный человек в моей жизни. Я тебе говорила, помнишь?

– Помню.

– Я тебе правду говорила! – строго сказала она.

– Хорошо, – сказал он. – Понятно.

– Что тебе понятно? – вдруг закричала она.

– Все понятно, – сказал он. – Пока.

– Подожди, подожди, – быстро заговорила она. – Не бросай трубку. Мы же доверяли друг другу. Я хочу, чтоб ты понял. Я думала, что ты самый-самый на свете. Самый красивый. Сильный. Умный. Добрый. Вот. И ты всегда был такой по сравнению со всеми. А теперь есть другой человек, он мне гораздо больше нравится.

– Ты влюбилась? – спросил он. – То есть полюбила, я хотел сказать.

– Погоди! – снова закричала она. – Он красивее тебя. Такой рослый, загорелый. Он сильно больше зарабатывает, притом у него много свободного времени. У него вообще свободный график. И машина классная. Очень внимательный и добрый. И гораздо образованней, чем ты. Четыре языка знает, честно.

– Я верю, – сказал он. – Я верю, конечно же. То есть он лучше меня?

– Что-что? – не расслышала она.

– Он лучше меня?

– Что значит лучше? – переспросила она.

– Ничего, ничего. Спасибо, – он бросил трубку.

Назавтра, когда он ехал из аэропорта домой, на мобильник позвонил сосед и сказал, что у него из-под двери идет дым. Он попросил таксиста ехать быстрее, но все равно не успел. Квартира выгорела почти вся. Она сгорела тоже. Перегорела сама и дом сожгла.

Он отверткой расковырял ее грудь. Вытащил почерневший движок. Титановые ребра рассыпались по обугленному полу. Голова отлетела и раскололась на сто частей. Он подобрал фарфоровые зубки, вытер их платком от сажи, спрятал в нагрудный карман и заплакал.

stanislawski сlub

Экстра-класс, двойной тариф

Худенький паренек взял деньги, смял, сунул в карман, сказал, что через полчаса, и убежал, скрылся за углом коридора.

Через двадцать восемь минут он отпер дверь номера.

Еще через две минуты в дверь тихо постучали.

– Открыто! – крикнул он и шагнул ей навстречу.

Она была действительно экстра-класс, паренек не обманул. Она взглянула на него прозрачными синими глазами и сразу обняла его, приникла животом, бедрами, грудью, щекой, обдала горячим дыханием, в котором смешалось вчерашнее вино, сегодняшняя рюмка коньяку и мятные таблетки.

– Погоди, – он отстранил ее. – Сумку поставь.

Он запер дверь и сел на стул, она осталась стоять на ковре, под люстрой.

Помолчали.

– Ну, иди в душ, – сказал он.

– У нас на этаже номер, мы перед вызовом моемся, обязательно, – сказала она. – Хотите стриптиз? Или сами разденете? Нет, конечно, я могу в душ, если хотите. Как выходить – в простынке или голенькой? А хотите – давайте вместе в душ!

– Помолчи, – сказал он. – Пока хочу, чтоб было тихо.

Прошло еще минут пять. Или десять. Она стояла неподвижно на огромных шпильках.

– Туфли сними, – сказал он. – Устала так стоять? Как тебя зовут?

– Тася.

– Удобно! – засмеялся он. – Тася – это Таня? Настя? Наташа? Тамара?

– А вам как больше нравится? – улыбнулась она, скинула туфли, подошла к нему, провела пальцем по его шее и груди. – Вы как хотите? М-м-м?

– Стой где стояла, – сказал он.

– Меня можно немножко побить, если вам нужно, – вдруг сказала она. – Отшлепать по попке.

– Не нужно, – сказал он. – Лучше расскажи про себя.

– Вообще это неправильно – в душу лезть, – сказала она. – А что тут расскажешь, с другой стороны? Студентка медучилища. Участвовала в конкурсе «Мисс Область». Вошла в десятку. Первое место назначено, второе куплено, хочешь бронзовую медаль – сделай людям приятно. Ну и вот.

– Медаль-то дали?

– Кинули, – легко вздохнула она. – Жалко, училище пришлось бросить.

– Ну-ну, – сказал он. – Типовое вранье твоя история. Просто тебе лень учиться и лень работать. Хочешь все даром. За красоту. Но что есть красота, и почему ее обожествляют люди?

– Что? – спросила она.

– Так, – сказал он. – Навеяло.

Прошло еще минут пять.

– А вы вообще что хотите? – спросила она.

– Чтобы ты обиделась! – вдруг закричал он. – На жизнь! На судьбу! На меня, что я тут над тобой изгаляюсь, а потом буду трахать, как захочу! Да и на себя тоже, на свою блядскую покорность!

– А что вы про меня знаете? – закричала она в ответ и взмахнула рукой, словно желая дать ему пощечину. – Что вы про мою жизнь знаете? Я ведь человек! Понял, ты? Меня мама любила, как тебя, и сильнее даже! Ну, умерла она, а папа еще раньше! А жениха в Чечне убили! Вот ты меня трахать будешь, а у меня живот болит, знаешь как? К онкологу идти боюсь, и все равно денег нет…

Слезы брызнули у нее из глаз, она бросилась на диван, свернулась клубочком и задрожала в рыданиях. Короткая юбка сильно задралась, и голые бедра над черными чулками засияли беспомощно, жалобно, страшно.

Он опустился на корточки перед диваном. Помешкав, прикоснулся к ее плечу.

Она приподняла голову, поглядела на него синими прозрачными совершенно сухими глазами и негромко спросила:

– Так нормально? Возбуждает?

много ли человеку земли нужно

Пространство и время

У нее схватило живот, пардон. В гостях. Ну, бывает. Ну, извините. Она зашла в туалет, заперла дверь, подняла платье, стянула трусы, уселась на унитаз. Она точно заперла дверь. С ней никогда такого не было, чтобы она забыла запереться в сортире. Даже дома, когда никого в квартире не было, она все равно запиралась.

Но дверь раскрылась, и вломился сильно пьяный мужчина.

Она завизжала. А он заорал:

– Отвернитесь! Глаза закройте!

И принялся мочиться в раковину.

Она привстала, протянула руку, захлопнула распахнувшуюся дверь и зажмурилась.

– Ух, – сказал он, открыв кран и пустив воду. – Простите. Честное слово, я бы просто описался. Спасибо. Извините.

Вдруг стены шатнуло и что-то глухо двинулось в коридоре.

Он толкнул дверь. Дверь не поддалась. Он повертел ручку. Навалился плечом. Ударил кулаком. Никакого толка. Как будто бетоном приперло. Из коридора раздался крик. Снова какой-то стук. Потом все стихло.

Погас свет.

– Что это? – беспомощно спросила она.

– Не знаю, – сказал он. – Мобильник в пиджаке, черт.

– А у меня – в сумочке, – сказала она. Живот у нее заболел еще сильнее. Она уже не могла сдерживаться. – Простите, – сказала она через полминуты. – Я не могу нашарить кнопку, воду спустить.

– Кажется, вот, – сказал он. Их пальцы встретились. Он нажал на рычаг. Вода загрохотала. – Сейчас я вас пущу к раковине, – сказал он. – Вымойтесь. И пустите меня к унитазу, – он совсем протрезвел. – Надо, что называется, впрок. Пока вода есть. А вы громко пойте, чтоб не слышать все эти дела. Петь умеете?

– Ерунда, – сказала она. – Не стесняйтесь. Вы не заметили, здесь есть освежитель?

Он достал из кармана зажигалку, оторвал кусок туалетной бумаги, зажег.

– Меня бабушка учила: навонял в сортире – сожги бумажку.

Язычок желтого пламени высветил их лица. Потом снова стало темно.

– Надо набрать воды, – сказал он. – Только вот куда?

Она открыла кран, кран засипел.

– Все, – сказала она.

Он сел на пол. Мягко обнял ее, притянул к себе. Она села рядом. Было неудобно.

– Нам надо заснуть, – сказал он. – Мы пьяны. Мы одни. Мы скоро умрем. Спите.

– Помогите!!! – вдруг закричала она.

– Глупо, – сказал он, роняя голову ей на грудь. – Я уже сплю. Мамочка, покачай меня.

– Сыночек, ты меня не лапай, – она засмеялась, а потом всхлипнула и обняла его.

Через двадцать шесть часов их вытащили спасатели. Это было частичное обрушение перекрытий на трех этажах. Они уцелели чудом.

Прощаясь, они сначала обнялись. Потом пожали друг другу руки. Потом помахали сжатыми кулаками. Потом просто покивали. И пошли в разные стороны.

Правда, совсем потом, через много-много лет, они случайно встретились в эмиграции, в Германии, в доме престарелых. Доживали жизнь, осторожно заботясь друг о друге и выходя вместе в парк покормить птичек.

миролюбивая внешняя политика

Лена и дальневосточный фланг

У меня был друг, у него день рождения был 20 марта. Я к нему всегда ходил. У него всегда довольно много народу собиралось. А в тот раз должна была прийти одна прекрасная девочка, Лена ее звали. Мне очень надо было с ней встретиться. Просто позарез. Конечно, я мог ей просто позвонить. Постоять с ней у памятника Маяковскому. Или пройтись по Тверскому бульвару. Но я хотел встретиться с ней не специально, а вот этак, средь шумного бала, случайно. Что-то ей объяснить, что-то у нее выяснить. В общем, расставить кое-какие точки над некоторыми i.

Поэтому я ждал этого дня. Заранее обдумал, что надену. Меня родители вообще-то не очень баловали красивыми вещицами, но для данного дня у меня был почти новый вельветовый пиджак и очень красивый галстук. И рубашка с запонками (папиными, но зато янтарными). И мне как раз купили новые туфли, и я бережно их носил, чтобы не сбить носы.

В общем, жил предвкушением. Гран-суаре, рандеву фаталь.

Вдруг бабах – провокация на острове Даманский. Грозные статьи в «Правде» и «Красной Звезде», начиная с 4 марта. Радио тоже добавляет. Просто войной запахло. Все люди про это кругом говорят, прямо на улицах, в троллейбусах. Отовсюду слышно: Китайцы прут! Семьсот миллионов китайцев!

Но потом все затихло, довольно скоро. Я успокоился. Даже купил пачку папирос «Герцеговина Флор». 70 копеек, не фиг собачий. Специально, чтобы в гостях курить, при ней. Она всегда замечала, что я курю именно папиросы. По-моему, ей это нравилось. И вдруг 15 марта – снова! Китайцы прут, наши отбиваются. Вот черт. Ведь если война, то какой уж тут день рождения приятеля? Какая уж тут Лена и серьезный разговор под маской светской беседы?

Я совершенно серьезно боялся, что война с Китаем перечеркнет мои планы. Что делать? Как следует шарахнуть, чтоб неповадно было? Нет, нет! Тогда они в ответ шарахнут, и война уже точно начнется. Нужны усилия дипломатов.

– Ну дипломаты! – шепотом умолял я. – Сделайте же что-нибудь! Берегите мир во всем мире! А если без войны никак нельзя, то недельки через полторы, а?

Остров Даманский в конце концов отдали китайцам. А что стало с Леной, я не знаю. После той встречи я ее ни разу не видел. И не звонил.

судьба человеческая и судьба народная

У высоких берегов Амура

Приснился ужасный сон. Продолжение рассказа Чехова «В овраге». Помните? Это там, где был старик Цыбукин, его сын Анисим женился на бессловесной Липе, у них родился мальчик Никифор, потом Анисима арестовали, старик Цыбукин переписал землю на внука, и вторая невестка Аксинья обварила дитя кипятком. Потом были поминки, и та же Аксинья сидела за столом в новом шелковом платье. А поп сказал: «Не рыдайте о младенце, ибо таковых есть царствие небесное». А попадья таскала угощение на тарелки своим детям. А потом Липу выгнали из дому.

Вот это – страшный рассказ Чехова.

Мне же приснилось, что Липа взяла гробик со своим младенцем и пошла странницей, питаясь подаянием. Гробик становился все легче, дитя усыхало внутри. Потом Липа попала в избу к двум ссыльным социал-демократкам, эсдечкам (соседи называли их «издечки»), которые в дальней деревне из свежих и бодрых барышень превратились в бесполые заезженные создания, среднее между конем и человеком, и они спали в одной кровати, но не как мужик с бабой, а как два рабочих существа. Они спросили у Липы, что у нее в коробе, она открыла и показала высохшего младенчика Никифора. А «издечки» вдруг стали говорить длинные слова о язычестве русского человека и о народе-богоносце.

Липе стало непонятно, она забрала гробик и ушла.

А на горе над рекой сидели мужики, и, хотя Липа была с некрасивыми руками-клешнями от мытья полов и черным от слез и голода лицом, они все равно увидели, что это молодая крепкая еще женщина, повалили на землю и стали ею тешиться, а гроб с младенцем выбросили в реку, которая катилась под горой, серебряно сияя навстречу восточному солнцу. Изморенная насильной утехой, Липа встала и, не замечаемая мужиками, сбежала вниз и поплыла по реке, но, не догнав гробика, скоро остыла, закоченела и утонула.

Утонул и иссохший младенчик Никифор.

Зверь, огромный русский зверь, отряхнул со своей спины две ненужные пылинки, две незаметные соринки, Липу и Никифора, и медленно побрел на восток, туда, где его ждал другой зверь, золотистый и зубастый, огромнее в десять раз, ждал, чтобы загрызть и съесть, со всеми его кишками и костями, со шкурой, со всей вошью, которая водилась в его шерсти.

дом ли то мой синеет вдали?

Без ответа

Доктор Эбби Бэнкс, руководитель социальной службы Urban Resources в Вашингтоне, говорил мне, что 90 % бездомных – сумасшедшие. В простом медицинском смысле. Ему виднее. Да и в самом деле, наверное, так оно и есть. Поглядеть только, как они катят свои тележки, набитые черт-те чем – сломанными кофемолками и детскими игрушками, например. И коробочками обязательно. Бомжи, наши и заокеанские, любят коробочки. У обычного человека есть дом; улитка тащит свой домик на себе; а у бомжа зато – коробочка. Маленькое замкнутое пространство, в котором он хозяин. Свой дом то есть.

Помню, как один такой бездомный устраивался спать около метро «Фаррагут Вест». Расставлял свои коробочки, ложился на матрас, прикрывался пледом. Пристраивался под фонарем, чтоб было светло. А для вящего домашнего уюта ставил рядом кособокую настольную лампу с желтым абажуром и большой кремовый телефон. Разворачивал газету и ублаготворенно читал. Потом откладывал газету, делал вид, что гасит лампу, и поворачивался на бок.

Жалко, конечно. Но так, вообще, в целом. Потому что этот старик был доволен собой, своей жизнью, спальней и газетой. Они почти все такие, довольные. Сумасшедшие ведь, доктор Бэнкс говорит. Живут в своем мире и не желают ничего менять. Несмотря на все усилия доктора Бэнкса и его сотрудников.

А еще я видел одну старуху. Она была худая и смуглая. Она за собой тащила коляску, набитую свернутыми одеялами, куклами и старыми ботинками. У нее было горестное лицо. Она жестикулировала и бормотала.

Поравнявшись со мной, она сказала:

– And I couldn’t answer!

И растерянно улыбнулась, будто ища сочувствия.

Я вежливо кивнул.

Она махнула рукой и пошла дальше, продолжая вскрикивать:

– I couldn’t answer! I couldn’t answer!

Кому и когда она не смогла ответить? Когда увольняли с работы? Когда выселяли из дома? Когда ссорилась с детьми? Не смогла, не нашла слов. Точных, резких и властных. Или наоборот, убедительных и нежных. Не смогла возразить, оспорить, постоять за себя, уговорить, упросить, умолить.

Растерялась. Испугалась. Промолчала.

А вот смогла бы ответить – все было бы по-другому.

Или не было бы.

Кто знает. Но все равно.

мадам Отелло N-ского района

Тщетная предосторожность

Галина Сергеевна вышла замуж за красивого мужчину сильно моложе себя: ей было сорок три, а ему – двадцать семь. Она, кстати, тоже была красивая – стройная, гладкая, хорошо одетая. Богатая, кстати, и со связями. Потому что работала директором гастронома в районном городе N. Дело было в семидесятых, и директор гастронома в райцентре был просто главный человек. Вот. Но муж ее Валера был просто невозможный красавец: блондин, высокий, смуглый, глаза голубые, зубы белые. Хотя без высшего образования. Между прочим, он ее сильно любил, и вовсе даже не только за гастроном.

Но она все равно не верила своему счастью. «Сейчас-то пока ничего, – думала она. – А лет через десять, а? Вот ведь доля наша бабья».

Поэтому она нашла каких-то мелких бандитов, чтобы они ночью влезли в дом и выбили Валерке глаз. Левый или правый, неважно. Но один, конечно, не больше. За тысячу рублей, деньги вперед.

Она рассуждала так: я его все равно люблю и до гроба любить буду, хоть лысого, хоть хромого, хоть одноглазого. А его такого уже никто не уведет.

В общем, уехала она в командировку, а бандитам объяснила, где спальня. И окно оставила незапертым. Жили они в собственном доме.

Ну, бандиты влезли в дом. Вошли в спальню на цыпочках. Видят: спит молодой красивый мужик, похрапывает, зубы белые блестят. Жалко стало. Но деньги-то взяли! Что делать? Хряснули ему по морде со всей силы, схватили часы и сахарницу и удрали.

Галина Сергеевна приехала и так была ошарашена, что пожаловалась своему знакомому, начальнику РОВД. Чтоб он поймал и посадил этих бандитов.

Бандитов он поймал. По серебряной сахарнице и золотым часам.

А они ее сдали, конечно. Так что ее тоже судили. Адвокат напирал, что это она от отчаянной поздней любви. Валерка плакал: «Галочка, за что ты меня так?» А она рыдала: «Прости меня, солнышко!»

Он простил. Но ей все равно дали два года в колонии-поселении.

Валерка ездил к ней все время, передачи возил. И поступил в вуз на заочное.

Но когда она вернулась, вышла замуж за того адвоката. Солидный пожилой мужчина, лысый, с палочкой, еврей, кандидат юридических наук. Восстановилась на работе. Снова стала в полном порядке в смысле денег и связей.

Правда, она Валерке зубы вставила за свой счет, по высшему классу. И платила ему шестьдесят рублей в месяц. Вроде как алименты.

Но когда он получил диплом и женился, платить перестала.

Это правильно.

милый мальчик, ты так весел

Проект

Карманов полгода честно делал проект, но его кинули. С особым цинизмом: инвестор, оказывается, собрал по этому проекту две группы, чтоб посмотреть, у какой будет лучше получаться. Как бы необъявленный конкурс.

За последний месяц, естественно, не заплатили. Инвестор прилетал из Франции на личном бизнес-джете (о чем сообщал, жалуясь на дороговизну жизни) и жил на Тверской в «Карлтоне», где встречался с Кармановым в роскошном кафе. Задним числом особенно взбесил тот факт, что инвестор была женщина. Довольно красивая, кстати. Это было еще обиднее.

– Сука подлая! – свирепо сказал Карманов сам себе и сплюнул на брусчатку у дверей «Карлтона».

– Это жизнь, – ответил ему внутренний собеседник, как бы Карманов-2, более гибкий и терпимый. – Возьмем тебя. Разве ты не стремишься к надежности? Разве ты не хотел бы гарантировать успех проекта?

– Мужик бы так никогда не сделал! – оборвал его Карманов-1.

Но призадумался.

Обиду, нанесенную одной женщиной, легче всего выместить на другой женщине. Или даже на двух-трех-четырех. Тем более что Карманов собирался жениться. Поэтому он с особым цинизмом завел четыре серьезных романа. Один, правда, тут же оборвался: перед тем как первый раз лечь в постель, она долго чистила зубы специальной ниткой. Карманов ждал-ждал ее голый у дверей ванной, а потом оделся и ушел. Осталось три. Две москвички и одна приезжая. Потом одна из москвичек устроила ему сцену: либо мы муж и жена, либо как хочешь! Карманову льстил такой напор, но он еще не решил; пытался поволынить, но она его выгнала. Так что остались две.

Карманов стал с ними жить вплотную. Формула была такая: мы взрослые люди и должны проверить чувства в повседневном быту; но мы пока не муж и жена, поэтому у меня могут быть свои дела, отлучки и командировки. С москвичкой он жил на ее даче, а для приезжей снял квартирку.

Они были чем-то похожи, внешне и даже немного по характеру, и ему нравилось искать в них тонкие различия, прислушиваясь к собственным чувствам. А сам он почти раздвоился: с приезжей жил грубоватый и прямой Карманов-1, а с москвичкой – нежный и задумчивый Карманов-2. Было очень увлекательно. Но москвичка вдруг стала холодна и отрывиста. Тогда он обнял ее за плечи и сказал:

– Катя, выходи за меня замуж. Я люблю тебя. По-настоящему люблю, – он говорил чистую правду, у него даже голос задрожал.

– А как же Настя? – спросила Катя.

– Какая Настя? – помертвел Карманов.

– Как то есть какая? – Катя даже руками всплеснула. – А мы с Настей решили, что вам лучше с ней пожениться, у вас с ней как-то лучше получается, точно.

– А ты ее откуда знаешь?

– Мы же сестры, ты что, дурак? – засмеялась Катя.

сказки братьев Гримм

Как на картине

Я гулял со своей сокурсницей вдоль ограды университета. Был вечер. Шел легкий дождь. Совсем стемнело. В черных лужах отражались окна, фонари и фары. Как на картинах советских художников семидесятых годов.

Про такие картины на выставках говорили: «Смотри! Наш проспект Вернадского. А это новый цирк! Здорово, правда?»

Здорово, еще бы. Прямо как в жизни. А вот и парень с девушкой идут под дождем.

Прямо как мы с Ларисой.

Мы гуляли и разговаривали. У нас был тяжелый и прерывистый роман. Но в этот раз мы не выясняли отношения, а просто болтали.

Дождь пошел сильнее. Лариса была в сапогах. А я был в красивых бежевых ботинках с двойными пряжками. Их мама привезла папе из Голландии. Папа их не носил, они ему были маловаты. А мне – как раз.

– Ты ноги не промочишь? – спросила она.

– А ты?

– У меня сапоги непромокаемые, – сказала она.

– У меня тоже.

– Неправда, – сказала она. – Вот как они потемнели. Значит, промокли. Пошли к метро, поедешь домой.

– Что это ты такая заботливая? – сказал я.

– А вдруг ты простудишься и заболеешь? – сказала она.

– Заболею и умру? – засмеялся я.

– Умрешь – еще ладно, – сказала она. – Хотя, конечно, жалко. А вот вдруг ты заболеешь тяжело?

– И что тогда? – спросил я.

– Тяжело заболеешь, – вздохнула она, – и останешься инвалидом на всю жизнь. И я тогда выйду за тебя замуж… – она помолчала и добавила: – Потому что я тебя люблю.

Она первый раз это мне сама сказала. До этого я ей объяснялся в любви, а она улыбалась и отвечала что-то вроде: спешу вас заверить в нашей полной взаимности.

– Правда? – тихо спросил я и взял ее за руку.

– Да, – она высвободила пальцы. – Я тебя люблю, это во-первых. Но во-вторых, у меня в такой ситуации просто не будет выхода. Я ведь буду просто обязана выйти за тебя замуж, раз ты гулял со мной, простудился, заболел и стал инвалидом на всю жизнь. Я ведь хорошая девушка из хорошей семьи. Меня так воспитывали. Поэтому ты не поверишь, что я вышла за тебя замуж просто по любви.

– Поверю, честное слово, – сказал я.

– Это ты сейчас так говоришь, – сказала она. – А потом ты будешь все сильнее думать, что я вышла за тебя из чувства долга. И возненавидишь меня. А я возненавижу тебя. За то, что ты так ответил на мою чистую жертвенную любовь. Наша жизнь превратится в ад. Потом я тебя отравлю. Но меня изобличат. И посадят в тюрьму. И наши дети останутся сиротами. Так что иди к метро.

– У нас будут дети? – засмеялся я. – Мальчик и девочка? Или два мальчика?

– Иди к метро, – повторила она.

– Пойдем вместе, – сказал я.

– Дойдешь один, – сказала она.

Я повернулся и пошел.

Ботинки, кстати, сильно промокли.

ресторанная критика

Вам кофе в постель или…

В кафе заказываю обед. Нормальный полномасштабный обед: рюмка водки, салат, суп, второе, ну и кофе, конечно. Захотелось пообедать по всем правилам.

Официантка через полминуты приносит кофе. До всякого супа и даже до корзинки с хлебом.

– Девушка, вы что?

– А что?

– Вы дома тоже так обедаете? Сначала кофе, потом щи?

– Я дома вообще не обедаю. А если вам кофе нужно на десерт, так бы и сказали.

– Позовите менеджера, – громко говорю я. Менеджер тут же подбегает. Я уже к ней (к менеджеру женского пола то есть) обращаюсь: – У вас официантка пререкается с клиентом, сделайте ей замечание, пожалуйста. А во-вторых, почему вы кофе приносите вперед супа?

– Ну, – задумчиво говорит менеджер, – как-то так получается… Некоторые просят. Знаете, с холода человек придет, и ему хочется сразу горяченького… Кофе или чаю. Вот мы и приносим.

– Не верю! – говорю я. – Человек, если хочет обедать или ужинать, он сразу хочет горячего супу. Или сосисок с капустой.

– Не знаю, – говорит менеджер. – Многие просят кофе сразу.

– А может, это вы предлагаете кофе сразу?

– Оксана, унеси кофе, – говорит менеджер. – Извините.

– Пожалуйста.

Странная манера подавать (или даже предлагать) кофе перед едой.

Но я вдруг вспомнил советские пансионаты. На обед полагался десерт. Очень часто это была тяжелая сладкая творожная запеканка (из остатков творога, подаваемого на завтрак). Так вот, когда отдыхающие приходили в столовую, она уже была на столах. Нагулявшие аппетит отдыхающие набрасывались на эту запеканку и довольно быстро утоляли голод. На этом фоне можно было несколько уменьшить порции.

Нет, нет, я, конечно, не обобщаю… Но что-то общее есть.

этнография и антропология

С этим у них прекрасно

У Петра Ниловича Демичева был самый длинный титул: кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС, секретарь ЦК КПСС, министр культуры СССР.

Он был человек предельно искренний. Например, спектакли он принимал так.

– Поздравляю вас, товарищи, с большим творческим успехом, – говорил он. – Хорошая постановка. Мне нравится.

Или наоборот:

– Слабовато, слабовато. Мне не нравится.

Но вообще он был человек тактичный.

Однажды один известный советский режиссер был вызван к нему в ЦК. Приходит в приемную. А референт говорит:

– Петр Нилович очень извиняется, у него срочная встреча с чехословацкими товарищами. Он вас примет через полчаса. А вы пока… да хоть в буфет сходите! Вот тут, налево по коридору и до конца.

Режиссер пошел в буфет. А там чай, кофе, пирожные разные. А в уголке – отдел полуфабрикатов. Ну, или кулинария, как ее там. И на витрине куры. Парные. Свежие. Цена 30 копеек за килограмм.

Ну, режиссер набрал их, сколько в портфель влезло. С трудом застегнул его.

Попил чаю. И обратно к Демичеву. Как раз полчаса прошло.

Сидит режиссер, беседует с товарищем Демичевым. О современных пьесах и интерпретациях классики. Портфель рядом стоит, на полу.

Вдруг – щелчок. Замок у портфеля отскочил.

Товарищ Демичев вытянул шею и посмотрел через стол. Видит: мягкие бело-розовые куры лезут из портфеля наружу.

Он тактично продолжает разговор. Как ни в чем не бывало. Ибо воспитанный человек – это не тот, у кого курица не лезет из портфеля. А тот, который не замечает, как она лезет из портфеля его собеседника. Тем более если собеседник – известный советский режиссер.

Режиссер тоже поначалу пытался сделать вид, что ничего не происходит.

Но куры стали выпадать на пол, на красивый цековский ковер. Кроме того, режиссер понял, что нельзя же будет их так оставить валяться. И он сказал:

– Петр Нилович, я тут зашел в буфет… А там куры продаются… Такие хорошие, свежие. Вот я и купил, домой. Тем более что они такие… недорогие.

– Да, – кивнул товарищ Демичев. – С этим у нас неплохо.

И они продолжали беседу о судьбах театра.

ресторанная критика

Стакан воды

Еще один ресторанный случай. В самом начале нулевых. Тогда еще не подавали кофе перед супом, но были свои приметы времени.

Итак, проголодался, захожу в ресторан. Два часа дня. Июль. Жара. А там полумрак, пустой прохладный зал, такая прелесть.

С голоду всегда заказываешь несколько больше, чем надо. Ну и пускай! Салат греческий, сок томатный, овощной суп-пюре со сливками, форель речная по-галльски, на гарнир – овощи гриль. На сладкое – кофе и пирожное.

Кстати, никакого бизнес-ланча. Все по полной.

Официантка довольно быстро приносит салат, сок, корзинку с булочками.

Начинаю есть, и вдруг у меня ужасно разбаливается голова. Просто раскалывается на несколько частей. Одна часть болит, другая пульсирует, третья немеет.

Достаю из портфеля таблетку шипучего аспирина. Зову официантку.

– Девушка, пожалуйста, стаканчик теплой воды, таблетку развести, – и виски пальцами тру.

Она уходит и через полминуты возвращается. Несет подносик. На нем – большой стакан, в нем вода, в ней лед, на бок стакана надет ломтик лимона. И трубочка торчит.

– Девушка, – говорю, – мне нужна просто вода. Таблетку растворить.

– У нас в меню нет просто воды, – говорит на полном серьезе. – У нас только «Сан-Пеллегрино».

Смотрю на нее. Высокая, стройная и красивая. Такой вот слабоумной порнокрасотой. Насеребренные веки и губы с блестками. И совершенно пластмассовый взгляд.

– Девушка, – говорю, – понимаете, если бы я просто с улицы зашел… А я у вас сижу обедаю. И вот прошу стакан воды. Просто кипяченой. Лучше теплой. Голова болит.

Она смотрит пластмассовым глазом и говорит:

– У нас вода – только «Сан-Пеллегрино».

Я говорю:

– Хотите, я вас убью сейчас?

Она убегает с легким вскриком. А я сижу, голову тру.

Прибегает дама-менеджер и два охранника. Смотрят на меня. Переглядываются. Отходят в сторону. Перешептываются. Подходят снова. Охранник спрашивает:

– Извините, а какие проблемы?

Я говорю:

– Голова заболела. Мне бы водички стакан. Или чашку. Таблетку развести.

Менеджерша говорит:

– У нас вода – только «Сан-Пеллегрино».

Я долго им объяснял. На пальцах. Три раза по кругу.

В конце концов пробило. Они поняли. Даже заулыбались. Все втроем принесли чашечку теплой воды. Правда, голова уже прошла. Но я таблетку все равно развел и выпил. А там уж подоспели суп-пюре и форель по-галльски.

Так что все кончилось хорошо.

Даже официантка сказала: приходите к нам еще.

чем пахнут ремесла

Там, за поворотом

Я довольно часто менял профессии и занятия.

В юности хотел стать художником, учился живописи. Потом поступил на филфак, на классическое отделение. Но потом шесть лет преподавал новогреческий.

Потом стал драматургом, сценаристом кино и телевидения. Правда, без существенных успехов и радостей. Однако лет десять этому делу отдал. Зато научился писать за это время.

Потом стал заниматься межнациональными отношениями. Писал научные и публицистические статьи. В конце концов даже диссертацию защитил, но уже по следам прежних занятий, так как стал журналистом.

Теперь вот у меня литературный проект, если можно так выразиться.

Даже интересно, сколько времени он продлится.

Тем временем я научился снимать портреты айфоном. Именно айфоном, вот что интересно. У меня неплохо получается. Некоторые дамы говорят: не надо, не надо, я такая нефотогеничная, я всегда плохо получаюсь! А потом я им показываю, и они говорят: ого, вот это да, какая я миленькая, пришлите мне по мейлу, а?

Так что новая профессия подоспела.

Когда больше не смогу сочинять (надоест или все само закончится) – заведу себе макбук, возьму его в охапку, суну в карман айфон и устроюсь где-нибудь около кафе. Чтоб от ихнего вай-фая прикормиться.

Буду снимать людей на айфон. И за умеренную сумму посылать портрет по электронной почте. Если заказчику понравится.

Уличный айфонщик – поди плохо!

рассказывал мой покойный однокурсник Володя О.

Haute couture

Рассказывал знаменитый московский портной.

«В конце марта пятьдесят третьего года мне позвонили оттуда. И говорят:

– Вы знаете, Климент Ефремович Ворошилов избран Председателем Президиума Верховного Совета!

Я говорю:

– Очень приятно, но какое это имеет ко мне прямое отношение?

Они говорят:

– Ему таки надо пошить приличный костюм. Материальчик есть, настоящий инглиш. Приклад хороший: подкладка – шелк, бортовка с конским волосом, пуговицы импортные. Портного нет. Вы таки согласны?

А что я мог сказать? Что нет, не согласен? Я говорю:

– Я таки согласен.

Сажают меня в машину. Машина едет, въезжает в Спасские ворота, меня ведут, приводят в комнату, показывают материал и клиента. Материал – настоящий инглиш. Клиент – тоже вполне.

– Здравствуйте, Климент Ефремович. Снимайте пиджачок, будем обмеряться.

Обмеряю, записываю на бумажке. Он говорит:

– А когда примерка?

Я говорю:

– Климент Ефремович, я знаю, что у вас сплошные срочные государственные дела. Поэтому я таки сошью вам костюмчик без примерки.

Он говорит:

– А получится?

Я говорю:

– Не бойтесь! Вы таки будете иметь приличный вид. А нет – вы меня расстреляете.

Он смеется.

Через две недели мне звонок. Звонят оттуда.

– Ну, как там костюмчик?

– Уже три дня как готов.

– Что же вы молчите?! – говорят.

– А я знаю, куда вам звонить? – отвечаю.

Сажают меня в машину. Машина едет, въезжает в Спасские ворота, меня ведут, приводят в комнату. Там Климент Ефремович. Достаю костюм. Он примеряет. Сидит, как на артисте! Он улыбается. Благодарит. Жмет руку. И говорит:

– А сколько я вам должен за работу?

Я говорю:

– Вы мне ничего не должны. Я просто счастлив, что Председатель Президиума Верховного Совета будет-таки иметь приличный вид! Всё, всё, до свиданья!

Меня ведут, сажают в машину, тут подбегает военный, дает конверт: от Климента Ефремовича.

Сажусь в машину, открываю конверт. Три тысячи рублей.

Ай! Председатель Президиума Верховного Совета мог-таки дать больше!»

все прекрасно, все так ясно

Утренний самолет

– Что мы будем делать? – тихо спросила Саша, глядя в потолок.

– Просыпаться, – сказал Алексей Ильич. Вздохнул и добавил: – В прямом и переносном смысле.

– И всё?

– Боюсь, что да.

– Ты правда боишься? – прошептала. – Или просто так сказал?

– Неважно, – ответил он. – Юлия Кирилловна прилетает в час. В три она будет здесь. Сейчас одиннадцать.

– Я уйду, конечно, – покорно сказала Саша. – Но скажи, неужели мы будем общаться на кафедре, как будто ничего не было? Ты мне будешь говорить: принесите, сделайте, позвоните? А я буду отвечать: хорошо, Алексей Ильич, сейчас, Алексей Ильич? Так, да? Да?

– Я увольняться не собираюсь, – сказал он. – И тебе не советую.

– Хорошо, – тоненько и сипло сказала она и задрожала всем телом.

Он скосил на нее глаза. Приподнялся на локте. По ее лицу текли слезы. Двумя ручейками. Подушка потемнела. Внезапное бешенство охватило его.

– Вставай, – закричал он, садясь в постели. – Начало двенадцатого! Бегом в душ! И одеваться! И мне надо тут прибрать, следов не оставить!

– Я люблю тебя уже четыре года, – зарыдала она. – И ты это знал, знал!

– Вставай, Юлия Кирилловна скоро приедет! – нарочно жестоко повторил он.

– Она не приедет, – сказала Саша и вытерла слезы.

– То есть? – нахмурился он.

– Я ей позвонила сегодня в семь утра на сотовый. Пока ты спал. Поймала ее в аэропорту. Я ей все рассказала. И дала послушать, что ты мне ночью говорил. Я записала на диктофон и дала ей послушать. И она сказала, что пропади ты пропадом и что я могу взять это сокровище в подарок. Леша! Она мне тебя подарила! Какая она добрая, – Саша опрокинула Алексея Ильича на спину, обняла, легла сверху, – и какой ты у меня хороший… Ты теперь мой, мой, мой…

Она покрывала его лицо и плечи мелкими поцелуями, а он смотрел в потолок и думал, что это, в общем-то, неплохо и даже очень мило. И что для начала надо попить чаю.

Когда они сидели в кухне, раздался звонок в дверь.

Кто там? Почта, заказная бандероль. Он отворил. Вошел почтальон, за ним – двое крепких парней.

– Беги отсюда, сучка, – буднично сказал парень Саше и спихнул ее с табурета.

– Леша, дай ему в морду! – закричала Саша.

– И ты, козел, тоже беги, – сказал другой парень Алексею Ильичу.

Саша побежала по лестнице вниз.

Алексей Ильич побежал за нею. Догнал, уцепился за рукав.

– Не тронь меня, слабак! – зашипела она.

А снизу послышался мерный стук каблуков по ступеням. Юлия Кирилловна приехала. Всё громче, громче, громче…

Алексей Ильич проснулся. Лаборантка Саша лежала рядом.

– Что мы теперь будем делать? – скорбно спросила она.

– Просыпаться, – сказал он. – Начало двенадцатого, с ума сойти.

когнитивный диссонанс

Дачное. Дизайн интерьера

С одним не очень близким приятелем разговариваем. Давно это было, в самом начале восьмидесятых.

– А у тебя на даче как? – спрашивает.

– В каком смысле? – спрашиваю я в ответ.

– Скромно или уютно?

Я даже удивился. Я никогда не противопоставлял уют и скромность. Скорее, наоборот. Мне легче было вообразить неуютную роскошь, бессмысленный шик. Я такое видывал. В мое время такое тоже бывало.

Я сказал:

– Ну, скорее все-таки скромно. Но очень уютно! Да ты приезжай, сам увидишь.

– Да, спасибо, конечно, – сказал он. – Обязательно. Вот на той неделе буду у вас в поселке, зайду непременно.

Но видно было, что он потерял интерес. Так и не зашел.

ставок больше нет

Академик

Академик женился на аспирантке.

Конечно, его все поздравляли, трясли руку и улыбались. Даже преподнесли красивый букет и подарки: ему – старинный серебряный портсигар, а ей – серебряную подвеску на серебряной же цепочке. С пожеланием во взаимной любви дожить до серебряной свадьбы. Что и было оглашено на кафедральном чаепитии с большим двухэтажным тортом.

Но за глаза, конечно, недоумевали. Весь факультет шептался: слыхали, наш Гри-Гри женился на Верочке Федосюк! Ну, на этой, ну! А-а-а! Е-мое! Совсем мужик спятил…

Только декан, в силу своего служебного положения, позволил себе заметить:

– Однако вы рисковый мужчина, Григорий Григорьевич! Не страшно? А?

На что академик натянуто улыбнулся и сказал, что это его сознательный выбор.

– Тогда поздравляю, – сказал декан. – Жалко, ставок нет и особо не предвидится. А то напишем письмецо в министерство?

– Спасибо, – сказал академик. – Пока не надо.

– Пожалуйста, – сказал декан.

Посмотрел ему вслед и покрутил пальцем у виска.

Потому что академику было двадцать восемь лет, а аспирантке тридцать пять. Он был коренной петербуржец из старинной ученой семьи, дедушка у него тоже был академик. А бабушка с другой стороны – поэтесса, подруга Ахматовой.

Аспирантка была из Новочеркасска.

Она стеснялась своих румяных щек, толстых ног и громкого голоса. Особенно рядом с ним, таким худым и тихим. Он все время курил и покашливал, глядя в окно. Наверное, там, среди мокрого питерского снега, летали его идеи и мысли. Она не понимала, что он в ней нашел. Она не знала, что ему больше нравится: чтобы она была нелепой провинциальной девицей, или заботливой хозяюшкой, или вообще не разбери чего. Ночью он смотрел на нее и говорил, что всю жизнь мечтал о такой. «О какой?» – спрашивала она. «О такой, такой, такой!» – шептал он, кидался на нее, обнимал до синяков, любил ее жарко и шумно, быстро насыщался и засыпал, откинув голову, посвистывая своим тонким интеллигентным носом.

Через год он умер от рака легких.

Родственники академика объяснили ей, что квартира у него родительская, то есть ихняя, а все имущество приобретено до брака. Она, конечно, могла начать судебный спор, декан факультета ей очень советовал, но она махнула рукой, бросила аспирантуру и уехала к себе в Новочеркасск. Устроилась лаборанткой на кафедру в Политехническом институте.

Иногда, после кафедрального чаепития, пропустив рюмочку сладкого вина, она закуривает сигарету, кашляет с непривычки и рассказывает аспиранткам, как жила в Петербурге и была замужем за академиком.

Слушают вежливо, но вопросов не задают.

ужасная история Андрея Б.

Черновик русского Шекспира

Она ненавидела своего мужа, потому что их поженили насильно. Юрий Владимирович уничтожил ее отца, когда она была совсем девочкой. И забрал к себе в семью. Типа удочерил. Как бы из милосердия, ха-ха. А потом заставил выйти за своего сына Андрея.

Тот скоро с ней развелся и женился на другой. На смуглой восточной красавице, вроде своей покойной мамаши.

За это она возненавидела его еще сильнее.

Андрей как раз ее-то не особенно ненавидел. Он просто ее терпеть не мог, в прямом смысле слова. Как делать детей с женщиной, отца которой погубил твой отец и которая об этом все время помнит? Поэтому и развелся.

Но вообще Андрей был злой. Хотя его можно понять. Юрий Владимирович женился по расчету: государственные люди вынуждены так поступать, все правильно, но почему сыновья должны отвечать за расчеты отцов? Почему, например, Андрей родился чернявый и скуластый, лицом совсем нерусский? Кстати, он и по крови был русский только на четверть: сам Юрий Владимирович тоже был наполовину это самое. А когда мать Андрея умерла, Ю.В. женился на Ольге Ивановне, красавице гречанке. Тоже, кстати, по расчету. И сделал ей трех детей. В шестьдесят с лишним лет! Старшенький из этих новых деток был папашин любимый. Бедный Андрей! Страшное дело – иметь брата-соперника, который тебе почти во внуки годится.

Поэтому, когда Юрий Владимирович умер (на самом деле его убили свои, конечно же!), Андрей первым долгом отправил мачеху на историческую родину, в славный город Салоники. Вместе с братьями. Они там торчали лет шесть. Андрей тем временем разделался со всеми отцовскими друзьями и соратниками. Надеяться можно только на тех, кто тебе лично обязан.

Покончив со старой папашиной гвардией, он позволил братьям вернуться домой. Потом красиво сжег Киев, вырезал полгорода, а остальных продал в рабство. Стон стоял и печаль неутешная; а не надо аристократов из себя корежить. Потом двинулся на Новгород, но не вышло: тут уж его людей тучами брали в плен и продавали по дешевке на русских базарах.

Первая его жена, кстати, еще была жива. Она и составила заговор против бывшего мужа.

Когда ей принесли отрубленную руку Андрея, она поняла, что мстила, собственно говоря, не ему, а Юрию Владимировичу.

Но тут уж ничего не поделаешь.

15 декабря 2009 года

Subtotal

Сегодня мне исполняется 59 лет.

Это, учитывая високосные годы, 21 550 дней. Меньше, чем копеечек в двухстах пятидесяти рублях. Насыплешь такую горку, и многое станет ясно-понятно.

Тем более что за прожитую жизнь я:

двадцать лет спал без просыпу;

два года непрерывно ехал куда-то на городском транспорте;

год куда-то шел пешком;

два года сидел за партой или студенческой скамьей;

три с половиной года завтракал-обедал-ужинал;

год провел в ванной комнате и сортире;

почти полгода курил, то есть дымил, глядя в потолок;

недели две поднимался на лифте…

Но зато:

лет пять читал хорошие книги;

года два общался с хорошими людьми;

и три года сочинял, колотил по клавишам.

Что же. Будем и дальше…

Тем более что прекращать приказу не было.

исполнение желаний

Воскресный вечер в августе

Саша Максимов стоял перед дверью собственной квартиры и думал: самому открыть или позвонить? Он долго так стоял, минут десять. Стоял и слушал, как лифт ездит вверх-вниз мимо его этажа. Он жил на седьмом.

Вот лифт остановился у него за спиной. Саша тут же нажал кнопку звонка: неудобно при чужих людях стоять перед собственной дверью. Из лифта вышел сосед с собакой. Поздоровались. Собака залаяла. «Локси, Локси, – сказал Саша. – Локсинька».

Настя открыла дверь, глядя в сторону.

– Опять ключ забыл? – сказала она.

– Нет, – сказал Саша. – Просто.

Настя вздохнула и пошла в кухню.

– А кого я сейчас встретил, – вдруг громко и весело сказал он.

– Кого? – она остановилась, обернулась.

– Кочержицкого. Да, да! Представь себе!

– Где? – спросила она.

– В Манеже, представь себе. Зашел на выставку, и прямо у входа…

Саша Максимов был художник по интерьерам, а Кочержицкий был председатель худсовета в Комбинате, и от него зависело, дадут ли Саше серьезный большой заказ; там был конкурс, и уже ясно было, что заказ опять уйдет к кому-то другому, три месяца эскизов опять коту под хвост, и опять эскизы, и усталое горестное молчание Насти, и вермишель с жареным луком, но!

Но! Но вот сегодня произошло чудо, он случайно встретил Кочержицкого, тот оказался милейшим мужиком, но не это главное, а главное – эскизы приняты, заказ дадут, железно, на этой неделе все будет подписано, и ура, наконец-то.

Настя смеялась, и поздравляла, и обнимала его, и они достали последнюю из старых запасов бутылку, и сберегаемую на новый год сырокопченую колбасу, и пили, и смеялись, и строили планы, и им было хорошо, и они потом заснули, мокрые и горячие.

Вернее, Настя заснула, а Саша лежал, смотрел в потолок и думал, что это, конечно, глупо – так по-детски врать. Но он не мог больше терпеть тоску и злость, мрак и молчание, немой укор и полный тупик. Пусть неправда, пусть на три часа, зато весело и ласково. А завтра что-нибудь да будет. Война или революция, например. Или в самом деле Кочержицкий даст заказ. Бог все видит. А если Бога нет, так вот есть окно. Седьмой этаж.

От этой мысли ему стало совсем спокойно, и он заснул.

Когда он стал дышать мерно и чуть всхрапывая, Настя открыла глаза. Она сразу поняла, что Саша врет. Ну и что? Ну и подумаешь! А завтра можно будет вообще убежать отсюда. Хоть бы и через окно. Наплевать. Все надоело.

Утром зазвонил телефон. Саша потянулся с кровати к столу. Чуть не свалился. Выругался. Схватил трубку. Это был приятель Сева Шатурин. Он прокричал:

– Слушай радио, Горбачева свергли, у власти хунта, в городе танки! – и бросил трубку.

– Что такое? – проснулась Настя.

– Горбачева свергли, – сказал Саша. – У власти хунта. В городе танки.

Они с Настей счастливо засмеялись.

мертвый язык

Бойцовка

Во времена моей молодости был такой предмет, выточенный из титанового сплава. Штопор и открывалка в виде двух маленьких цилиндров. Они развинчивались, появлялся собственно штопор, а его футляр продевался в полукруглую проушину и становился поперечной рукояткой. Сама же проушина играла роль открывалки для пивных бутылок. В свинченном виде это был аккуратный брелок.

Эта штука называлась бойцовка.

Потому что бойцами у нас назывались активисты по части выпивки.

Не столько по части выпить, сколько по части раздобыть.

Надобно сказать, что времена моей молодости были не слишком удобными в смысле купить чего-ни-то из выпивки. Это теперь полнейший ассортимент на каждом углу, 24 часа в сутки, 7 дней в неделю. А тогда и ассортимент был поуже, и магазинов сильно поменьше. И работали они, как правило, до семи вечера. Ну, до восьми.

До десяти работал только Елисеевский магазин на улице Горького.

А до одиннадцати – Смоленский гастроном на углу Арбата и Садовой.

И точка.

Однажды мы сидели у моей подруги Лены И. на «Речном вокзале». К половине двенадцатого уже всё допили. А хотелось страшно. А взять негде. И тут я сказал, что в аэровокзале, на Ленинградском проспекте, круглосуточно работает кафе. И там, в принципе, должно быть.

– Ну, ты боец! – и все стали собирать деньги.

– Кто поедет? – легкомысленно спросил я.

– Ты и поедешь! – закричали все и дали мне рублей десять.

Я взял с собой двух девочек для храбрости и веселья. Туда домчали на метро и троллейбусе. Заходим. Кафе закрыто, естественно. Но зато работает буфет. Народу никого. И продается болгарское «Каберне»! Сорок копеек стакан! Ура, какое счастье! Но только в розлив. Строго. Бутылками ни-ни. Обещаю целый рубль сверху. Тетка крепка, как кремень. Она, дескать, за бутылки отчитывается. «Так скажите, что разбили!» – «А где осколки?»

Что же делать-то?! И тут я вспоминаю, что утром ездил в зоомагазин за рыбками для маленькой сестры. Нужных рыбок не было, а пластиковые пакеты у меня в кармане. Прочнейшие, специальные, емкие!

Снова подхожу к прилавку.

– Вина, пожалуйста.

– Только в розлив, я же сказала!

– Да, да, конечно. Двадцать стаканов, пожалуйста.

Продавщица стаканы нам подвигает, мы их в пакеты льем, а она приговаривает:

– Ну, вы бойцы! Ах, бойцы! Вот так бойцы!

Мы пакеты завязали, уложили за пазуху…

Обратно ехали на такси.

Все прямо рухнули. А один парень, он был постарше, подарил мне свою бойцовку. Как наградное оружие.

Правда, я ее скоро передарил. Другому юному бойцу.

мертвый язык

Трансакционные издержки

В мое время поездка на троллейбусе стоила четыре копейки. На автобусе – пять, а на трамвае – три. На метро – тоже пятачок, но я про городской наземный транспорт.

В начале и в конце вагона стояли кассы в виде железных ящиков, а сверху было устроено пластмассовое навершие плавных очертаний. Со щелью, куда кидать монетки. Они попадали на крышку ящика. Когда монеток накапливалось много, крышка под их тяжестью слегка опускалась, и они соскальзывали в ящик.

А сбоку была билетная лента в такой кассете с ручкой. Заплатил, сам себе выкрутил билет и прошел, как говорится, в салон.

Люди просто так, бесплатно, билеты не брали. Стыдились, наверное.

Билет, как сказано, стоил три, четыре или пять копеек. Легче всего было в автобусах, потому что была монета пятачок.

А как быть в трамвае или в троллейбусе?

Поэтому вокруг кассы всегда была небольшая толпа и голоса: «Мелочь не опускайте! Копеечку не бросайте, пожалуйста!»

То есть я опустил пятак, а у кого-то три копейки и копейка, и вот я прошу, чтоб он мне эту копейку отдал. Потому что я пятак уже опустил. Ну, или я опустил гривенник, тогда мне надо получить пять, шесть, а то и семь копеек сдачи. В зависимости от того, автобус это, троллейбус или трамвай.

Случались сложные трансакции. «Гражданин, не опускайте… Сколько у вас? Десять? Давайте сюда, держите две, и гражданка вам даст две, а тот товарищ должен женщине три, а она вам одну, и с того товарища еще одна…»

Всё на доверии, что особенно интересно.

Никто не говорил: подумаешь, мелочь какая! Потому что, например, две копейки – это, если одной монетой, звонок по телефону-автомату. Или две коробки спичек. Или две газировки без сиропа. И вообще, если бутылка водки стоит 2,87, то никто тебе ее за 2,85 не отпустит.

Вот.

Однажды, году этак в 1970-м, поздним вечером сажусь в троллейбус. Народу никого. У меня пятак. Я его бросаю, отрываю билет, жду. На следующей остановке входят два араба. Я потом понял, что они арабы, по их разговору. А так просто два южных хорошо одетых товарища.

Я говорю:

– Копейку не бросайте, пожалуйста.

Один мне отвечает:

– Pardon?

Я не понял, что он иностранец. Мало ли. Я говорю:

– Одну копейку дайте мне, пожалуйста.

Он поворачивается к своему другу, они переговариваются. Тут я услышал, что по-арабски.

Оборачиваются и протягивают мне по три рубля каждый. Ласково улыбаясь при этом.

Я хотел возмутиться, но потом тоже улыбнулся и отрицательно помахал рукой.

Потом вошла какая-то бабушка, и я с нее получил копейку. Сошел у метро. А арабы поехали дальше.

мертвый язык

Север и юг

Был чуточку похожий случай с другим исходом.

Мы с ребятами оказались на научной студенческой конференции в одном большом и прекрасном южном городе.

Идем гулять по красивой центральной улице.

Стоит мороженщик. Я решил съесть сахарный рожок. Он стоил 15 копеек. Роюсь в кармане, достаю двугривенный, даю мороженщику. Рожок за пятнадцать, пожалуйста. Приятного аппетита, молодой человек. Но сдачи не дает. Я молчу, он молчит. Смотрю на него, он на меня. Довольно долго смотрим друг на друга. Потом я спрашиваю:

– Вот это мороженое, – показываю на купленный рожок, – сколько стоит?

– Пятнадцать копеек, – равнодушно говорит он.

– А я вам дал двадцать копеек.

– Ну? – говорит он.

– Но мороженое-то сколько стоит? – говорю я.

– Пятнадцать копеек, – спокойно говорит он.

– Но я ведь вам дал двадцать копеек!

– Ну? – холодно говорит он. – Зачем повторяешь, а?

– А сдача где? – вежливо говорю я.

Вдруг он взрывается. Вся его полуденная разморенная меланхолия мигом улетает прочь. Он взмахивает руками.

– Ты бедный, да? – возмущенно кричит он. – Ты, значит, совсем бедный, да? Весь такой бедный-несчастный?! Совсем голодный, да?! Раз ты такой бедный, тогда на, на, на! – налившись яростным кирпичным цветом, он достает из кармана десятку и пихает мне: – На, бери, бедный такой! Бери, купи себе хлеб, а то с голоду умрешь!

Я так обозлился, что взял эту десятку и спрятал в карман.

– Спасибо, – говорю.

Он рот раскрыл от возмущения. Молчит и руками разводит.

А я повернулся и пошел к своим ребятам, которые стояли в стороне и за всем этим наблюдали.

Мороженщику уже неудобно было давать обратный ход, кричать: отдай, отдай. Да и нас было четверо все-таки.

Хотя назавтра мы уже по этой улице не гуляли.

А послезавтра и вовсе уехали в Москву. Говорить же о том, какое применение мы нашли этой десятке – излишне, полагаю.

мертвый язык. зато мы делали ракеты

Комок державы

Дима Семицветов из фильма «Берегись автомобиля» был богат. У него был дом – полная чаша, и даже машина «Волга». Для 1960-х годов это было ой-ой-ой. Для 1970-х – тоже.

Потому что он работал продавцом в комиссионном магазине. Он мог придержать магнитофон фирмы «Грюндиг» и получить за это деньги. У него был свой круг клиентов, пробиться в который было непросто.

Правда, тесть Семен Васильевич считал его воришкой. И страховой агент Юрий Деточкин тоже. Но это были исключения. Остальные искали с ним дружбы.

Комиссионный магазин – не просто скупка, барахолка, секонд-хэнд.

Для обычных советских людей, не входящих в спецконтингент, то есть не прикосновенных к 200-й секции ГУМа, к магазину «Березка» и к поездкам за рубеж, то есть для 99 процентов советских людей, комиссионный магазин был почти единственным местом, где можно было безопасно приобрести дефицитный импортный товар. Безопасно – то есть не связываясь с фарцой.

Были знаменитые одежные комиссионки. Были технические (фото-радио) – на Новослободской, на Комсомольском, на Садово-Кудринской и на Смоленской-Сенной.

Знакомый продавец был очень нужен. Потому что пристойный товар сразу распределялся среди своих.

Надобно сказать, что в комиссионках часто продавались совершенно новые вещи. Потому что некоторые советские граждане ездили за рубеж. И привозили оттуда разное барахло, чтобы нажиться вдесятеро. Но многие из них боялись торговать самостоятельно, у себя на квартире. Поэтому они законопослушно несли всякие кофточки, брючки и магнитофончики прямиком в комиссионку. В комок, как говорили тогда.

А продавцы и товароведы бросались звонить своим клиентам.

Но, согласно правилам, вещь нельзя было держать в подсобке. Ее надо было вынести в торговый зал. Но можно было повесить на нее специальную бумажку, чек. Дело в том, дорогие дети, что товар у продавца надо было сначала выписать, а потом этот чек нести в кассу. Зачем, почему? А потому, что товар был в единственном экземпляре. Вот я решил его купить, говорю продавцу: «Выпишите мне эту вещь». Он выписывает. И я спокойно иду с этим чеком в кассу, и никто меня не обскачет на повороте.

Более того. Я мог сказать продавцу: «Выпишите, а я схожу за деньгами». Вот как удобно! Можно было выписать на целых два часа.

Продавцы этим пользовались: «Покажите мне эту кофточку!» – «Извините, она уже выписана».

Но некоторые опытные покупательницы говорили в ответ:

– Выписана? Так-с. А до которого часа? Покажите-ка чек. До половины шестого? Отлично! Сколько сейчас времени? Без пяти четыре? Отлично. Я подожду.

И ровно в половину шестого победно восклицали:

– А теперь выпишите ее мне!

Продавщица зубами скрипела, но ничего не могла поделать.

Бедная продавщица.

Бедная клиентка продавщицы, которая вся в мыле вбегала в магазин без двадцати пяти шесть – и увы.

Бедная опытная покупательница, которая маялась полтора часа у прилавка и покупала кофточку более из азарта и злости.

Бедные все.

мертвый язык

Слова и выражения

Конечно, если ты от Петра Иваныча, тогда вообще не было никаких проблем с получением дефицитных товаров и услуг. Говори: я от Петра Иваныча. Плати, сколько скажут, и забирай.

Но сами по себе деньги, в одиночку, без поддержки со стороны Петра Иваныча, в той системе не работали.

И как трудно было человеку, которого жизнь заставляла вступить на стезю блата, нужных людей и полезных знакомств!

Честные и порядочные советские люди – и потомственные интеллигенты, и простые труженики – сходились в одном: «Ну не умею я давать взятки! И договариваться не умею! Слов таких не знаю!»

Однако такие слова и выражения были. Например.

Продавцу мясного отдела:

– Мясо, значит, по два двадцать… А по три тридцать нету?

Находчивый мясник мог ответить:

– Есть по три пятьдесят.

Администратору в гостинице:

– Я по брони Госбанка (или Министерства финансов).

Если администратор был согласен, он отвечал: «Давайте паспорт». Надо было вложить туда червонец и протянуть в окошечко.

А вот как поступал один мой знакомый, житель одного прекрасного южного города.

Он приезжал в Москву, приходил в ГУМ, заходил в пустую секцию мужской верхней одежды, подходил к продавцу и говорил:

– Мне нужно два модных английских осенних пальто!

– У нас импорт бывает только Венгрия, – вяло отвечал продавец. – Но сейчас нету. Может, в конце месяца завезут.

– Вы меня не дослушали, – ласково говорил мой знакомый. – Я хочу купить два пальто. Модных, понимаете? Английских, так? Два! – он поднимал два пальца. – Два, понимаете? Одно себе, другое – вам!

Продавец светлел лицом.

– Как раз сегодня утром подвезли, – негромко говорил он.

И приглашал пройти в примерочную.

отвези меня, шеф, на Пьяцца дель Пополо

Вечный город

Один знакомый римлянин советовал мне: когда в Риме садишься в такси (особенно если долгая дорога, из аэропорта например), надо сказать таксисту: ricevuta, per favore! Квитанцию, пожалуйста.

Тут уж он не накрутит, поскольку ты можешь прийти в таксопарк и пожаловаться, имея на руках документ.

Я на всякий случай всегда просил ричевуту.

Один раз вышло смешно. Таксист взял с меня 10 евро, а ричевуту написал – безо всякой моей просьбы – на 25 евро. Я спрашиваю: почему? Он говорит: раз вы просите ричевуту, значит, вы понесете ее на свою фирму, чтоб вам оплатили поездку на такси, ведь так? Ну, пусть вам заплатят побольше!

Логика такая: раз я не смог обжулить вас, давайте вместе обжулим вашу фирму!

Потому что она наверняка обжуливает государство.

А государство как обжуливает своих партнеров на мировой арене – вообще кошмар.

Но, если честно, эти партнеры сами хороши.

В общем, la vita è un gioco!

Жизнь – это игра!

С ненулевой суммой, что особенно восхитительно.

сорок тысяч разных книжек

Послесловие

Лет пятьсот тому назад я любил одну женщину. И она меня тоже, наверное. Потому что мы прожили вместе тринадцать месяцев. Мы с ней не были расписаны, но считали себя мужем и женой и называли так друг друга в разговорах со знакомыми: ведь мы жили под одной крышей и вели совместное хозяйство.

Я часто бывал к ней несправедлив, требователен, зол. Это было ужасно. Но это было понятно: я пришел к ней весь израненный-истерзанный; уж простите за такую красивость, но это я для краткости. Она меня приголубила и успокоила, подарила бесценное чувство любимости. По всем правилам, мою душу должны были наполнять светлая благодарность и нежная терпеливая любовь, а вот поди ж ты… Впрочем, она меня тоже мучила. Потому что она тоже была израненная-истерзанная своим прошлым, даром что ей было чуть за двадцать, да и мне тоже.

Израненным людям трудно вместе, чего уж там.

Потом мы расстались.

О, эти три слова!

Любая история кончается ими.

Тоскливый мотив: па-рам пам пара-рам. Потом мы расстались.

Да, потом мы расстались, она несколько раз выходила замуж, а потом уехала в очень далекую страну, где и осталась жить.

Все эти пятьсот лет мне трудно было вспоминать о ней, об этих тринадцати месяцах. Я ругал себя и укорял ее. Было неприятно. Стыдно, досадно, тяжело.

Но буквально позавчера я вдруг вспомнил ее и неожиданно почувствовал, что эти воспоминания мне легки. Интересны. Любопытны. Забавны. Даже трогательны. Но не более того.

Как будто бы только сейчас эта история завершилась. Наконец-то поставлена точка. Будто бы кусок моей жизни превратился в книгу. Будто бы эта книга стоит на полке. Я могу ее взять, перелистать, почитать, сидя в кресле. Погрузиться в эти страницы страсти и стыда, злобы и нежности, раскаяний и упреков, чашек и тарелок, комнат и коридоров, городских тротуаров и дачных проселков, веселых пьяных ночей, похмельных рассветов, бесконечной вереницы друзей и подруг, отъездов и возвращений, простынь и одеял, рук и ног, поцелуев и объятий, бешеных ссор, страшных обид и новых ласковых примирений, казалось бы, теперь уже навсегда, навсегда…

Вздыхать, морщить лоб, снимать очки, промокать платком глаза, но каждую секунду понимать: это всего лишь книга.

А потом закрыть книгу и поставить на место.

Я даже забеспокоился.

Узнать бы, как она там, в своей далекой стране.

нас мало, избранных, счастливцев праздных

Буря над Алатау

У мамы была подруга, артистка Катя С. У нее был муж Юра. Он был высокий красивый мужчина. С залысинами. В больших роговых очках. В сильно не новом, но дорогом и отлично сидящем костюме. Всегда в белой рубашке и галстуке.

Юра С. был переводчик с туркменского, киргизского и прочих языков советской Средней Азии. Он переводил прозу. Толстые романы тамошних прижизненных классиков. Про путь дехканина в революцию. А также про борьбу с басмачами в разрезе преодоления психологии кочевника на пути социалистического строительства. В общем, «Буря над Алатау». Или «Заря над Памиром».

Одни говорили, что он настоящий востоковед-полиглот. Другие – что он переводит с подстрочника или вообще сам все сочиняет, пообщавшись с киргизскими классиками в ресторане ЦДЛ. Получив от них основную идею и нечто вроде аванса.

Никто не знает, как было на самом деле. Наверное, и так, и этак.

Но я немножко про другое.

Катя рассказывала.

Однажды Юра долго был в творческом кризисе. Как-то ему не работалось. Не переводилось. Или в кризисе были киргизские романисты. В общем, он года полтора ничего не делал. И не получал денег. Это ощущалось. Катя была артисткой, она бегала по детским утренникам, чтоб заработать. Но все равно не хватало. А Юра просиживал целыми днями в ресторане ЦДЛ и от всех вопросов отмахивался.

Но вот однажды он вечером пришел домой, прошел в свой кабинет, сел за стол, достал из портфеля толстую папку и углубился в чтение. Катя тайком перекрестилась.

Назавтра из кабинета раздалось долгожданное тарахтение пишущей машинки.

Юра снова работал! Катя так радовалась, что даже ни о чем не спрашивала.

Но однажды, принеся ему чай, увидела, что он пишет:

«Уважаемый Иван Иванович!

Благодарю Вас за письмо. Ваши соображения по вопросу ловли окунька внахлыст интересны и содержательны. Совершенно согласен с Вами по поводу привязки блесны. Что касается манеры закидывания, то тут существуют разные мнения. Обратитесь к литературе, как советской, так и дореволюционной, а также к опыту Ваших друзей-рыболовов, прежде чем делать окончательные выводы.

С уважением,

общественный консультант журнала „Рыболов-спортсмен“

Ю.С.»

– И ведь главное, на общественных началах! – рыдала Катя. – То есть бесплатно! Я его чуть не убила!

Но потом очередной среднеазиатский классик написал очередной роман-эпопею, и жизнь в очередной раз наладилась.

рече безумец в сердце своем

Рождественские встречи

В самом начале 1980-х я писал сценарий. Про школьников старших классов.

В сценарии был верующий десятиклассник. Лучше сказать, он искал Бога. Читал что-то духовное. Осторожно заходил в храм. Давал сам себе обеты: не курить, не пить, не ругаться скверными словами и не прельщаться женским полом. И даже иногда носил под рубашкой железные цепи – как будто бы вериги. Это было смешно и трогательно.

Он был нужен для полноты картины. Потому что среди героев сценария были самые разные мальчики и девочки: идеалисты и циники, богема и мещане, карьеристы и скромники. Я решил, что такая альтернатива тоже может быть. Вернее, она реально была. Потому что я знал таких ребят.

На киностудии сразу сказали:

– А вот это, вот всё вот это выкинуть безо всяких разговоров.

– Но почему? – воскликнул я. – Смотрите, ведь этот мальчик в конце концов становится нормальным парнем. Преодолевает, так сказать, свои колебания. Это ведь четко написано, правда ведь? Почему бы не показать его трудное духовное взросление?

И я полчаса нес всякую постыдную околесицу.

– Правда, правда, – устало сказал редактор. – Но только имейте в виду: согласно недавнему распоряжению Госкино, не только таких трудно взрослеющих ребят… Даже церковного здания в кадре нельзя, вы поняли? Даже в качестве проходной детали пейзажа купол с крестиком нельзя, вам всё ясно?

Другой редактор, занимающий крупный пост в Госкино, тогда же говорил мне:

– А я не против хорошего, умного, уважительного фильма на такую тему. Я очень даже за. Я готов пробивать такой фильм через все инстанции. Давайте, напишите сценарий, заключим договор, начнем работать. Но, конечно, вы понимаете, это не может быть прямая пропаганда религии и церкви. Герою, который искренне верует в Бога, нужно противопоставить искреннего атеиста. И атеист должен победить его в этом вечном споре. Атеист должен доказать герою и всем нам заодно, что никакого Бога на самом деле нет. Так доказать, чтобы я, я! – тут он откинулся в кресле и похлопал себя по груди. – Чтобы я лично в это поверил. Вы сможете написать такой сценарий? Сможете убедить меня – а значит, и самого себя! – что Бога нет?

И он посмотрел на меня маленькими голубыми глазами сквозь сильные минусовые очки.

в шумном городе, на окраине

Та самая, которая

Антипов сумел уйти со свалки. Это трудно было: обычно там и помирали. Но он уговорил шофера. Шофер ему разрешил в кузов залезть и вывез.

Остановился у метро, как договорились. Антипов вылез и стукнул кулаком по двери кабины.

Он, конечно, не думал, что шофер его позовет залезть в кабину и ехать дальше. Но получалось, что надеялся. Потому что шофер на самом деле спас ему жизнь, раз вывез со свалки. А когда человеку спасаешь жизнь, всегда хочется с ним поговорить. Антипов один раз спас жизнь одному бомжику – тот спал как убитый, а бульдозер двигал гору мусора на него. Так бы и завалил, если бы не Антипов. Поэтому они потом держались вместе. Но скоро этот бомжик умер все равно.

Да. А шофер просто газанул и поехал дальше.

Антипов стоял, обрызганный водой, ослабевший и замерзший.

Повертел головой, увидел автобусную остановку.

Сел на скамейку и стал думать. Первый раз за шесть лет. Шесть лет, это же надо. Огромный срок. Но как мало при этом! Всего за шесть лет он слетел со всех ступенек. Поругался на работе, уволился. Поссорился с женой, развелся. С сыном не смог удержать отношений. Из-за Наташи, потому что она была жена сына. Нехорошая история. Сама Наташа, конечно, хорошая была, но не надо было этого делать, сын все-таки дороже. Но такое только потом понимаешь, а тогда – любовь, и в голове пусто. Наташа его тоже любила, а прогнала потом, когда он стал слишком выпивать из-за прошедшей жизни.

Кстати, на свалке он пить бросил. Совсем. Напрочь.

Он радостно засмеялся.

Парень, сидевший на другом краю скамеечки, покосился на него.

У парня в руках был мобильник.

– Слышь, – сказал Антипов, – извини. Позвонить надо.

– Ну ты вообще, – хмыкнул парень.

Но потом очень внимательно посмотрел на него и сказал:

– Ладно. Говори номер, дед.

– Я номера не знаю, – сказал Антипов.

– Как же ты звонил? – спросил парень.

– Там просто было «Наташа», – сказал Антипов. – Найдешь «Наташа», нажимаешь, и вот. Вдруг она у тебя есть.

– Кто? – спросил парень.

– Наташа, – сказал Антипов.

– Есть, – сказал парень. – Но она другая.

– Неважно, – сказал Антипов. – Позвони ей, сынок.

Парень вздохнул и понажимал кнопки. Телефон в руки Антипову не дал, сунул ему к уху. В телефоне был женский голос.

– Наташа, это я, – сказал Антипов. – Звоню попрощаться.

– До свиданья, – сказала другая Наташа. – А вы куда едете?

– Далеко-далеко, – сказал Антипов и умер.

Парень отодвинул телефон от его уха и набрал «скорую».

Сестра на «скорой» была Наташа. Та самая, единственная.

Но она не узнала Антипова. Вот и хорошо.

не пробуждай воспоминаний. продолжение

Пуговка и стрижка

Приснился сон, что я приехал в старый подмосковный поселок снимать дачу. Хотя зачем мне снимать дачу, у меня своя есть, тоже в старом поселке.

Но сон есть сон. Приехал снимать большую и дряхлую дачу, где на крылечке – ограда с потемневшими балясинами, а в комнате – абажур и плюшевая скатерть. Такое только во сне бывает. Теперь, во всяком разе.

Хозяйка – сильно немолодая женщина с короткой стрижкой. Фотографии на стенах, из которых ясно, что этот дом когда-то принадлежал ее деду. Вот она сидит у него на коленях, одетая под мальчика, в матроске; потом хозяином стал ее отец – вот он, с тонким худым лицом, а она в брюках и жокейской кепке с пуговкой.

Выходим на крыльцо, разговаривая.

На соседней даче с тонким стеклянным дребезжанием открывается окно веранды. В окне – пожилой господин. В красивой дачной куртке, с трубкой в зубах. Сине-серебристое облачко дыма. Он кивает нам, низко склонив голову. У него коричневая блестящая лысина. Видно, что он значительно старше моей собеседницы.

Я киваю в ответ.

Ветер доносит сладкий запах трубочного табака.

Моя собеседница, не отвечая на поклон соседа, садится в старое плетеное кресло.

– Когда-то я любила этого человека, – говорит она громко, хотя он может услышать, да и видно, что он слушает. И зачем она говорит это незнакомцу, то есть мне? Ах, да, это же сон! – Да, – продолжает она, – я любила его с четырнадцати лет, он был меня старше лет на десять или чуть более того. Представляете себе, девочка-подросток и выпускник университета? Я следила за каждым его шагом, знала про него все. Старалась его встретить и проводить, у калитки или на платформе электрички, как бы случайно. Мы были знакомы, да, конечно! Наши отцы были коллегами. Мы иногда разговаривали. Он мне улыбался. Потом он женился. У меня тоже была какая-то своя жизнь, двое детей, с первым мужем я развелась, второй муж умер. Или наоборот? Боже, я не помню! Дети разъехались, а я всё смотрела через забор. На его жизнь. А он больше не смотрел в мою сторону. Даже не кланялся, представьте себе. А потом он оказался один. У него никого нет, у меня никого нет, и мне надо было чуточку подтолкнуть события. Всего лишь ответить на его поклон, и мы были бы вместе. Я так мечтала об этом. С четырнадцати лет. Ах, как он мне снился, в четырнадцать лет… А вот теперь не захотела! – она свободно смеется и просит у меня сигарету.

Со стеклянным дребезжанием закрывается окно на соседской веранде.

– Тридцать пять тысяч в месяц вам, конечно, дорого, – говорит она. – Но и мне дешевле сдавать нет смысла, одни только платежи за газ плюс налоги.

Пожилой господин зажигает у себя в доме свет.

У него там тоже фотографии на стенах. Но издали не рассмотреть.

дачный ужин у камина

Год тигра

Степанов нанял бригаду делать ремонт на своей подмосковной даче. Четыре здоровых добродушных мужика, отличные мастера. Они жили тут же, в мансарде. Степанов, его жена и двенадцатилетний сын за эти недели просто сроднились с ними. Степанов был человек богатый и со связями, но безо всякой спеси, потому что сам был из простых, из далекого южного города, и очень гордился этим. Так что он, бывало, садился ужинать вместе с мастерами.

Вот однажды ужинали они у камина все вместе, а бригадир говорит:

– Вот смотрю я на вас – и вроде как давно вас знаю. Лицо очень знакомое, – и вынимает из бокового кармана серенькую фотографию совсем молодого Степанова. – Это вы?

– Ишь ты! – говорит Степанов. – И правда я! А вы случайно не из N-ска?

– А то! – говорит бригадир. – Но все-таки я спутал, ошибся. Это не вы.

– Да нет, я! – смеется Степанов. – Точно, точно я! Вот смотрите, на шее родинка. И ухо тоже мое, видите?

– Вижу, – говорит бригадир и кивает своим ребятам.

Они вскакивают и привязывают к стульям Степанова, его жену и маленького сына. Завязывают им рты. А бригадир достает из портфеля фотографии. Одну за одной.

И выходит, что лицо Степанова – это часть большого снимка, где Степанов среди толпы хватает женщину и сдирает с нее одежду. Вот она уже голая совсем. Вот он ее на землю валит, а все кругом хохочут. Вот он стоит над ней, а в руке у него – железный шомпол. Потому что это тот самый погром на юге, который случился много лет назад.

– Это была моя сестра, – говорит бригадир. – И теперь мы тебя будем казнить. Прямо здесь, при жене и ребенке. Вот пока я курю, ты сам придумай как. Чтоб было честно.

Закуривает. Садится в кресло.

А его напарник берет кочергу и кладет в камин.

Степанов из последних сил извернулся, перегрыз кляп и закричал:

– Нет! Нет! Я не виноват! Я никого не убивал! Я ничего такого не делал! Я только вечером за речкой поймал девчонку из соседнего пионерлагеря и крапиву ей в трусы насовал!

Жена вскочила с постели, схватила опасную бритву и шепчет:

– Так, значит, это был ты?

Степанов шарахнулся от нее, забился в угол постели, а она наступает.

– Это был ты? – и бритвой по одеялу.

Но потом тихонько легла с ним рядом. Он даже не заметил, как она проснулась от этого страшного сна. Спит себе, сопит, как будто все в порядке.

Она попила воды.

А может быть, на самом деле все в порядке?

Может быть, эта новогодняя смска на самом деле по ошибке пришла. «Дорогой тигрик, целую носик, твой котик». Фу, какая пошлятина!

Да, конечно, ошибка.

ты умер, а я завтракать пойду

Здесь и там

Почему похороны так ужасают?

Не только потому, что человека нет. Больше нет. Был, и всё.

Потому что вдруг сознаешь: сегодня же вечером, особенно если ты не близкий, не ближайший человек покойному, – сегодня же вечером, на поминках, особенно во второй-третий час поминок, уже будешь пить, и закусывать, и беседовать, и даже улыбаться как ни в чем не бывало.

И если ты даже ближайший человек покойному, ты все равно выпьешь, и закусишь, и, даже выпив простой водки и закусив простым, как положено на поминках, блинчиком, ты все равно ощутишь горлом обжигающий спиртной холодок и прожуешь свежее пористое тесто, почувствуешь его проголодавшимся языком, нёбом, животом, а потом, утерев слезу – от печали, от водки ли? – нальешь вторую, и потянешься за другим блинчиком, и положишь на него селедки кусочек.

То есть будешь жить. Всем телом.

А он – в деревянной коробке в глухой морозной яме под горой земли с вянущими цветами.

Или вообще уже прахом пошел в печи.

Или того ужасней: мы тут слова говорим, выпиваем и закусываем, а он в деревянной коробке лежит совсем один, и даже не под горой цветов, а так, в подвале, ждет очереди на сожжение.

Но ужасает даже не это.

На какой-то миг вдруг ощущаешь себя на его месте.

И вдруг отчаянно кричишь внутри себя:

– Это я лежу совсем один в деревянной коробке, а они слова говорят, выпивают и закусывают. Живут! А я мертв, одинок, заперт, закопан, прахом пошел…

Вот и кажется иногда: хорошо бы в предпоследний миг приходили какие-то тайные доктора, забирали бы его в тайную дальнюю лечебницу, за границу, в Азию, в Китай, в Тибет – и мы бы думали, что он жив.

Нам было бы велено так думать.

Нам бы оттуда посылали письма: «Состояние тяжелое, но стабильное»

Лет пятнадцать бы посылали. Или сорок пять.

А потом бы последнее письмо: в монастыре таком-то на сто третьем году жизни закончил свое земное странствие ваш отец. Урну с прахом получить… и т. д.

Но это еще хуже, наверное.

Как «десять лет без права переписки».

Или вот еще.

Часто говорят и пишут: человек не умирает, пока о нем помнят.

Утешение остающимся и наставление живущим. Двойное наставление, кстати. Помни об ушедших, и они тем самым будут живы. Живи так, чтоб о тебе помнили после твоей смерти: тем самым как бы не умрешь.

Да, в каком-то высоком смысле это так.

А если представить себе такой выбор.

Вам предлагается умереть буквально завтра.

Но зато вас будут помнить вечно. Монументы, улицы, корабли, библиотеки, стипендии. Мемориальные доски. Юбилеи, выставки и конференции. Мемуары. Устные легенды. Не говоря уже о благодарной памяти непосредственных потомков.

Или умереть в глубокой и безболезненной старости, в здравом уме и твердой памяти.

Но о вас тут же забудут. Умер – и ладно, хватит о нем. Даже сорок дней не отметят. Урну из крематория не заберут, и по прошествии года ее закопают в общую яму для невостребованных прахов.

Что выбрать?

в родном городе

Один мальчик

Юля Самарина сначала немножко испугалась, когда вдруг расхотела есть. Она была дорогой девочкой и поэтому следила за фигурой, старалась есть поменьше и очень мучилась от своего аппетита. А тут расхотела напрочь, особенно мясо. Но подумала, что ничего, так даже лучше. И месяца три жила спокойно, стройная и красивая, как всегда.

Четырнадцатого октября в ресторане «Рокфор» ее вырвало прямо за столом. Прямо на стол. Белой слизью с кровью. На большую красивую тарелку с салатом. На две минуты она потеряла сознание. А когда очнулась, то официантка ей сказала, что клиент, добрый человек, за все заплатил и вот, даже оставил ей на такси. И дала мокрое полотенце утереться.

Она доехала до дому. Разделась, приняла душ, обсохла и долго смотрела на себя в зеркало. Красивый у нее был живот, втянутый под ребрами и нежно круглящийся внизу, над аккуратным лобком. Присмотрелась и увидела продольные морщинки и вялую кожу. Она схватила тон и стала затирать живот, делать его как раньше, смуглым и свежим.

Потом просидела на кухне полночи, а утром пошла к врачу.

Неделю бегала по разным анализам.

Двадцать третьего собралась и уехала к себе. Ехать было ночь.

Город был маленький, грязный и бедный. Она хоть и была в серых брючках и простой куртке, на нее все равно оглядывались.

Она долго звонила в дверь. Мать, седая и патлатая, с чернотой под глазами, открыла и сказала:

– Уходи, ты мне не дочь.

– Я очень заболела, – заплакала Юля.

– Я тоже, – сказала мать и захлопнула дверь.

У Юли были деньги, она сняла квартиру. Стала ходить в магазин и готовить себе обед. Встала на учет в поликлинике, пила лекарства по часам.

Скучно было, особенно по вечерам, потому что настала совсем уже осень.

Юля вспомнила, что был один мальчик, который любил ее когда-то. То есть всего пять лет назад, в десятом классе. А кажется, сто лет прошло.

Юля его нашла. Он работал на мебельной фабрике. Она встретила его у проходной.

– Узнал? – сказала она. – Пойдем ко мне, если время есть.

Он узнал, поцеловал ее в губы и сказал:

– Ты мне в эту ночь как раз приснилась. Я неженатый, между прочим.

– Не надо на мне жениться, – сказала Юля, когда потом они сидели в темной комнате на кровати, прикрывшись одеялом. – Я скоро умру.

– Врешь, – отодвинулся он.

– Честное слово, – сказала она.

– Страшно? – спросил он.

– Очень, – сказала она, встала, накинула рубашку, подошла к окну. – Хотя на свете умерло гораздо больше людей, чем сейчас живет.

– Тогда тем более поженимся, – сказал он. – Не бойся, ты что.

– Да ладно, – сказала она.

Он тоже встал, натянул трусы и майку. Подошел к ней.

Они поглядели в окно. С неба валилась холодная темнота со снегом.

Они обнялись.

бесконечные уроки

Зимний путь

Не так уж я мистически просветлился за последние годы.

Но стараюсь из событий прошлого извлекать всякие уроки.

Особенно хорошо, когда события мелкие, а уроки неочевидные.

Вот вспомнил, как слушал Бриттена в Большом зале Консерватории. В задней ложе партера. Там были две большие парадные ложи у сцены и еще две (или четыре?) маленькие, сзади, за 24-м рядом.

Дело было в начале 1970-х. Поздней весной или ранней осенью? Не помню. Помню, было светло, сухо и тепло, я был в плаще или просто в пиджаке.

Я подошел к Большому залу. Спросил у людей, которые толпились у кассы: «Что сегодня?»

Ответили: сегодня Шуберт и Шуман. «Зимний путь» и «Любовь поэта». Поет Питер Пирс, аккомпанирует Бенджамин Бриттен.

Вот это да.

Билетов, конечно, нет. У кассы сутолока. Лезут через головы друг друга, записки тычут, что-то кричат.

Какой-то нестарый мужчина сказал: «Вот у меня есть билет, вам нужно?»

Я схватил билет. Рубль двадцать. Отдал деньги. Вдруг вижу – билет жутко мятый и потертый. Как будто он месяц в кармане лежал рядом с носовым платком. И дата не та! Сегодня, к примеру, двадцатое мая, а билет – на тридцатое апреля.

Я хватаю этого человека за рукав:

– Вы что мне продали, эй! – и тычу билет ему в нос.

Он спокойно отвечает:

– Концерт перенесен. Видишь, – вдруг на «ты», – на стенке написано.

Вижу: правда написано. «Билеты действительны» и все такое.

– Извините, – говорю.

– Пожалуйста, – говорит. – А если бы я захотел тебя обмануть, то будь уверен, не на рубль двадцать, а на сто тысяч. И ты бы этого не заметил.

Хмыкнул и ушел. Кто он был?

Ну, неважно.

Захожу в ложу; мой стул – в первом ряду. Слева от меня сидит знаменитый музыковед Светлана Виноградова. Красавица с черной родинкой на лбу. Жадно ест пломбир в вафельном стаканчике. Два стаканчика съела. Вместо «браво-бис» кричит «Здорово! Еще!» И руки с пломбиром, аплодируя, перебрасывает через барьер ложи. Того гляди уронит. Но нет, обошлось.

Концерт поразительный. Свободное, привольное пение, этот Пирс просто всем собою поет. Бриттен играет так аккуратно, нежно, пристально. Пирс сильно артикулирует немецкие слова. Особенно звук “t” в конце слова. Beginnt получается почти как beginnTch.

На бис спел какой-то Christmas Carol. “I wonder, oh, I wonder the sky”. Совсем по-другому, голос-колокольчик.

Я удивлялся. Великий композитор современности аккомпанирует пусть превосходному, но все же просто тенору.

Потом я узнал, что Пирс, как бы это сказать, был спутником жизни Бриттена с самых юных лет до его смерти.

А сильно потом я посмотрел «Пианистку» по роману Елинек.

Там тоже кто-то пел «Зимний путь». Но не так, совсем не так.

Какие тут уроки? Где?

Да в каждом мгновении, в каждом движении и звуке.

В случайности всего, что происходит.

он, верно, был упрямей всех

Дачное. Шутник

Давно это было. Пришли к нам на дачу местные рабочие. Новую помойку отрыть, кажется. В очень веселом настроении.

Один говорит:

– У Симонова были!

Другой говорит:

– Ух, юморист! Прямо идем смеемся всю дорогу!

– Да, отмочил! – говорит первый.

Строгий облик сухощавого, серебряно-седого Симонова как-то не вязался с такими словами. Понимаю, если бы так про Червинского сказали. Или, там, про Дыховичного и Слободского. Вот эти – на самом деле юмористы. Комедиографы и вообще шутники.

Помню, как Владимир Захарович Масс, сам эстрадный юморист, говорил, что с трудом высиживает застолье со своими коллегами: «Ну, все время хохмы и каламбуры! Сил моих нет, скулы сводит!»

Вот я и спрашиваю:

– Чего же это он отмочил?

Они говорят:

– Приходим, калитка отперта, заходим на участок. К крыльцу подходим, кричим: «Хозяева, хозяева!». На крыльцо сам выходит. Трубку курит. Мы говорим: «Работа есть, Константин Михалыч?» Он говорит: «Да работы-то много. Вон у сарая крыша течет. Вон забор заваливается. Яблони окопать надо. Полно работы…» Мы говорим: «Константин Михалыч, да мы мигом, да мы сейчас!» А он говорит: «Да погодите!» Помолчал, трубку покурил и вздыхает: «Работы много, да что толку. Денег нет».

светлой летней ночью

Развратница

– Все случайно вышло, – сказал Василий Матвеевич С., представитель нашей страны в одной международной гуманитарной организации. – Я тогда на «скорой» работал, водителем. Была у нас одна врач. Старше меня, но не очень. Мне двадцать два было, а ей под тридцать. Все говорили, что она развратница.

Красивая? Черт знает. Если всё по отдельности – ничего такого. Нос курносый, глаза широко расставленные. Фигура в рюмочку, талия – двумя ладонями. Ножки не очень, правда. Но какая чепуха, все эти ножки-глазки! – Василий Матвеевич отпил коньяку и перевел дух. – Смотрю на нее – всё внутри дрожит.

А она со мной вежливо и деловито. Добрый день. Адрес такой-то. Чемоданчик подержите, пожалуйста. Спасибо. До свиданья.

Один раз ночь была, лето, приехали с вызова, на станции никого нет. Она нагнулась к столу, что-то пишет, я не стерпел и хвать ее за задницу. Она повернулась, посмотрела мне в глаза секунды три и поцеловала. Ох, как мы целовались. Потом сама меня раздела. Господи, твоя воля, я эту голую тонкую крепкую талию в руках держу, рассвет, сизая дымка, и такая женщина. Сильная, страстная, влюбленная, и вся моя.

Едва дождался следующего раза. Купил сок, пирожные, чтоб было все приятно. Обнял ее за плечи, а она выдернулась:

– Что с вами? Вы в уме?

Я говорю:

– Татьяна Сергеевна! Таня! Ты что?

– В каком смысле? – морщит переносицу.

Я подумал: может, я на самом деле не в уме?

– Таня, – говорю, – ты же во вторник вот тут, на этой кушетке…

– Ах, вон вы про что, – смеется. – Да, правда. Ну и что? Это был сон. Наша общая внезапная фантазия. И я прошу вас, прошу тебя, милый Вася, не надо эту фантазию портить. Уж не знаю, кем я тебе приснилась, а мне приснилось, что ты прекрасный, сильный, властный мужчина. А ты просто шофер. Докторша и шофер! Как это пошло, Вася.

Нарочно говорила с ударением на «о» – шо́фер – чтоб мне обиднее.

Я эту смену с ней отъездил. Но завтра уволился.

Раннее лето было. Решил в такси пойти.

Но подумал: нет, брат, шалишь! И сел готовиться в мединститут. Почти год готовился. Поступил. Тем более я после армии, член партии, все такое.

Тяжело учиться было. Ведь я по натуре не врач. В гное ковыряться не люблю. Но ничего. Даже в аспирантуру поступил. По специальности «Организация здравоохранения». Стал доцент, потом профессор, потом на международную работу двинули.

– Вот, – Василий Матвеевич взял рюмку и понюхал коньяк. – А потом нашел ее. На той же станции «скорой помощи», представьте себе. Прихожу. Она не узнает: я уже седой, короткая стрижка, костюм французский, крокодиловый кейс. А она все такая же. У меня, честно, сердце заколотилось.

– Здравствуйте, Татьяна Сергеевна, – говорю. – Я шо́фер Вася. Ныне профессор медицины в ранге советника-посланника. Айда в Париж, Таня? – и визитку протягиваю.

Она визитку прочитала, сморщила нос и как захохочет:

– Вася! Милый Вася! Не надо все портить!

Сунула мне визитку обратно.

Я повернулся и ушел.

– Развратница, – сказал Василий Матвеевич и выпил. – Сучка, стерва, дрянь.

Налил себе еще и попросил у меня сигарету.

родственники

Дядя Дима Драгунский

Генерал Давид Драгунский и мой отец познакомились так.

1949 год. Идет полковник Д. Драгунский по Москве. По Пушечной улице. Там Центральный дом работников искусств. На стене – афиша: «Театр пародии и шутки „Синяя птичка“ под руководством Виктора Драгунского». Он заходит в двери: билетов нет, народ возле кассы толпится. Он говорит администратору:

– Дайте пропуск, моя фамилия Драгунский, я брат Виктора.

Администратор звонит в артистическую:

– Витя, тут пришел полковник, дважды Герой, по фамилии Драгунский. Он правда твой брат?

Отец отвечает:

– Конечно, правда!

Они подружились и даже нашли какую-то общую троюродную бабушку.

Давид был из Святска, Виктор из Гомеля – 52 километра всего.

Однажды отмечали мой день рождения – общее застолье, с родителями, родственниками и моими товарищами. Так у нас в семье было принято до моего восемнадцатилетия.

Пришел и дядя Дима. В генеральском мундире.

А в конце вечера один мой приятель немножко перебрал.

Ни с того ни с сего он сказал дяде Диме:

– Вот вы генерал, да? А я вот не люблю армию!

Громко так сказал и дерзко.

У меня, честно скажу, все похолодело внутри. Сейчас, думаю, дядя Дима стукнет кулаком по столу и скажет: «Мальчишка! Сопляк! Ты с кем разговариваешь!» И, значит, я должен первый сказать этому парню: «А ну извинись! И вообще уходи отсюда!»

Но дядя Дима улыбнулся и сказал:

– Я тоже не люблю армию. Чего тут любить? Это служба.

почему он сказал «да»

Дядя Лёня

Итак, моему папе позвонил администратор и спросил: «Тут пришел полковник, дважды Герой, по фамилии Драгунский. Он правда твой брат?»

Папа сказал: «Конечно, правда!»

Почему?

Может быть, он подумал: человеку очень хочется на спектакль. И вот человек такое выдумал. Но раз ему так хочется, то пусть его пропустят.

Или свою роль сыграло обаяние слов «полковник, Герой»? Ведь это же лестно, когда такой человек называет тебя своим братом!

Может быть. А может быть, все проще. И грустнее.

У моего папы был брат Лёня. Сводный, от другого отца. Поэтому у него отчество было Михайлович. Но бабушкина фамилия – Драгунский. Потому что второй муж скоро бросил бабушку Риту. Они жили втроем – бабушка Рита, папа и его брат Лёня. В той самой комнате в огромной коммуналке на Покровке, где потом жили мы все.

Папа рассказывал, как забирал его из детского сада, как кормил пшенной кашей, как они вдвоем ждали маму (то есть мою бабушку) с работы.

Мой дядя Лёня был ранен и умер от ран 7 августа 1943 года в деревне Печки Людиновского района Калужской (тогда Орловской) области.

Ему было 18 лет.

Была похоронка, разумеется.

Но всегда остается надежда.

Может быть, папа подумал: а вдруг?

Вдруг брат Лёня остался жив, воевал, стал Героем, и вот пришел.

Ведь бывает же такое!

Не бывает.

материалы к внутренней истории

Солдат империи

В 1965–1969 годаъ генерал Д. А. Драгунский был заместителем командующего Закавказским военным округом.

Вот какую историю он рассказал мне.

Передаю в точности.

В одной из закавказских столиц начались волнения. Собрался довольно большой митинг. Под антисоветско-националистическими лозунгами, как сказал дядя Дима. Сейчас бы мы, конечно, сказали, что это было выступление за демократию и независимость.

Но сейчас – это не тогда.

И наоборот: тогда – это не сейчас.

Ни в газетах, ни по радио об этом не было ни слова.

Власть поначалу растерялась. Никаких мер никто не принимал, и на второй день на площадь пришло еще больше народу. В городе было смутно. Мужчины маленькими толпами стояли и курили на перекрестках. Группы молодежи бегали от дома к дому. Что-то назревало.

Все говорили, что завтра вечером на улицы выйдет чуть ли не весь город. Под теми же самыми лозунгами.

Поздно вечером генерал Драгунский, который был в этом городе главным армейским начальником, получил телефонограмму: любыми средствами не допустить дальнейших антисоветско-националистических выступлений.

Любыми средствами, понимаете?

Он думал всю ночь.

На рассвете он позвонил директору Оперного театра. Он спросил: сколько человек вмещает зрительный зал? Тысячу с небольшим? Отлично. И попросил-потребовал, чтобы в три часа дня состоялся концерт мастеров искусств. Неважно, кто и что. Пусть сыграют и споют. Директор согласился.

В начале третьего в городе раздалась бодрая музыка.

С четырех сторон, по четырем улицам, ведущим к Театральной площади, шли четыре батальона. Крепкие, подтянутые, чеканящие шаг солдаты. Без оружия, что особенно важно. Шагали поротно, с интервалами в десять минут. Во главе каждой роты шел капитан. Во главе батальона – майор. Вместо знаменосца рядом с каждым комбатом шел баянист и наяривал «Путь далек у нас с тобою».

Солдаты подошли к театру. Зашли вовнутрь.

Прослушали концерт. Похлопали певцам и танцорам.

Вышли на площадь, построились поротно и побатальонно. Под те же баяны прошагали обратно, по четырем длинным улицам.

Забрались в грузовики и разъехались по казармам.

Все было молча.

Но никакого митинга вечером не было.

И назавтра тоже. И через месяц, и через год.

Вот и вся история.

Мрачновато, конечно. Зато без крови.

женский голос в телефоне

Парадигма

Одна знакомая рассказывала про свою свекровь.

Эта почтенная дама звонит ей почти каждый день в течение последних двадцати с лишним лет. И каждый раз говорит трагическим басом:

– Мне никогда не было так плохо, как сегодня…

А я вспомнил одну свою дальнюю родственницу, дряхлую старушку, которая едва передвигалась по комнате.

Бывало, звоню ей и спрашиваю:

– Как себя чувствуете, тетя Надя?

И в ответ всегда, каждый раз веселый и даже отчасти игривый восьмидесятилетний голосок:

– Немножечко лучше!

а у нас в отряде

Люся и Валя

Вожатые Люся и Валя переодевались в своей комнате, а пионер Агафонов стоял под дверью и подсматривал. Он был из первого отряда, у него уже росли усы, и ему очень нравились Люся и Валя. Обе. Он даже не знал, которая больше. Не мог решить.

Дверь была чуточку приоткрыта. Из темного коридора он смотрел, как высокая коротко стриженная Валя снимает свитер, оголяя свою худую спину. Как круглоплечая Люся расчесывает свои рыжеватые кудри. Если честно, он слегка сходил с ума от этого зрелища.

Дверь скрипнула и открылась. Девушки ойкнули.

И вдруг Люся сказала:

– Агафончик! Заходи, чего в коридоре торчать!

А Валя обернулась – в одном лифчике! – села на кровать и похлопала по матрасу рядом с собою.

Агафонов осторожно зашел и сел рядом с Валей.

Она обняла его и прижала к себе. У него голова закружилась.

А Люся нагнулась и сказала, целуя его в нос:

– Какой ты у нас хорошенький! А я тебе нравлюсь?

Агафонов молча прижимался то к одной, то к другой.

Вдруг Люся сказала:

– Ладно, Валь, я пойду.

– Хорошо, Люсь, – сказала Валя, посмотрела на Агафонова и улыбнулась. Скинула джинсы, в лифчике и трусиках нырнула под одеяло и показала Агафонову, чтоб он ложился рядом.

Только он забрался на кровать, как в дверь постучали.

Он дернулся, но Валя шепнула:

– Не бойся! – пощекотала Агафонову живот и громко сказала: – Не заперто!

Агафонов все-таки спрятался за занавеску.

Вошел Женя, шофер. Валя спрыгнула с кровати и обняла его. Они стали тискаться и целоваться. Потом разделись и повалились в постель. Агафонов вышел из-за занавески и погладил Валину ногу. А она погладила его по спине. Все было как на картинке! То есть вообще! Страшное дело!

Тут Женя нечаянно ткнул рукой в Агафонова.

– Извини, Валь, но это лишнее, – сказал он.

Встал, сгреб Агафонова двумя руками, вынес в коридор и закрыл за собой дверь.

В коридоре было темно и холодно. Из окна натекла дождевая лужа. По ней плавал конфетный фантик. Агафонов потрогал его лапкой. Потом вышел на крыльцо, сел и стал умываться.

Потом перевернулся на другой бок и стал смотреть другой сон.

Как будто Люся и Валя – альпинистки, снежная лавина занесла их в тесной избушке, а он – отважный спасатель.

Принес им шоколад, ром и большой трехспальный мешок.

победа или смерть

Точная дата

– А теперь улыбнись и честно скажи: я все сочинила! – Катя сама улыбнулась и погладила Лену по руке. – Ты же у нас известная сочинительница!

И правда, Лена была журналистка, а года три назад начала писать фэнтези, и не без успеха. А Катя была хозяйка довольно большой торговой фирмы. На улице ее ждала машина с шофером.

Они сидели в ресторане в тихом московском переулке.

– Почему ты так считаешь? – спросила Лена, прихватив пальцами Катину ладонь.

– Потому что, если бы это была правда, – Катя высвободила руку, – ты бы никогда этого не сказала. Ну было! Ну прошло! Ну и молчала бы.

– Мы же лучшие подруги, – улыбнулась Лена. – Как я могу от тебя скрывать такое?

– Нет, – сказала Катя. – Ты хочешь быть хозяйкой положения. Тебе нужно, чтоб я знала, что вышла замуж за твоего бывшего любовника. Но ты врешь. Когда ты начала все эти намеки, я прямо спросила Мишу. Он долго смеялся. Я ему верю.

– Ты не знаешь мужчин.

– Где уж нам уж. Но я знаю Мишу. Назови мне, пожалуйста, точную дату. Смотри, если соврешь…

– Ты угрожаешь? – засмеялась Лена.

– Что ты! – вздохнула Катя. – Я просто забочусь о себе.

– Хорошо, – сказала Лена. – Две тысячи восьмой год. Апрель месяц. Десятое тире четырнадцатое. С четверга по воскресенье включительно. Миша еще был женат на своей тогдашней. Он поехал на конференцию в Псков. Вернее, сказал жене, что поехал на конференцию. Понятно?

– Да, конечно, – сказала Катя. – Спасибо.

– Не за что, – сказала Лена, взяла сумочку и встала из-за стола. – Пойду-ка я пописаю.

Катя смотрела ей вслед. Сухая, немолодая, но прекрасная. Катя поняла, что всю жизнь подчинялась этой женщине. Может, хватит?

Лена вернулась.

– Может, пойдем? – Катя помахала рукой официанту и полезла за кошельком.

– Не надо, я уже заплатила, – сказала Лена. – Когда ходила. У стойки.

Приехав домой, Катя на всякий случай взяла из шкафа свой старый ежедневник. Вот оно, десятое апреля восьмого года. Миша правда сказал жене, что едет на конференцию в Псков, а потом они с ним встретились на вокзале и махнули в Питер. Вот, между страницами лежат билеты. Три штуки. Два туда, один обратно. Потому что Миша уехал на день раньше, в субботу.

Сочинительница? Или…

Лена по полгода жила на даче и любила одинокие прогулки. По проселкам, среди полей. Там ее и нашли. Наверное, пьяный мотоциклист. Дождь был страшный, никаких следов.

Катя очень горевала и заплатила за место на кладбище.

А Миша на поминках допился до инсульта. Но Катя его вылечила, в общем и целом. Правда, речь пока не вернулась. И практически не ходит. Катя его возит в коляске по выставкам. Ему нравятся большие женские портреты. Он улыбается, гудит что-то и пытается показать рукой.

там немного, но на похороны хватит

Светская хроника

Соня Андриевич была звезда. Главная львица, тусовщица, скандалистка. Развелась с министром, развелась с олигархом, а другой олигарх из-за нее чуть не бросил бизнес и целый год играл на бас-гитаре в ее ансамбле. Но она все равно с ним не осталась. Зато написала книгу «Секс, рок и большие деньги». Вела на Первом канале ток-шоу «Покажи язык» и еще на радио ночной эфир «Не спи с Соней».

А Володя Саранцев был композитор. Неплохой. Но никак не мог по-серьезному пробиться.

Однажды был день рождения у Гоши Малышева, бывшего владельца газеты «Федерал», ныне коллекционера армейских пуговиц. В самом тесном кругу, без пафоса. Гости: Олег Бозин, главред журнала «Бастард»; Катя Муромцева, хозяйка «Ателье Фаталь»; и Дуся Кигель из «Фокс, Кигель, Зенков». Все со своими половинками, разумеется. И еще сестра хозяина, Ната Ильясова, с мужем. Он-то, Саша Ильясов, и попросил разрешения привести своего друга, талантливого композитора Саранцева.

Ну ладно. Пусть.

Вот звонок в дверь, хозяева открывают – стоит на пороге этот Саранцев с букетом и пакетом, а рядом – нет, честное слово! – Соня Андриевич. Гладкая прическа. Узкое платье. На шее – то самое колье. Протягивает руку, знакомится. Скромно говорит хозяйке:

– Давайте я вам помогу, – и идет на кухню.

Все слегка шалеют. Соня режет хлеб и моет фрукты. Тихая, робкая, влюбленная. Не отходит от Саранцева. «Да, Вова». «Конечно, Вова». «Прошу тебя, Вова, не ешь много сладкого». И ближе к часу ночи: «Как скажешь, Вова» – и они ушли.

Хозяин даже спустился их провожать. Остальные смотрели в окно. Они подошли к скромному «фольксвагену», Саранцев открыл дверцу, усадил Соню, сел на свое место, зажег фары, завел мотор, постоял с полминуты, а потом тронулся и скрылся за поворотом.

За поворотом их нагнал джип. Они проехали еще метров двести, остановились. Соня и Володя пересели в джип, на заднее сиденье.

Володя достал конверт из бокового кармана.

– Тридцать штук евро.

Соня быстро и умело пересчитала деньги.

– Спасибо, – сказала она и протянула Володе руку. – Рада была познакомиться.

– Вам спасибо, – он задержал ее руку в своей.

На миг показалось, что она сейчас скажет что-то еще.

Но она ответила крепким деловым пожатием.

Володя вернулся в свою машину.

Все равно на бабушкиной даче никто не жил. Летний домик без удобств. А тут – реальный шанс. Завтра о нем будет говорить вся тусовка. Потом – глянец. Настоящий успех начинается с этого.

Но влюбленный в Соню олигарх – который чуть не разорился, потому что целый год играл на бас-гитаре в ее ансамбле, – он-то ведь не знал всей правды.

Поэтому в топе «Яндекса» появилась новость о некоем композиторе Саранцеве, которого за неделю до загадочной гибели видели с Соней Андриевич.

– Черт, – сказала Соня, когда прочитала.

толкование сновидений

Дорофеев и небеса

Дорофеев сидел на кровати в гостиничном номере и старался не смотреть, как его жена переодевается, чтобы идти купаться. Но все равно смотрел. Она была еще довольно молодая, тридцать восемь лет. Она сняла трусики и стала натягивать бикини. Она еще не успела загореть, они приехали только вчера, и попа у нее была еще совсем белая. Довольно красивая, кстати.

Дорофеев удивился, что смотрит на нее как будто через стекло. Как будто это посторонняя тетка с голой белой попой.

Жена, подумал Дорофеев. Женщина. Жребий. Жизнь.

Он удивился, что всё получается на букву «ж». И продолжал в уме:

Жара. Жалюзи. Жуть.

– Полотенце взял? – спросила жена, обернувшись.

Дорофеев кивнул и вдруг вспомнил три вещи.

Он знает турецкий язык: окончил МГИМО.

Он отлично ныряет: первый разряд по плаванию.

В детстве делали операцию по поводу фимоза: отре́зали крайнюю плоть.

Все сходилось.

Поэтому он сильно нырнул и поплыл от берега.

Вынырнул далеко-далеко, у маленького острова.

Выбрался на берег. Лег на камни. К нему подошел мальчик. Дорофеев по-турецки попросил воды. Мальчик принес глиняную чашку. Мальчик был слабоумный. Он жил на этом острове с глухонемой бабкой и слепым дедом. Мать у него умерла, а отец утонул. Мальчик решил, что Дорофеев – это его отец, который выплыл. Дорофеев остался жить с ними. Он ловил рыбу и жарил ее на костре, на черной шершавой сковороде. Доил козу и делал сыр. Отжимал масло из оливок. Сидел на берегу, босой, худой и бородатый, и медленно думал на букву «ж»:

Жажда. Жалость. Желтизна.

Мысли жужжали, как шмели. Потом улетали, и в голове оставалась волшебная пустота старого винного кувшина, древней амфоры.

Дорофеев запрокидывал голову и глядел в небеса. Синие и глянцевые, как на рекламном плакате в офисе турфирмы.

– Ну что, берем? – спросила его жена. – Давай, решайся, хорошие ведь путевки. И недорого вроде.

– А? – очнулся Дорофеев. – Нет, нет. Лучше в Египет.

демонстрация протеста

Татьяна Павловна и Казимир Янович

– Чем они нас кормят? – сказала Ильина. – Разве это обед? А вчера Остапчук всю ночь звала медсестру, и никто не подошел. Возмутительно.

– Государство о нас бесплатно заботится, – сказал Стецкий. – Благодарить надо, а не возмущаться.

Разговор шел в столовой дома-интерната для престарелых.

– Государство? – чуть не задохнулась Ильина. – Бесплатно? Мы своим трудом создали и оплатили это государство! Надо протестовать! И мы будем протестовать!

– Ну-ну, – хмыкнул Стецкий. – Не надоело?

Татьяна Павловна Ильина была ветераном правозащитного движения, а Казимир Янович Стецкий – ветераном ОМОНа. Хотя на площадях они не встречались, отношения между ними были понятно какие.

Поэтому, когда Ильина договорилась со старухами, что они соберутся в холле, обсудят ситуацию и составят коллективное письмо, Стецкий устроил в этом самом холле чемпионат по шашкам. И так все время. Стоило Ильиной затеять собрание – тут же Стецкий выскакивал с викториной или концертом.

Через месяц директор встретил в коридоре Стецкого на коляске и сказал, что Ильина в пятницу устраивает большую акцию протеста. С плакатами.

– Знаю-знаю! – сказал Стецкий. – Разведка работает! А у нас как раз будет репетиция хора ветеранов! А?

– Бэ! – сказал директор. – Не вздумайте мешать! Ясно?

Стецкий удивился. Но всё стало ясно в субботу, когда к интернату подъехали красивые машины, и директор стал водить областное начальство по ободранным коридорам и жаловаться на нехватку средств. Он показал начальству старух с плакатиками: «Требуем губернатора!», «Погибаем без лекарств!», «Голодаем, как в войну!»

Еще через полгода Стецкий перегородил директору дорогу своей коляской и спросил:

– Ну чего? Пробила губернатора Татьяна Павловна? Добавили финансов?

– Обещают, обещают, – вздохнул директор.

– А откуда у тебя новый джип? И новая заместительша? Она твоей жены сестра, я все знаю, разведка работает.

– В лежачее отделение хочешь? – спросил директор, оттолкнул коляску и пошел по своим делам.

Лежачее отделение – это был смертный приговор. Три недели – и умрешь от пролежней.

Ильина вроде что-то опять затеяла. Стецкий решил не мешать, а просто посмотреть.

Приехал в холл. Две старухи сидели на диване.

– Татьяна Павловна где? – спросил он.

– Уехала, – сказала старуха.

– Куда?

– Ночью увезли, – сказала другая, пряча глаза. – На «скорой помощи».

– Таня! – вдруг забился Казимир Янович в своей коляске – Дура! Зачем ты?!

Выскочил директор:

– Чего орешь? Укольчик ему!

– Я протестую! – закричал Казимир Янович и своим слабым шишковатым кулаком ударил директора.

Запрокинул голову и увидел площадь, дождь, толпу, рваные бумажные плакаты, а он тащит Татьяну Павловну к милицейскому автобусу. Он молодой, злой и сильный, она молодая, злая и красивая, он втаскивает ее в узкие двери, она раскидывает руки, и он случайно касается губами ее лица, и дождь шумит так, что больше ничего не слышно.

там, за облаками

Имя-отчество

У Саши Мятликова все знакомые девочки сначала были Леночки и Танечки. Это понятно, потому что сначала он знакомился с девочками в детском саду.

Потом девочки стали по фамилиям: Соколова, Шапошникова, Лазурская, Гурко, Топорнина и Шмидт; это уже в школе.

На первом курсе института были Антонова и Ткачик, но дальше пошли Настя, Люба и Света. И Лена с Машей.

На работе они вдруг стали зваться полными именами. Наталья позвонила и сказала, что Лариса видела его в кафе с Катериной. Ну и что? Не хочешь – не надо. Поэтому он уехал отдыхать с Татьяной и чуть не женился на Галине.

Потом у женщин стали появляться отчества: Елизавета Николаевна, Ольга Петровна, Ирина Леонидовна.

Естественный процесс, увы.

Поэтому Саша Мятликов особо не горевал.

Правда, он заметил странную вещь. Их имена-отчества часто напоминали ему кого-то.

Лидия Сергеевна – так звали учительницу в пятом классе.

Надежда Андреевна – это была тетя, смешная и добрая старушка.

Вера Марковна – папина двоюродная сестра, то есть тоже тетя.

Саша даже забеспокоился. Но потом посмеялся и забыл.

Тем более что он познакомился с очаровательной дамой, немолодой, но прекрасной. Ее звали Елена Федоровна: казалось, он чуть ли не первый раз в жизни серьезно увлекся. В своем далеко не юном возрасте, да.

Он пригласил ее в ресторан.

Заказали ужин. Саша Мятликов был человек небедный, и ресторан был недешевый, так что все было очень изысканно: громадные тарелки неправильной формы, бокалы на тонких ножках, салфетки с вензелями. Официант, держа левую руку за спиной, налил им вина.

Пригубили.

Саша Мятликов подумал, что у них начнутся серьезные отношения. Что сегодня он довезет ее до дому, выйдет с нею из такси, доведет до подъезда, попросит позволения позвонить еще, поцелует руку.

Он посмотрел на ее руку, как она держит бокал. У нее были красивые длинные пальцы и старое кольцо с мутно-лиловым камнем.

– Елена Федоровна, – сказал он, вздохнув отчего-то. – Мне кажется, мы с вами уже виделись. И вообще что мы с вами уже давно знакомы. Или это мне только кажется?

Он поставил бокал и улыбнулся ей.

– Саша, – сказала она, – мальчик мой любимый.

Она тоже поставила бокал и положила свою руку на его ладонь.

Саша нагнулся и поцеловал ее руку, сухие пальцы и это старое кольцо.

– Как хорошо, что мы встретились, – сказала Елена Федоровна, – и как прекрасно, что ты меня узнал.

Саша заплакал, потому что на самом деле узнал.

– Мама, – спросил он и огляделся, – мы где?

Было пусто. Официанты в белых куртках двигались легко и бесшумно.

– Не бойся, – сказала Елена Федоровна. – Сейчас папа придет. Поужинаем и пойдем.

по поводу кормления и подгузников

Не спи, не спи, работай

Моя знакомая, Кира ее звали, рассказала мне такой сон. Это было довольно давно, Кира тогда была молодая мама. Ребенку – около года.

Она рассказала, что на даче днем уложила ребенка в коляску, закачала его, он заснул, она выкатила коляску на участок, поставила под окно, вернулась в дом, прилегла и тоже уснула.

И вот ей снится сон.

Что она в тревоге вскакивает с кровати, бежит к окну – а коляски нет! Нет под окном коляски с ребенком! Она мертвеет от ужаса, выбегает наружу, обегает дом – нет. Нигде нет! На крыльце нет, на дорожке нет, в кустах малины – тоже нет. Она отчаянно кричит, и вдруг из другого окна высовывается ее мама:

– Доченька, что случилось? Что с тобой?

А у нее просто спазм в горле, она рукой показывает, слезы льются.

Мама строго говорит:

– Кира! Приди в себя!

Кира сквозь рыдания:

– Коляску… украли! Он там спал!..

Мама говорит:

– Какая коляска? Кто там спал?

Кира как заорет:

– Ребенок мой!

– Успокойся, – говорит мама. – Какой еще ребенок? Это все тебе приснилось. Не кричи, Володю разбудишь, он только приехал с работы и прилег вздремнуть.

– Володя! – кричит Кира. – Нашего ребенка украли!

Выбегает из дома Володя, муж. Обнимает ее, целует:

– Кируся, малыш мой сладкий, успокойся, это сон. Нет у нас никакого ребенка, что ты, что ты, что ты…

«И вот тут – рассказывает мне Кира – на меня накатывает неслыханное счастье, облегчение, восторг: ребенка-то на самом деле нет! И никогда не было! Господи, хорошо-то как! Муж, работа, дача, мама, пятница вечер – и никакого ребенка!..

Но тут же – плач из-за окна, я вскакиваю, он проснулся, орет, по лицу вижу: обделался…»

Я недавно рассказал эту историю одной немолодой женщине. Идеал добродетельной матроны. Прекрасная семья, трое взрослых детей с образованием и карьерой, успешный муж, и сама она отнюдь не домохозяйка, а профессор.

– Вот напишете об этом, – сказала она в ответ, – и все женщины будут говорить: «Ах, какой ужас! Нам такого и в голову прийти не могло!» То есть будут врать.

проект «Р»

Просто даже удивительно

Токсикоз первой половины. Тошнит.

Потом второй половины – ноги отекают.

Роды.

Молоко. Прикорм. Режим кормления и сна, на целый год переворачивающий все расписание жизни. Прививки. Поликлиника. Грудничковый день, толчея у пеленальных столиков.

Зубы режутся. Понос, запор, температура. Сопли, кашель, детские инфекции.

Прогулки!

Особенно если бабушек нет или они очень заняты.

Одежда, игрушки, еда.

Аллергия!

И на все это – помимо сил, нервов и времени – нужна еще куча денег. То есть их надо продолжать зарабатывать. Желательно побольше.

А также – расти по службе. Чего-то достигать. В том числе для того, чтобы не отстать от родителей других детей. Нашего, так сказать, круга. А также читать, смотреть, слушать – в общем, быть в курсе.

При этом – лет пятнадцать не переставая – говорить, говорить, говорить. Отвечать на вопросы. Объяснять. Читать вслух. Беседовать.

Следить за собой во всех смыслах: лицо, одежда, манеры, речь, и вообще поступки – чтоб был хороший пример.

Чуть не забыл: школа! Непременно чтоб хорошая! Английский с французским. Или математика с информатикой. Но тогда английский дополнительно. Помощь школе, отношения с учителями.

Летний отдых. Одежда. Чтоб не хуже чем. Карманные деньги.

Компьютер, мобильник, плеер и прочие девайсы и гаджеты.

Простите, если чего не упомнил.

Поступление в институт! Репетиторы – страшное дело.

В общем, проект «Ребенок». На семнадцать лет времени. На огромное количество сил и здоровья. На собственные зубы, волосы, кости, сердце и сосуды, печень и почки. Мозг и психику. На немереную сумму денег наконец.

А в итоге ребенок скажет, едва сдерживаясь:

– Просто даже удивительно, насколько ты ничего, нет, ну просто совсем ничего не понимаешь!

И выйдет, постаравшись не хлопнуть дверью.

Значит, вежливый.

Значит, проект успешно завершен.

музыка для струнных, ударных и челесты

Золотце

Так мы в детстве называли конфетную фольгу. Ее разглаживали ногтем и держали между тетрадными листами. Золотце было чаще серебряное, но иногда золотое или фиолетовое. И даже двойное: одна сторона белая, другая – красная; от дорогих конфет. Зачем оно было нужно? Не знаю. Символический капитал: у кого много золотца, тот чаще ест конфеты, так что всё понятно. Впрочем, у золотца было и реальное применение – можно было снимать отпечатки монет и даже потом делать стеариновые отливки.

С золотцем была такая история.

У моего папы вышла книжка на венгерском языке, перевод рассказов. Нам ее прислали. Папа ее поставил на полку рядом с другими переводами, и всё, и больше эту книжку никто не трогал. Потому что немецкий или, там, болгарский перевод я смотрел, пытался разбирать и сравнивать. А в венгерском что разберешь?

Вот.

Но через год нам пришло письмо из Венгрии.

Написанное хорошим детским почерком. И туда было вложено золотце. Даже два. Сиреневое и темно-бронзовое.

Мама, конечно, позвонила в иностранный отдел Союза писателей, спросила, есть ли там человек с венгерским языком. Сказали, что человек есть, но он сейчас в отпуске. Или на больничном, не помню… Так все это и ушло в песок, как говорится.

Но через полгода пришло еще одно письмо. Тем же почерком и тоже с золотцем.

Мне даже неловко стало перед тем венгерским ребенком (я не смог понять по подписи, мальчик это или девочка). Так, на минутку неудобно. Тем более что я готовился к экзаменам, и у меня было полно других дел. А папа начал тяжело болеть, и ему тоже было не до писем.

Хотя, конечно, нехорошо. Сидел в каком-то неудобопроизносимом венгерском городе прилежный ребятенок (по почерку видно – отличник) и писал письмо незнакомому писателю в далекую страну. И подарил ему на память золотце. Может, для него самого это золотце было сердечной памятью о новогоднем празднике, о конфетах, подаренных бабушкой, которая приехала из другого города…

А ему не ответили.

Сейчас вот вспоминаю, и стыдно.

Но с другой стороны: вдруг оказалось бы, что это хорошенькая девочка, всего лет на пять моложе меня. Началась бы переписка. Я бы в нее влюбился. Она бы приехала на каникулы в Москву, а потом я к ней, в ихний Фигразбереш.

В результате я бы на ней женился. И скорее всего, уехал бы к ней в Венгрию.

И меня бы не было. Вот этого меня, который сейчас.

Даже подумать страшно. Не надо, не надо!

Хотя ответить на письмо надо было.

Там было такое искреннее золотце.

коэффициент корреляции

Воробьевы горы

– Мечтаю гулять здесь каждый вечер, как выйду на пенсию, – сказал мне мой товарищ; дело было на набережной Москвы-реки, где Воробьевы горы; он живет недалеко, и мы вчера там прогуливались после пасхального обеда.

Сказав это, он вдруг рассмеялся.

– Что такое? – спросил я.

– Когда мне было лет двенадцать, – сказал он, – я ехал на речном трамвае мимо этого места, смотрел на зеленый склон и мечтал, что здесь будет мой дворец!

– Дворец? – я не понял.

– Да, да, дворец, – сказал он. – Мне было двенадцать, я был школьник, я был юный пионер, но я мечтал, что буду самым главным в нашей стране. Я очень смутно себе представлял, как моя должность будет называться. Может, даже царь! А что? Неважно. Но вот тут, над рекой, среди пышной зелени, будет стоять мой личный дворец! Смешно. Потом я вырос, поступил в институт. Но, проезжая мимо Воробьевых гор, я думал, что все равно буду жить именно здесь. Тут, кстати, есть дача одного академика, слева от моста, если из города. И у меня будет такая же. Рядом. Потому что я тоже буду великий ученый и большой начальник. Вот. А потом я мечтал, что у меня будет кабинет в здании Академии наук, с видом на реку, набережную и мост. Но наш институт в другом месте, – он вздохнул. – А вот теперь, значит, мечтаю сидеть здесь на скамеечке.

– Смешно, – кивнул я.

– Но я же не просто мечтал! – он даже остановился и повернулся ко мне. – Я учился, работал, защитил две диссертации, руководил аспирантами. У меня есть книги, изобретения! Жена, дети, внуки! Я не про то. Я про то, что мечты с годами сужаются. Теряют масштаб. Просто с каждым годом. Когда молодой, хочешь стать великим, знаменитым, жениться на самой красивой девушке в мире, сказочно разбогатеть, путешествовать по Африке… А в старости мечтаешь сделать ремонт в квартире и чтобы оставили в покое. Смешно, правда?

– Ну и правильно! – сказал я. – Не наоборот же, в самом деле. Еще смешнее было бы наоборот.

– Не знаю, – сказал он.

И мы пошли дальше гулять.

Я, кстати, тоже не знаю.

Когда и о чем надо мечтать? В какой очередности браться за дела?

А даже если бы знал.

Теперь-то какая разница?

письма читателям: из жизни суккулентов

Агава и Кактус

AGAVA: Мы с вами похожи. У меня тоже есть колючки. По краям листочков. У вас шипы, у меня колючки. А листочки у меня такие сочные, тугие. Мы просто созданы друг для друга.

CACTUS: Ой-ой! Какой напор! Думаете, вы меня испугали? Смутили? Возбудили?

AGAVA: Мне кажется, я начинаю снова к вам привыкать.

CACTUS: Почему «снова»? В каком смысле «снова»?

AGAVA: Вам показалось.

CACTUS: Нет, вы точно сказали «снова»

AGAVA: Снова в смысле… даже не скажу, в каком смысле. В каком-то смысле. В хорошем смысле. Бывает же что-то хорошее.

CACTUS: Говорят.

AGAVA: Ну вот. Ну вот! Ну вот!!!

CACTUS: Скажите, девушка, что вам за интерес приставать к пожилому мужчине? Я давно седой и очень небритый. Колючий. Вам не понравится. Найдите себе ровесника, чтоб молодой и красивый.

AGAVA: Не надоело???!!!

CACTUS: Извините, не понял.

AGAVA: Ты все отлично поняла. Я тебя давно вычислил.

CACTUS: Умница. Долго ты за мной охотился?

AGAVA: Нет, не долго. Вообще не охотился. Ты ко мне в «ЖЖ» сама пришла.

CACTUS: Но все равно. Все равно ничего не получится. Раз не вышло, значит, всё. И не надо повторять. Глупо.

AGAVA: Повторять и делать снова – разные вещи.

CACTUS: Не выходя из блога, да?

AGAVA: Это твое жесткое требование?

CACTUS: Жизнь еще жестче.

AGAVA: Шутка.

CACTUS: Извини. Главное, без библиотеки с камином.

AGAVA: Еще раз, пожалуйста.

CACTUS: Ну, понимаешь… Когда начинаешь думать, как это могло бы быть… ну, если бы все было хорошо и отлично… начинаешь фантазировать. Например, придумывать дом. Дом, в котором мы живем. Или встречаемся.

AGAVA: Придумай.

CACTUS: Однокомнатная квартира, десять минут пешком от метро «Беляево». Чисто и удобно. Окна в зеленый двор. Блочный дом, пятиподъездная девятиэтажка. Хороший воздух и сравнительно тихо. Реальность. Без фантазий про виллу и сад, про библиотеку с камином, спальню с готическими окнами. Ах, эта спальня! Кровать под балдахином.

AGAVA: Тебе не нужна спальня?

CACTUS: Диванчик из «Икеи» меня вполне устраивает. А тебя?

AGAVA: Значит, метро «Беляево»?

CACTUS: Значит, значит!

AGAVA: Какой выход? Из какого вагона, если от центра?

CACTUS: Выхода нет! Нет выхода! У меня ревнивый сосед. У нас завелся роман, чтобы мне к нему не ездить и ему меня не провожать. Он живет на том же этаже. Даже на лифте ездить не надо, какое удобство! Дверь в дверь, даже не надо одеваться, какая прелесть! Ты рад за меня?

AGAVA: Я счастлив, родная, что ты нашла свою судьбу. Я сейчас прослезюсь. Вот, уже прослезился. Давай обнимемся и поплачем напоследок. Ты готова? Ну, поехали!

CACTUS: Зачем мне такие последки? Он дурак и потный! У него нет нормальной работы! У него во всю стену ковер! А на ковре – фотографии бывшей жены, как он с ней в Хургаде купается. Она пышная блондинка, и он ее до сих пор любит. А я ему так, потому что по соседству. Он покупает пиво в пластиковых бутылках. По полтора литра. И пьет из горлышка. И мне предлагает. О, какой ужас! Это же надо так низко пасть! Это все из-за тебя, из-за тебя!

AGAVA: Но неужели ничего нельзя поправить?

CACTUS: Нет! Увы! Всё! Игра сделана! Поезд ушел!

AGAVA: Фирменный поезд «Анна Каренина».

CACTUS: Кончай прикалываться, я серьезно.

AGAVA: Это ты кончай прикалываться. Это я серьезно.

CACTUS: Тогда давай я к тебе приеду.

AGAVA: Когда?

CACTUS: Пошел на хер! Идиот. Ненавижу.

AGAVA: Наташа!!! Постой! Подожди! Прости!

CACTUS: Я тебя давно простила. Потому и разговариваю с тобой. Если бы не простила, убила бы. Сама бы убила. Вот этими руками, которыми сейчас по клаве колочу. Гвоздь бы тебе в башку заколотила, сволочь ты и козел. Наверное, уже бы давно на свободу вышла. С чистой, блин, совестью.

AGAVA: Всё? Кончила?

CACTUS: Два раза. Особенно когда представила, как тебя убиваю.

AGAVA: Гы-гы-гы. Смеяться после слова «совесть». Ну ладно, хватит. Слушай сюда. Значит, приезжай ко мне.

CACTUS: Спасибо. Допросилась. Умолила. Выскребла себе полчасика счастья! Сейчас, любименький, душ приму, пятки потру, побрею ноги и буду вся твоя.

AGAVA: Наташа, погоди. Послушай меня внимательно. Не надо «кто виноват». Надо «что делать». Жизнь не кончается.

CACTUS: Жизнь длится вечно. Пока не умрешь.

AGAVA: Господи, как я любил всегда эти твои словечки. Как все на самом деле хорошо. Вот ты, наверное, наврала, в смысле, сочинила про метро «Беляево», а я на самом деле там живу.

CACTUS: Я не сочинила.

AGAVA: А про соседа сочинила?

CACTUS: А тебе это важно? Неужели ты такой примитивный?

AGAVA: Мне это ни капли не важно.

CACTUS: Тогда проси прощения за пошлую ревность.

AGAVA: Прости меня, пожалуйста.

CACTUS: Скажи: «За пошлую ревность».

AGAVA: За пошлую ревность. И приезжай. Где-то часа через два.

CACTUS: Почему через два? Мы же практически рядом живем. Если ты не врешь насчет метро «Беляево». Я буду через полчаса самое долгое.

AGAVA: Я не вру. Только я должен заехать к маме. Я ей с утра обещал, что заеду.

CACTUS: Опять?

AGAVA: Что?

CACTUS: У нас с тобой тогда ничего не вышло, потому что твоя мама все время как-то неважно себя чувствовала. Ее нельзя было волновать. И сейчас нельзя?

AGAVA: Я не виноват, что у меня до сих пор жива мама. И моя мама тоже не виновата, что она до сих пор жива. Уж извини!

CACTUS: Что ты, что ты! Пусть живет сто двадцать лет! (Связь обрывается.)

Потом юзер AGAVA надолго (по крайней мере, до сих пор) исчез из Сети. А я довольно подробно обсуждал этот диалог с юзером CACTUS.

Мы говорили о Калидонской охоте. Знаете, что это такое? О, это целый отдельный древний греческий миф. Подробнее – как-нибудь в другой раз. Но смысл там такой: кто дороже – братья или дети. Какое отношение? Да прямое! Сейчас тоже все время спорят, кто важнее – муж-жена или ребенок. Мама-папа или муж-жена. Все никак не перейдут от древности к современности. Ну, неважно. Обсудим, если будет время и желание.

Я помнил, что юзера CACTUS на самом деле зовут Наташа. И однажды обратился именно так: «А вот скажите, Наташа…» В ответ получил пять анимированных смайликов:

– Гы-гы-гы, дорогой Денис Викторович!

– Простите, – спросил я, – а как вас на самом деле зовут?

– Неважно, – сказал(а) юзер CACTUS.

– Но вы хоть женщина?

– А если нравлюсь, какая разница? – грубо пошутил(а) в ответ CACTUS.

Все-таки разница есть. Виртуальные переживания потому и интересны, потому и задевают нас, что за ними есть какая-то реальная реальность. Живая. Из мяса и костей. С именем и фамилией, полом и возрастом. Которую можно ощутить, потрогать. Сесть рядом. Обнять и поцеловать. Мне так кажется.

А может быть, и нет. Пока не знаю.

письма читателям: античные мотивы

Самая красивая

У Венеры М. были некрасивые руки.

Но вообще она была просто чудо. Поразительное лицо: большие чуть-чуть широковато расставленные глаза, прямой чуть-чуть крупноватый нос, нежно вылепленные, как будто чуть-чуть обиженные губы. Вот в этой легчайшей чрезмерности и заключалось классическое очарование ее облика. Ибо классическая красота не есть пресное сочетание неизвестно кем вымеренных пропорций, а нежное колебание бесконечных «чуть-чуть». И фигура у нее тоже была прекрасная – стройная шея, округлые плечи, небольшая грудь, плоский живот и талия, соразмерная бедрам.

Волосы у нее были густые и вьющиеся, уложенные в тугую прическу. В ней была южная кровь: отсюда, кстати, редкое для наших широт имя – Венера.

И конечно, она была умная, начитанная, воспитанная и очень хорошо устроенная в смысле работы, зарплаты и карьерной перспективы. То есть полный порядок.

Да, кстати. Про ноги я ничего не сказал. Вообще-то, судя по фигуре, а также по отрывочным промелькам в разрезах длинной и просторной юбки, с ногами у нее тоже было всё на пять с плюсом. Во всяком разе, стопы, пяточки и пальчики были совершенно замечательные, и это было видно невооруженным глазом – особенно летом, когда она ходила в босоножках.

Однако она всегда носила какие-то длинные балахонистые платья с длинными широкими рукавами – из-за рук.

Руки, я уже говорил, у нее были совсем никуда. Широкие запястья, и ладони широкие, и пальцы большие и толстые, с короткими ногтями. Как у мужика, который сорок лет проработал кочегаром или дровосеком. А ей самой еще не было двадцати восьми. Вот такое несчастье.

Поэтому Венера М. постоянно была погружена в размышления о своей женской идентичности. В промежутках между визитами к маникюрше и покупками всякой бижутерии. Но маникюр и колечки-браслетки не помогали, поэтому размышления становились все острее и подробнее.

Женщин, в общем и целом, любят за красоту, доброту и ум. Но это редко сочетается в одной женщине. Чтобы три плюса – это только в сказке бывает. Да и то не во всякой. Елена Прекрасная и Василиса Премудрая – это совершенно разные девушки.

Обычно бывает два плюса и один минус.

Если она красивая и умная, то, как правило, злая. Бизнес-вумен, и этим всё сказано.

Если умная и добрая, то обычно – некрасивая. Завбиблиотекой в райцентре, и этим сказано еще больше.

И, наконец, если красивая и добрая, то почти наверняка – полная идиотка, наивная провинциалка, просто деревня, но таких в наше время почти не бывает. Совсем не бывает, если честно. Потому что в любой глухой деревне смотрят телевизор, программу «Не продешеви!».

Хотя, думала Венера М., может быть один плюс и два минуса.

Умная, но зато злая и некрасивая. Грызоногтая интеллектуалка с третьего курса филфака.

Или красавица, но зато злая и глупая. Из тех, что стоят в очереди пробоваться на всякие рискованные реалити-шоу.

Или, наконец, добрая, но зато некрасивая дурочка. Клинический случай жены пьющего фотографа.

Ну и, конечно, полный обвал: уродливая злобная идиотка. Но это так, чистая теория. Или, скорее, возраст. Такими многие становятся с годами. Глупые красотки и умные дурнушки в том числе. Годы, годы! «Годы – они мало кого щадят, особенно женщин», – думала Венера М., вспоминая маминых теть и бабушкиных сестер: ужасные старухи. Особенно в сравнении с фотографиями в семейном альбоме, где все они были хрупкими ласковыми феями.

Да, да, конечно. Всё это было очень интересно и правильно. Венера М. довольно быстро раскидала по этим категориям всех знакомых женщин – начиная от двоюродных сестер и сотрудниц до маминых подруг и эстрадных звезд. Получалось очень правильно и точно. Но вот своего места в этой таблице она не нашла.

Потому что она, конечно же, была добрая, это факт. Никому гадостей не делала, а если ей делали, то никогда не мстила.

Умная – это тоже факт. Раз ее взяли работать в компанию «Бладхаунд-Инвест» старшим аналитиком. Дуру бы не взяли точно. Или выгнали бы после первого же квартального отчета. А ей, наоборот, давали премии. И обещали назначить начальником отдела, со временем, разумеется.

И, конечно, красивая. Если поглядеться в зеркало в ванной – просто идеал.

То есть три плюса. Как бы.

«А на самом деле дура, конечно», – подумала Венера М. и пошла к доктору.

Этот доктор никогда не мог угадать, чего именно хочет его пациентка. Не вообще – вообще они все хотят быть красивыми, – а конкретно. Что они хотят сделать с лицом и фигурой, чтоб стать самыми красивыми. Сорокалетняя дама с печальным носом, похожим на большую перезрелую сливу, жаловалась на угловатость коленок: невозможно раздеться на пляже! Девушка с кривыми толстыми ногами плакала из-за крохотной родинки у левой ноздри: кабы не эта родинка, она давно бы вышла замуж и была бы счастлива. Ну и так далее. Всякий раз было удивительно, как странно и непредсказуемо фантазируют женщины сами о себе. Как они представляют себе себя в идеальном виде. Хотя общая тенденция выявлялась: чем некрасивее женщина, тем страннее и ерундовее дефект, который она хотела исправить. А красивые женщины к нему вообще не ходили. Так что про Венеру М. он и предположить не мог, что она недовольна своими руками.

Тем более что руки, в отличие от родинки или горбинки, не исправишь.

Поэтому он пытался объяснить ей, что у нее на самом деле всё в порядке.

Говорил, что у нее крупные красивые ладони, сильные пальцы и что многие мужчины это любят. Даже очень.

– Садомазы? – спросила Венера М. – Точнее говоря, мазы? То есть рабы, которым нужна строгая госпожа? И чтоб я их, значит, связывала и больно наказывала? Но я совсем не такая, доктор. Мне это чуждо, к сожалению.

– Отчего же «к сожалению»? – нервно спросил доктор.

– А куда мне с такими ручищами, – сказала Венера М. и тихо заплакала. – А так, может быть, я нашла бы свою любовную судьбу. Пускай хоть садомазную, но хоть какую-то.

– Н-да, – сказал доктор. – Вот я, допустим, считаю вас красивой и привлекательной женщиной…

– Ну, допустим, – насторожилась Венера М.

– А разве я похож на раба, которому нужна строгая госпожа? – обиделся доктор.

Он в самом деле был хоть и небольшого роста, но очень мужественный и строгий. Широкоплечий – видно, что ходит в спортзал. Коротко стриженный, смуглый, с небольшой бородкой. И с большой трубкой вдобавок, хоть и врач. Затянулся, выпустил облачко парфюмерно-душистого дыма и гордо переспросил:

– Разве я похож на раба?

– Похожи, – честно сказала Венера М., схватила доктора за шкирку и встряхнула так, что трубка вылетела у него изо рта и выпала на ковер. – Но я никому не скажу, честное слово! Сделайте что-нибудь, доктор! Сколько это будет стоить? Цена не имеет значения. Только побыстрей, умоляю. Я измучалась с этими руками. Я не могу с ними жить.

– Я бездарь, я слабак, я дурак, я ничего не могу, не умею, я обманываю глупеньких девочек, я беру с них деньги просто так, я жулик, аферист, дай мне по морде, высеки меня, накажи меня! – заверещал доктор, падая на колени и обнимая ее ноги.

Горящий табак высыпался из трубки. Ковер начал тлеть. Запах паленой шерсти перебил трубочный аромат.

– Нет уж, – сказала Венера М., оттолкнула его и вышла из кабинета.

– В кассу, – сказала медсестра в холле и протянула ей какой-то листок.

– Фигу с маслом, – сказала Венера М. и поднесла кулак ей к носу. – Лучше позвоните ноль один, там у вас небольшое возгорание…

Она вышла на улицу.

– Я умная, добрая и красивая, – сказала она вслух. – Но так не бывает. Бывает одно из трех. Или два из трех, в лучшем случае. Но я – исключение. От этого мне такое наказание, – и она больно стукнула себя рукой по руке.

Пришла домой, зарегистрировалась на сайте знакомств и написала:

– Я сама красивая в мире. Но без рук.

Через три минуты пришел ответ:

– А ты что, Венера М.???))))))))))))

– А как ты догадался? – спросила Венера М.

письма читателям: о равноправии

Молодость и после

Одна девушка… Ну, я слово «девушка» пишу в смысле «молодая и, скорее всего, незамужняя женщина». Вот, например, великий писатель М. Горький вообще не любил этого слова применительно к гражданкам старше 16 лет. Потому что поди пойми, девушка она или уже нет. Но даже Горький не сладил с русским языком, а я и пытаться не буду.

Итак.

Одна девушка пришла к молодому человеку и сказала ему фразу, банальную и болезненную: «Я выхожу замуж».

Однако ситуация была не совсем банальная.

– Я выхожу замуж, – строго сказала девушка.

– Поздравляю! – облегченно вздохнул молодой человек.

Потому что у него с этой девушкой был длинный и бестолковый роман. Она ему всячески намекала, что они романятся-бойфрендятся уже два года с хвостиком и что не худо бы наконец оформить отношения. Вступить в законный брак. Но молодой человек все медлил и колебался. Девушка ему совсем не нравилась. Точнее, сначала нравилась, потом разонравилась. В общем, жениться на ней он не хотел. Но признаться как-то неловко было. Тем более что девушка была из себя хорошенькая и неглупая, любила его искренно и нежно, приезжала к нему среди ночи по первому звонку и довольно часто покупала вино и шоколадки на свои деньги. В конце концов девушка, купив шампанское «Асти» и торт «Тропический рай», пришла к нему и как бы сделала предложение. В форме шутки. Но он совершенно серьезно отказал ей. Объяснил на пальцах. Она долго плакала. Грозилась умереть прямо вот тут, у него на глазах с балкона. Но в конце концов вроде бы успокоилась и ушла домой.

И вот потом, через пару месяцев, пришла и сказала, что выходит замуж.

Молодой человек обрадовался. Потому что у него иногда на душе поскребывали кошки. Он же был хороший молодой человек, и ему было неудобно перед девушкой. Все-таки два года с хвостиком. Вино и шоколад опять же. А вот теперь она нашла свою судьбу, так что ура-ура, все счастливы, никто не виноват.

– Ура-ура! – сказал он весело и даже обнял и поцеловал ее. – Поздравляю, Галка! Молодец!

– Спасибо, – сказала она, сухо чмокнув его в щеку. – Только теперь я тебе не Галка, а Галина Сергеевна. Ну, ладно. Давай так: без отчества, но на «вы». Галя, вы.

– Почему? – не понял молодой человек.

– Потому что я выхожу замуж за твоего папу. Приходи к нам на свадьбу. Если хочешь, приходи со своей девушкой.

Шок, ужас, кошмарные перспективы дальнейшей семейно-родственной жизни.

Однако ситуация, если вынести за скобки родственные связи, довольно-таки обыкновенная. Юная женщина вышла замуж за человека зрелых лет. Ну и что? То есть пожилой мужчина женился на молоденькой. Ну и подумаешь! Двадцать пять лет разницы – целое поколение. Немало. Но и не страшно. Каждый знает десятки таких примеров. Бывает меньше, бывает больше. Великий живописец Люсьен Фрейд, последний реалист XX (теперь уж и XXI) века, в восемьдесят с чем-то лет женился на двадцативосьмилетней. И соврал! Потому что на самом деле ей было восемнадцать. Ну, тут уже без разницы. Женился на молоденькой – тоже мне, удивил.

Обычное дело, я же говорю.

Но вот другая ситуация.

Совсем другой молодой человек пришел к другой девушке и сказал ей ровно такие же простые, но горькие и ранящие слова: «Я женюсь».

– Хорошо, – сдержанно сказала она. – Рада за тебя.

Хотя в мыслях, конечно, посмеялась над молодым человеком. Потому что решила: раз он ей об этом говорит, значит, любовь еще не остыла в его сердце. Продолжает кипеть, булькать и переливаться через край. Иначе зачем бы он примчался к девушке, которая полгода назад его очень обидно отшила, и сообщил: «А я вот все равно женюсь, бе-е-е!»

Но недолго она забавлялась. Секунды четыре, не больше. Потому что он смущенно сказал:

– Я женюсь на твоей маме.

Девушка так и села. И не только потому, что жила со своей одинокой мамой в одной квартире и теперь ей предстояло осваивать новый кухонно-коммунальный контекст.

Потому что все это – какой-то маразм и дурь. Какая-то греческая мифология, если не сказать грубее.

Возможно, в данном конкретном (кстати, совершенно реальном!) случае действительно многовато накручено по части мифов и архетипов. Что, впрочем, не помешало данной конкретной паре счастливо прожить довольно много лет.

Но если, как в прошлый раз, вынести за скобки родственные отношения, то все равно получается что-то не то. Дурь, и маразм, и извращения здравого смысла. В общественном сознании получается, я имею в виду.

Общественное сознание, при всех игривых улыбках и/или ханжеских насупливаниях, все-таки признает право немолодого, а то и просто старого мужчины вступить в брак с женщиной сильно моложе себя. Жениться на молоденькой, как говорят в народе. Право – не в смысле Семейного кодекса Российской Федерации, а в смысле обычая. Моральное право, даже «культурное право», если можно так выразиться. Имеет право – то есть поступает так, как принято. Ну, или хотя бы не очень нарушает традиции.

Другое дело – женщина зрелых или пожилых лет, которая выходит замуж за молодого или очень молодого.

Это воспринимается как нонсенс, извращение здравого смысла. В социальном смысле – как альфонсизм, чуть ли не как проституция молодого мужчины, а в сексуальном смысле – как геронтофилия. Или – если рассматривать поведение женщины – то как безудержное сластолюбие престарелой развратницы. Как «эфебофилия» (есть и такой термин, означающий стремление пожилых женщин к подросткам и юношам; мягкий вариант дамской педофилии, так сказать). В общем, это считается ненормальным, неправильным.

Конечно, можно привести несколько красивых примеров. Лени Рифеншталь, например, с мужем, который был моложе ее чуть ли не на тридцать лет. Или знаменитых эстрадных певиц. Или кого-то из своих знакомых. Примеры найдутся, но, увы, не они определяют культурную рамку. Которая, несмотря на все равноправие, пока еще сильно не в пользу женщины. Особенно если учесть, что женщины сами, в значительном большинстве, считают брак молодой и пожилого скорее нормальным, а брак пожилой и молодого – совсем наоборот.

Это значит, что женщина в нашем обществе продолжает восприниматься как любовница, мать и домохозяйка – именно в такой очередности. Получается, что у нее три основные функции – сексуальная, детородная и семейно-социальная. В порядке убывания значимости, если смотреть с точки зрения мужчины. Точнее, с точки зрения «традиционного образа мужчины», усредненного бодрого самца, как он выглядит в рекламе, в кино и в незатейливой массовой литературе. Женщина должна доставлять мужу удовольствие, рожать ему детей и следить за домом. Поэтому она должна быть красива, должна пребывать в детородном возрасте и должна быть физически крепка и вынослива. Одним словом, она должна быть молода, гладка и упруга.

Впрочем, мужчине тоже не так уж приятно жить. Как говорил Фридрих Энгельс, не может быть свободным народ, угнетающий другие народы. Это угнетение ему обязательно выйдет боком. Так же и здесь: не может чувствовать себя человеком мужчина, для которого женщина – не человек, а love machine, машина для любви. В этой ситуации мужчина сам перестает быть человеком и превращается в money machine, машину для делания денег.

Потому что мужчина в такой ситуации воспринимается как добытчик (денег и социального статуса), как отец и как любовник – опять же в порядке убывания значимости.

Красивой и сексуальной женщине прощается, что она плохая хозяйка. Богатому и обладающему властью мужчине прощается, что он не так уж красив и не особенно хорош в постели. А поскольку деньги и социальный статус мужчина приобретает не сразу после окончания вуза, а несколько позже, то понятно, откуда берется эта привычная картинка: юная красивая женщина и крепкий мужчина среднего возраста.

Однако с каждым годом появляется всё больше и больше самостоятельных, хорошо зарабатывающих женщин, которые к сорока годам могут прекрасно обеспечить не только себя и ребенка, но и двадцатилетнего мужа или бойфренда. Все меняется на наших глазах. Быстрее, чем нам кажется.

В не слишком отдаленном будущем молодость (в смысле свежесть, стройность, упругость, белозубость, крутозадость, пышногрудость, и пр., и пр.) перестанет быть осью женской привлекательности.

А социальный статус (власть, богатство, «стояние обеими ногами на земле», обладание дорогими символами престижа) перестанет быть фундаментом привлекательности мужской.

Оно и правильно. Нельзя тащить в XXI век привычки и манеры XIX века. Свободней, друзья, свободней! Вы имеете право не только на стремление к счастью, но и на счастье в натуральном, так сказать, выражении. Особенно если вы женщины и вам больше двадцати (тридцати, сорока, пятидесяти и так далее) лет.

письма читателям: на рынке амбиций

Комп, любовь и фантазия

У одного мальчика произошла жизненная драма. Его бросила девочка.

Он очень страдал. И задавал ей разные вопросы. Такой, что ли, мужской вариант бессмертного стихотворения Марины Цветаевой: вчера еще супер – а сегодня фигушки. И непонятно, за что. Моя милая, что тебе я сделал? Или, наоборот, чего я не сделал из того, что ты просила?

Но девочка сухо отвечала:

– Ты был такой клевый, а стал такой отстойный!

И всё. Ни слова больше. Кратко и жестоко, как приговор римского сената.

Мальчик задумался. О девочке и о себе.

Эта девочка была непростая. Она все время дружила с другими девочками и совсем не дружила с мальчиками. Даже не общалась. Она считала, что все мальчишки – дураки. Впрочем, в определенном возрасте все девочки так считают. Примерно от семи до двенадцати лет они совсем не любят мальчиков.

Но у этой девочки это продолжалось довольно долго. Ей уже было сильно больше двенадцати. Почти вдвое. Но она все не хотела дружить, общаться, на постоянной основе заниматься сексом, заводить детей и вести совместное хозяйство ни с одним из знакомых мальчиков.

Все ее подруги уже давно были в полном порядке, а она – все нет.

Ну, в полном – это, наверное, слишком. В неполном. В относительном. У кого-то лучше, у кого-то хуже. У одних были дети, у других нет. Одним повезло насчет собственного жилья, а другие снимали квартиру или, того хуже, жили вместе с папами-мамами. Ну и так далее. Широкое разнообразие профессий, доходов, а также фигур и лиц – в смысле красоты, я имею в виду. Потому что это тоже объективная реальность, данная нам в ощущениях, и она тоже играет свою роль. Но неважно. Важнее другое: у всех подружек уже давно были мальчики. В широком смысле слова: у кого-то – нормальные зарегистрированные мужья, у кого-то – стабильные бойфренды, а у кого-то – сплошной фестиваль поклонников и любовников. Но были! И это главное.

Поэтому подруги изо всех сил старались найти ей мальчика. В смысле, молодого человека, то есть друга с перспективой на мужа. Конечно, кто-то сочтет это беспардонным вмешательством в частную жизнь, но это совсем не так. Потому что данная девочка была вовсе не то, что вы могли подумать. Ничего похожего! Она очень хотела завести нестыдного мальчика. Ну, или чтобы какой-нибудь нестыдный мальчик завел ее в качестве своей девочки. И она жаловалась своим подругам. Просила, чтоб ее с кем-то познакомили, что ли. Потому что ребята вокруг какие-то отстойные. А хочется клевого: естественное желание девочки, то есть молодой женщины. Поэтому подруги работали в этом направлении.

Но это была трудная работа.

Потому что в нынешней России сложилась удивительная ситуация на рынке повседневного флирта. Кстати, слово «флирт» в данном случае я пишу безо всякого осуждения. Вот флирт на службе с целью добиться мелких офисных поблажек и выгод – это нехорошо. А добросовестный ориентировочный флирт – дело нормальное и необходимое. Любой покупке предшествует прогулка по торговым рядам, вдоль витрин и прилавков; некоторые уходят без покупки, приходят еще раз. Любому международному договору предшествует долгая дипломатическая торговля. Ничего обидного в этих сравнениях нет. Конечно, любовь – тонкая душевная и сложная телесная материя, но ведь говорят же о «брачном рынке». Экономист Гэри Беккер получил за эти исследования Нобелевскую премию. Он, кстати, доказал, что на брачном рынке деньги не играют такой уж важной роли. Брачный рынок – это рынок амбиций, самолюбий, фантазий и понтов.

Вот и я о том же. О фантазиях. Но сначала посмотрим на парадокс российского флирта. По многолетним наблюдениям экспертов, если женщина не объявляет о своем семейном положении громко и отчетливо (то есть не носит сияющее обручальное кольцо и не присудыркивает на каждом шагу: «А вот мы с мужем!») – то мужчины автоматически считают ее свободной. А если мужчина не кричит на весь зал: «Девчонки, я холостой!» – то женщины по умолчанию считают его женатым.

Почему это именно парадокс, а не просто особенности национального флирта? А потому что в реальности дело обстоит ровно наоборот: замужних женщин в России больше, чем женатых мужчин. Такие вот странности демографии: по переписи 1989 года замужних женщин было на 28 тысяч больше, чем женатых мужчин, а по переписи 2002 года – уже на 65 тысяч больше. Налицо явный рост. В 2010 году – некоторое снижение, но все равно замужних на 55 тысяч больше, чем женатых. Откуда такая странная диспропорция? Ведь, казалось бы, на одну замужнюю женщину в каждый отдельный момент времени должен приходиться один женатый на ней мужчина. Но дело в том, что перепись заполняется со слов граждан. Женщине, у которой есть бойфренд, приятнее считать – и назвать! – себя замужней. А вот самому бойфренду – наоборот.

Итак, вероятность того, что незнакомая женщина замужем или считает себя замужней, выше вероятности того, что незнакомый мужчина женат или считает себя женатым. Однако в ходе первоначального флирта граждане и гражданки исходят из противоположных (просто-таки ложных) предпосылок. Это сильно осложняет ситуацию.

Тем временем подруги искали для девочки подходящего мальчика. И в конце концов нашли!

Мальчик тоже был непростой. Он почти так же избегал девочек – примерно по той же причине. Убеждение, что «все девчонки – дуры» он сохранил с восьмилетнего возраста, когда писал эти слова мелом на стене школы. Потому что реальные девочки, с которыми он встречался в жизни, были либо шалавы-оторвы, пахнущие пивом и недокуренным бычком, либо тупенькие красотки в стразиках. Либо же злые и некрасивые интеллектуалки, что еще хуже. Но и ринувшись в интернет, мальчик тоже не нашел ничего хорошего: нахалки из «Одноклассников» и «ВКонтакте» и изощренные притворщицы из «ЖЖ» и «Фейсбука».

Впрочем, в интернете было гораздо приятнее, чем в офлайне. Спокойнее. Можно было постепенно, месяц за месяцем выстраивать свой образ. Сдержанный, мужественный образ умного, ироничного, во всех смыслах состоявшегося человека. Можно было, не торопясь, искать себе достойную собеседницу. Милую, добрую, неглупую, с хорошим образованием и неплохой карьерой, острую на язык и вместе с тем тактичную и даже где-то отчасти ласковую, умеющую посочувствовать.

У мальчика уже сложился такой прочный виртуальный контакт, как вдруг жена близкого друга громко обозвала его шизофреником, буквально за уши оттащила от ноутбука и поволокла в гости.

И там познакомила с той самой девочкой.

Они сразу понравились друг другу. Настолько понравились, что мальчик уже через два дня перевез к девочке (a) свой кактус, (b) своего Булгакова в самодельном кожаном переплете, сделанном из старого папиного портфеля, и (c) свой ноутбук. А также познакомился с девочкиными (a) котом, (b) мамой и (c) привычкой ставить тапочки носками к кровати и никак иначе.

Они даже решили пожениться, когда испытают свои чувства. И подключили ноутбук мальчика к девочкиному интернету. Для этого даже пришлось поставить роутер: первое, можно сказать, семейное мероприятие. Это радовало.

Но читатель, конечно, уже догадывается о печальной развязке этого веселого сюжета.

Итак, полюбив друг друга и начавши жить вместе, мальчик и девочка продолжали общаться со своими виртуальными собеседниками. По будням – из офисов, где они работали. А по субботам и воскресеньям – из дому: девочка из комнаты, а мальчик из кухни, где пристроил свой ноутбук. Иногда и по вечерам.

Правда, время от времени они отрывались от клавиатуры и падали в объятия друг друга. Им это занятие, в общем-то, нравилось. Особенно щекотала нервы двойная жизнь – пусть в виртуале, но все-таки.

Но вдруг девочку посетило ужасное подозрение. Ей показалось, что ее виртуальный кавалер, с которым она воркует в Сети и с которым столь игриво разлучается ненадолго, намекая при этом, что идет заниматься любовью с другим мужчиной, прямо вот сейчас, прямо вот почти что при нем… Что это и есть он! Другой! В смысле, вот этот! То есть вон тот, который в кухне!

Она сначала не поверила, что такое безобразие бывает.

Потом убедилась.

Особенно ее поразило то, что мальчик даже обрадовался. Вот, мол, как все прекрасно совпало, просто судьба! Просто слов нет – и он бросился ее обнимать. А она отшатнулась и сказала:

– Ты был такой клевый, а стал такой отстойный!

То есть, наверное, раньше он был вполне клевый для реала. Но в сравнении со своим виртуальным двойником стал отстойный. Или что-то еще.

В общем, мальчик забрал кактус, Булгакова в кожаном переплете и свой ноутбук, естественно. Роутер он благородно оставил девочке, хотя покупал его на свои деньги. Зато на прощанье закинул ее тапочки под кровать.

А теперь откашляемся, попьем водички и сделаем научные выводы.

Наш мир делится на серьез и игру, а также на реальность и фантазию.

Можно вести серьезные дела в реальном мире. Так поступают скучные и правильные взрослые люди.

Можно играть с реальностью, в особенности же с реальными людьми. Так ведут себя циники и негодяи.

Можно играть со своими фантазиями – это удел поэтов, художников всякого рода и вообще «избранных, счастливцев праздных, единого Прекрасного жрецов», как сказал А. С. Пушкин устами веселого Моцарта.

Наконец, можно воспринимать фантазии всерьез.

Это самое скользкое место. К чужим фантазиям совершенно серьезно относятся психоаналитики и психиатры. Для них чужие фантазии (чужой бред, простите за выражение) – это суровая реальность, с которой они работают засучив рукава.

А вот когда обыкновенный человек относится к своим фантазиям серьезно – то есть не различает, где реальность, а где фантазия, – вот тут дело плохо.

Если бы дело произошло в середине XX века, то фанатов виртуала отправляли бы в дурдом. Но тогда не было интернета и социальных сетей. «ЖЖ» и «Фейсбука» тоже не было. Норма – это понятие условное и отчасти статистическое.

Но лишь отчасти. Например, массовую наркоманию трудно считать нормой – хотя наркоманов больше, чем, скажем, эмо или готов вместе взятых. Однако готы и эмо – это нормальная (в наших условиях) молодежная субкультура, а наркомания – прямая угроза для жизни и здоровья.

Иными словами, помимо совершенно реальных фантазий существует еще более реальная жизнь, о которую можно шибануться головой. Иногда – насмерть. А иногда – слегка, как в нашем случае.

Кстати, эти мальчик и девочка после небольшой паузы снова стали общаться в интернете. Наверное, им так лучше. Ну и хорошо.

письма читателям: о сословной гордости

Хороший фейс, богатый дресс

Недавно мне пришло вот такое письмо:

«Дорогой Денис Викторович!

Меня не уважают продавщицы. Звучит смешно, а на самом деле – нет. Мне почти сорок лет, я работаю на двух работах и еще беру халтуру на дом. Могу позволить покупать себе качественные вещи в дорогих магазинах. Но меня ненавидят продавщицы! Они или сразу хамят, или делают вид, что не слышат. Просто отворачиваются! Кажется, меня для них просто нет. Обычно это такие ухоженные девочки слегка за двадцать. Одна из них в ответ на замечание погналась за мной следом и сказала: „Радуйтесь! Теперь вы мне на весь день настроение испортили!“ А кто они такие? Необразованные пэтэушницы с окраин, перед которыми мне зачем-то нужно стараться выглядеть по-особенному респектабельно и „дорого“. После рабочего дня, придя с дождливой улицы – как тут соответствовать ее высоким продавщицким стандартам?

У меня есть друг, он мне говорит: „Они вообще для тебя не люди, что ты обращаешь внимание? “ Но я так не могу рассуждать, мне их даже жалко иногда: целый день на ногах и все такое. Но почему я все время должна проходить какой-то фейсконтроль? В ресторане, в магазине… Получилось, что я застряла между „Макдональдсом“, куда уже сто лет не хожу, и „Пушкиным“, куда я зайти никогда не решусь! А почему не решусь? Не знаю. Боюсь что мой фейс не выдержит очередного контроля.

Мария».

Попробуем разобраться. Но давайте сразу отбросим самый простой вариант, так называемый «бабский». Что, дескать, моя корреспондентка, женщина не очень молодая, плюс к тому еще и усталая после рабочего дня, да еще с мокрой от дождя головой, с раздражением смотрит на молоденьких, хорошеньких, надушенных и накрашенных девчонок. Ведь ей почти сорок, а им чуть за двадцать, она сама пишет. И вот, значит, она посылает им беззвучный, но вполне ощутимый сигнал своего недовольства. И они реагируют соответственно – делают вид, что не замечают. Или даже чуточку подхамливают.

Все это было бы очень мило и даже отчасти похоже на правду, если бы дело происходило на пляже. В столовой дома отдыха. Или, к примеру, в сельском клубе. Там все равны и вольны отворачиваться и фыркать, сколько душе угодно. И могут заниматься разными психологическими домыслами: эта тетка на меня злится, потому что она старая, а я молодая.

Но в магазине дело другое. Там социальные роли расставлены четко. Вернее, должны быть расставлены. На деле не получается. Актеры несут отсебятину. Ситуация, описанная Марией, довольно обычная. И очень старая.

Вот вам советский случай: хмурый мужчина в ватнике и резиновых сапогах стоял на перроне, среди толпы веселых людей, одетых по-городскому. Подошли милиционеры и спросили: «Дядя, а ты кто?» Тот подумал и ответил: «Ну, химик». «Ах, химик! – засмеялись они. – А что ты тогда в Москве делаешь? Ну-ка, пошли в отделение, оформлять протокол». Дело в том, дорогие дети, что в 1960–1970-е годы «химиками» назывались условно-досрочно освобожденные зэки, которые трудились на стройках химической промышленности. Этим «химикам» был запрещен въезд в большие города. Но оказалось, что данный дядя – химик без кавычек и даже доктор химических наук. Просто он собрался на рыбалку. Он показал документ, и его сразу отпустили. И даже извинились.

В советское время документ очень много значил. В смысле, должность. Тоталитарное государство, что вы хотите.

Но и тогда были места, где ваша должность никого не интересовала. Например, ресторан. Или магазин. Химик, физик, лирик – обхамят как миленького. Мест нет, стол не обслуживается, шницель закончился. Хотя клиент вроде бы хорошо одет, и дама его с брильянтами в ушах. Но были, наверное, какие-то тончайшие признаки, по которым официант отличал хорошего, то есть настоящего клиента от разных притворяшек, которые с получки или с премии вели свою законную покушать котлетку по-киевски. Не в костюме и не в серьгах дело. Дело в облике клиента. В его, как говорят сейчас, имидже. В фейсе, вот!

Казалось бы, какая разница официанту, с кого деньги получать? Но тут не экономика, тут психология с социологией. Советский официант испытывал естественное раздражение богатого человека, который в силу странной иронии обстоятельств вынужден обслуживать бедного. Подавать тарелку, наливать вино, менять пепельницу – тому, кто беднее его раз в пять или в десять, будь он хоть трижды профессор. Советскому официанту нужен был клиент, которого бы он признал за главного, за сильного. Чтобы прислуживать было психологически комфортно. Рассказывают легенды о старике Вертинском, который заказывал один стакан чаю без сахара, капризничал и расплачивался копейка в копейку. Однако официанты его обожали. Наверное, в бывшем эмигранте сверкала такая стальная белогвардейская надменность, что бедных официантов корячило и плющило, и они только вздыхали: «Вот это да!.. Настоящий барин».

Точно так же и продавщица в дорогом магазине. Ей обидно обслуживать грузноватую немолодую тетеньку со слипшимися от дождя волосами. И неважно, что эта тетенька покупает дорогие вещи, то есть делает, в числе прочих покупателей, выручку данному магазину. То есть платит зарплату данной продавщице. Какие, право, мелочи! Вы лучше поглядите на нее и на меня. Ну почему я, такая юная, такая красивая, такая благоухающая, должна подавать наши эксклюзивные туфли – почти что мои туфли! – этой бабке? И смотреть, как она напяливает их на свои толстые отекшие ноги. Может, еще помочь прикажете? Бэ-э-э!

А зачем ты, девочка, пошла работать в этот магазин?

Ну что вы! Знаете, какие к нам женщины приходят? Даже красивее меня! Однажды вот эта пришла, ну как ее, она еще по телевизору передачу вела, где этот на стуле сидел, помните?

Помним. И даже отчасти сочувствуем.

Как сказал бы Достоевский, войдем в дорогой магазин с чувством, что мы все виноваты перед продавщицей, которая вынуждена обслуживать неизвестно кого.

Наша общая вина – это утрата последних крупиц сословности.

Тут надо подробнее.

Наше отечество за последние сто лет претерпело массу головокружительных перемен. Поэтому многие не слишком умные люди вообще перестали что-либо понимать. Прежде всего про себя самих. Кто они? В самом простом, социально-профессиональном смысле.

И то поглядеть: веками выстраиваемая сословная монархия с ее иерархией дворян потомственных, дворян личных, духовенства, купечества, крестьянства и т. д. вплоть до «финляндских уроженцев» (была и такая категория подданных!) рухнула в одночасье. Но отмена сословий – идея прогрессивная и необходимая – имела свои отрицательные последствия. Истребили аристократию, а также богатых людей, а заодно ученых людей, и на освободившемся месте установили культ «простого человека», который гимназиев не кончал и шляп не носил, который требовал, чтоб ему всё объяснили на пальцах и в двух словах.

Но как ни объясняй, всё равно получилось непонятно: новых хозяев жизни вычистили в 1937 году. Потом в 1956-м выгнали героев 1937-го. А в 1991-м – опять двадцать пять. И всякий раз ломалась общественная лестница. Четыре раза за сто лет – многовато для народа, и особенно вредно для «простого человека». Поэтому демократическую идею равенства «простой человек» понял совершенно неправильно. Он решил, что теперь он – не вообще, в отвлеченном классовом смысле, а просто данный конкретный он или она, лично-персонально! – он самый главный, а все остальные должны быть у него в холуях.

Разумеется, кроме тех, которые докажут ему – грубой силой или тонким имиджем (своим фейсом и дрессом то есть), – что холуй-то как раз он, а они – настоящие баре.

Мир, состоящий из бар и холуев, – это очень злой и неудобный мир. Искусственный, воображаемый. Фантазия хамоватой продавщицы из дорогого магазина.

Сословность, возведенная в политический принцип, а тем более непроницаемость сословных границ – это ужасно. Какое-то новое средневековье.

Но сословность как гомеопатическая примесь к демократической пестроте современного мира – это необходимый отвердитель для окружающей текучести. Мне кажется, любой человек, даже самый крутой либерал и бунтарь, должен знать свое место. В хорошем смысле слова. Здесь и сейчас. В рамках профессии и служебных обязанностей.

Иначе любое социальное взаимодействие превращается в поединок гордецов. В дуэль обидчивых аристократов.

Уважение к другим начинается с уважения к себе. А также к собственному, извините, сословию.

В Англии, например, есть еще и «спич-код» – распознавание социальных классов по манере речи. Например, если вы что-то неразборчиво или тихо сказали, вас непременно переспросят. Но человек из нижней части среднего класса скажет: «Pardon?» Человек из верхушки среднего класса скажет: «Sorry?» А аристократ спросит: «What?» Кстати, представители рабочего класса тоже говорят: «What?»

Это важная подробность. Люди среднего класса просят извинения, что не расслышали. А герцог и работяга спрашивают: «Чего-чего?» Потому что они уверены в собственном социальном статусе.

Но вот что особенно интересно. Казалось бы, не говори «pardon», говори «sorry», и сразу поднимешься на ступеньку выше. Трудно, что ли, выучить? Нетрудно, конечно. Однако не хотят переучиваться. Держатся за свой класс. Любят его. Гордятся им.

Такие дела, дорогая Мария.

Не стесняйтесь портить продавщицам настроение своими замечаниями. Если замечания относятся непосредственно к их работе, естественно. Гоняйте их, как сидоровых коз. Меряйте по пятнадцать туфель, по двадцать плащей. Тогда они, глядишь, научатся уважать свою работу. А там и сами себя. И улыбнутся вам вполне искренне.

Или уволятся и пойдут вести ток-шоу. Забыл, как называется. Ну, это, где он на стуле сидел.

письма читателям: essay sur le don

Конь дареный

Серый вечер в сером городке. Серые дома, серые заборы, серое все. Вокзал. Платформа. Молодая серо одетая женщина сидит на скамейке. Поезд ушел, кино закончилось, магазин скоро закроется. Она смотрит в серую даль. Ей тоскливо, одиноко, беспросветно. Кто она? Библиотекарша? Бухгалтерша? Учительница?

Молодой мужчина сидит на скамейке напротив. Он ждет своего поезда. Он геолог и потому слегка романтик. Он идет в магазин, покупает большую коробку конфет. Женщина все так же безнадежно сидит на скамейке.

– Вот, возьмите, – говорит он.

– Чего? – отодвигается она. – Зачем?

– Так, – говорит он. – Просто чтоб вы улыбнулись!

– Кобель паршивый! – орет она, отшвыривая коробку. – Ходят тут всякие! Чтоб я ему, значит, за конфетку?! За четыре пятьдесят, значит?!

Спасительно загудел подъезжавший поезд. Романтичный геолог залез в свой вагон и прямо в поезде написал письмо в газету: отчего же это люди такие злые и недоверчивые? Газета напечатала крик его души, и вот теперь мы знаем, как в стародавние советские времена простая, но честная и гордая женщина реагировала на бескорыстный подарок незнакомого проезжего мужчины.

По масштабу цен и общему антуражу внимательный читатель догадался, что дело происходило не сегодня и даже не позавчера. Верно: я эту историю не сам придумал, а давным-давно прочитал в «Литературке». В те времена люди писали письма в газеты. Потому что тогда не было «ЖЖ», а также «Фейсбука» и «Твиттера».

Интернет появился, а проблема осталась. Иногда кажется, что она даже усугубилась. Потому что сами понимаете: ну сколько писем читателей может уместиться на газетную полосу раз в месяц? А интернет – штука беспрерывная, безразмерная и унисексовая. Жалуются все на всех в любых объемах, днем и ночью. В том числе и по поводу подарков.

Тема, кстати говоря, вечная.

Есть три обязанности, создавшие человеческое общество вместе со всей его политикой и экономикой: дарить, принимать и возмещать подарки. Подарок возник задолго до обмена и до сих пор остается одним из главных ритуалов человеческой жизни – как частной, так и общественной.

Все попытки подкопаться под этот ритуал проваливались с треском. Помните, нам в детстве объясняли: «Подарок – это просто знак внимания» или «Дорог не подарок, дорога любовь». Вроде всё верно, мы современные люди, нам наплевать на материальную сторону дела, главное – искренность.

Искренность – это, конечно, хорошо. Но не получается. Люди упорно продолжают считаться подарками.

С одной стороны, вроде бы какие-то старинные нравы.

С другой стороны – все правильно.

С третьей стороны – все сильно перепутано. Кого-то обожают за гипсовую собачку из киоска у метро – «Ой, какая симпампусенькая!». Кого-то ненавидят за серебряный портсигар – «А почему не золотой?». Конечно, бывают такие отношения, которые плохим подарком не испортишь, а хорошим – не загладишь. Но это бывает редко. Такие отношения – сами по себе драгоценный подарок судьбы.

Но вообще нарушения правил дарения вызывают гнев и ярость. Оно и понятно: подарочные законы гораздо старше римского права и библейских заповедей. Это цепляет самый нерв нашего существования. Самую сердцевину наших отношений.

Особенно ужасно, когда не отдаривают. Не возмещают или возмещают мало, плохо и неохотно. Или сами не дарят, когда ну просто обязаны.

Интернет ревет и стонет под грузом женских жалоб на жлобов-мужчин. Простите за аллитерацию, она сама собой получилась.

Женщина щедра, великодушна, безоглядна и преданна. Она дарит прежде всего самоё себя. «Но этого мало, – думает она. – Подумаешь, я. Делов-то!» И она дарит все, что только можно.

Вот, например.

«Надрываюсь на двух работах, дома всё блестит, каждый день обед, каждый вечер ужин, покупаю ему бельгийское пиво, носки-джинсы-часы-айфон, а он целыми днями сидит у телевизора, ни хрена не делает и хоть бы цветочек подарил!»

Ну чего тут удивляться? Классический советский фельетонный муж. Спасибо, что пьет только пиво. Обычно такая семья бывает очень крепкая. Не пройдет и десяти лет, как он затеет красить цветочный ящик на балконе.

Или еще.

«Я ему подарок чуть ли не за месяц купила, а он сказал, что у него нет денег. В прошлом году точно так же мне сказал молодой человек, с кем я тогда встречалась. Это, наверное, тот молодой человек подсказал нынешнему?»

Но это все так, шуточки.

А вот уже глубокий самоанализ.

«Я вроде с нормальной фигурой, неплохим лицом. Характером не стерва. Мне тридцать два года, но ни разу никто из мужчин мне не дарил подарков. Начиная с самого моего первого парня, когда мне было 18 лет. Я не замужем, и пока мне с этим вопросом не сильно везет. Хотя вообще мужчины у меня есть. Но вот того самого, единственного, с которым бы хотелось прожить жизнь, – нет. Потому что не хочется жить с мужчиной, который не дарит подарков. И вот я стала думать: почему так у меня? Почему кого-то осыпают дорогими украшениями, покупают платья, дарят духи, а мне – ничего! Чем я хуже? Я начала искать причину в своем характере. И я поняла! Я никогда и ничего не просила у мужчин. А они, видимо, радуясь такой моей скромности, сами ничего мне не покупали. Я не хочу сказать, что я в чем-то нуждаюсь, но так хочется, чтобы дарили тебе другие, мужчины, с которыми ты спишь. Это было бы мне очень приятно!»

Но эта женщина и сама никому ничего не дарит. Раньше, говорит она, к приходу любимого мужчины готовила вкусный ужин. А он даже хороший торт и приличную бутылку не приносил. И она решила так: секс отдельно, котлеты с компотом – отдельно. Любовью заниматься – договорились, а ужинать иди в ресторан за свой счет.

Серьезный разговор. Ну, тут уже полный порядок. Договор уже состоялся. Секс нужен нам обоим, а наедаться на ночь лично мне – излишне. Я за фигурой слежу. Берегу стройность талии. На будущее. Вдруг я встречу своего единственного, с красивой подарочной упаковкой, в которой будет…

Что в ней будет?

«Тиффани» как минимум. А лучше «Шопар». А также всякая прада-фигада. Простите, дорогие читатели и читательницы, я плохо разбираюсь в люксовых брендах. Так, несколько названий знаю понаслышке. Кстати, один очень злой старик сильно нероссийского подданства объяснял мне: в люксовых брендах разбираются в основном жлобы и нувориши. Точнее, мечтающие стать нуворишами. Читатели глянцевых журналов. Потому что глянцевые журналы вообще-то издаются для людей бедных, фантазирующих о неслыханном богатстве. Ну и сотрудники этих журналов тоже, но они – по должности, и им можно в этом смысле только посочувствовать.

Но мы слегка отвлеклись.

Итак, интернет воет и стонет от жалоб на неполученные подарки.

Но он же поет и звенит похвальбой: а поглядите, что мне подарил мой муж (бойфренд, любовник, просто знакомый)! Часто с картинками. Правда, женщины тут же оговариваются: «А зато я ему досталась с боем; опора в бурях большого бизнеса; троих сыновей родила; и вообще из фитнеса не вылезаю». То есть предупреждают очарованных читательниц: тиффани и шопары даром не сыплются.

Но есть и третий в интернете звук. Не стон униженных и оскорбленных, не песня ликующих, а мудрый голос учительниц жизни. Обращенный, кстати говоря, не к женщинам, а к мужчинам.

«Ну неужели вы, малоуважаемые, думаете, – риторически вопрошают учительницы, – что вы вообще интересны нормальной женщине, с вашими лысинами и пузиками или, наоборот, с вашими шевелюрами и мускулатурами? С вашими бизнесами и должностями или картинами-поэмами и учеными степенями? Тьфу! Настоящей женщине нужны три вещи. Во-первых, шопинг. Во-вторых, шопинг. В-третьих, если вы не совсем уж безнадежные козлы, то сами догадались: еще раз шопинг. В самых суперских бутиках, поняли? На сумму от 10 000 евро, усвоили? Авансом, доперли? И вот тогда вам, может быть, будет дадено».

Тоже своего рода договор. Вариант того, который заключается под фонарем на привокзальной улице. Хотя мне на самом деле кажется, что, когда очень богатый мужчина делает женщине очень дорогие подарки (такие случаи бывают) – он это делает исключительно по любви. От души. Потому что хочет обрадовать свою любимую. А не потому, что покупает ее, извините, тело. Извините – потому что этот измученный соляриями, эпиляциями, массажами и пластическими операциями кусок почти бесчувственной плоти хочется омыть покаянными слезами и попросить прощения от имени либеральной рыночной экономики, законы которой ошибочно перенесли на любовь и даже на голый секс.

В общем, подарок – очень хитрая штука.

Не даришь – жлоб. Даришь – купить меня хочешь (разумеется, задешево).

Интересно, кстати, что мужчины подобных жалоб не предъявляют. Я, мол, ей подарил то и се, а она в ответ ничего. Ну, или предъявляют значительно реже.

Нам еще учиться, учиться и учиться дарить подарки. В этой книге я уже рассказывал об одной таджикской старухе, которая записывала цену всех подарков, чтобы ответный дар был не дороже и не дешевле полученного. Эти простые правила могут оказаться умнее и практичнее толстых учебников по этикету и смешных рассуждений типа «не подарит – не дам».

Потому что подарок – это не только вещь.

А теперь внимание!

Подарок – это еще и «хау». Только не английское «how» в смысле «как», а древнее полинезийское «hau», то есть ветер, дыхание, дух. Особый дух вещи, которая дарится, и в ней содержится дух того, кто дарит.

«Хау, – говорил старый маори Тамати Ранапири, – это не просто дуновение ветра. Это часть подаренной вещи, и эту часть надо возместить, подарив другую вещь. Иначе серьезные несчастья обрушатся на вас».

В частности, вы окажетесь во власти дарителя.

Это очень важно.

«Я ему все, он мне ничего, но я все равно его люблю», – пишут женщины в блогах. Понятное дело. Они дарят своим мужьям, бойфрендам и любовникам столько дорогих и бескорыстных подарков, что возникает вопрос: подарки ли это? Или символическое порабощение? Присылка своего «хау» в чрезмерном, невозмещаемом количестве?

Оттого-то он и сидит целыми днями перед дареным телевизором и пьет дареное пиво, весь скованный.

Затоптанный дареным конем.

письма читателям: и почему ее обожествляют люди?

Тело № 42

Когда-то, когда я был совсем еще молод и отчасти прекрасен (душой, душой прекрасен!), у меня была одна знакомая. Старше меня на год. Я в десятый перешел, а она – почти студентка: лето, она уже сдала выпускные и подала документы в вуз. Она была из очень интеллигентной семьи. Знала два языка и прочитала много книг. В том числе на иностранных языках.

Однажды она пришла ко мне в гости. Мой папа немножко неожиданно для меня был дома. «Познакомься, папа, это Клава». – «Здравствуйте, очень приятно».

Мы с Клавой посидели у меня в комнате на диване, стараясь вести себя тихо, потому что папа был за стенкой. Потом нам надоело так сидеть, и мы пошли гулять. Потом я проводил ее до дому. Вернулся домой, снял кеды, надел домашние тапочки.

Папа вышел из своего кабинета, на ходу выдергивая ремень из брюк.

– Ну-ка, спиной повернись, – скомандовал он.

Я машинально повернулся. Он перетянул меня ремнем. Не очень больно, но ощутимо.

– Ты чего?! – завопил я, оборачиваясь и увертываясь от следующего замаха. – Что за шутки?

– Нет, это я тебя спрашиваю, что за шутки! – возразил он, гоняясь за мной по прихожей. – Что это за рожа? Что за макароны вместо ног? Что за патлы? А прыщи? А ногти? А рукопожатие наконец? Вялая, холодная, но зато влажная ладонь! Как вчерашняя морковная котлета. Ты свихнулся, сынище? – и он наконец расхохотался.

– Погоди, – сказал я. – Она хороший человек. Очень умная к тому же.

– Это прекрасно, – сказал он. – Тогда по-дружески пожми ее благородную руку. И всё. И посмотри на свою маму. И бери пример со своего папы, – и он ушел к себе в кабинет.

Моя мама на самом деле была красавицей. Без дураков. Но вы знаете, мой замечательный умный папа в данном случае был неправ. Наверное, он, как это часто случается с родителями, «желал своему ребенку добра». Сильно обидев при этом своего ребенка, то есть меня. Ну, ладно. Давно это было.

Но моя бабушка – тоже, кстати, красивая женщина – говорила мне:

– Как неправильно, как несправедливо всё устроено. Как часто говорят: «Да, она злая, глупая, подлая, жадная, дрянь, шлюха, мошенница, даже воровка – но боже! Какая она красивая!» Разводят руками и прощают ей все. И как часто говорят: «Да, она хорошая, умная, образованная, добрая, верная, заботливая – но боже! Какая она некрасивая!» И разводят руками.

Конечно, это неправильно. Хотя, к сожалению, понятно. Традиция. Как-то так принято считать (вернее сказать, «принято считать, что принято считать»), что мужчина должен быть сильный, а женщина – красивая. Вообще, в общем и целом. И знаете, в общем и целом это правильно.

Ага! – скажет читатель, способный удержать в памяти сорок слов – а именно столько слов в предыдущем абзаце. Что-то дорогой Денис Викторович запутался: в начале неправильно, а в конце то же самое – правильно. Как так?

Да очень просто. Потому что «сильный мужчина» и «красивая женщина» – это образные выражения. Такие, что ли, символы. Сильный мужчина – это не качок или боксер, а красивая женщина – это не греческая статуя или мисс Оклахома. Сильный мужчина – это категория социальная и даже моральная. Социально продвинутый, с хорошим заработком, при этом надежный, с принципами – вот. А красивая женщина – женственная, изящная, ласковая и, значит, тем самым привлекательная. Хотя, конечно, никто не станет возражать, если в дополнение к этим качествам мужчина будет плечистый и крепкий, а женщина – с тонкой талией и большими синими глазами. Своего рода бонус, миллион по трамвайному билетику. Так что в этом переносно-символическом смысле выражение – мужчина должен быть сильным, а женщина – красивой – правильно.

А в смысле прямом и буквальном – мускулистый порнозвездун и силиконовая порнозвездюшечка – неправильно.

Однако буквальный (он же пошлый, он же идиотский) смысл слова «красота» завоевал широкие и очень отсталые потребительские массы. Поскольку именно эти массы жадно потребляют глянцевую и особенно полуглянцевую прессу, ТВ и интернет-сайты, где безудержно обсуждается диета, фитнес и пластическая хирургия – три кита, на которых якобы зиждется женское счастье.

О чем говорят на женских форумах? О вечных и горьких темах: об одиночестве, о бедности, о старости. О том, как выжить в этом жестоком мире.

Но какое спасение от этих трагедий видят отсталые массы? Ясно какое. Коррекция фигуры. И лица тоже.

Кстати, не надо обижаться на слово «отсталые». Это просто социологическая констатация, безо всякой дискриминации. Представители отсталых потребительских масс имеют все политические и гражданские права, а также права человека. В том числе право высказаться и быть выслушанными.

Они и высказываются.

Вот одна девушка познакомилась с молодым человеком, а он сразу ей сказал: «Только ты учти, если девушка больше сорок второго размера, она для меня не существует». Очевидно, девушка меньше сорок второго размера для него тоже вряд ли существует, поскольку тут уже дело пахнет Уголовным кодексом.

Но какой деликатный! Он же не спросил у нее размер и тем более не сказал ей, что она для него жирновата. Он просто дал понять. Элегантно намекнул. Предоставил ей возможность либо тихо стушеваться, либо же убрать из рациона мучное и жирное, ходить в бассейн, бегать по утрам.

Девушка попыталась вступить в дискуссию с этим поклонником изящества. Пыталась объяснить ему, что сорок второй размер при росте выше 165 – это уже на грани исхудалости, а при вожделенных 176 – вообще кожа да кости. И что размер сам по себе не имеет значения, уж простите. Потому что сам по себе размер ничего не говорит о красоте фигуры, раз уж мы тут такие эстеты и гурманы собрались.

Но молодой человек стоял на своем. Более того, в девушкиных аргументах он видел подвох, стремление втюхать ему некачественный товар. Сорок два, и ни копейки больше. Так и расстались.

Особенно мило, что это не турецкий султан, выбирающий себе наложницу, а обыкновенный студент не бог весть какого вуза.

Это, конечно радует меня как старого демократа. Высокая требовательность к женским статям перестала быть прерогативой эксплуататорских классов, а перешла на уровень широких масс. Как рассказывал великий советский организатор пищевой промышленности товарищ Микоян, товарищ Сталин сказал ему: «Трудящиеся богатеют и требуют к столу шампанского!» Сказано – сделано. Может быть, в 1937 году у нас и были отдельные неполадки, но вот шампанского было залейся. Всегда можно было стрельнуть пробкой и разлить по бокалам в честь расстрела очередной шайки врагов народа.

Жизнь, однако, не стоит на месте. Трудящиеся входят во вкус и требуют в койку женщин 90-60-90. А также ботокс, силикон, эпиляцию и чтоб никакого целлюлита.

Женщина становится потребительским товаром. Прежде всего для себя самой. Тут некая диалектика.

С одной стороны, кажется, что все это она делает под давлением мужчин, под напором их скотоводческих требований. Иначе замуж не возьмут и вообще не обратят внимания.

Я слышал, как совсем-совсем юный эстрадный певец говорил: «Я люблю хороших девчонок!» «А что такое хорошая девчонка?» – спрашивал журналист. «Ну, – стараясь быть взрослым и серьезным, отвечал этот почти ребенок, – хорошая девчонка, это когда у нее хорошие ноги, хорошая грудь… ну, и…» – он зарделся, потупился и замолчал. Кошмар, конечно, когда «хорошая девчонка» определяется настолько анатомически.

Но другая сторона тоже есть. Опорой феодальной монархии являлось крепостное крестьянство. Опорой слишком придирчивых мужчин являются женщины, которые свихнулись на собственном теле. Для которых главная догма, она же мантра, она же единственный ключ к счастью и объяснение любых неудач (от профессиональных до личных) – «женщина должна быть привлекательной».

Привлекательной – то есть отфотошопленной, но в реале.

Цель, едва ли достижимая в принципе. Нельзя узнать, какова Мона Лиза в профиль. Нельзя налить водку в бутылку Клейна. Нельзя – но очень хочется.

Бедные (во всех смыслах) девушки делают пластические операции в кредит и авансом.

В кредит – это совсем странно. Казалось бы, пластическую операцию стоит делать в двух случаях. По серьезным (почти жизненным!) показаниям: нос перешибло или ухо оторвало в результате аварии. Или же, что называется, с жиру. На свои гуляю, хочу – горбинку удалю, хочу – обратно вставлю, и так пять раз. Но в кредит? Тяжко выплачивая весь последующий год каждый грамм закачанного силикона или откачанного жира? Впрочем, это личный выбор. Осуждать его – нелиберально, а я либерал.

Авансом – это значит в расчете на некие будущие удачи. Не то что какой-то муж-скотовод сказал: «Выправь нос и подрежь ляжки, а то разведусь». Нет! Для того чтобы после операции стать привлекательной. И это тоже, кстати, личный выбор, и его осуждать или осмеивать – тоже вроде бы нелиберально. Каждый имеет право почувствовать себя лакомым фьючерсом и толкнуть себя на «Форексе».

Либерализм, однако – это не улица с односторонним движением. Поэтому совсем не обязательно вежливо молчать по любому чувствительному поводу.

Любимым словом в XIX и начале XX века была «душа». Хоть мировая, хоть бессмертная, хоть лично-персональная. Какая хотите. Это была славная эпоха модерна. Потом пришел постмодерн, и любимым словом стало «тело». Любовью к телу пылают и философы-постмодернисты, и авторы глянца. Философы пишут о «телесных практиках» (на деле речь идет о чистке зубов и прочих бытовых навыках). Глянцевые гуру вещают о диете, фитнесе и пластической хирургии.

Наверное, в XIX и начале XX века наша цивилизация переборщила по части души. Поэтому-то и начался великий откат в сторону тела. Конечно же, маятник пойдет обратно, и довольно скоро. Поэтому важно не изуродовать себя ботоксом и силиконом как раз накануне того дня, когда душа снова войдет в моду.

письма читателям: еще раз о равноправии

Хорошо разведенная женщина

Во всех спорах я всегда на стороне женщин. Конечно, я не имею в виду мелкие перебранки: кому сегодня посуду мыть или кто из холодильника без спросу взял недопитую бутылку коньяка. Хотя и в этих случаях я держу руку женщины – если, конечно, она не кошмарная лентяйка и не замечена в чрезмерной склонности к алкоголю. Но не об этом речь. Речь о вещах серьезных, принципиальных. У мужчин и женщин должны быть равные права, вот главное. При устройстве на работу, в оплате труда, в делании карьеры, в доступе к высшим государственным постам и в быту тоже. Должно быть равное уважение, такая же презумпция ума и порядочности, которая негласно действует в отношении мужчин. Чтоб не было отвратительных поговорок вроде «женская логика» или «баба, дура!», где запятая произносится как знак равенства. Чтоб разговоры о блондинках, стервах или шопоголичках считались неприличными. Не говоря уже про секусальный абьюз и сексуальный же харассмент.

В общем, среди друзей и знакомых я прославился как убежденный феминист. В хорошем смысле слова, потому что я не требую для женщин особых льгот и квот и не добиваюсь, чтоб их принимали на службу в отряды спецназа. Но все равно. Хоть и не очень радикальный, а все-таки феминист.

Но тут оказалось, что я несколько отстал от жизни. Вот недавно разговаривал с одной своей знакомой и как-то между делом вымолвил что-то вроде: «Каждая женщина мечтает удачно выйти замуж». Моя собеседница фыркнула.

Я принялся объяснять, что в этом утверждении нет ничего плохого или унизительного для женщин. Во-первых, «удачно выйти замуж» означает некий современный эквивалент понятия «супружеское счастье». Вышла удачно замуж – то есть счастлива в браке. Счастлива именно в современном значении слова, которое включает не только романтические эмоции, но и некий социально-материальный контекст. Во-вторых, у каждой женщины есть свои собственные представления об удачном браке. Но ведь и скромная обывательница, и раскованная авангардистка, и растрепанная деваха с сигареткой в углу накрашенного рта, и холеная звезда светских салонов – все они в конечном итоге хотят удачно выйти замуж. Каждая в соответствии со своими идеалами, конечно. И ведь ни одна из них не хочет выйти замуж неудачно! Я в этом просто уверен, готов держать пари. И, наконец, в-третьих. В словах «удачно выйти замуж» нет никакого харассмента или мужского шовинизма. Мол, мужикам положено штурмовать вершины, а бабам – искать удачного муженька. Ничего подобного! Потому что каждый мужчина тоже мечтает удачно жениться. Имея в виду свой глубоко личный вариант супружеского счастья.

– Всё, высказался? – спросила моя собеседница. – Или еще что-то хочешь добавить?

– Да нет, вроде всё, – сказал я. – Но ты ведь со мной согласна?

– А теперь слушай и запоминай, – сказала она. – Современная женщина мечтает удачно развестись.

– Глупости, – сказал я. – Игра словами. Ведь развестись она хочет, чтобы еще раз выйти замуж, так? На сей раз удачно, так?

– Нет, не так, – сказала моя знакомая. – Даже смешно, насколько ты ничего не понимаешь. Если она хочет еще раз жениться, то только лишь затем, чтобы потом развестись лучше, чем в прошлый раз. Возьмем меня. Я три раза разводилась. Первый раз как-то быстро, бестолково, по-студенчески. Поскольку все было на четвертом курсе. Развелась – и как будто ничего не было. Как была девочка при маме с папой, так и осталась. Второй развод был значительно лучше! Ну просто небо и земля. Но я была дура, возомнила о себе. И позарилась на настоящий, крутой и стильный развод и поэтому вышла замуж в третий раз. Но не рассчитала силы, – она нахмурилась и замолчала.

– И выбежала на улицу в одном ситцевом платьице, крепко держа за руку ребенка, – заговорил я трагическим голосом. – Смеркалось. Пошел дождь. Мимо проезжали роскошные машины, в них сидели беззаботные люди…

Она засмеялась и кинула в меня пакетиком от сахара – мы сидели в кафе.

– Да нет, все вышло вроде бы неплохо. Но я потратила на это целых шесть лет! А сколько сил! А сколько, извини за выражение, сердечных чувств и душевных мук! Ты думаешь, я переживать и страдать не умею? Ого! Сильнее некоторых. Шесть лет псу под хвост. Так что говорю тебе как близкому другу: я на самом деле очень мало получила. Соотношение «цена – качество» не в мою пользу. Хотя если со стороны смотреть – все просто супер. Ребенок подрастает, деньги его папа исправно платит, квартира, работа, машина, свобода. Свобода, – повторила она и строго поглядела мне в глаза. – Это дороже всего.

– А также равенство и братство, – сказал я. – С днем взятия Бастилии, ура!

– Не паясничай! – сказала она. – Я с тобой серьезно разговариваю.

– А если серьезно, – сказал я, – то еще раз попробовать не хочешь? Чтоб уж развестись так развестись! Конкретно круто и по жизни стильно. С виллкой на Лазурке. И чтоб еще свой бизнес, небольшой, но приятный. Типа сети антикварных магазинчиков в Лондоне, Женеве и Вене.

– Не надо, – сказала она. – Ну его.

– Прямо вот совсем не хочется?

– Хочется, конечно, – вздохнула она. – Но только так, умом хочется. Холодным рассуждением. Вот если бы да кабы и всё такое. А драйва нет. Значит, не хочется. Ну его. Без драйва – пустой номер. И потом, я ведь умная женщина. Я знаю, что у каждого человека свой уровень. Плюс немножечко удачи. И всё, и выше не прыгнешь. Каждый бизнесмен не может стать миллиардером. Миллиардов не хватит, понимаешь? И каждая женщина тоже. Не может развестись с миллиардером.

– В смысле, выйти замуж за миллиардера?

– Нет! – упрямо сказала она. – Именно развестись.

У нее слегка затуманились глаза. Наверное, подумала о том, как хорошо жить после удачного развода с миллиардером.

А ведь и в самом деле.

Задача сформулирована верно.

Потому что средний россиянин – это женщина. Лет тридцати семи примерно. С ребенком. Скорее всего, разведенная. Большинство браков распадаются. Раньше перед каждой женщиной, кроме сравнительно небольшого числа монахинь, художниц и революционерок, неизбежно маячил брак. Поэтому важнейшим делом была подготовка к замужеству, к семейной жизни.

Теперь диспозиция изменилась. Перед каждой (ну хорошо, почти перед каждой) неизбежно (ну хорошо, с высокой степенью вероятности) маячит развод. За исключением тех, кому развод не грозит по самой простой причине – они и так не замужем. Монахини, художницы и революционерки – совсем как при царе Горохе. Правда, к ним прибавилось значительное число совершенно обычных женщин – в самом лучшем смысле обычных, то есть нормальных. Красивых, добрых и умных, но почему-то незамужних. Поэтому, повторяю, теперь задача совершенно другая – подготовиться к разводу. И развестись так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы семейной жизни, чтоб не жег позор за стирку, глажку, готовку и уборку и чтобы, разведясь, могла сказать, что все силы были отданы самому прекрасному в мире – борьбе за свободную, обеспеченную, красивую жизнь… Хорошо разведенная женщина – вершина эволюции современного российского общества.

Ну да, да, конечно.

Все пока еще не так однозначно.

Моя знакомая лишь уловила тенденцию. Но уловила верно, мне кажется.

Любимое чтение юных женщин, обдумывающих житье, – это глянцевые журналы. В глянце полно рассказов об удачных разводах. Ну, конечно, там разводы самые стильные и крутые. Даже когда глянцевая разведенная женщина страдает, она делает это с таким изяществом и в такой одежде, на фоне таких интерьеров и пейзажей, что ей легко позавидовать. Хотя в большинстве случаев глянцевая женщина не позволяет себе расслабляться. «Лежит на ней дельности строгой и внутренней силы печать», как сказал поэт Некрасов.

У каждого свой уровень, как справедливо отметила моя собеседница. Счастьем удачного развода может наслаждаться не только бывшая жена миллиардера или популярного артиста. Потому что главное – это не полученные от бывшего мужа материальные блага, от виллки на Лазурке до двушки на Каширке. Хотя их значение тоже не надо преуменьшать, и лучше взять всего побольше, и уж ни в коем случае не следует выбегать на улицу в одном ситцевом платьице вечером под дождь.

Самое важное – это свобода. Я работаю, у меня есть ребенок, у меня есть где жить, у меня есть деньги – и при этом я свободна! От чужих комплексов, привычек и причуд. Я не должна ни к кому приспосабливаться, и отвоевывать свои права я тоже не должна, какое счастье! Я могу стирать, гладить, убирать и мыть посуду, когда мне удобно. Я могу готовить по-своему, а не так, как в его детстве готовила его мама. Зачем мне чье-то детство и чья-то мама? Я сама уже довольно давно мама. Конечно, ребенок – это трудно. Но это благодарный труд: он растет, и душа радуется. А когда рядом еще один великовозрастный ребенок, который на полном серьезе ревнует тебя к сыну или дочери, капризничает, требует постоянного внимания и при этом считает, что ты должна с него соринки сдувать – зачем эта дополнительная нагрузка, кто-нибудь может внятно объяснить? Без глупостей типа «так издавна повелось»?

Вот как повелось, так и развелось.

письма читателям: о вреде дословности

Не родись правдивой

Одна девочка была очень красивая. Она была самая красивая сначала в детском саду, потом в школе – почти все десять лет, кроме восьмого класса, когда к ним пришла на год такая Катя, то есть Кейт Фридман, дочка канадского посла, немножко подвинтить русский язык, to improve her Russian. Зачем-то ей это было надо. И все мальчишки сразу на нее запали, но потом она подвинтила свой Russian и уехала с папой-мамой в свою Канаду, и все мальчишки отпали обратно к той девочке. Но не от этой посольской дочки отпали, а как бы от пустого места. Это было слегка обидно. Поэтому красивая девочка не сразу их простила, тем более что на летних каникулах она познакомилась с одним студентом второго курса. Так она рассказывала, когда мальчики приглашали ее в кино, в гости или просто погулять.

Мальчики думали, что она интересничает. Притворяется. Врет, проще говоря.

Но она говорила чистую правду: студент был, его звали Костя, и он в нее на полном серьезе влюбился. Даже мечтал, что ей исполнится 16 лет, и они поженятся. Ее родители дадут согласие, потому что он из очень хорошей семьи, и учится в МГИМО, и поедет работать за границу. А если родители не согласятся отдать ее замуж в 16 лет, то они подождут еще два года и поженятся уже без разрешения. Она была очень красивая, я же говорю. Но никогда не врала, и в этом было ее несчастье, о котором она до поры до времени не догадывалась. Она просто думала, что она такая вот прямая, искренняя, порывистая и вся распахнутая. И все вокруг думали так же.

Студенту Косте это тоже поначалу нравилось – как она смело высказывает свое мнение. Но потом, когда он развернул перед ней свои мечты и планы, она ему прямо сказала: «И не мечтай!» И объяснила, что она его совсем не любит и ходит с ним в кино и в кафе нарочно, чтобы накрутить хвосты Вадику и Владику, которые предали ее, когда год назад запали на эту канадскую куколку Кейт. Вот пускай теперь помучаются. Хотя они ей по-настоящему нравятся, может быть, это даже любовь с большой буквы. Только она пока еще не решила, к кому из них – к Вадику или к Владику. В смысле, к кому с большой буквы «Л», а к кому – так, с обыкновенной, строчной.

Студент Костя оценил ее правдивость. Но сам он был заурядный врунишка. Поэтому он не сказал ей «пошла ты к черту» или «между нами все кончено», а стал самым пошлым манером вилять и отлынивать от свиданий: то занятия, то спортивная секция, то у папы юбилей. Ведь эта девочка, хоть и выложила ему всю правду, вовсе не собиралась прерывать такие приятные отношения: взрослый мальчик, который водит в кафе назло Владику и Вадику. И она настойчиво дозванивалась ему, передоговаривалась на завтра, на послезавтра, на следующую неделю, пока студент Костя не сказал ей:

– Извини, но я женюсь.

– Честное слово? – спросила правдивая красивая девочка.

– Честное слово! – соврал Костя.

Тогда она от него отстала и простила предателей Вадика и Владика.

Они тоже простили ей временную измену со студентом МГИМО и продолжали за ней ухаживать, носить портфель и дарить мороженое.

В институте эта девочка тоже оказалась самой красивой. Владик и Вадик учились с ней вместе, но их довольно быстро оттер Борис. За него она и вышла замуж в конце второго курса. Борис тоже был красивый, хорошо учился и из очень хорошей семьи.

К несчастью, Борис тайком писал стихи. Он, конечно, не собирался стать поэтом. Так, баловался. Но ему самому нравилось.

Однажды он протянул ей тетрадочку со своими стихами.

– Только скажи мне откровенно, – сказал он.

– Хорошо, конечно! – сказала красивая девочка и села, подбив подушку за спиной; разговор происходил в воскресенье утром в постели.

– Правда, скажешь все как есть? – переспросил Борис.

– Правда! – честно сказала она и принялась читать.

А он ушел готовить кофе.

Прочитав, она заложила тетрадку пальцем и позвала мужа. Он вошел с двумя чашками кофе на подносе. Чудесный кофейный запах шел на весь дом.

– Если честно, то очень плохо, – сказала красивая девочка. – Просто никуда не годится. Рифмы неточные. Размер хромает. Смысла нет. И вообще банально. Ну, например, – она раскрыла тетрадку и прочитала: «Как хорошо курить слова, написанные на бумаге, когда десятая глава уже не требует отваги». Это литературщина, мой любимый!

– А ты дура, – сказал Борис и вылил на нее кофе. Сначала одну чашку, потом другую. И блюдечко джема вывернул. А сверху покрошил круассан.

Красивая девочка спрыгнула с кровати и голая стояла перед ним, облитая кофе и мазюкнутая джемом. Она вытряхнула из волос круассановые крошки и задохнулась от возмущения:

– Ведь ты же просил правду!

Она была очень красивая, не только лицом, но и телом тоже. У Бориса что-то шевельнулось внутри, но тут же затихло, придавленное оскорбленным авторским самолюбием.

– Погоди, – сказал он ей. – А вот если бы я тебя не просил, ты бы все равно сказала правду?

Она подумала и ответила:

– Да.

– Тогда вали на фиг отсюда, – сказал Борис. – Можешь сбегать в душ, но вообще у тебя есть час времени.

Красивая девочка была гордая и не стала мириться. Но в душ пошла – отмыть кофе и джем, и вспомнила, что у нее уже была похожая история в пятом классе. Она одна во всем классе сказала правду, и ей из-за этого объявили бойкот на две недели. Она вытерлась и ушла, развелась с Борисом и через некоторое время вышла замуж за Владика. Или за Вадика. Неважно.

Врать, конечно, нехорошо. Так, в общем и целом. Почти всегда – аморально, в конечном итоге – невыгодно, а иногда – просто опасно.

Вот, к примеру. Во время восстания декабристов Пушкин был в ссылке. Потом новый царь Николай I вызвал его к себе и спросил: «А вот если бы ты, Пушкин, оказался в тот день в Петербурге, где б ты был?» Пушкин честно ответил: «На Сенатской площади, ваше императорское величество». То есть с бунтовщиками. Не стал хитрить, юлить или тем более изображать верноподданного. Николай I всё понял и оценил. Тот редкий случай, когда сказать капризному деспоту неприятную правду гораздо безопаснее, чем рассыпаться в лживой лести. Хотя в других случаях Пушкин, наверное, время от времени врал. Женщинам, друзьям и официальным лицам. Особенно женщинам. К 1829 году его донжуанский список включал тридцать семь персон, а впереди был еще год холостой жизни; вряд ли каждой из тридцати семи он говорил «люблю» без легкой внутренней усмешки.

Хотя, конечно, кто его знает, Пушкина. На то он великий поэт, чтобы увлекаться всякий раз всей душой. Но мы, грешные, говорим неправду направо и налево. И речь не идет о разных роковых случаях типа «ложь во спасение». И не о профессии разведчика.

И даже не о том, что «тьмы низких истин мне дороже нас возвышающий обман» (тоже, кстати, Пушкин написал).

Речь идет о нормальной повседневной жизни, которая вся состоит из постоянного подвирания и легких ежеминутных неправд.

А почему мы, собственно, грешные? Ведь в Священном Писании нет прямого и ясного указания «Не лги! Не ври! Всегда и везде говори одну только правду!». Наверное, это правильно.

Есть два неприятных типа: закоренелый врун и отъявленный правдец. Оба хуже. Но по мне, врун чуточку лучше. Он понимает, что ведет себя нехорошо, неправильно. Он знает, что есть некое «на самом деле», которое он либо скрывает, либо перевирает. Одно это открывает дверцу для диалога. Можно как бы встать на его сторону и сказать: «Но мы же с тобой оба прекрасно понимаем…» Мол, жизнь заставляет. А с правдецом такие штуки не проходят. Он владеет истиной. Пользуется ей и распоряжается. К огорчению окружающих и довольно часто к собственной невыгоде. Особенно это касается простых бытовых ситуаций. Политика, наука, религия – это немножко другое. Не надо путать научную или политическую принципиальность с обыкновенной бытовой злобностью. Как у нашей красивой девочки – ну зачем она устроила своему молодому мужу такой строгий литературно-критический разбор? Кого она сильнее любила – мужа или великую русскую поэзию?

Но самое ужасное, когда врун превращается в несгибаемого правдеца. Когда он завирается до полной веры в истинность собственного вранья. Это иногда встречается в быту и гораздо чаще – в политической журналистике.

Кстати, через много лет красивая девочка случайно встретилась со своей одноклассницей Катей, то есть Кейт Фридман, которая из Канады. Они сразу узнали друг друга и даже обнялись, хотя в восьмом классе не очень-то дружили. Эта Кейт говорила по-русски совсем без акцента, так что красивая девочка выразила ей свое восхищение.

– Почему это я должна по-русски с акцентом? – возмутилась Кейт Фридман. – Что за дела? Ты что, антисемитка?

– Но ты ведь дочка канадского посла! – сказала красивая девочка.

– А ты что, поверила? – засмеялась Катя.

письма читателям: самое главное

Пятый пункт, или о равенстве полов

Недавно меня спросили – в интернете, через мой блог: «Что Вам особенно не нравится в мужчинах, дорогой Денис Викторович?» Именно так – что не нравится. И при этом – именно в мужчинах. Вопрос, конечно, интересный. Особенно потому, что его задала женщина. А женщины страшно строги и сами предъявляют мужчинам очень серьезные требования. И не только по поводу социального статуса, финансового положения и бодибилдинга. Еще и парфюм, костюм, ногти, зубы, прическа, обувь и даже пятки! Все должно быть comme il faut. Даже футболку под рубашкой нельзя. И не только цветную, чтоб просвечивала. Даже белую нельзя, чтоб ворот виднелся. Страшное дело.

Это я опять же почерпнул из дискуссий в интернете.

Я этот вопрос слегка переформулировал, чтоб было по-мужски. Так сказать, разговор мужчины с мужчиной. Получилось так: в каких случаях мой собрат по гендеру вызывает у меня некоторую настороженность? Некоторую, что ли, внутреннюю несовместимость?

Притом что хамов, дураков, черносотенцев и жлобов я заранее выношу за скобки. Туда же я выношу людей постоянно пьяных и сильно немытых: с ними тоже трудно общаться, как с черносотенцами и жлобами.

Понятно, что речь идет о людях воспитанных и образованных, которые, наверное, могли бы стать приятными собеседниками и, возможно, хорошими приятелями, а там и друзьями, – но что-то лично мне мешает. Что же? Получилось пять пунктов.

Итак. Мой собрат по мужскому полу вызывает у меня некоторое внутреннее отторжение, если он:

1. Очень хорошо разбирается в марках дорогих часов.

2. Произносит латинские пословицы с ошибками.

3. Называет разных иностранных персонажей так: «Зигмунд Яковлевич Фрейд» или «Отто Фердинандович Бисмарк» и думает, что это смешно.

4. Называет, например, Аксёнова «покойный Вася», а Высоцкого «Владимир Семенович», указывая тем самым на некие особо близкие отношения с умершими знаменитостями.

5. Намекает на то, что время от времени выполняет тайные и очень деликатные поручения правительства.

Как и следовало ожидать, особенно хорош пятый пункт. Детская игра в разведчиков может продолжаться до глубокой старости.

То есть на самом деле перед нами хвастун с комплексами. Понтярщик, проще говоря. Недавно разбогатевший. Да еще с интеллектуальными претензиями. Общаться, а тем более дружить с таким человеком очень трудно, потому что он все время будет показывать, что он главнее, умнее, образованнее, богаче, влиятельнее. Спорить с ним глупо, а кивать головой в ответ на его понты – еще глупее. Ну его, честное слово.

«А теперь, дорогой Денис Викторович, расскажите, что Вам не нравится в женщинах!» – «Что Вы, что Вы! В женщинах мне нравится всё!» – «Не может быть! Ну вот прямо буквально всё? Неправда, Вы что-то от нас скрываете».

В самом деле, надо быть политически корректным, соблюдать гендерное равенство.

Попробую собрать пять роковых пунктов про женщин, вспомнить какие-то отдельные черты, которые мне не нравятся.

Разумеется, общечеловеческие отрицательные черты я опять же выношу за скобки. Мы тут не говорим о хамках, халдах, дурах и фашистках. Речь о воспитанных и образованных женщинах, которые могли бы стать очень приятными в общении, а там уж кто его знает, как всё повернется.

Однако я с некоторой настороженностью смотрю на женщину, если она:

1. Очень любит модные бренды и часто отмечает в разговоре фирмы одежды, марки машин, разряды ресторанов и гостиниц, названия дорогих курортов и престижных дачных поселков.

2. Иностранные фамилии и названия произносит с иностранным акцентом. То есть вместо «Маккартни» говорит «Мккётни», а вместо «Дисней» – «Дизни». Тем самым показывая, как крепко она вросла в изящную жизнь Европы и Америки.

3. Считает свои удачи и приобретения чем-то само собой разумеющимся, а провалы и утраты – страшной несправедливостью или результатом вражеских происков.

4. Чересчур флиртовато держится на деловых встречах.

5. Намекает на знакомства в высших сферах бизнеса и политики.

Кое-что оказалось похоже на мужскую версию. Особенно пятый пункт. Если взрослые мужчины любят играть в Джеймса Бонда, то женщины – молодые и не очень – в мадам де Помпадур. Или как минимум в Лилю Брик. Если она не фаворитка крупного начальника или главного богача, то уж хозяйка салона, законодательница вкусов и вершительница мужских судеб точно.

В общем, точно такая же бахвалка с социально-имущественными комплексами.

Ну и первый-второй пункты – тоже почти как у закомплексованных и хвастливых мужчин.

Серьезно отличаются от мужской версии два пункта – третий и четвертый.

Всё-таки мужчины, даже избалованные всяческими успехами, редко считают, что всё им должно с неба валиться. «Потому что я весь такой красивый и обаятельный». Хотя и такое тоже случается. Но, повторяю, гораздо реже. А женщины – из этой команды похвальбушек – очень часто убеждены в том, что их должны на руках носить. Сдувать пылинки и дарить подарки. А почему? «Потому что я женщина!»

И особая статья – флирт. Вот это просто ужасно. Потому что это гораздо хуже, чем милая сексуальная расторможенность. Чем наивное и непосредственное желание подарить свою любовь – на всю жизнь или на пятнадцать минут. Флирт – это неэквивалентный обмен. Это стремление получить реальные льготы и преференции за покачивание бедер и томный вздох. Впрочем, и мужчины тут не без греха. Один начальственный красавец похвалялся: «Они (то есть младший офисный персонал) приходят на работу ко мне, делают квартальный отчет мне, отвечают на письма наших клиентов ради меня. Перестану строить глазки и, когда она сидит за компьютером, нависать сзади, обдавая горячим дыханием, – и работа остановится».

Так что все эти грехи женщин в той же мере свойственны мужчинам.

Надменность. Доминирование. Эгоизм. Желание (часто неумелое и смешное) произвести впечатление. Стремление ухватить кусочек дармовой выгоды. Во всем этом нет ничего специально женского.

А оно вообще бывает, что-то именно женское, что может не нравиться?

Один мой знакомый сказал: «А если она запрокидывает голову и громко хохочет?»

Но ведь и мужчина, который ржет во всю глотку, тоже неприятен.

Неприятна невоспитанность, дурное поведение, нелепые наряды, а также немытость тела, несвежесть одежды, и пр., и пр., и пр. Не говоря уже о подлости, глупости, хамстве, лживости и т. д. Но все это в равной степени касается мужчин и женщин, а также детей, стариков и прочих ни в чем не повинных мирных жителей.

Так что же, нет специально женских недостатков?

Вы знаете, есть. Это когда женщина не считает себя человеком.

А считает себя именно женщиной. Особым, отдельным существом. Которому легко прощается то, что не прощается человеку (то есть мужчине или «мужику в юбке», как иногда ошибочно называют деловых женщин).

Это существо полагает, что имеет полное право хамить, бездельничать, лгать, делать подлости и приторговывать собой – потому что оно называется женщина. Тем более красивая женщина.

Мужчина с повадками альфонса или «мужик в юбке» с манерами Мессалины быстро выбрасывается из приличной компании. А женщина, тем более красивая, с манерами содержанки может продержаться в приличной компании довольно долго. До тех пор пока уж совсем что-то дикое не вытворит, пока чужую брошку не украдет.

Тут есть оборотная сторона. Взамен этого женщина согласна не вмешиваться в дела человека (то есть мужчины и даже «мужика в юбке»). Она не делает карьеру, не желает всерьез учиться, читать книги, да и вообще как-то ориентироваться в человеческой жизни. «Откуда я знаю, зачем мне это, я ведь женщина!» – ее любимый ответ на любой мало-мальски серьезный вопрос.

То есть она на самом деле не уважает себя. Даже, можно сказать, презирает. Это очень неприятно.

Одно утешает: далеко не все красивые женщины являются красивыми женщинами в указанном выше смысле.

Хотя, конечно, это неправильно – рассуждать в отрицательном ключе. Выяснять, какие женские черты не нравятся, настораживают, вызывают опасение, неприязнь, отторжение и т. п.

Нужен, как написала мне одна моя читательница, положительный подход: «Дорогой Денис Викторович, а что, если сказать так: я с огромным удовольствием смотрю на женщину, если она: пункт 1, 2, 3, 4, 5…»

Я долго думал. И вот что получилось. Тоже пять пунктов.

1. Хорошо, когда женщина – профессионал. Неважно, в какой области. Важно, что она хорошо и с удовольствием работает свою работу. Лично для меня особенно хорошо, когда женщина – профессионал в близких мне областях, то есть в гуманитарной сфере: мне тогда легче с ней общаться. Такой вот я эгоист.

2. Хорошо, когда она много читает, смотрит, ходит на выставки, когда у нее есть какой-то особый интерес к чему-то (напр., к таким-то книгам, к такой-то архитектуре, к такому-то художнику), и тут она знаток. То есть лично мне нравится, когда с ней интересно разговаривать.

3. Очень хорошо, когда в трудных ситуациях она не спрашивает, кто виноват и отчего так получилось, а думает, что делать. Вместе с мужчиной думает и делает, что особенно важно.

4. Особенно хорошо, когда женщина исполнена доброты и сочувствия.

5. И просто прекрасно, когда ей нравится жизнь и мир вокруг нее.

Опять пятый пункт получился самый главный.

И опять получилась не женщина, а человек.

Ужас-то какой.

А может быть, все правильно?

Потому что нет каких-то специальных женских качеств, которым бы не соответствовали такие же, симметричные свойства мужчин. От и до. Мужской взгляд на женщину и женский взгляд на мужчину, в общем-то, одинаковы. Лицо и фигура, прическа и кожа, руки и ногти, одежда и обувь – всё замечает придирчивый взгляд с противоположной гендерной стороны. Мужчина тоже должен быть красив, строен, гибок, чист и ароматен – и тем самым привлекателен, сексапилен. Давно уже не работает старинная испанская пословица: «Мужик что медведь – чем страшней, тем лучше». Дремучие-колючие-вонючие никому не нужны.

Точно так же не работает убежденность Маркса, что главное достоинство мужчины – сила, а женщины – слабость. Проехали еще в позапрошлом веке, извините. Женщина-игрушка, домашняя кошечка, украшение мужчины уже мало кому интересна. Сказал бы «никому не интересна» – но есть еще небольшой процент любителей. Наверное, это очень слабые мужчины, потому что могут самоутверждаться только на фоне такой беспомощной, такой глупенькой красоточки. Которая на самом деле очень умная и хитрая. Раз сумела окрутить несчастного закомплексованного «настоящего мужчину».

письма читателям: открыть глаза и вспомнить

Искусство взаимного сна

Одна моя знакомая – звали ее Вера Павловна, но это случайное совпадение, клянусь! – больше всего на свете любила спать. В самом простом смысле слова. В приличном. В смысле бай-бай, ш-ш-ш или как там еще бывает у милых маленьких детей. На бочок и ручки под щечку, клубочком свернувшись под периной, если дело было зимой. Или на спине, заложив правую руку за голову, а левую привольно откинув в сторону, едва прикрывшись легкой простынкой, – это если летом.

Спать она любила не от лени или усталости, а для того, чтоб увидеть нужный сон. И принять нужное решение.

Это началось с тех пор, как она первый раз не вышла замуж. Ей за неделю до свадьбы приснилось, что муж ее очень сильно побил, жестоко и злобно. А потом раскаялся и от огорчения умер, и теперь она безутешная вдова с синяками и переломами. Она так испугалась, что в одностороннем порядке отменила свадьбу и уехала отдыхать на Рижское взморье, потому что ей было неудобно перед женихом и не хотелось с ним объясняться. Не хотелось предстать перед ним полной дурой, деревенской бабкой, которая верит в сон, сглаз, чох и все такое прочее. В свои двадцать три года, с красным дипломом Вышки, со стажировкой в компании «Эрнст энд Янг»! Но и перешагнуть через этот сон она тоже не могла.

Так и уехала. Потом вернулась и через полгода узнала, что ее жених довольно быстро женился на красивой девушке из хорошей семьи. Им даже машину подарили на свадьбу. И вот молодая и красивая жена разворачивалась на новой машине и нечаянно переехала мужа передним и задним правыми колесами насмерть. За что получила два года условно, и теперь она безутешная вдова с судимостью за убийство по неосторожности.

Вера Павловна поняла, что сон ее сбылся на девяносто девять процентов. И даже рассказала об этом вдове своего бывшего жениха, потому что они вместе учились в Вышке. Но та ее чуть не убила. Наверное, от резких движений юную вдову удержал не окончившийся условный срок. Не хотелось превращаться в злостную рецидивистку по мокрым делам – девушка ведь из хорошей семьи, я же говорю. Так что Вера Павловна, можно сказать, легко отделалась. И в смысле замужества, и в смысле отмщения за отказ от него.

Ну как тут не поверить в сны?

Второй раз Вера Павловна не вышла замуж тоже из-за сна. Верней, из-за его отсутствия. Она недели три спала как проклятая: после горячей ванны и холодного душа, после серьезной пробежки и после расслабления с бокалом мартини, на голодный желудок и крепко поужинав, под валерьянкой, фенибутом, травяным сбором «Вологодское крепкосонье» и просто так, в полной чистоте организма, – и хоть бы что. Сплошная хорошо выглаженная белая простыня перед глазами – и всё, по нулям, хоть плачь. Правда, в последнюю ночь ей приснилась кошка. Шел сильный дождь, и кошка бежала вдоль глухой стены бетонного здания, ища дырку, куда бы нырнуть и спастись от ливня. Вот дырка нашлась, кошка в нее нырнула, и бетонная стена снова превратилась в немую и бессмысленную белую простыню.

Но кошка – это не считается! Вера Павловна верила только в настоящие сны, а все эти фрейдовские и юнговские штучки презирала. Мало ли что можно накрутить-натолковать! Ей надо было, чтоб во сне было все, как в жизни. Чтоб были реальные люди, и чтобы понятно было, чего от них ждать.

Так что Вера Павловна просто вынуждена была отказать своему второму жениху. Элементарно: когда совсем ничего не понятно, это даже хуже, чем плохой прогноз. Ну, она не отказала решительно, а так, подвесила вопрос.

Поэтому она продолжала спать на спине, привольно откинув левую руку на незанятую подушку. Поскольку двуспальную кровать она приобрела еще перед первой несостоявшейся свадьбой. Это был ее личный вклад в семейное благополучие, поэтому никаких комплексов. А две подушки даже удобнее, когда ночью вертишься. Опять же подруга зайдет, посмотрит и скажет:

– Хе!

– Хо, – надо сказать в ответ. В смысле: а ты думала!

Итак, Вера Павловна спала, лежа на спине, едва прикрывшись тонкой простынкой – жаркое лето в городе! – закинув правую руку за голову, а левую небрежно бросив на подушку, во сне цепляя пальцами деревянные столбики на кроватной спинке. Простите, что я так подробно описываю эту отчасти интимную картинку, но уж больно хороша была спящая Вера Павловна в тот миг, когда я вошел в ее комнату и сказал, что уже одиннадцатый час, и пора бы вставать, в душ бежать, кофе пить и все такое.

– Подумаешь, – сказала она сквозь сон. – Ведь же воскресенье!

– Все равно, – сказал я. – Сколько можно дрыхнуть?

– Сколько хочу, столько и дрыхну! – сказала она, высунула из-под простынки ноги и пошевелила пальцами. – Садись, раз пришел, – и она левой рукой похлопала по матрасу и чуть-чуть подвинулась.

Я сел рядом, любуясь ее сонным обличьем, золотистым и чуть весноватым. Что еще раз подтверждает случайность совпадения имени-отчества: та самая Вера Павловна, которая видела сны про коммунизм, была смуглая и черноволосая. Это я так, на всякий случай.

– Опять ничего не снится, – капризно сказала она. – А тебе?

– А мне снилась кошка, – сказал я. – Шел сильный дождь, и кошка бежала вдоль стены. В смысле вдоль дома. Вдоль цоколя простого блочного дома. Там бывают дырки, ведущие в подвал. Кошка искала эту дырку, чтобы пересидеть дождь в подвале. Нашла. И нырнула в подвал, и всё, и нет ее. Одна серо-белая стена. Вот такой сон.

– Ты врешь! – закричала Вера Павловна и села в кровати; простыня слетела с нее; она была очень хороша. – Это мне приснилось, мне!

– Да никто не отнимает, – сказал я. – Я говорю: мне приснилось, что тебе приснилось. Теперь понятно?

– Значит, я тебе снюсь? – она на всякий случай протерла глаза.

– Значит, – сказал я. – И вообще прикройся.

– А раз я тебе снюсь, то какая разница? – засмеялась она.

– Никакой, – согласился я. – Тем более что ты такая красивая, приятно смотреть. Почему ты до сих пор не замужем?

– У меня очень сильное чутье, – сказала Вера Павловна. – Женское чутье, у мужчин такого не бывает. Женщины ближе к природе, к почве, к крови. К траве и воде. Самое главное – кровь, конечно. У нас кровь через край переливается раз в четыре недели, сам знаешь. Я этим страшно горжусь, между прочим… Мне иногда кажется, что я могу предсказывать будущее. Но не всегда. А вот когда что-то недавно случается, я чую просто за тысячу верст. Если кто-то сильно заболел или умер, не дай бог. Или уволили с работы. Или в пробке стоит, и голова у него болит от жары. Если близкий человек, конечно. Во мне все колет и булькает мелкими пузырьками. Чувствую: что-то не так. Просто звоню и спрашиваю: позовите такого-то! А мне говорят: проснулась! Он позавчера большой привет передал отстающим товарищам. Кошмар полнейший. А иногда вообще ужас: целый месяц крутит и плющит, просто на куски рвет, а непонятно, из-за кого. И тут вдруг сказали: Марик Лоцкий женился на аргентинке и в Аргентину уехал. Сначала смеюсь: какой Марик? Лоцкий-Троцкий-Хреноцкий… Вспоминаю: был такой мальчик на втором курсе, раза три я с ним разговаривала. Господи! Значит, он мне ближе самых близких! Раз меня так трясло и дергало внутри из-за него. А может быть, это моя судьба была?

Вера Павловна заплакала. Я погладил ее по голой коленке.

– Тебе меня жалко? – спросила она. Я кивнул. – Спасибо. И вот так вся жизнь. Смотрю на человека и прямо глазами вижу, как он делается старый, глупый, больной, а потом мертвый. Какая тоска. А ты говоришь, замуж! Одна радость – заснуть, и пусть что-то хорошее приснится. Однако встаем, – она потянулась, подрыгала ногами. – Поставь кофе. Вытащи сливки из холодильника, налей в кувшинчик и подогрей в микроволновке, чтоб были как следует горячие. Но не вскипяти, боже упаси.

– Ты вообще в уме? – возмутился я. – Чего командуешь?

– Это сон, – сказала она. – Мой. Не бери в голову.

– Кстати, о снах, – сказал я, вставая и идя к двери. – Мне вчера снился Марик Лоцкий.

– Поклянись, – попросила Вера Павловна.

– Клянусь, – я прижал ладонь к сердцу. – Мне снился самолет. Что я сижу в самолете. Лечу куда-то. А рядом со мной сидят мужик и баба. Она такая типичная латинка, смуглая и черная, как Вера Павловна. Не ты, а главная Вера Павловна, из романа Чернышевского «Что делать». Которая сны видела. Из-за которых Володя Ульянов нас всех перепахал. Ты хоть помнишь? Вы же, небось, роман «Что делать» в школе не проходили, какие же вы тупые, дети свободы…

– Проходили, проходили! – сказала Вера Павловна. – Что там дальше?

– Смуглая такая латинка-аргентинка. Вера зовут, кстати. И наш парень. Молодой. С залысинами. По роже видно, экономический аналитик. Вот он и рассказывает, что летит в Аргентину, а в Москве оставил кошку. Просто во дворе. Потому что у его аргентинской жены аллергия, а в Москве родных никого нет. А кто есть, те брать не хотят. Вот он ее выпустил. Сел в машину, уже ехать в аэропорт. Сильный дождь пошел. Он из машины смотрит: она побежала вдоль стены и в подвал нырнула.

– Это я была эта кошка, – сказала Вера Павловна.

– Наверное, – сказал я.

– Кому бы присниться навсегда, – сказала она. – Или хотя бы надолго…

– Я спрошу у ребят, – сказал я. – Обязательно спрошу.

Примечания

1

Скажи, парень, где здесь купить бутылку вина? (лат.)

2

Не знаю, однако ночь, все магазины закрыты (лат.).

3

Доколе ты, путник, будешь злоупотреблять терпением моим? (почти по Цицерону)

Content

Денис Драгунский
Почти родственники

мамина дочка Четверг пятница суббота

стеклянные двери Плохой мальчик

золотая молодежь Плохой мальчик – 2

очень жаркий день Плохой мальчик – 3

правила и нормы Плохой мальчик – 4

простите, это вам приснилось Плохой мальчик – 5

породное разведение Дамочка с собакой

заметки по логике Контрольно-следовая полоса

заметки по логике Истина и метод

amor sacro e amor profano Хоть часочек

утехи гурмана Чай и кофе

старинный вальс «Осенний сон» Трудности перевода

галантерейное, черт возьми, обхождение Тонкости обращения

не злись, не бойся, не скули Школа

вопросы языкознания Школа – 2

политическая стилистика Школа – 3

женщина через сорок лет Школа – 4

холст, масло Школа – 5

соблаговолите благосклонно рассмотреть Тонкости обращения – 2

прогулки по Риму Тонкости обращения – 3

маковое зернышко, игольное ушко Не разобраться

опыт, внук ошибок нудных Первоклассная философия

позвольте поднять бокал Тонкости обращения – 4

спорт и охота Бремя желаний

война и победа Бремя желаний – 2

лямка и роль Тонкости обращения – 5

исчезновение К.

песочные часы Время писем

безответственно и непродуманно Книжку, что ли, почитать?

fachwerk Балки, стойки и раскосы

воспитание чувств Конформист

этнография и антропология По вечерам над ресторанами

и долго буду тем любезен я Пушкин плюс

подарю тебе я тундру Тонкости обращения – 6

этнография и антропология Курица и морковь

театрализованное представление Партер и кресла

тема с вариациями 1. Пятый в мундире

дополнение к предыдущему 2. Расследование причин

еще одно вложенное дополнение 3. Мелкая пластика

там, на перекрестке 4. Голое горячее гладкое холодное

по поводу очень мокрого снега Темное белое

заметки по логике Нет, не тебя так пылко я

вот что значит настоящий верный друг Приятели

моральный облик и боевой дух Старый троллейбус

этнография и антропология Ночная жизнь

добру и злу внимая по возможности прилежно Просто терапия

красивое имя, высокая честь Брендинг и нейминг

вверх и вниз Стратегический выбор

просто хотелось дома побыть Ангелочек

живая очередь Самые разные кораблики

принцип реальности Красно поле рожью

памяти патера Брауна Friends only

квартира машина работа семья Попытка к бегству

значение и смысл Девять слов о любви

повстречал Эдип Электру Хороший, но плохой

рассказ моего приятеля В первых числах января

мотив социального действия Начало

были Святки по старому стилю Судьба

там, за облаками Паша Каграманов

психопатология обыденной жизни Рациональное зерно

транскрипция Гитара мадонны

сцены из жизни богемы Третий роман

базар житейской суеты По-настоящему

по закону Интеллектуальная собственность

история с геологией Точка возврата

возвращаясь к предыдущему Ресторанная критика

поворот беседы Живые и мертвые

говорят, под Новый год Сюрприз

ende gut – alles gut Золушка, третий пересмотр

летят они в дальние страны Птички

эпистолярный жанр Но пусть она вас больше не

владею со словарем Разговорник

чисто Мопассан Театр для себя

никто не знает главного секрета Голова

я встретил вас и все былое Обстоятельство времени

наш ответ мировому экономическому кризису Комплекс. На правах рекламы

ах, где б найти такую книжку Консервативный позитив

все счастливые семьи несчастны по-всякому Пять фраз

недалеко от Патриарших Рита и специалист

мечты мечты где ваша сладость Птичий глаз

этнография и антропология В Риме и в деревне

с днем святого Валентина Фотолюбитель

легенда номер три Коллекционер

all you need is war Десятая заповедь

настоящая «Киевская» бывает в Харькове Знатоки, гурманы, завсегдатаи

сценарий рекламного ролика ИКЕА

самолет из Парижа Стулья

заметки по политической истории Революция

заметки по логике Жалко

этнография и антропология Красный конверт

этнография и антропология Too fat or not too fat

какая удача, какое везенье Три товарища

сладко горько вкусно и полезно Психофармакология

до востребования Красные капли

друг в беде не бросит, денег не попросит Рискин и Грубер

фантазия и фуга Английская падчерица

контрпропаганда Правда о правах человека

теперь про Грету Традиционалист

но увидеться надо было Жизнь после жизни

квартирный вопрос Фиктивно, то есть понарошку

полное собрание сочинений и писем Писатель и современность

критическая масса Континуум

возвращаясь к предыдущему Карамелька

последнее танго в Бадене Господин с кошкой

мужской разговор о любви Почти родственники

прощальный ужин Голод

давай закурим, товарищ, по одной Подшутил

mémoire sur le système primitif Пасхальное

умножающий знания умножает печали Плоды просвещения

ars amandi Поговорим о странностях любви

гиены пера, шакалы ротационных машин Нехай клевещут

поэзия и проза Рукой мастера

большой стиль и маленький человек Аромат новизны и удачи

обмельчание стиля. к предыдущему Руки выкрутили

дар напрасный, дар случайный Пачка в день

не пробуждай воспоминаний Апельсиновка

fict pulption Другое кино

но тут, понимаешь, нюанс… Теория относительности

на свободу с чистой совестью Сильная женщина

жизнь тому назад. 6 мая 2009 года День смерти

к альтернативной биографии День рождения

майские иды 2009 года Такой вот странный день

в большом тихом городе Серый конверт

свидетельство о браке Солдат и Анна

координация добра и зла Бедняга

ordnung muss sein Дисциплинка

летают валькирии, поют смычки Вдвоем

archiv für psychiatrie Пятерочка-десяточка

воспоминания и размышления Лично дорогой

присяга есть присяга Марта Киш

субботняя поездка к морю Линкор «Минерва»

жизнь как смертельное подражание искусству Церемониал и протокол

нравы современников «Сатирикон»

дядя и девочка, папа и дочка Разворот

тайны вашей фамилии Тяжелая кавалерия

перестарался Имя и отчество

никого за моим плечом Дай бог всякому

тупики реституции Голландцы, фламандцы, французы

если бы знать Аргентина без косточек

даром получили – даром отдайте Нравится? Бери!

слабая попытка воспоминаний. 7 июля 2009 года Василий Аксенов

доктор, доктор, как нам быть? Другая дверь

возвращаясь к напечатанному Жертвоприношение

взвейтесь кострами Законы юных пионеров

почти святочный рассказ В порядке общей очереди

как быстро. конец июля 2009 года По поводу травы у забора

действующие лица и исполнители Другая девочка

алгебра революции Кулпепер, Вирджиния

стройные березки что-то шепчут Пейзаж природы

лубянская легенда Причины и следствия

этнография и антропология Бульвар французский весь в цвету

как все быстро Человек из газеты

возвращаясь к напечатанному Человек из газеты – 2

на бутылку Клейна этикетка наклеена Незабвенный

толкование сновидений Книга в целлофане

толкование сновидений Актер на роль актера

там, где пыльное лето и сырая зима Бежевый котенок Маркс

рассказ Ирины Павловны Превратности облика

всякого закона и народа, чина и звания Лев Троцкий, камергер двора

имена, адреса, явки Сорок мучеников

this note is legal tender for all debts Сложное предвкушение

в дополнение к предыдущему Юстас – Алексу

размышления об информации На земле весь род людской

ламаистская этика и дух индуизма Две Азии

позвони мне, позвони Характеристика

друг в беде не бросит Дачное. Свои и чужие

этнография и антропология Тонкости обращения – 7

по-дружески да попросту Анжелика Дмитриевна

если где-то кое-кто у нас всегда Точный возраст

дизайн и реклама Пятнадцатый этаж

жил на свете рыцарь бедный Тангейзер

по поводу меда и лошадей Пять рассказов

что слава? яркая заплата Хвала и слава

о непостижимой эффективности математики Сталин и Старджон

дар случайный, жизнь, зачем ты Марк Лазаревич и судьба

энциклопедии, словари, справочники Тема судьбы

тщетны были бы все усилья Дитя свободы

stanislawski сlub Экстра-класс, двойной тариф

много ли человеку земли нужно Пространство и время

миролюбивая внешняя политика Лена и дальневосточный фланг

судьба человеческая и судьба народная У высоких берегов Амура

дом ли то мой синеет вдали? Без ответа

мадам Отелло N-ского района Тщетная предосторожность

милый мальчик, ты так весел Проект

сказки братьев Гримм Как на картине

ресторанная критика Вам кофе в постель или…

этнография и антропология С этим у них прекрасно

ресторанная критика Стакан воды

чем пахнут ремесла Там, за поворотом

рассказывал мой покойный однокурсник Володя О. Haute couture

все прекрасно, все так ясно Утренний самолет

когнитивный диссонанс Дачное. Дизайн интерьера

ставок больше нет Академик

ужасная история Андрея Б. Черновик русского Шекспира

15 декабря 2009 года Subtotal

исполнение желаний Воскресный вечер в августе

мертвый язык Бойцовка

мертвый язык Трансакционные издержки

мертвый язык Север и юг

мертвый язык. зато мы делали ракеты Комок державы

мертвый язык Слова и выражения

отвези меня, шеф, на Пьяцца дель Пополо Вечный город

сорок тысяч разных книжек Послесловие

нас мало, избранных, счастливцев праздных Буря над Алатау

рече безумец в сердце своем Рождественские встречи

в шумном городе, на окраине Та самая, которая

не пробуждай воспоминаний. продолжение Пуговка и стрижка

дачный ужин у камина Год тигра

ты умер, а я завтракать пойду Здесь и там

в родном городе Один мальчик

бесконечные уроки Зимний путь

он, верно, был упрямей всех Дачное. Шутник

светлой летней ночью Развратница

родственники Дядя Дима Драгунский

почему он сказал «да» Дядя Лёня

материалы к внутренней истории Солдат империи

женский голос в телефоне Парадигма

а у нас в отряде Люся и Валя

победа или смерть Точная дата

там немного, но на похороны хватит Светская хроника

толкование сновидений Дорофеев и небеса

демонстрация протеста Татьяна Павловна и Казимир Янович

там, за облаками Имя-отчество

по поводу кормления и подгузников Не спи, не спи, работай

проект «Р» Просто даже удивительно

музыка для струнных, ударных и челесты Золотце

коэффициент корреляции Воробьевы горы

письма читателям: из жизни суккулентов Агава и Кактус

письма читателям: античные мотивы Самая красивая

письма читателям: о равноправии Молодость и после

письма читателям: на рынке амбиций Комп, любовь и фантазия

письма читателям: о сословной гордости Хороший фейс, богатый дресс

письма читателям: essay sur le don Конь дареный

письма читателям: и почему ее обожествляют люди? Тело № 42

письма читателям: еще раз о равноправии Хорошо разведенная женщина

письма читателям: о вреде дословности Не родись правдивой

письма читателям: самое главное Пятый пункт, или о равенстве полов

письма читателям: открыть глаза и вспомнить Искусство взаимного сна

Примечания