Петр Морозов, Роман Беккер, Юрий Быков

Титаны психиатрии XX столетия

© П.В. Морозов, Р.А. Беккер, Ю.В. Быков, 2020

© ИД «Городец», 2020

* * *

Предисловие

Книга, которую читатель держит в руках, посвящена четырем великим ученым XX века, внесшим в свое время наиболее значительный вклад в формирование современной научной психиатрии в том виде, в каком мы ее знаем сегодня, – Эмилю Крепелину, Ойгену Блёйлеру, Зигмунду Фрейду и Карлу Ясперсу.

Каждый из них шел к главной цели ученого – приблизиться к пониманию природы психических заболеваний и, шире, к пониманию общего устройства человеческой психики, как здоровой, так и больной – собственным, уникальным путем. Некоторые даже враждовали между собой. Тем не менее научные идеи, сформулированные в свое время каждым из этих великих психиатров, актуальны и по сей день. Идеи каждого и сегодня продолжают оказывать мощное влияние на научную мысль, причем как в психиатрии, так и в фундаментальных нейронауках, и в философии.

О каждом из этих замечательных ученых к настоящему времени написано столько разнообразной литературы, что, казалось бы, о них невозможно сказать что-то новое. Но авторам этой книги, на мой взгляд, это удалось.

Во-первых, они постарались придать ей человеческое измерение, показать каждого героя не только как ученого, но и как обычного человека: его чувства и эмоции, достоинства и недостатки, сильные и слабые стороны характера, вредные привычки, религиозные, моральные, политические и философские убеждения, нередко и ошибки и заблуждения.

Поэтому же авторы подробно показывают стиль отношений каждого из этих выдающихся ученых с учениками и последователями, учителями, руководителями и наставниками, с членами семей и с некоторыми наиболее значимыми для развития их теоретических воззрений пациентами.

Создатели книги подробно рассказывают, как росли и личностно развивались эти великие ученые в детстве, в отрочестве, в университетские годы, каким образом условия их жизни и развития создали их теми, кем они в итоге стали. Например, для понимания личности Карла Ясперса и того, почему он стал великим теоретиком психиатрии и так много успел в жизни и в науке, очень важен тот факт, что он с детства страдал бронхоэктатической болезнью и жил с ощущением ограниченности отпущенного ему срока.

Во-вторых, прекрасно понимая, что «из ничего и возникает ничто» и что развитие науки всегда зиждется на прочном фундаменте предшествующего знания, авторы постарались поместить развитие идей, высказанных этими учеными, в исторический контекст, показать влияние идей их предшественников, непосредственных учителей и наставников, на них самих, на их научное мировоззрение и на формирование тех идей и концепций, которые впоследствии принесли каждому из них всемирную славу и известность.

Важно, что в книге не просто отдается дань уважения выдающимся предшественникам великих ученых, о которых идет речь. Авторы постарались показать неразрывную связь времен и в некоторых случаях подробно осветить вклад предтечи в науку. Ведь зачастую герои этой книги отрицали идеи предшественников. Например, именно это делал Эмиль Крепелин: он, с одной стороны, отрицал вульгарный материализм Вильгельма Гризингера и «мозговую мифологию» Теодора Мейнерта, а с другой – идеалистические, богоискательские трактовки природы психических заболеваний в духе Иоганна Гейнрота.

В некоторых других случаях в книге идет речь о творческом развитии, дополнении и усовершенствовании тем или иным ученым идей предшественников или об их применении в новой, неожиданной области, например, рассказ о том, как Ойген Блёйлер использовал идеи ассоциативной психологии Иоганна Гербарта для объяснения природы шизофрении.

Чтобы показать диалектическую связь времен, авторы достаточно подробно рассказывают и о детях великих ученых, продолживших дело отцов (Анна Фрейд, Манфред Блёйлер), а также о учениках и последователях, в том числе тех, кто позднее вступил в конфликт с учителем (например, Карл Юнг по отношению к Зигмунду Фрейду). В книге также продемонстрировано, каким образом идеи, высказанные великими, преломляются в современной психиатрической мысли, в том числе в существующих классификациях психических заболеваний, которые не случайно называют «неокрепелинианскими».

Безусловно, достаточно трудно живым языком рассказывать о трудах германоязычной психиатрии, просто и доступно излагать основные мысли концепций титанов психиатрии, но, на мой взгляд, авторы достигли цели: побудить человека, прочитавшего этот труд, самостоятельно искать дополнительную информацию о личностях, встреченных на этих страницах, – и о предшественниках, учителях и наставниках героев книги, и об их учениках и последователях.

В-третьих, создатели книги постоянно подчеркивают и подтверждают историческими примерами как правомерность существования психиатрии как отдельной научной дисциплины, так и ее неразрывную связь с неврологией, нейробиологией и общей соматической медициной. Проиллюстрировано и то, каким образом герои книги, каждый со своей стороны, способствовали зарождению и развитию интегративного биопсихосоциального подхода, который сегодня в психиатрии стал мейнстримом.

Не менее важен, на мой взгляд, гуманистический заряд книги. Авторы систематически показывают тесную историческую связь психиатрии и философии – более тесную, чем связь философии и общей соматической медицины, – и на исторических примерах доказывают, что без прочного идейно-философского, гуманистического базиса невозможны ни понимание психиатрии, ни ее дальнейшее развитие.

Наконец, в-четвертых, важным достоинством этой книги является то, что авторы приводят в ней множество малоизвестных и редко упоминаемых фактов, например, историю об особом отношении Зигмунда Фрейда к России и русской культуре, к Одессе, или сведения о влиянии идей Фрейда на формирование послевоенной конституции Австрии.

На мой взгляд, «Титаны психиатрии» могут стать настольной книгой каждого психиатра – и юного, и опытного.

Сергей Овсянников,

доктор медицинских наук,

профессор

Эмиль Крепелин

Эмиль Крепелин

Emil Kraepelin

(1856–1926)

История жизни

Детство и юность

Эмиль Крепелин (Эмиль Вильгельм Магнус Георг Крепелин) родился 15 февраля 1856 года в маленьком городке Нойштрелиц, принадлежавшем герцогству Мекленбург-Стрелиц в Северной Германии. Его отец, Карл Вильгельм Крепелин (18171882), в молодости был актером и оперным певцом, а позже стал учителем музыки. Родители Э. Крепелина развелись в 1870 году (его отец имел алкогольную зависимость). После развода родителей Э. Крепелин остался с матерью, Эмили. У Э. Крепелина был старший брат Карл (1848–1915), старше Эмиля на 10 лет. В дальнейшем К. Крепелин стал известным ученым-натуралистом, зоологом и ботаником, прежде всего арахнологом, занимал должности профессора математики и естественных наук в Гамбурге и Лейпциге, а впоследствии был назначен директором гамбургского Музея естествознания.

На протяжении всей жизни Э. Крепелин поддерживал со старшим братом тесную связь. Можно сказать даже, что он находился в некоторой психологической зависимости от старшего брата, сохранившейся у Эмиля до самой смерти Карла. Известно, что именно под влиянием Карла, всегда доминировавшего в их отношениях, юный Эмиль стал интересоваться биологией.

К. Крепелин занимался среди прочего систематикой и классификацией простейших и насекомых. Между тем биологические классификации, в отличие от клинических, подразумевают однозначность (насекомое относится либо к одному виду, либо к другому, и даже если виды близкородственны, они все равно разные, и любое насекомое может быть однозначно отнесено либо к одному виду, либо к другому). Возможно, что идею такой же жесткой дихотомии, но уже применительно к систематике психических заболеваний, Э. Крепелин позаимствовал у брата Карла. Существует гипотеза, что бинарная, дихотомическая классификация психических заболеваний, предложенная Э. Крепелиным, подразумевающая жесткое разделение между деменцией прекокс и маниакально-депрессивным психозом (МДП) и не предусматривающая никаких промежуточных градаций, зародилась именно на почве чтения трудов старшего брата Карла.

Старший брат Эмиля Крепелина – Карл (1848–915)

У Э. Крепелина, кроме уже упоминавшегося Карла, был еще один старший брат, Оттон, и сестра. Как часто случалось в XIX веке, во времена, когда младенческая и детская смертность была очень высокой, в семье Крепелин было больше детей, но остальные братья и сестры Эмиля умерли в раннем детстве, и данные о них не сохранились.

Студенческие годы в Лейпциге

В 1874 году, после окончания местной школы Э. Крепелин поступил на медицинский факультет Лейпцигского университета. Как было принято в то время у немецких студентов разных специальностей (не только будущих медиков), для расширения кругозора и для ознакомления с с различными научными школами студенты обычно завершали образование уже в другом университете, не в том же, куда поступали (порой за время обучения студент успевал сменить три или четыре университета, что считалось нормой). Так же сделал юный Э. Крепелин и в 1878 году окончил медицинский факультет в Вюрцбурге.

Ординатура в Вюрцбурге под руководством Франца фон Ринекера и Бернхарда фон Гуддена

Уже в ранние студенческие годы Э. Крепелин проявил интерес к психиатрии. В 1877 году (то есть за год до окончания университета и получения диплома врача) он начал работать «помощником врача» (по современным понятиям, ординатором или ассистентом) в психиатрической больнице Вюрцбурга под руководством своего первого наставника, известного в то время немецкого психиатра, невропатолога и фармаколога Франца фон Ринекера (1811–1883).

Первые впечатления от работы в психиатрической клинике у Э. Крепелина, по его воспоминаниям, были очень сильными и не вполне приятными. Сам он позднее писал об этом так: «Вначале работа в палате меня очень расстроила… Интенсивность работы была непривычной для меня. Будоражащие впечатления и острое чувство личной ответственности за больных преследовали меня во сне и вызывали у меня кошмары. Поэтому после первых 14 дней работы в клинике я сказал Францу фон Ринекеру, что я, наверное, не выдержу этой работы сколько-нибудь долгое время… Фон Ринекер только улыбнулся и сказал, что с такими же трудностями сталкиваются многие другие молодые врачи и ассистенты и что это пройдет со временем. И действительно, я смог преодолеть трудности акклиматизации через несколько недель» [Kraepelin, 1987].

В Вюрцбурге в марте 1878 года Э. Крепелин сдал первый (теоретический) экзамен, Rigorosum. В июле того же 1878 года он сдал государственный клинический экзамен на звание врача-психиатра, Staatsexamen, а 9 августа 1878 года завершил апробацию (Zustimmung) и стал, таким образом, сертифицированным психиатром.

Франц фон Ринекер (1811–1883)

В том же Вюрцбурге, затем в Мюнхене, после завершения своего высшего медицинского образования Э. Крепелин написал диссертацию на звание доктора медицины, озаглавленную «О месте психологии в психиатрии». Руководил его работой знаменитый немецкий психиатр, нейроанатом, нейрогистолог и невропатолог Иоганн Бернхард Алоиз фон Гудден (личный врач короля Баварии Людвига II; впоследствии фон Гудден трагически погиб, катаясь вместе с королем на лодке по озеру в районе крепости Шлоссберг). Защитил диссертацию Крепелин уже позднее, в Лейпциге.

Примерно в то же время Э. Крепелин познакомился в Вюрцбурге с писателем, позже ставшим его пациентом, – Оскаром Паниззой.

Даже в молодости Э. Крепелин расходился во взглядах со своими первыми научными руководителями. В частности, Б. фон Гудден был известным сторонником теории, что все без исключения психические заболевания вызываются органической патологией ЦНС, и если наши данные пока не позволяют увидеть этого для таких, например, заболеваний, как МДП, то лишь потому, что доступные нам методы патогистологического исследования головного мозга слишком грубы. Поэтому Б. фон Гудден активно выступал за всемерное расширение исследований в области патогистологии головного мозга и за совершенствование их методов, полагая, что именно в этой области лежит ключ к разгадке природы психических заболеваний.

Иоганн Бернхард Алоиз фон Гудден (1824–1886)

В то же время юный Э. Крепелин полагал, что причины психических заболеваний гораздо сложнее и многообразнее и не сводятся лишь к «тонкой» органической патологии головного мозга, пока не обнаруживаемой доступными методами. Он считал, что в развитии психических заболеваний играют важную роль также психологические и социальные факторы, и определял себя как «психиатра со склонностью к психологии» [Kraepelin, 1883]. Известно, что Б. фон Гудден критиковал Э. Крепелина за «недостаточное внимание к изучению анатомии и патогистологии головного мозга» и считал его «ленивым». Возможно, на самом деле одной из причин того, что Э. Крепелин недолюбливал анатомию и патогистологию головного мозга и с юных лет предпочитал сосредоточиться на изучении психологии и описательной феноменологии психических заболеваний, были проблемы со зрением: ему объективно тяжело было работать с микроскопом.

Когда 13 июня 1886 года Б. фон Гудден трагически погиб, Э. Крепелин, несмотря на разногласия с учителем и суровую критику с его стороны, сильно горевал. В то же время позднее ученый признавался, что, «хоть это и нехорошо так говорить, но после смерти Б. фон Гуддена я испытал некоторое душевное облегчение, зная, что теперь меня никто не будет критиковать за леность в отношении изучения анатомии и гистологии головного мозга и никто не будет мешать моему увлечению психологией и описательной феноменологией психических заболеваний» [Kraepelin, 1987].

Защита докторской диссертации в Мюнхене, возвращение в Лейпциг и дружба с Вильгельмом Вундтом

В 1879 году Э. Крепелин решил получить степень доктора медицины и с этой целью поступил в Мюнхенский университет.

После этого он вернулся в Лейпциг. Там он познакомился и некоторое время работал под руководством знаменитого невропатолога и нейрогистолога Пауля Флексига (1847–1929) и невропатолога, электрофизиолога и нейрогистолога Вильгельма Эрба (1840–1921). Под руководством Пауля Флексига Крепелин продолжил изучение анатомии и гистологии головного мозга, начатое в Вюрцбурге и в Мюнхене.

У Вильгельма Эрба Э. Крепелин учился электрофизиологии, электродиагностике и электротерапии.

Пауль Эмиль Флексиг (1847–1929)

Именно в Лейпциге возникли тесные личные и научные контакты Крепелина с основателем учения факультетской психологии и экспериментальной психологии Вильгельмом Максимилианом Вундтом (1832–1920), известным немецким врачом, психологом, философом и физиологом. Ко времени появления Э. Крепелина в Лейпциге В. Вундт стал полным профессором Лейпцигского университета.

Предложенная В. Вундтом теория «факультетов» (отдельных психологических сущностей и способностей в рамках целостной человеческой психики, таких, как когнитивные способности, способность к эмоциональному сопереживанию и др.) и постулированная им возможность изучать эти сущности по отдельности, независимо друг от друга, оказали огромное влияние на становление всей немецкой психологии и психиатрии как науки. До В. Вундта человеческая психика воспринималась как нечто целостное и неделимое, не поддающееся выделению отдельных аспектов и способностей и раздельному их изучению и нередко даже как нечто религиозно-мистическое, принципиально непознаваемое и необъяснимое. Вундт способствовал зарождению научных основ психологии и психиатрии, показав, что отдельные психологические сущности и феномены человеческой психики, например, эмоции и процессы мышления, могут изучаться раздельно и независимо друг от друга.

Вильгельм Генрих Эрб (1840–1921)

Вильгельм Максимилиан Вундт (1832–1920)

До В. Вундта психология была сугубо описательной наукой, а все психологические теории носили чисто умозрительный характер и считались не подлежащими проверке в психологическом эксперименте. Именно Вундт ввел в психологию метод психологического эксперимента. Его целью было добиться того, чтобы психология встала в один ряд с другими естественными науками, которые базировались на экспериментально проверяемых (верифицируемых) гипотезах, чтобы психология использовала психологический эксперимент как метод получения новых научных данных и тем самым заслужила авторитет и уважение среди других наук.

Первая в мире лаборатория экспериментальной психологии была основана В. Вундтом в Лейпциге в 1879 году. Именно этот момент сегодня рассматривается как момент рождения современной научной психологии.

Идеи В. Вундта о необходимости строгой научной базы для психологии, проверяемости любых гипотез, о ценности психологического эксперимента в психологии оказали настолько серьезное положительное влияние на формирование Э. Крепелина как ученого и на его научные взгляды, что этот вклад сегодня трудно переоценить. Крепелин с огромным энтузиазмом работал в лаборатории экспериментальной психологии. Именно тогда стали очевидными и его преданность научным исследованиям, и особый интерес к применению методов экспериментальной психологии и факультетской психологии, клинической психопатологии и описательной феноменологии в психиатрии – интерес, который он сохранил на всю жизнь.

Вильгельм Гризингер (1817–1868)

В то же время В. Вундт, в отличие от Вильгельма Гризингера (1817–1868), который рассматривал все психологические феномены как обязательно имеющие материальный субстрат (грубо говоря, тот или иной участок головного мозга), решительновозражал против механического сведения всей психологии к изучению «строения и функционирования головного мозга», против чрезмерного материализма в психологии, против представления о психологических феноменах как о «жестко закодированных в определенных областях головного мозга ассоциациях» («ассоциативная психология»). Еще более резко он возражал против однажды высказанной В. Гризингером в полемике точке зрения, что «пока головной мозг, его строение и функции, не изучен полностью, нет ни смысла, ни необходимости изучать психологические феномены, и потому современная психология занимается околонаучной чушью, граничащей с мистикой».

Подобная радикально-материалистическая трактовка была популярна в немецкой психологии на заре изучения строения головного мозга. Открытия Б. фон Гуддена – микротомирование срезов и новые методы окраски нервных тканей, – казалось, открывали широчайшие возможности: скоро о головном мозге станет известно все или почти все, а психология станет подразделом анатомии и физиологии головного мозга, полагали исследователи. Однако со времени, когда ученые стали понимать, насколько сложен головной мозг, насколько ограничены наши возможности его изученияи понимания (даже сегодня мы знаем довольно мало), насколько мы далеки от возможности привязать все наблюдаемые психические и психологические феномены к их материальным субстратам и насколько глупо отказываться от изучения психологических феноменов лишь потому, что их материальный субстрат пока не обнаружен, такая трактовка стала терять популярность. Одним из последних представителей радикально-материалистического течения в немецкой психологии был Иоганн Фридрих Гербарт (1776–1841).

Иоганн Фридрих Гербарт (1776–1841)

Стоит отметить, что свойственное В. Вундту неприятие идей радикального материализма (сведения всех психологических феноменов к органическим, материальным причинам) и «зацикленности на изучении строения и функционирования головного мозга», свойственной таким исследователям, как Б. фон Гудден, В. Гризингер, Теодор Херманн Мейнерт (1833–1892), очень хорошо легло на неприязнь к изучению патогистологии головного мозга, уже имевшуюся у Э. Крепелина еще до знакомства с В. Вундтом (отчасти возникшую вследствие объективных проблем со зрением), на конфликты с Б. фон Гудденом и на острый интерес к природе психологических феноменов, имевшийся уже тогда.

Идеи В. Вундта об психологическом эксперименте очень сильно впечатлили молодого Э. Крепелина во время работы в Лейпциге. Важно, что применение эксперимента в психологии позволяло до некоторой степени игнорировать глубокие эпистемологические, философские различия между психическими и физиологическими феноменами и на время забыть, что физический, материальный субстрат наблюдаемых психических феноменов пока неизвестен – то есть воспринимать головной мозг и психику как своего рода «черные ящики». Это снимало у Э. Крепелина чувство вины за «недостаточное внимание к изучению строения и патологии головного мозга», в чем его в свое время упрекал Б. фон Гудден. Трактовка головного мозга и психики как «черного ящика» позволяла считать необязательным глубокое изучение деталей строения головного мозга для изучения механизмов его функционирования, но тем не менее позволяла воспринимать изучаемую область как строго научную, базирующуюся на эксперименте.

Идеи Вундта были на самом деле гораздо глубже, детальнее и проработаннее, чем может показаться при поверхностном изложении, сделанном в этой книге. При этом Э. Крепелин, творчески переработав их применительно к психиатрии, значительно упростил и унифицировал, оставив лишь то, что представлялось ему важным. Поэтому если знакомиться с экспериментальной психологией и факультетской психологией В. Вундта не по первоисточнику (текстам самого В. Вундта), а по текстам Э. Крепелина, она может показаться гораздо более простой и унифицированной, чем она на самом деле.

Именно в период учебы и работы в Лейпциге Э. Крепелин написал свой первый научный труд – «О влиянии острых заболеваний на происхождение душевных болезней» («Über den Einfluss akuter Krankheiten auf die Entstehung von Geisteskrankheiten»).

Весьма воодушевившись плодотворной совместной работой с В. Вундтом, в 1883 году молодой (27 лет) Э. Крепелин написал свой первый компендиум (сборник) по психиатрии («Compendium der Psychiatrie: Zum Gebrauche fur Studierende und Aerzte»»). Эта книга стала предшественником (формально – первым выпуском) его знаменитого классического «Учебника психиатрии» («Ein Lehrbuch der Psychiatrie»), выдержавшего девять переизданий и неоднократно дополнявшегося, расширявшегося и видоизменявшегося автором при переизданиях. Последнее, девятое, издание состояло из четырех томов общим объемом 2425 страниц, что примерно в 10 раз больше первого издания. Оно увидело свет только в 1926 году, уже после смерти самого Э. Крепелина.

Э. Крепелин вел активную дружескую переписку с В. Вундтом, в том числе по научным вопросам (вплоть до кончины В. Вундта в 1920 году), и несколько раз посещал его лично. В своих публикациях Э. Крепелин неоднократно подчеркивал важность работы с В. Вундтом и значение его идей для развития клинического мышления.

Из-за того, что, увлекшись изучением только-только зарождавшейся экспериментальной психологии, Э. Крепелин проводил в основанной В. Вундтом лаборатории большую часть времени, он вольно или невольно стал уделять меньше внимания пациентам и клинической работе с ними. Сохранились данные, что П. Флексиг, один из руководителей Лейпцигской клиники, был очень недоволен таким поведением Э. Крепелина и всего через четыре месяца от начала его врачебной деятельности уволил его с должности врача, обвинив в «пренебрежении к пациентам и клинической работе с ними». Из-за этого в 1883 году Э. Крепелин перешел в Лейпцигский университет на исследовательскую должность, не подразумевавшую непосредственной клинической работы.

Работа в Любице (Силезия)

Позднее, с августа 1884 по апрель 1885 года, Э. Крепелин работал врачом-ординатором в приюте для больных с хроническими психическими заболеваниями в Любице (Lubiaz, позднее Leubus, Лабус) в Силезии. Приют был основан в перестроенном монастыре, как рекомендовал Иоганн Готтфрид Лангерман (17681832), полагавший, что сама «намоленность места», красивая архитектура монастырей, окружающая природа и тому подобные факторы могут оказывать положительное воздействие на психическое состояние больных вне зависимости от того, насколько крепка их вера и к какому вероисповеданию они принадлежат. Первым суперинтендантом (говоря современным языком, главным врачом) этого знаменитого приюта был Мориц Густав Мартини (1794–1875).

Эмиль Крепелин с супругой и четырьмя дочерьми (1916 или 1917 год)

Именно в стенах этого древнего монастыря началась работа Э. Крепелина над одним из его основополагающих научных трудов – о ложных воспоминаниях (конфабуляциях), фальсификации памяти и о феноменах deja vu и jamais vu. В этот период Э. Крепелин также посвятил много времени написанию научных обзоров на различные темы и продолжил исследования в области экспериментальной психологии и факультетской психологии, начатые в Лейпциге в лаборатории В. Вундта.

Тогда же, в 1885 году Э. Крепелин наконец решился жениться на своей давней знакомой Ине Швабе, с которой он был помолвлен с 15 лет. И. Швабе была на семь лет старше Э. Крепелина. В патриархальной Германии конца XIX века это было не очень принято (как правило, жена должна была быть моложе мужа, порой намного). У пары родилось восемь детей: Мари (1885–1885), Антони (1887–1962), Вера (1888–1890), Ганс (1890–1891), Ева (18921983), Ина (1894–1959), Ханна (1896–1972) и Эрнст (1900–1900). Четверо погибли в младенчестве или в раннем детстве от осложнений при родах или от инфекционных болезней. При тогдашней высокой младенческой и детской смертности подобное считалось обычным явлением. Дочь Э. Крепелина Ина позже сама стала врачом и работала в клинике отца в Мюнхене. Другая выжившая дочь Крепелина, Антони, впоследствии стала женой известного немецкого химика – Карла Фридриха Шмидта (1887–1971).

В 1886 году, после короткого периода работы в Лабусе и Дрездене, Э. Крепелин получил приглашение стать заведующим кафедрой (или, как тогда говорили, «первым профессором») психиатрии Императорского российского университета в Дерпте (ныне – Тартуский университет в Эстонии) и одновременно, как было принято, руководителем университетской психиатрической клиники. Приглашение он принял.

Дерптский (Тартуский) период

Чтобы понять, почему Э. Крепелин так легко принял это приглашение и согласился переехать в Российскую империю, в совершенно другую страну, где рисковал столкнуться и с языковым и культурным барьером, и с юридическими и бюрократическими препятствиями в своей работе (как мы покажем ниже, так оно и оказалось впоследствии), вначале скажем несколько слов о кафедре психиатрии Дерптского университета и о ее научной репутации. Тогда, как и сейчас, общая репутация того или иного научного учреждения во многом определялась именами, авторитетом и достижениями работающих или ранее работавших в нем ученых.

Между тем предшественником еще совсем молодого в то время (всего 30 лет!) Э. Крепелина на посту заведующего кафедрой психиатрии Дерптского университета и руководителя университетской психиатрической клиники был знаменитый немецкий психиатр, основоположник современной детской психиатрии как самостоятельного подраздела психиатрии, а также автор применяемого и сегодня термина «психопатология» Герман Эммингхаус (1845–1904). Разумеется, молодой Крепелин почел за честь принять приглашение возглавить кафедру психиатрии Дерптского университета, к тому времени уже имевшую прекрасную репутацию в научном мире благодаря имени, авторитету и научным заслугам его предшественника на этом посту Г. Эммингхауса. К тому же Э. Крепелин был лично знаком с Г. Эммингхаусом еще со времен совместной работы в Вюрцбурге.

Именно Г. Эммингхаус перед своим отъездом во Фрайбург настоятельно рекомендовал ученому совету медицинского факультета Дерптского университета Э. Крепелина как своего преемника на постах заведующего кафедрой психиатрии и руководителя университетской психиатрической клиники. А когда предложение Г. Эммингхауса было официально принято, именно он первым сообщил Э. Крепелину об этом, еще до получения официального приглашения от ректора.

Александр Александрович Шмидт (1831–894)

Подробности приглашения Э. Крепелина в Дерпт, его жизни и работы там мы знаем в основном из монографии, посвященной этому периоду [Kraepelin et al, 2003]. Психиатрическое отделение университетской клиники в Дерпте, рассчитанное на 50 коек, было открыто 16 апреля 1881 года, то есть всего за шесть лет до приглашения туда Э. Крепелина. Г. Эммингхаус начал работу в Дерпте еще в 1880 году, за год до основания клиники, и участвовал в ее создании. В 1886 году он переехал во Фрайбург, где как раз открылась новая кафедра психиатрии, с надеждой возглавить кафедру, поэтому и возникла необходимость в новом заведующем кафедрой психиатрии и университетской психиатрической клиникой.

Известно, что Г. Эммингхаус был впечатлен дотошностью его работы, его искренним и глубоким интересом к науке и исследованиям. Вероятно, именно поэтому ему не составило труда поддержать молодого и талантливого коллегу. Архивные данные свидетельствуют, что именно Г. Эммингхаус настоятельно рекомендовал ученому совету медицинского факультета Дерптского университета избрать Э. Крепелина своим преемником.

После того как ученый совет медицинского факультета выбрал преемника Г. Эммингхауса, в соответствии с принятым протоколом тогдашний ректор университета, профессор физиологии Александр Александрович Шмидт (1831–1894) направил Э. Крепелину официальное приглашение возглавить кафедру психиатрии и университетскую психиатрическую клинику в Дерпте.

В дерптский период Э. Крепелин не только продолжил свои исследования в области экспериментальной психологии и факультетской психологии, но и разработал фундаментальную программу клинических исследовани методами экспериментальной психологии психологических феноменов у больных психическими заболеваниями (а не только у здоровых добровольцев, как это было в Лаборатории экспериментальной психологии В. Вундта в Лейпциге).

Уже будучи профессором Дерптского университета Э. Крепелин стал еще и директором департамента здравоохранения и медицинского образования при университете (говоря современным языком, деканом медицинского факультета и, одновременно, руководителем местного органа публичного здравоохранения).

Герман Эммингхаус (1845–1904)

Важно отметить, что немецкая и австрийская психиатрия XIX века были сильно децентрализованными (как и сами тогдашние Германия и Австрия, объединенные под сенью кайзеровской монархии и Австро-Венгерской империи соответственно, но по сути все еще представлявшие собой конгломераты отдельных княжеств и земель). В силу этого в немецкой и австрийской психиатрии революционные идеи гуманистической и «моральной психиатрии», идеи необходимости освобождения больных от излишнего стеснения, ограничений и запретов, от чрезмерной изоляции, от кандалов и вязок, привнесенные Филиппом Пинелем и затем развитые Домиником Эскиролем, распространялись гораздо медленнее, чем в централизованной французской психиатрии с ее непререкаемым авторитетом больницы Святой Анны как «главной психиатрической больницы страны». Распространение таких идей в той или иной германской или австрийской земле или больнице очень сильно зависело от инициативы конкретного профессора.

Филипп Пинель (1745–1826)

Активным сторонником гуманного отношения к больным и традиций «моральной психиатрии», заложенных еще Ф. Пинелем и развитых затем Д. Эскиролем, был вышеупомянутый Г. Эммингхаус. В Дерпте он первым делом запретил любые излишние ограничения (вязки, кандалы и пр.) для больных с психическими заболеваниями. Одновременно он, все так же следуя традициям Ф. Пинеля и Ж-Э. Д. Эскироля, старался внедрить в клинике рекомендованные ими – и не потерявшие актуальности до сих пор – такие методы лечения, как трудотерапия, фитотерапия (включая применение пряных и ароматических растений), длительные разговоры с больными, попытки понять их и вникнуть в их переживания и «повышение их морального духа». Собственно, именно последнее Ф. Пинель и его ученик Ж-Э. Д. Эскироль и называли «моральной терапией» (по сути, это прообраз современной психотерапии).

Ко времени приглашения в Дерптский университет Э. Крепелин уже имел репутацию человека, который не только хорошо разбирается в клинических вопросах психиатрии, но и имеет большой опыт в области экспериментальной психологии и факультетской психологии, а также в области неврологии и нейропатологии (то есть «органических» нервных расстройств) и в области электродиагностики и электротерапии.

Важность дерптского периода в жизни и творчестве Э. Крепелина следует, в частности, из того, что в мемуарах, опубликованных уже после смерти ученого, большое место (около 22 из 219 страниц, то есть примерно десятая часть) отведено воспоминаниям о работе и жизни в Дерпте [Kraepelin, 2002].

Жан-Этьен Доминик Эскироль (1772–1840)

Уже в 1887 году, всего лишь через год после прибытия в Дерпт, Э. Крепелин основал «Дерптское психологическое общество». На момент основания оно насчитывало 14 членов, в основном врачей. В том же 1887 году Э. Крепелин создал в Дерптском университете Лабораторию экспериментальной психологии – первую не только в Балтийском регионе, но и во всей Российской империи. За помощью в создании лаборатории Э. Крепелин обратился к ректору университета А. Шмидту. Только благодаря личной помощи Шмидта Э. Крепелину удалось найти помещение для лаборатории.

На момент начала работы Э. Крепелина в Дерпте университетская психиатрическая клиника была единственной психиатрической лечебницей в северной части Прибалтийской провинции Российской империи [Kraepelin, 1987]. К моменту прибытия Крепелина усилиями его предшественника эта клиника была несколько расширена и вмещала уже не 50, а 70–80 пациентов, иногда приезжавших даже из Литвы и других регионов России.

Как позднее с гордостью отмечал сам Э. Крепелин, благодаря упорной борьбе, которую и сам он, и Г. Эммингхаус вели с предписаниями царской бюрократии, порой совершенно маразматическими, психиатрическая клиника в Дерпте стала единственным местом в империи, куда можно было обратиться за медицинской помощью, получать амбулаторное лечение и консультации и где даже можно было лечиться в стационаре, не имея ни паспорта, ни каких-либо других документов.

Мемориальная табличка памяти Эмиля Крепелина (Тарту, Эстония)

Здание, где находилась первая в Российской империи лаборатория экспериментальной психологии, основанная Э. Крепелином, Тарту (Эстония)

Мы знаем, что и сегодня многие больные, страдающие тяжелыми психическими заболеваниями, прежде всего шизофренией, которые нуждаются в медицинской помощи, оказываются бездомными и не имеют документов. В то же время значительная социальная стигматизация больных с психическими заболеваниями приводит к тому, что некоторая часть пациентов с этими болезнями, особенно с относительно легкими их формами, и/или те, кому «есть что терять» в результате возможной стигматизации (пациенты, имеющие профессию, работу, социальное положение или принадлежащие к известным семьям), предпочитают обращаться за психиатрической помощью анонимно, то есть не предъявлять документы, даже если они на самом деле есть.

Таким образом, либерализм Э. Крепелина и его предшественника на посту главы клиники Г. Эммингхауса, которые вопреки бюрократическим правилам Российской империи не требовали от больных ни паспорта, ни других документов, способствовал значительному расширению круга потенциальных пациентов – как за счет бездомных больных, не имевших документов, так и за счет больных, которые предпочитали обращаться за помощью анонимно.

Кроме того, Э. Крепелин очень много сделал как для улучшения финансового положения и материально-технического оснащения клиники, так и для дальнейшего улучшения ее репутации, о чем сам позднее подробно писал в воспоминаниях [Kraepelin, 1987].

В тогдашней Российской империи государственных психиатрических клиник и койко-мест в них на душу населения было очень мало и несравнимо меньше, чем в Германии или Франции в тот же период. Условия содержания, гигиена, питание и уход, оснащенность персоналом, возможности лечения больных в государственных психиатрических клиниках России тоже нередко были значительно хуже, чем в государственных психиатрических клиниках упомянутых стран.

При этом частных психиатрических клиник в Российской империи имелось еще меньше, чем государственных, особенно, опять-таки, в сопоставлении с европейскими странами. Все существовавшие тогда в России частные психиатрические клиники были маленькими и слабо развитыми. Такие клиники не были популярны у населения, поэтому они испытывали хронические финансовые трудности. Причина заключалась в том, что российские богатые, знатные и образованные пациенты, которые в принципе могли позволить себе лечение в таких клиниках, часто скептически относились к медицине в России вообще, считая ее отсталой и неразвитой, и к психиатрии в частности. Такие предрассудки были особенно сильны в отношении государственных психиатрических клиник, но распространялись и на частные. Поэтому богатые и знатные пациенты из России предпочитали лечиться за границей – например, во Франции или в Германии. Так, в Германии особенно были популярны среди знати «клиники нервных болезней» на Рейнских минеральных водах. А бедные и незнатные пациенты, не имевшие денег на частные больницы и тем более на лечение за границей, либо вообще не обращались за психиатрической помощью, опасаясь стигматизации, либо вынуждены были обращаться за помощью в государственные психиатрические клиники.

Поскольку психиатрическая клиника при Дерптском университете, хотя и была основана на пожертвования от благотворительного фонда, считалась государственной (университетской), Э. Крепелину пришлось приложить огромные усилия, чтобы привлечь богатых, образованных и знатных пациентов. Для этого требовалось преодолеть их недоверие и страх стигматизации, а также скепсис в отношении возможности лечения психических заболеваний в России, без выезда за границу (и уж тем более возможности лечения в государственной клинике).

За время работы в Дерптском университете Э. Крепелин весьма улучшил научную и клиническую репутацию Дерптской психиатрической клиники в глазах специалистов и способствовал ее славе и популярностиу пациентов. Он также старался максимально приблизить условия содержания, гигиену, уход и питание пациентов, методы их лечения к лучшим европейским стандартам того времени. Это ему во многом удалось.

Однако несмотря на крайне плодотворное во всех смыслах пятилетнее пребывание Э. Крепелина в Дерпте, введенные им новшества и усовершенствования практически не оказали влияния на общее состояние психиатрии в Российской империи и почти не способствовали уменьшению общего отставания психиатрии в России от европейской психиатрии того времени.

Именно в период работы в Дерптском университете Э. Крепелин разработал самую первую, базисную версию классификации психических заболеваний, которую позднее опубликовал в первом издании своего знаменитого «Учебника психиатрии». Там же, в Дерптском университете, 27 ноября 1889 года Э. Крепелин прочитал свою знаменитую инаугурационную лекцию «О диагнозе и прогнозе деменция прекокс» («Zur Diagnose und Prognose der Dementia praecox»). В лекции Э. Крепелин впервые ввел понятие «деменция прекокс». Под этим термином он подразумевал группу хронических психозов, которую Ойген Блёйлер позднее предложил называть группой шизофрении и которая в наши дни называется расстройством шизофренического спектра (название «шизофрения» до сих пор используется для описания наиболее тяжелых и неблагоприятных форм расстройств шизофренического спектра).

В упомянутой лекции Э. Крепелин не только ввел новое понятие «деменция прекокс» как новое, более точное, общее название для группы хронических психозов (они были известны и до него, но их считали совершенно разными хроническими психозами и описывали под названиями «кататония», «гебефрения», «паранойя», либо неспецифически обозначали просто как «психоз» или «сумасшествие»), но и очертил нозологические границы для деменция прекокс. Согласно изначальной концепции Э. Крепелина, для деменции прекокс характерен процессуальный тип течения с плавным и непрерывным либо периодически наступающим прогрессированием симптоматики хронических психозов, с отсутствием ремиссий вообще либо отсутствием полных ремиссий, с постоянно нарастающими когнитивными нарушениями, ухудшением социального функционирования больного, с нарастающей его аутизацией, десоциализацией и социальной изоляцией и с неизбежным исходом в конечное, глубоко дефектное состояние – в глубокий маразм, или в специфическую деменцию. Именно так и возник у Э. Крепелина термин «деменция прекокс», в противоположность давно известной старческой деменции.

Именно лонгитудинальный процессуальный характер течения деменции прекокс и заведомо неблагоприятный прогноз ее исхода, неизбежность развития у больного со временем глубоко дефектного или маразматического конечного состояния определяли правомерность предложенного им нозологического отделения деменции прекокс от любых других форм хронических психозов с более благоприятным прогнозом, считал Э. Крепелин. В частности, именно это позволило ему нозологически отделить деменцию прекокс от МДП. Что касается МДП, то это хроническое психическое заболевание, согласно изначальной концепции Э. Крепелина, наоборот, должно характеризоваться четко очерченными маниакальными эпизодами и депрессиями, имеющими явные начало и конец, и не просто с полными ремиссиями (отсутствием симптоматики в «светлых промежутках»), но, более того, с полным восстановлением социального функционирования в интермиссии, с отсутствием тенденции к прогрессированию, к нарастанию дефектных явлений, когнитивных нарушений и десоциализации, к исходу в маразм и деменцию – то есть с благоприятным долгосрочным прогнозом.

На основании именно этого различия в лонгитудинальном течении и в прогнозе исхода двух хронических психозов – деменции прекокс и МДП – Э. Крепелин в Дерптской лекции впервые предложил свою знаменитую жесткую нозологическую дихотомию между МДП и деменцией прекокс. Жесткая дихотомия между МДП и деменцией прекокс стала особенно популярна после шестого переиздания «Учебника психиатрии» («Lehrbuch der Psychiatrie») Э. Крепелина (1899), в который, помимо описания собственно дихотомии и вообще классификации психических заболеваний, вошел и полный текст его Дерптской лекции.

С самого начала пребывания в Дерпте Э. Крепелин постоянно сталкивался с косностью, замшелостью и негибкостью царской бюрократии, со множеством необоснованных ограничений и запретов. Выше уже рассказывалось об усилиях, потребовавшихся для того, чтобы добиться разрешения лечить и госпитализировать пациентов без документов. Кроме того, в Дерпте Э. Крепелин находился в культурной изоляции: язык, культура и обычаи прибалтийских немцев значительно отличались от языка, культуры и обычаев немцев Германии, русский и эстонский языки Крепелин не знал, и это мешало ему общаться с местным населением и с пациентами (он вынужден был общаться с ними через помощников). Кроме того, нарастали и политические разногласия Э. Крепелина с высшими чиновниками Российской империи вплоть до министра внутренних дел и даже императора Александра III. В частности, эти разгногласия проистекали из-за различия в отношении к больным, из-за того, что ученый считал «необоснованными запретами и ограничениями», получая, в свою очередь, от чиновников упреки в «чрезмерном либерализме».

Гейдельбергский период и основание Гейдельбергской психиатрической школы

Поэтому когда 9 ноября 1890 года Э. Крепелин получил приглашение возглавить кафедру психиатрии медицинского факультета Гейдельбергского университета и, как это было принято в то время, одновременно встать во главе Гейдельбергской университетской психиатрической клиники, он сразу и с радостью согласился. В 1891 году он покинул Дерпт и переехал в Гейдельберг. Он сохранял за собой должности заведующего кафедрой психиатрии медицинского факультета Гейдельбергского университета и одновременно – руководителя университетской психиатрической клиники в течение последующих четырнадцати лет. Таким образом, Э. Крепелин стал одним из «отцов-основателей», заложивших научные традиции знаменитой Гейдельбергской психиатрической школы. Именно из стен этой школы уже в XX веке вышли такие известные и авторитетные немецкие психиатры, как Карл Ясперс, Карл Людвиг Бонхеффер, Курт Шнайдер, Вильгельм Майер-Гросс, Карл Клейст и многие другие.

Мюнхенский период

В 1903 году Э. Крепелин переехал в Мюнхен. Там он возглавил кафедру психиатрии медицинского факультета Мюнхенского университета имени Людвига Максимилиана и, одновременно, университетскую психиатрическую клинику. При нем в Мюнхене для университетской психиатрической клиники построили просторное новое здание.

В период работы в Мюнхенском университете Э. Крепелин основал еще одну научную лабораторию, но не вполне такую же, как в Дерптском, а затем в Гейдельбергском университетах. Эта лаборатория имела более широкий научный профиль и занималась изучением как экспериментальной психологии и факультетской психологии, так и нейропатологии и нейрогистологии. В упомянутой лаборатории вместе с Э. Крепелиным в период его жизни в Мюнхене работали такие видные ученые того времени, как Алоис Альцгеймер (1864–1915), Франц Ниссль (18601919), Корбиниан Бродман (1868–1918), Вальтер Шпильмейер (1879–1935), Август Поль фон Вассерманн (1866–1925) и Феликс Плаут (1877–1940).

Именно работая в этой лаборатории, А. Альцгеймер открыл и подробно описал особую гистологическую картину поражения головного мозга при одной из форм старческой деменции, ныне носящей его имя (болезнь Альцгеймера, БА), и выдвинул предположение, что причиной деменции при этом заболевании являются накопление (3-амилоида в межклеточных пространствах головного мозга, образование специфических амилоидных бляшек и фибрилл (амилоидных волокон) и сопровождающая это воспалительная реакция нейроглии, приводящая к гибели нейронов и к развитию атрофии головного мозга.

Эмиль Крепелин в своем частном кабинете в Гейдельберге в 1900 году

В тот же период К. Бродман составил свою знаменитую функционально-анатомическую карту коры больших полушарий головного мозга, разделив ее на зоны в соответствии как с выполняемыми ими функциями, так и с особенностями гистологического строения (преобладанием тех или иных разновидностей нейронов в определенных слоях коры). Часть комплекса строений Мюнхенского университета, где располагалась лаборатория Э. Крепелина, используется в учебных и научных целях и по сей день.

Поездка на Яву

В 1903 году Э. Крепелин решил более подробно изучить транскультуральные аспекты психических заболеваний. Его интересовали различные вопросы, в частности, сходны или различны распространенность, клиническая симптоматика и феноменология, течение и прогноз различных психических заболеваний в разных странах, у отличных друг от друга этнических групп, принадлежащих к разным религиям и культурам, с не совпадающими общественным укладом и темпом жизни, с различным уровнем урбанизации и технологического развития, а также вопрос, как вышеупомянутые факторы влияют на распространенность, клиническую картину, течение и прогноз различных психических заболеваний [Kraepelin, 1904].

Чтобы подробно изучить все на месте, Э. Крепелин и его брат Карл отправились на остров Ява. К. Крепелин активно занимался изучением яванских флоры и фауны, а Э. Крепелин не только помогал старшему брату, но и изучал клинико-психопатологические и феноменологические проявления различных психических заболеваний у местных жителей, сопоставлял их с таковыми у белых европейцев, собирал статистику распространенности психических заболеваний в яванской популяции, пытался охарактеризовать их течение и прогноз и сопоставить с течением и прогнозом тех же заболеваний у белых европейцев. Он также обратил внимание на различия в концептуализации психических заболеваний, в отношении к людям с психическими заболеваниями и в уровне стигматизации и социальной приспособленности психически больных белых европейцев и яванцев.

В результате этой работы Э. Крепелину – впервые в истории мировой психиатрии – удалось показать, что, несмотря на значительные этнические, культурные, религиозные и расовые различия, различия в уровнях урбанизации, общественного развития и технологий между белыми европейцами и аборигенами острова Ява, основные проявления психических заболеваний весьма сходны и у первых, и у вторых. В то же время культурные, религиозные и прочие отличия могут влиять, например, на характер и содержание галлюцинаций и бреда или на их интерпретацию больным и окружающими. Таким образом, Э. Крепелин показал кросскультурную диагностическую валидность выделенных им категорий психических заболеваний, пригодность его классификации и введенных им дифференциально-диагностических критериев психических заболеваний для их диагностики не только у белых европейцев, но и у других народов, принадлежащих к другим культурам, религиям и расам. Среди прочего он продемонстрировал кросскультурную диагностическую валидность введенной им категории деменции прекокс, существенное сходство клинической симптоматики и феноменологии, течения и прогноза у белых европейцев и у аборигенов Явы.

Таким образом, в 1903 году, в период пребывания на Яве, Э. Крепелин впервые показал, что ранее введенная им диагностическая категория деменция прекокс является настоящим, биологически обусловленным психическим заболеванием, встречающимся у разных народов и в разных странах и культурах, а не конструктом или социально-культурным феноменом, свойственным исключительно белым европейцам.

Тогда же, на Яве, Крепелин впервые осознал ошибочность своего изначального постулата, что психическое заболевание, названное им деменция прекокс, всегда, в 100 % случаев, имеет неблагоприятное неуклонно прогрессирующее течение, без ремиссий или с неполными ремиссиями, с неизбежным постепенным нарастанием дефектных явлений, с нарастающей инвалидизацией, десоциализацией и аутизацией больного со временем или после каждого рецидива психического заболевания и что деменция прекокс всегда, в 100 % случаев, имеет неблагоприятный долгосрочный прогноз с неминуемым исходом в конечное глубоко дефектное состояние – в специфическую деменцию или в глубокий маразм. При изучении течения и прогноза деменции прекокс у яванцев оказалось, что несмотря на большое сходство клинической картины и феноменологии у яванцев это заболевание часто протекает благоприятнее и что деменция прекокс у них не всегда приводит к выраженной десоциализации и инвалидизации больного и к неблагоприятному долгосрочному исходу.

Безусловно, сравнительно благоприятное течение и прогноз этого психического заболевания бывают не только у яванцев. Но у них такое течение и прогноз расстройства шизофренического спектра встречаются по статистике чаще, и подметить этот факт легче. Поэтому неудивительно, что именно на Яве Э. Крепелин впервые осознал ошибочность своего изначального постулата об обязательности неблагоприятного течения и негативного долгосрочного прогноза при деменции прекокс.

Сегодня мы знаем, что у больных с расстройством шизофренического спектра в странах «третьего мира» (не только на Яве) течение и прогноз психических заболеваний, действительно, в среднем статистически достоверно благоприятнее и что это психическое заболевание действительно в среднем сопровождается меньшей социальной дезадаптацией, меньшей инвалидизацией и аутизацией, менее выраженной тенденцией к прогрессированию, к нарастанию дефекта по сравнению с больными расстройством шизофренического спектра в развитых странах. Известно также, что этот эффект тесно коррелирует с уровнем урбанизации в конкретной стране.

Для объяснения этого факта сегодня предложены различные гипотезы, в частности, возможное влияние неблагоприятной экологической обстановки в городах (промышленных загрязнений); скученности населения, перенаселенности городов, и как следствие, более высокого уровня внутрипопуляционной агрессии по сравнению с деревней; более высокий темп жизни и более высокий уровень социальных, культурных, образовательных и материальных запросов и, как следствие, более высокий уровень психосоциального стресса, испытываемого городскими жителями по сравнению с деревенскими; большая атомизация и индивидуализация городского населения («каждый за себя») в противоположность деревенскому коллективизму; разрушение или изначальное отсутствие в городах таких традиционных структур социальной и психологической взаимоподдержки, как сельская община, большие традиционные деревенские семьи, соседская, уличная, районная община, а также нередко меньшая стигматизация больных с психическими заболеваниями в традиционных обществах, где они нередко воспринимаются не как больные психическими заболеваниями, а как «странные люди», или даже почитаются племенем как шаманы, колдуны, прорицатели и т. п.

Наиболее вероятным – и лучше всего согласующимся со всем массивом накопленных фактов, – скорее всего, является объяснение через возросший уровень психосоциального стресса, атомизацию общества и разрушение либо изначальное отсутствие традиционных структур взаимной социальной и психологической поддержки в городах.

Как бы то ни было, именно Э. Крепелин является родоначальником транскультуральной психиатрии, а его пионерские наблюдения над аборигенами острова Ява заложили основы дальнейших исследований в этой области.

В 1908 году Э. Крепелина за его научные заслуги избрали членом Шведской Королевской академии наук. В следующем, 1909 году он стал почетным членом Британской медико-психологической ассоциации.

Основание Германского института психиатрических исследований

(ныне Институт психиатрии имени Макса Планка в Мюнхене)

В 1912 году Э. Крепелин начал разрабатывать планы создания в Германии крупного исследовательского института в области психиатрии («Deutsche Forschungsanstalt fur Psychiatrie»). Однако начавшаяся в 1914 году Первая мировая война вынудила его отложить эту мысль на неопределенный срок – как минимум, до наступления мира.

В 1917 году, после Первой мировой войны, в которой Германия потерпела поражение, и последовавшей за этим антимонархической революции, свергшей власть кайзера и установившей в стране Веймарскую республику, условия для осуществления каких-либо крупных и затратных научно-исследовательских проектов были, мягко говоря, весьма неблагоприятными. Экономика, социальная сфера, финансы и промышленность страны были очень сильно разрушены и подорваны в ходе войны. К тому же, по условиям Версальского мира, навязанного Германии странами-победителями, крайне для нее невыгодного, Германия вынуждена была выплачивать огромные репарации и контрибуции. Это дополнительно подрывало экономику страны. Инфляция в Германии того времени была огромной. Политическая нестабильность и слабость Веймарского правительства вели к тому, что власть была куда сильнее озабочена сохранением и укреплением собственной стабильности и текущими экономическими задачами, чем развитием немецкой науки или какими-либо другими перспективными проектами.

Институт психиатрии имени Макса Планка в Мюнхене

Тем не менее, несмотря на объективные трудности, благодаря активным частным благотворительным пожертвованиям немецких и иностранных банкиров и промышленников, в 1917 году в Мюнхене все же был построен и открыт Германский Институт психиатрических исследований. Особенно крупное пожертвование на создание этого института сделал германо-американский банкир еврейского происхождения Джеймс Леб, в прошлом пациент Э. Крепелина.

Первоначально Германский Институт психиатрических исследований в Мюнхене существовал благодаря частным благотворительным пожертвованиям, прежде всего – финансовой поддержке Дж. Леба и его родственников. Только в 1924 году, уже после ухода Э. Крепелина с поста ректора (1922), институт получил официальное финансирование веймарского правительства, а также поддержку благотворительного Общества имени кайзера Вильгельма по развитию науки. Еще позднее крупное пожертвование в пользу Мюнхенского института психиатрических исследований сделала семья знаменитых американских банкиров-мультимиллиардеров Рокфеллеров, также имевших германо-еврейское происхождение и основавших благотворительный фонд своего имени, так называемый Rockefeller Foundation. Деньги Рокфеллеров позволили построить для института новое специализированное здание, удовлетворявшее всем изначальным требованиям Э. Крепелина к проекту: планировке, просторности и другим параметрам. Новое здание Германского Института психиатрических исследований в Мюнхене было торжественно открыто в 1928 году, уже после смерти Э. Крепелина (1926). С 1945 года это Институт психиатрии имени Макса Планка в Мюнхене.

Э. Крепелин был не только автором идеи создания Института психиатрических исследований в Мюнхене, но и его основателем, а затем – первым ректором (научным и административным руководителем) созданного им института. При этом он продолжал совмещать с новым постом должности заведующего кафедрой (или, как тогда говорили, «первого профессора») психиатрии Мюнхенского университета и директора университетской психиатрической клиники.

Последние годы жизни

В 1922 году здоровье Э. Крепелина, которому исполнилось 66 лет, ухудшилось и он принял решение уйти на пенсию и оставить все занимаемые им академические и административные посты. После выхода на пенсию, в 1922 году в знак признания научных заслуг он был избран почетным ректором Германского Института психиатрических исследований в Мюнхене и стал почетным профессором кафедры психиатрии Мюнхенского университета.

По словам дочери ученого Антони Шмидт-Крепелин, в последние годы жизни Э. Крепелин серьезно увлекся изучением буддизма, даосизма, конфуцианства и в целом восточной философии и восточных духовных практик. Он также планировал посетить буддийские святыни, но так и не успел осуществить свое желание.

Кроме того, последние годы жизни Э. Крепелин посвятил работе над новым, усовершенствованным и дополненным, переизданием своего знаменитого «Учебника психиатрии». Это переиздание увидело свет уже после смерти Э. Крепелина. В качестве почетного ректора и почетного профессора он продолжал оказывать помощь в работе и консультировать по различным вопросам новое руководство Германского Института психиатрических исследований и нового заведующего кафедрой психиатрии Мюнхенского университета.

В 1926 году Э. Крепелину исполнилось 70 лет. Он не только не пожелал как-либо отмечать юбилей, но и запретил друзьям и ученикам поздравлять его. В результате намеченное официальное празднование его юбилея не состоялось. Летом того же 1926 года Э. Крепелин отдыхал на озере Лаго-Маджоре в Италии. Известно, что он планировал новую поездку в Голландскую Ост-Индию (частью которой тогда был ранее исследованный им остров Ява), с тем чтобы вместе со своим учеником И. Ланге продолжить исследования в области транскультуральной психиатрии.

Однако в августе 1926 года Э. Крепелин впервые почувствовал себя плохо, и ему пришлось отложить планировавшуюся поездку в Голландскую Ост-Индию. Вскоре Крепелин заболел гриппом, быстро осложнившимся гриппозной пневмонией. После короткой и скоротечной болезни, 7 октября 1926 года, в возрасте 70 лет Э. Крепелин умер в Мюнхене от гриппозной пневмонии. Всего за три дня до смерти Э. Крепелин успел надиктовать предисловие к шестому переизданию своего учебника и закончил редактировать его второй том. Перед кончиной Э. Крепелин распорядился, чтобы в его похоронах участвовали только самые близкие, чтобы церемония прошла максимально скромно, тихо и незаметно, и запретил проводить какие бы то ни было официальные мероприятия в связи с похоронами.

Надгробие Эмиля Крепелина на кладбище Бергфридхоф в Мюнхене

На памятнике, установленном на могиле Э. Крепелина, высечена эпитафия «Dein Name mag vergehen. Bleibt nur Dein Werk bestehen» («Твое имя могут забыть. Не позволяй, чтобы забыли о твоем деле»).

Научные заслуги Э. Крепелина

Экспериментальный подход – начало научного пути

Еще в студенческие годы Э. Крепелина заинтересовали возможности применения методов экспериментальной психологии в психиатрических исследованиях, в частности, разработка и реализация психологического эксперимента как на больных с психическими заболеваниями, так и на здоровых добровольцах, и последующая интерпретация полученных результатов с извлечением важных для клинической психиатрии данных. Для Э. Крепелина не существовало науки без возможности экспериментальной проверки гипотез. Он стремился сделать психиатрию столь же научной, сколь научными были современные ему химия или физика, где уже в то время широко применялся экспериментальный подход. Это служило крайне важной цели: повысить авторитет психиатрии среди других областей медицины.

До Э. Крепелина у молодых врачей и студентов, выбирающих будущую медицинскую специальность, существовало довольно презрительное, высокомерное отношение к психиатрии как к специальности якобы ненаучной, сугубо описательной, феноменологической, а то и оперирующей полумистическими непознаваемыми категориями вроде «души». Бытовало среди студентов и молодых врачей и представление, что «в психиатрию идут двоечники, не способные освоить хирургию либо боящиеся вида крови». В определенной степени действительно было так. Э. Крепелин, активно внедряя в психиатрию методы экспериментальной психологии и доказывая, что она является настоящей наукой, очень способствовал разрушению представления о низком статусе психиатрии и связанной с ним стигматизации тех, кто все-таки избрал эту специальность, и притоку в бурно развивавшуюся психиатрию начала XX века новых молодых талантов.

Более того, Э. Крепелин считал, что именно методы экспериментальной психологии способны дать ключ к сквозному (всеобъемлющему) и глубокому пониманию природы и нарушенных, и здоровых психических процессов. В этом он расходился и с В. Гризингером, и со своим первым учителем Б. фон Гудденом, и с Т. Мейнертом, которые считали, что ключом к познанию здоровых и болезненных психических процессов является вовсе не изучение экспериментальной психологии, а, напротив, максимально глубокое и тщательное изучение анатомии, физиологии и гистологии головного мозга как в норме, так и при психических заболеваниях.

Во взглядах на то, где именно лежит ключ к разгадке природы психических заболеваний, Э. Крепелин расходился и с З. Фрейдом. Фрейд полагал, что ключ к пониманию этого лежит в области тщательного изучения личной истории (автобиографии) пациента, в частности, истории его детских психических травм. Э. Крепелин же справедливо указывал, что субъективные факторы, в частности, изложение биографии со слов пациента, очень сложно, если не невозможно, проверить экспериментально. Это расхождение привело к резкой критике Э. Крепелином как работ З. Фрейда, так и всей теории психоанализа в целом.

И В. Вундт, и Э. Крепелин за время их плодотворного научного сотрудничества поняли разницу между физическим и психологическим экспериментом и сумели определить критерии, позволяющие считать психологический эксперимент корректным.

Вскоре после начала применения методов экспериментальной психологии в психиатрии, на заре своей научной деятельности Э. Крепелин стал рассматривать экспериментальную психологию как гарантию научного статуса всех исследований в психиатрии и, следовательно, как гарантию статуса психиатрии как науки.

Последняя часть докторской диссертации Э. Крепелина представляет собой первую в истории психиатрии попытку статистического мета-анализа опубликованных исследований и описаний клинических случаев острых психозов при различных острых инфекциях. При этом Э. Крепелин попытался не только проанализировать и сравнить частоту распостраненности острых психозов при различных острых инфекциях, а затем выделить специфические картины острых психозов, которые наблюдаются при некоторых острых инфекциях, но и дифференцировать и стратифицировать все изученные им случаи острых психозов при острых инфекциях по полу, возрасту, индивидуальной или семейной предрасположенности, продолжительности и исходу острых психозов, с тем чтобы попытаться определить факторы риска возникновения острых психозов на фоне острой инфекции или факторы риска его затяжного и неблагоприятного течения. В мета-анализ, проведенный Э. Крепелином, вошло в общей сложности около 700 пациентов. Наряду с общей группой инфекционных острых психозов он выделил подгруппы, такие как подгруппа «фебрильных психозов» (острые психозы, возникающие на фоне острой инфекции при повышении температуры тела) и подгруппа «астенических психозов» (острые психозы или состояния, которые тогда тоже причислялись к острым психозам независимо от того, являлось ли состояние психотическим – возникавшим после кризиса или в период реконвалесценции, когда температура тела больного снижалась; сегодня такие состояния рассматриваются как постинфекционные или постинфекционная астения) [Kraepelin, 1881].

Таким образом, Э. Крепелин является не только пионером применения методов экспериментальной психологии в психиатрии (и, можно сказать, одним из родоначальников современной научной психиатрии), но и первым исследователем, применившим в психиатрии методы статистического анализа.

Инаугурационная лекция Э. Крепелина в Дерпте (1886)

Эта лекция, прочитанная Э. Крепелиным 27 ноября 1889 года при вступлении в должность первого профессора психиатрии Императорского российского университета в Дерпте, является одним из наиболее значимых фактов и в биографии Э. Крепелина как ученого, и во всей истории психиатрии XX века.

Чтобы обосновать особую значимость Дерптской лекции, нужно немного углубиться в ее предысторию.

Центральной фигурой немецкой и австрийской психиатрии середины XIX века, во многом определившей господствовавшие в ней тогда и несколько позже взгляды, был известный немецкий психиатр, невролог и нейрогистолог Вильгельм Гризингер.

Для психиатрии середины XIX и даже начала XX века взгляды В. Гризингера были чрезвычайно передовыми. Именно он впервые призвал к тщательному клиническому, патофизиологическому и патологоанатомическому изучению природы психических заболеваний. При этом он исходил из предпосылки, что все без исключения психические заболевания являются на самом деле заболеваниями головного мозга (так же, как и неврологические заболевания). Он также постулировал, что и душа, и все наблюдаемые психические феномены имеют материальный субстрат, а именно головной мозг и то, что в нем происходит.

В. Гризингер также призывал к полному отказу от применения в психиатрии не только религиозных и мистических концепций как таковых, но и любых терминов, от этих религиозно-мистических концепций произошедших (вроде термина «душа», даже если при этом подразумевать, что «душа» имеет материальный субстрат), с тем чтобы применением этих, первоначально религиозно-мистических, терминов не создавать путаницу в умах.

Кроме того, В. Гризингер категорически отвергал возникавшее в середине XIX века разделение психиатрии и неврологии как самостоятельных научных дисциплин. Это разделение происходило именно потому, что для неврологических заболеваний, таких как прогрессивный паралич, эпилепсия или деменция, методами XIX и начала XX века удавалось найти органический субстрат, а для психических заболеваний – нет. Гризингер утверждал, что разделение психиатрии и неврологии искусственно и что оно обусловлено лишь несовершенством имевшихся в то время методов исследования строения и функционирования головного мозга. Следовательно, по В. Гризингеру, рано или поздно будет найден материальный субстрат для всех психических заболеваний. Поэтому и в разделении психиатрии и неврологии, с его точки зрения, не было и нет никакой необходимости. Более того, по убеждению В. Гризингера, психиатрия является (или, во всяком случае, в будущем должна стать) всего лишь подразделом неврологии и нейропатологии либо нейрофизиологии.

В. Гризингер также заложил основы современной социальной психиатрии, предположив (как мы сегодня знаем, совершенно правильно), что урбанизация, скученность населения, разрушение традиционных структур социальной поддержки, имевшихся в деревне (сельская община, большие семьи), бедность и безработица увеличивают уровень социального стресса и риск развития ряда психических заболеваний у горожан по сравнению с сельскими жителями. Исходя из этого В. Гризингер впервые в истории мировой психиатрии предложил развивать бесплатные или недорогие амбулаторные психиатрические услуги в городах, прежде всего в перенаселенных, бедных и неблагополучных районах.

Сам В. Гризингер разработал достаточно тонкую, и для своего времени логичную, классификацию и нозологию психических заболеваний, основанную на собственных клинических наблюдениях. Однако целый ряд его учеников и последователей, в частности, Т. Мейнерт и Б. фон Гудден, впоследствии заняли гораздо более жесткую материалистическую позицию, чем сам Гризингер, заявив, что, поскольку все психические заболевания – это заболевания головного мозга, то диагностировать, дифференцировать и классифицировать их следует исключительно на основе нейрофизиологических и нейроанатомических изменений, при них наблюдаемых. А пока таковые изменения в головном мозге при психических заболеваниях еще не выявлены, и, более того, пока доступные методы исследования головного мозга не позволяют их выявить, то «нечего и классифицировать».

С точки зрения некоторых наиболее последовательных и радикальных приверженцев этой позиции, таких как Т. Мейнерт (которые, говоря нынешним языком, доводили ее до абсурда), до выявления нейробиологических субстратов конкретных психических заболеваний и до появления возможности отличать одно психическое заболевание от другого на основании чего-то наподобие лабораторных анализов или рентгеновских снимков головного мозгавсе классификации психических заболеваний заведомо являются умозрительными и поэтому ненаучными и ненужными. Если принять такую радикальную точку зрения, то пришлось бы, до выявления нейробиологических субстратов психических заболеваний и до появления возможности их лабораторной дифференциации, писать в истории болезни единственный диагноз – «заболевание головного мозга неизвестной природы» (вместо таких «умозрительных и ненаучных» описательных диагностических категорий, как МДП).

Благодаря авторитету В. Гризингера, Т. Мейнерта и Б. фон Гуддена в немецкой и австрийской психиатрии второй половины XIX века и начала XX века господствовала именно подобная точка зрения. Отчасти такой материалистический радикализм возник как реакция на предшествующее многовековое доминирование церкви над научной мыслью, отчасти – вследствие первоначальной волны материалистического энтузиазма, связанной с изобретением Б. фон Гудденом микротома, новых методов окраски тканей головного мозга и с первыми успехами в понимании материального субстрата неврологического заболевания, таких как прогрессивный паралич, эпилепсия или деменция.

Однако при этом, как это нередко бывает, «с водой выплеснули и ребенка». Отрицая важность и полезность тщательного изучения и подробного описания феноменологии психических заболеваний до того, как станет известен их материальный субстрат, важность изучения психологических явлений, материальный субстрат которых тоже пока не известен, а также отрицая осмысленность создания классификаций психических заболеваний, даже если они пока что базируются сугубо на внешних признаках, на симптомах и течении психических заболеваний, а не на точных данных лабораторной диагностики, радикальные материалисты в психиатрии так же, как церковь, затормозили развитие немецкой и мировой психиатрической мысли, хотя и не на столетия, а всего лишь на десятилетия.

В отличие от подавляющего большинства ученых того времени, опиравшихся на авторитет В. Гризингера, Т. Мейнерта и Б. фон Гуддена и некритически принимавших вслед за ними радикально-материалистическую позицию, Э. Крепелин категорически отвергал восходящую к взглядам упомянутых ученых точку зрения, что психиатрия и неврология не должны быть разделены и, более того, что психиатрия является всего лишь подразделом или частным случаем неврологии и нейропатологии. Он настаивал, что психиатрия и неврология являются совершенно разными, хотя и близкородственными, медицинскими специальностями, отдельными самостоятельными науками. При этом он стремился не только придать психиатрии статус отдельной самостоятельной научной дисциплины (а не статус подраздела неврологии или нейропатологии, как мыслили В. Гризингер, Б. фон Гудден, Т. Мейнерт и их ученики), но и сделать психиатрию строго научной – столь же научной, сколь научной была неврология, но не на базе патогистологического изучения головного мозга (которое в психиатрии, в отличие от неврологии, тогда не приносило особых плодов), а на базе методов экспериментальной психологии и факультетской психологии.

Э. Крепелин также категорически отвергал мысль ряда учеников и последователей В. Гризингера, Т. Мейнерта и Б. фон Гуддена о том, что до установления материального субстрата психических заболеваний и до появления возможности их лабораторной диагностики создание каких-либо классификаций, базирующихся на внешних признаках (симптомах), феноменологии и течении психических заболеваний будто бы умозрительно, бессмысленно и заведомо ненаучно. Именно исходя из того, что это вовсе не бессмысленно, а, напротив, способно принести большую практическую пользу, он и создал свою первую классификацию психических заболеваний.

Вторым важным фактором для создания Э. Крепелином классификации психических заболеваний и, в частности, проведения им знаменитой «крепелиновской дихотомии» между МДП и деменцией прекокс, впервые прозвучавшей в Дерптской лекции, наряду с его несогласием с позицией ряда учеников и последователей В. Гризингера, Т. Мейнерта и Б. фон Гуддена, явились его знакомство и дружба с В. Вундтом.

Как мы помним из биографии Э. Крепелина, он провел полтора года и в Лаборатории экспериментальной психологии под руководством В. Вундта. В. Вундт был создателем не только этой лаборатории, но и самого предмета экспериментальной психологии. Высочайший научный авторитет Вундта в немецкой психологии того времени основывался на том, что он, подобно В. Гризингеру, Т. Мейнерту и Б. фон Гуддену, поставившим психиатрию и неврологию на естественнонаучные, материалистические рельсы и отказавшимся от всего «мистического» в психиатрии, впервые попытался сделать то же с психологией – поставить ее на естественнонаучные рельсы, сделать ее настоящей наукой, связать с нейрофизиологией.

Однако в попытках превратить психологию в настоящую естественную науку В. Вундт использовал принципиально иной подход, чем тот, который исповедовали В. Гризингер, Т. Мейнерт и Б. фон Гудден по отношению к психиатрии. Вместо того чтобы полагаться на тщательное изучение анатомии и гистологии головного мозга человека в норме и при патологии, а также на результаты нейрофизиологических опытов на животных (например, опытов с разрушением определенных участков головного мозга или их электростимуляцией), для изучения различных психологических феноменов у людей – например, таких, как сенсорное восприятие или когнитивные способности, – В. Вундт использовал метод психологического эксперимента.

В свою очередь, для того чтобы подойти к созданию экспериментальной психологии, В. Вундту пришлось сначала открыть факультетскую психологию, то есть установить, что человеческая психика вовсе не является чем-то атомарным, целостным и неделимым, мистическим и принципиально непознаваемым («душа»), и что ее отдельные аспекты, которые он назвал «факультетами» – такие, например, как когнитивные способности, или способность к эмоциональному сопереживанию, – можно и нужно изучать раздельно и независимо.

Для того времени это открытие было не менее революционным и не менее способствующим избавлению психологии и психиатрии от налета мистицизма и от религиозных догм, чем радикально-материалистический постулат В. Гризингера и его учеников и последователей, что все психические заболевания являются в конечном счете заболеваниями головного мозга, и что и сама «душа», и все наблюдаемые психические феномены имеют материальный субстрат, а именно головной мозг и реакции, происходящие в нем. Таким образом, несмотря на неприятие В. Вундтом радикального материализма В. Гризингера и его учеников и их попыток свести все наблюдаемые психические феномены к реакциям в головном мозге, сам он тоже немало способствовал избавлению психиатрии и психологии от налета мистики и религии.

Время, которое Э. Крепелин провел в лаборатории В. Вундта за изучением только-только зарождавшихся экспериментальной психологии и факультетской психологии, принесло ему бесценный интеллектуальный опыт. Уже вскоре после начала работы в лаборатории Э. Крепелин стал использовать при изучении природы психических заболеваний ключевые понятия экспериментальной психологии и факультетской психологии, введенные В. Вундтом на основе данных, полученных в ходе психологического эксперимента, например, такие, как «апперцепция» или «психофизический параллелизм», а также их методологию (например, практику проведения психологического эксперимента для изучения времени реакции на тот или иной раздражитель или для изучения когнитивных способностей, особенностей эмоционального реагирования и др.).

В своей инаугурационной лекции в Дерптском университете Э. Крепелин впервые публично заявил о своем категорическом несогласии с доминировавшим в то время в немецкой и мировой психиатрии мнением о том, что для понимания и описания всех психических заболеваний и психических процессов необходимо и достаточно глубокое изучение анатомии и физиологии головного мозга, механизмов его функционирования и что до выявления этих механизмов любые попытки классификации психических заболеваний, любое изучение и описание их течения, клинической симптоматики и феноменологии или изучение головного мозга и порождаемых им психических и психологических явлений как «черного ящика», не имеют смысла, ненаучны или абсурдны.

При этом Э. Крепелин, вовсе не отрицая, что материальным субстратом всех психических заболеваний и всех наблюдаемых психических и психологических явлений служит головной мозг и протекающие в нем реакции, указывал на то, что большинство механизмов работы головного мозга пока неизвестно (многие из них неизвестны или не до конца понятны даже сегодня). Более того, он указал, что детальное изучение механизмов работы головного мозга с использованием тех грубых инструментов изучения головного мозга, которыми психиатрия обладала в его дни, невозможно или недостижимо. Указывая на это, Э. Крепелин заявил, что, пока у психиатрии нет возможности детально изучить механизмы работы головного мозга на клеточном уровне и установить «органические», нейробиологические причины всех психических заболеваний, неразумно отказываться от изучения головного мозга как «черного ящика», от применения в психиатрии методов экспериментальной психологии и факультетской психологии, от детального описания и попыток классификации психических заболеваний на основании их клинической симптоматики, феноменологии, характерного течения и прогноза.

В Дерптской лекции он изложил собственный взгляд на будущее научных исследований в психиатрии и на будущее системы психиатрической помощи. Сначала он отдал дань уважения В. Гризингеру, поставившему психиатрию на прочный естественнонаучный фундамент и впервые постулировавшему, что все явления психической жизни имеют материальный субстрат – головной мозг и происходящие в нем реакции, а все психические заболевания имеют причиной нарушения анатомического строения либо функционирования головного мозга. Таким образом, именно В. Гризингер первым превратил психиатрию в настоящую науку, способствовал повышению ее статуса и престижа в глазах студентов-медиков и врачей, преодолению разрыва между психиатрией и неврологией, между психиатрией и соматической медициной. Как сказал Э. Крепелин в лекции, «к вечной заслуге В. Гризингера необходимо отнести то, что он превосходно продвинул необходимость и обосновал причины для прочного и глубокого объединения психиатрии с неврологией и с общей медициной».

Кроме того, Э. Крепелин указал, что В. Гризингер и позднее его ученики, проводившие посмертное патологоанатомическое исследование головного мозга больных прогрессивным параличом, деменцией, эпилепсией, получили интересные результаты, указывающие на наличие грубой органической патологии ЦНС при этих неврологических заболевания. Вначале это открытие вызвало у ученых энтузиазм и надежду, что в дальнейшем посмертное изучение анатомии и гистологии головного мозга пациентов с психическими заболеваниями позволит таким же образом установить этиологию остальных психических заболеваний, а затем разработать их патологоанатомически обоснованную классификацию. Однако, как показали следующие десятилетия бесплодных попыток обнаружить и идентифицировать нейроанатомические или нейрогистологические причины других психических заболеваний (или, как выразился Э. Крепелин, «большинства фундаментальных форм безумия»), надежды оказались тщетными. По выражению Крепелина, эти попытки «не принесли никаких окончательных достижений».

На этом основании Э. Крепелин счел, что ключ к разгадке природы психических заболеваний и к разработке их научно обоснованной классификации лежит не в области посмертных нейроанатомических и нейрогистологических исследований, по крайней мере в существовавших тогда достаточно грубых методах посмертного изучения головного мозга.

Как мы сегодня знаем, из-за глубочайшего разочарования в возможности найти материальный субстрат психических заболеваний, первоначально вызвавшей огромный научный энтузиазм, в конце XIX – начале XX века часть психиатров либо ушла из психиатрии в неврологию или в соматическую медицину, которая выглядела по сравнению с психиатрией «более научно», либо вернулась к тем ненаучным, религиозно-мистическим объяснениям природы психических заболеваний, которые решительно отвергли В. Гризингер и его ученики еще в середине XIX века. Обе эти тенденции сильно беспокоили Э. Крепелина.

В Дерптской лекции Э. Крепелин решительно настаивал, что радикальное сведение психиатрии до уровня лишь особой ветви или подраздела неврологии или нейрофизиологии оказалось научно плодотворным на ранних этапах развития психиатрии, но стало явно неадекватным в его время. Именно радикально-материалистическая позиция В. Гризингера и его учеников в свое время объективно позволила психиатрии сблизиться с соматической медициной, стать настоящей наукой, освободиться от налета мистики и религии, а также найти материальные, органические причины таких психических заболеваний, как прогрессивный паралич, деменция или эпилепсия. Но, как указал далее Э. Крепелин, такое низведение психиатрии в действительности никогда не сможет принести полного понимания природы психических заболеваний. С точки зрения Э. Крепелина, головной мозг настолько сложен, что никакое, даже самое глубокое, изучение механизмов его работы и деталей его строения, ни современными ему и достаточно грубыми, ни даже будущими, более тонкими методами никогда не сможет полностью объяснить все психические и умственные процессы. Приблизительно так же, как химия базируется на физике, но не сводима к ней, психиатрия, безусловно, базируется на нейрофизиологии и нейроанатомии, но не сводима к ней. Поэтому, как заявил Э. Крепелин, психиатрия не может быть исключительно естественной наукой, а является наукой клинической. Соответственно, психиатрические исследования не могут и не должны быть направлены только и исключительно на упорный поиск соматических («органических») причин психических заболеваний, но должны быть направлены и на изучение головного мозга как «черного ящика», на изучение явлений ментальной и психической жизни с использованием методов и инструментов клинических наук (наблюдение в динамике, клиническая беседа, сбор личного и семейного анамнеза и др.), а также с использованием методов и инструментов экспериментальной психологии и факультетской психологии.

Резко критикуя радикально-материалистический подход, Э. Крепелин в лекции уделил особое внимание разбору и критике взглядов и подходов одного из наиболее радикальных материалистов этой школы – авторитетного австрийско-немецкого психиатра, невропатолога, нейроанатома и нейрогистолога Т. Мейнерта (1833–1892).

Т. Мейнерт считается одним из основателей «венской психиатрической школы». Учениками и во многом идейными последователями материалистической позиции Т. Мейнерта были такие известные впоследствии ученые, как австрийский психиатр и первооткрыватель маляриотерапии Юлиус Вагнер фон Яурегг (1857–1940), немецкий невропатолог Карл Вернике (1848–1905), немецкий невропатолог и первый руководитель клинической практики самого Э. Крепелина Пауль Флексиг (1847–1929), швейцарский нейроанатом и нейрогистолог Огюст Анри Форель (1848–1931), русский невропатолог и психиатр Сергей Корсаков (1854–1900). Знаменитыми учениками Мейнерта, впоследствии сильно разошедшимися во взглядах с учителем, были также Зигмунд Фрейд (1856–1939) и Йозеф Брейер (1842–1925), стоявшие у истоков психоанализа.

Теодор Херманн Мейнерт (1833–1892)

Детально критикуя взгляды и подходы Т. Мейнерта и «венской психиатрической школы», Э. Крепелин заявил, что предположения этой школы об органической этиологии и патогенезе психических заболеваний во многом умозрительны, спекулятивны и ненаучны. Как указал далее Э. Крепелин, этиопатогенетические гипотезы Т. Мейнерта и его учеников намного опережали объективно имевшиеся на тот момент нейроанатомические и нейрогистологические данные, которые не позволяли сделать подобные выводы. Далее Э. Крепелин подверг уничижительной критике отдельные положения как самой концепции Т. Мейнерта об органической природе психических заболеваний, так и предложенной Т. Мейнертом программы дальнейших нейроанатомических и нейрогистологических исследований природы психических заболеваний. Эта программа, по мнению Э. Крепелина, заведомо не могла привести к пониманию природы психических заболеваний как ввиду чрезвычайной сложности строения головного мозга, так и ввиду несовершенства доступных тогда методов исследования.

Осуществив подробный критический разбор взглядов Мейнерта, Э. Крепелин перешел затем к критике общего положения дел в немецкой и австрийской академической психиатрии вообще. В то время многие ведущие немецкие и австрийские академические психиатры, пытавшиеся понять природу психических заболеваний и обнаружить их материальный, органический субстрат, проводили детальные исследования анатомии и гистологии головного мозга умерших пациентов с психическими заболеваниями. Эти исследовательские усилия в итоге оказывались научно бесплодными из-за несовершенства доступных тогда методов посмертного анатомо-гистологического исследования головного мозга, и они не приносили никакой пользы ни для реальной клинической практики, ни для теоретического понимания природы психических заболеваний.

Таким образом, застой в развитии «первой волны биологической психиатрии», инициированной В. Гризингером и его учениками и последователями Б. фон Гудденом и Т. Мейнертом, который был связан с тем, что в то время не наблюдался особый прогресс в обнаружении материального, органического субстрата психических заболеваний и с несовершенством тогдашних методов посмертного анатомо-гистологического исследования головного мозга, вольно или невольно привел к застою во всей немецкой и австрийской психиатрии. Это происходило именно из-за своеобразного подхода многих исследователей к головному мозгу, выражавшемуся в детальном посмертном изучении его анатомии и гистологии, из-за их пренебрежения описательной феноменологией, изучением, сравнением и обобщением клиники, типов течения в динамике, типичного прогноза и исхода психических заболеваний.

Затем молодой Э. Крепелин подробно и тщательно раскритиковал то, что он позже назвал «мозговой мифологией». Под этим термином он понимал умозрительные, спекулятивные теории об органической, нейроанатомической этиологии и патогенезе психических заболеваний, а также использование соответствующего этим спекуляциям полумистического псевдоанатомического, псевдоневрологического языка. Этот раздел лекции Э. Крепелин завершил резкой, почти уничижительной критикой полумистического, ненаучного псевдоневрологического, псевдоорганического языка, применявшегося за неимением нейроанатомических находок. Этот полумистический язык, использовавшийся последователями В. Гризингера, Б. фон Гуддена и Т. Мейнерта для объяснения природы психических заболеваний и явлений психической жизни, в то время отличал большую часть научных трудов, написанных ведущими европейскими психиатрами, не только немецкими и австрийскими. В качестве примеров подобного псевдоанатомического или псевдоневрологического языка Э. Крепелин привел такие введенные некоторыми учеными того времени термины, как «система моральных волокон», «логика мозгового процесса» или «местные энервативные чувства», и указал, что наличие в головном мозге подобных сущностей никак не доказано. Следовательно, использование таких терминов, по Э. Крепелину, заведомо антинаучно и спекулятивно, ничуть не менее антинаучно и спекулятивно, чем резко отвергавшиеся В. Гризингером и его последователями такие восходящие к религиозно-мистическим концепциям термины, как «душа».

Действительно, клинико-психопатологический и описательно-феноменологический подходы, основанные на клиническом наблюдении, описании, а затем на попытках обобщения и классификации наблюдаемых клинических фактов и психопатологических феноменов, применялись в психиатрии за неимением в то время других методов изучения психики издавна, еще со времен первых описаний Гиппократом таких психопатологических синдромов, как «мания», «депрессия», «деменция» и «паранойя». Однако на фоне возникшего во второй половине XIX века и в начале XX века материалистического энтузиазма, связанного с обнаружением и описанием В. Гризингером, Б. фон Гудденом и их учениками материального, органического субстрата таких неврологических заболеваний, как прогрессивный паралич, эпилепсия или деменция, и возникшей (и вскоре отвергнутой) надежды, что материальный (нейроанатомический или нейрогистологический) субстрат всех остальных психических заболеваний и неврологических заболеваний тоже будет вскоре найден, что именно это позволит вскоре разработать их научно обоснованную классификацию и систему диагностики, применение упомянутых методов изучения и классификации психических заболеваний, к сожалению, было в значительной степени заброшено или позабыто.

Э. Крепелин язвительно отметил, что детальные посмертные исследования анатомии и гистологии головного мозга людей с психическими заболеваниями, проведенные доступными в то время методами, безусловно, могут привести того или иного ученого к академической славе и известности, но не могут привести к существенному прогрессу в понимании этиологии и патогенеза психических заболеваний или в разработке их научно обоснованной классификации.

Вместо нейропатологического подхода, уже доказавшего за предыдущие десятилетия свою научную несостоятельность, Э. Крепелин с энтузиазмом призвал к изучению и широкому применению в психиатрии методов только-только нарождавшихся тогда новых наук – экспериментальой психологии и факультетской психологии, заложенных В. Вундтом. Он отметил, что строго научные, количественно измеряемые, легко повторяемые и надежно воспроизводимые результаты психологического эксперимента могут привести, и даже уже, по его мнению, привели к эмпирическим данным, важным и ценным для клинической психиатрии. Крепелин полагал, что именно систематическое применение в психиатрии методов экспериментальной психологии и факультетской психологии может дать долгожданный ключ к пониманию этиологии и патогенеза психических заболеваний и, возможно, даже к пониманию истоков отдельных их симптомов.

Однако, призвав к изучению и применению в психиатрии методов экспериментальной психологии и факультетской психологии, к отказу от фиксации на изучении лишь головного мозга, со столь же резкой и уничижительной критикой, которой он перед этим подверг «вульгарный радикальный материализм», Э. Крепелин обрушился в целом на состояние тогдашней немецкой и австрийской школы психологии, неудовлетворительное и ненаучное (не считая считавшегося в то время едва ли не сектантским относительно небольшого течения учеников и последователей В. Вундта, который именно стремился сделать психологию настоящей естественной наукой; сам Э. Крепелин, как мы помним, тоже принадлежал к ученикам и последователям Вундта).

В частности, критикуя общее неудовлетворительное и ненаучное состояние немецкой и австрийской школы психологии, Э. Крепелин в Дерптской лекции особо указывал на ненаучность так называемой психической школы психиатрии в Германии и Австрии, связанной с учениками видного немецкого психиатра, психолога, религиозного философа и богослова Иоганна Христиана Августа Гейнрота (1773–1843).

С одной стороны, как признавал Э. Крепелин и в лекции, и впоследствии, И. Гейнрот, так же, как и критиковавшиеся им за другую крайность «вульгарные радикальные материалисты», внес существенный вклад в немецкую и австрийскую психиатрию того времени. В частности, к несомненным научным заслугам И. Гейнрота относится введение им в 1818 году употребляемого по сей день термина «психосоматическое заболевание», а также введенное им в том же году представление, что «тело» и «душа» тесно связаны друг с другом и взаимодействуют различными способами и на разных уровнях. Этот взгляд был прямо противоположен «картезианскому» взгляду, резко разделявшему, даже противопоставлявшему «тело» и «душу», который был впервые введен французским философом Рене Декартом и долгое время служил соматической медицине своеобразным философским «щитом», защищавшим от ненужного догматического вмешательства религии, от свойственного религии сведения причин всех соматических заболеваний к «наказанию Божьему» за действительные или мнимые «грехи».

Иоганн Христиан Август Гейнрот (1773–1843)

Именно картезианская философия, с ее искусственным жестким разделением и даже противопоставлением «тела» и «души», в свое время позволила соматической медицине освободиться от влияния религии и мистики, от представления о «божьем наказании» за действительные или мнимые «грехи» как о единственной возможной причине соматических заболеваний раньше, чем это же случилось с психиатрией. Соответственно, соматическая медицина раньше смогла начать научно изучать материальные причины заболеваний, чем это произошло в психиатрии.

При этом в противоположность соматическим заболеваниям психические заболевания еще долгое время после Р. Декарта, и как раз именно на основании введенного им разделения и противопоставления «тела» и «души», продолжали считаться чем-то мистическим и непознаваемым. Психические заболевания еще долго приписывали «одержимости дьяволом или злыми духами» или «наказанию божьему» за действительные или мнимые «грехи» и, соответственно, считали сферой скорее религии, чем психиатрии. Бесспорно, такой догматический религиозно-мистический взгляд на природу психических заболеваний на долгое время затормозил становление научной психиатрии.

Однако упразднение искусственного картезианского разделения и противопоставления «тела» и «души», сделанное И. Гейнротом (с сегодняшних научных позиций, совершенно правильное), было в каком-то смысле идеологическим шагом назад. Дело в том, что И. Гейнрот, глубоко верующий христианин-протестант и видный теолог и религиозный философ, полностью отрицал материалистическую философию. В частности, И. Гейнрот категорически отвергал мысль, что «душа» и «разум» имеют или могут иметь материальный субстрат, например, головной мозг и происходящие в нем процессы. Такой религиозно-мистический взгляд не мог не затормозить развитие методов научного познания в психиатрии.

Рене Декарт (1596–1650)

Безусловно, взгляды И. Гейнрота и его учеников и последователей были большим идейным шагом назад в психиатрии и соматической медицины того времени, только-только начавших освобождаться от влияния религиозных догматов, от представления о болезнях как о «наказании божьем» за «грехи», действительные или мнимые, от морализаторства и вставать на твердую научную, материалистическую почву.

И. Гейнроту также принадлежит авторство теории о разделении «души» на такие сущности, как Uberuns (надсознание, или высшее, божественное сознание, определяющее наши моральные ценности и ориентиры; в терминах З. Фрейда – «супер-эго»), эго (обычное человеческое сознание, разум, эмоции и воля) и «низменная, плотская часть души» – Fleisch (к этой сущности И. Гейнрот относил проявления базовых человеческих инстинктов и желаний, в частности, полового и пищевого, а также постулированную им вслед за церковью «греховную природу человеческой натуры»; в терминах З. Фрейда – «бессознательное» и «подсознательное»). Таким образом, И. Гейнрот в этом отношении стал идейным предшественником З. Фрейда. Критикуя общее неудовлетворительное и ненаучное состояние немецкой и австрийской психологии, Э. Крепелин в Дерптской лекции отдельно обрушился на это предложенное И. Гейнротом разделение «души», также назвав его умозрительным, спекулятивным и ненаучным.

Таким образом, мы видим, что еще со времен Дерптской лекции, а затем и на протяжении всей последующей жизни Э. Крепелин занимал взвешенную и прагматичную научную позицию, находился между двух противоборствовавших тогда в немецкой и австрийской психиатрии идеологических лагерей – радикально-материалистического лагеря и религиозно-мистического, идеалистического лагеря сторонников «психической» школы психиатрии.

Научная позиция Э. Крепелина была одновременно и строго материалистической, и в то же время прагматично допускающей, даже настоятельно рекомендующей, вопреки радикальным материалистам вроде Т. Мейнерта, эмпирическое изучение головного мозга и психики человека как «черного ящика», с помощью методов экспериментальной психологии, а также описательно-феноменологических и клинико-психопатологических методов, по крайней мере до тех пор, пока материальный субстрат психических заболеваний не удастся установить будущими, более совершенными методами исследования анатомии, физиологии и гистологии головного мозга.

Как ученый-прагматик и эмпирик Э. Крепелин последовательно и неутомимо боролся в психиатрии «на два фронта» – как с проявлениями догматического «радикального материализма» учеников В. Гризингера, Б. фон Гуддена и Т. Мейнерта, с попытками свести психиатрию до уровня подраздела невропатологии или нейрофизиологии/нейроанатомии, с «мозговой мифологией» и соответствующей псевдоневрологической, псевдоанатомической терминологией, с фиксацией на посмертном изучении анатомии и гистологии головного мозга больных в ущерб изучению клинической симптоматики, феноменологии, типов течения, исхода и прогноза психических заболеваний, а также, в ущерб изучению психологических феноменов, с методами экспериментальной психологии и факультетской психологии, так и с проявлениями религиозного мистицизма и морализаторства в психиатрии, с попытками свести причины психических заболеваний к «греху» и «наказанию божьему за грехи», с умозрительными психологическими построениями И. Гейнрота и его учеников и последователей, а позднее – и с аналогичными умозрительными теориями З. Фрейда и его учеников о подразделении «души» на различные сущности.

Научные достижения, труды и работы

Общая характеристика научных достижений Э. Крепелина

Многие взгляды Э. Крепелина сохраняют актуальность и по сей день, в начале XXI века, в особенности это можно сказать о его взгляде на нозологическую классификацию психических заболеваний и на стратегию исследований в психиатрии.

Одним из важнейших научных достижений Э. Крепелина явилось постулирование тесной связи между этиологией, патогенезом и клиническими проявлениями психических заболеваний, их течением и прогнозом (то есть, например, то, что инфекционные, интоксикационные или органические психические заболевания выглядят, текут и проявляются иначе, чем «эндогенные», и обычно имеют иные долгосрочные исходы).

Важно также, что, в отличие от большинства психиатров того времени и в противоположность господствовавшим тогда теориям, Э. Крепелин не верил в то, что определенные специфические симптомы характерны («патогномоничны») для определенных психических заболеваний, и указывал, что не только отдельные симптомы, но даже целые симптомокомплексы или синдромы, такие как маниакальный, депрессивный или галлюцинаторно-бредовый синдром, нозологически неспецифичны и могут встречаться при разных психических заболеваниях.

С точки зрения Э. Крепелина, для правильной постановки диагноза конкретному больному, как и для правильной классификации психических заболеваний вообще, большее значение имеет не наличие или отсутствие в клинической картине психических заболеваний тех или иных якобы «патогномоничных» симптомов или синдромов, а общая клиническая картина (сочетание в картине психического заболевания отдельных симптомов и синдромов, характер этого сочетания, динамика изменений симптоматики во времени), характер ее течения, долгосрочный прогноз. Собственно, знаменитая крепелиновская дихотомия между МДП и деменциией прекокс базировалась именно на выявленном им различии в характере течения и в долгосрочном прогнозе этих двух психических заболеваний: при деменции прекокс течение болезни было гораздо более злокачественным, а прогноз – значительно менее благоприятным, чем при МДП.

Научное наследие Э. Крепелина, оказавшее влияние на всю дальнейшую историю психиатрии и сохраняющее актуальность до наших дней, заключается в основном в следующем.

1. Именно он создал современную диагностическую концепцию, которая использует при классификации психических заболеваний не только критерий наличия или отсутствия той или иной психопатологической симптоматики как таковой, но и критерии ее синдромального сочетания (общей картины заболевания), критерии характера течения заболевания, его исхода и прогноза и критерии «исключения» (требующие, чтобы всю наблюдаемую психопатологическую симптоматику нельзя было объяснить наличием другого заболевания, например, органического или инфекционного поражения ЦНС, или соматического заболевания).

2. Он решительно отверг доминировавшую до него в психиатрии «теорию единого психоза», согласно которой все эндогенные психические заболевания, протекающие с психотической симптоматикой, никак не разделялись и диагностировались просто как «психоз» (в частности, никак не разделялись расстройство шизофренического спектра и аффективное расстройство). Введенная Э. Крепелиным знаменитая дихотомия между МДП и деменцией прекокс сохраняет актуальность до сих пор. Даже в самых современных классификациях психических заболеваний, таких как DSM-5, несмотря на то, что сегодня, в отличие от Крепелина, признается и существование целого спектра «переходных форм» между аффективным расстройством и расстройством шизофренического спектра (таких как шизоаффективное расстройство – ШАР), и клиническая гетерогенность течения и прогноза как расстройства шизофренического спектра, так и аффективных расстройств (первые не всегда имеют неблагоприятный прогноз, и не всегда вторые не оставляют никаких долгосрочных необратимых последствий, например, когнитивных нарушений), по-прежнему в две различные категории психических заболеваний выделяют группу расстройств психотического спектра (в том числе шизофрению, ШАР, шизотипического расстройство и другие расстройства шизофренического спектра), и аффективных расстройств (в том числе БАР и другие расстройства биполярного спектра).

3. Несмотря на резкую критику радикально-материалистической позиции В. Гризингера, Б. фон Гуддена и их учеников и последователей, таких как Т. Мейнерт, сам Э. Крепелин так же, как и они, был убежден, что все психические заболевания в конечном счете имеют нейробиологические причины. Он верил, что эти причины со временем обязательно будут найдены и что группа так называемых эндогенных психических заболеваний (то есть психических заболеваний, истинные этиологические причины и патогенетические механизмы развития которых нам пока непонятны, не установлены или не изучены) будет постепенно сокращаться за счет более точной классификации в соответствии с установленной для того или иного подвида «эндогенного психического заболевания» этиологией и патогенезом. Тем самым Э. Крепелин немало способствовал укреплению материалистического взгляда на природу психических заболеваний, избавлению от взгляда на «эндогенные психические заболевания» как на нечто мистически-загадочное, непонятное или даже принципиально непознаваемое. Уже в 30 лет Э. Крепелин настаивал, что любое психическое заболевание вызывается протекающим в головном мозге постепенным «системным», цельным нейробиологическим болезненным процессом, пока нам не известным.

4. Именно Э. Крепелин принес в психиатрию методы экспериментальной психологии и факультетской психологии, метод изучения головного мозга и психики как «черного ящика» и освободил ее от догматических вульгарно-материалистических представлений, что пока не выявлены материальные, органические причины психических заболеваний и не созданы лабораторные методы их диагностики, нет смысла изучать и пытаться классифицировать психические заболевания на основании их внешних признаков (симптомов), характера течения, прогноза и исхода.

5. Несмотря на упомятую резкую критику идеалистических и религиозно-мистических взглядов И. Гейнрота и его учеников и последователей, а также на критику умозрительных психологических построений И. Гейнрота о подразделении «души» на полумистические сущности, вроде божественного сознания или надсознания (Uberuns), «обычного» сознания (эго) и «низменной, плотской части» (Fleisch), именно Э. Крепелин первым среди материалистически настроенных ученых понял и осознал важность предложенного И. Гейнротом представления о неразрывной связи, единстве и динамическом взаимодействии «души» и «тела». Именно он первым понял логически вытекающую из этого необходимость не фиксироваться при изучении этиологии и патогенеза психических заболеваний на том, что происходит в головном мозге, но обращать внимание и на то, что происходит в остальном теле, например, на эндокринные, метаболические, сосудистые или иммунные и иные «аутотоксические» нарушения как возможные причины психических заболеваний. С другой стороны, Э. Крепелин, будучи убежденным материалистом, впервые постулировал, что любые изменения, происходящие в телесных функциях, могут служить причиной психических заболеваний только через оказываемое ими влияние на функционирование головного мозга. На этом основании Э. Крепелин категорически отвергал популярные у ряда психиатров его времени примитивные, полумистические, ненаучные «соматизирующие» объяснения природы таких психических заболеваний, как истерия у женщин (якобы связанная с «неправильным положением матки» или с ее «сексуальным голоданием»). Таким образом, именно материалист Э. Крепелин, лишенный догматизма и именно благодаря этому сумевший по достоинству оценить отвергнутую радикальными материалистами концепцию И. Гейнрота, а затем отделить ее от налета мистицизма, а вовсе не сам идеалист и мистик И. Гейнрот, впервые употребивший термин «психосоматическое заболевание», является родоначальником и идейным отцом всей современной психосоматической медицины, в том числе психоэндокринологии и психоиммунологии.

Клинические наблюдения привели Э. Крепелина к мысли, что позволить правильно идентифицировать и классифицировать психические заболевания могут не отдельные, якобы «патогномоничные» симптомы, а лишь те или иные конкретные комбинации симптомов (синдромы или симптомокомплексы) в сочетании с изучением характера течения и прогноза психических заболеваний. Кроме того, наблюдения также привели его к мысли, что, только принимая во внимание характер течения психических заболеваний в динамике, наряду с текущей клинической симптоматикой, можно поставить правильный диагноз конкретному больному.

Сегодня лонгитудинальная диагностическая концепция, наряду с крепелиновской концепцией «эндогенных психических заболеваний» как психических заболеваний, истинные нейробиологические причины которых пока не установлены, а не как неких загадочных непознаваемых сущностей, считается главным научным достижением Э. Крепелина. Впервые введенная ученым в рамках этой концепции (и именно на основании впервые обнаруженного им различия в характере течения и в долгосрочном прогнозе) знаменитая «крепелиновская дихотомия», четко отграничивающая МДП от деменции прекокс, легла в основу нашего понимания и классификации психических заболеваний и сохраняет значение на протяжении уже более ста лет. В противоположность Э. Крепелину сегодня мы признаем существование множества «переходных форм» между аффективным расстройством и расстройством шизофренического спектра (таких как ШАР) и рассматриваем обе подгруппы психических заболеваний скорее как непрерывный, притом в значительной степени гетерогенный внутри каждой из подгрупп, спектр или континуум, а не как два совершенно различных и строго дискретных психических заболеваний.

Тем не менее, несмотря на то, что наше сегодняшнее понимание природы и аффективного расстройства, и расстройства шизофренического спектра далеко отошло от первоначально предложенной Э. Крепелиным жесткой дихотомии (мы представляем их себе как непрерывный спектр или даже скорее как многомерный континуум различных психических заболеваний), для удобства диагностической классификации и ведения медицинской статистики обе современные классификации психических заболеваний – и МКБ-10, и DSM-5 – используют в качестве базового прежний дихотомический, категориальный принцип Э. Крепелина, выделяя две отдельные группы психических заболеваний – аффективные расстройства и расстройства психотического спектра. При этом «промежуточные формы», такие как ШАР, отнесены консенсусом специалистов к группе расстройств психотического спектра, хотя звучали и голоса в пользу выделения ШАР в отдельную подгруппу, и голоса в пользу ее отнесения к группе аффективных расстройства.

Как мы говорили, Э. Крепелин решительно отверг не только унитарную «теорию единого психоза», предложив взамен собственную классификацию «эндогенных психических заболеваний» и, в частности, дихотомию между МДП и деменцией прекокс, но и ссылки на гипотетическую, пока не установленную, «органическую патологию головного мозга» в качестве единственного объяснения природы психических заболеваний. С его точки зрения, такая абстрактная ссылка на некую «органическую патологию головного мозга» на самом деле ничего не говорит о действительных причинах психических заболеваний. Поэтому, по Э. Крепелину, такая абстрактная отсылка не дает ничего полезного для диагностики и дифференциальной диагностики, понимания и классификации психических заболеваний, для предсказания их течения или для определения долгосрочного прогноза и исхода. Более того, как мы уже упоминали выше, для наиболее радикальных материалистов такая ссылка на пока не установленную «патологию головного мозга» вообще заменяла клинический диагноз. По их мысли, до установления материального субстрата для каждого психического заболевания и до разработки надежных методов лабораторной диагностики и патологоанатомически обоснованной классификации в диагнозе следовало писать нечто вроде «психических заболеваний неустановленной этиологии», вместо, например, МДП или деменции прекокс. Э. Крепелин решительно возражал против такого упрощенческого радикально-материалистического подхода [Kraepelin, 1883].

Тем не менее, сам Э. Крепелин тоже был материалистом, но материалистом не догматическим, а прагматичным. Отвергая вульгарный радикальный материализм и его ничего в действительности не объясняющие ссылки на «органическую патологию головного мозга», как единственное объяснение природы психических заболеваний, он, как и радикальные материалисты, тем не менее, сам предполагал, что в основе психических заболеваний лежат совершенно материальные, соматические, нейробиологические причины, которые он называл «естественными сущностями болезни». Он стремился и мечтал их установить и разработать на их основе теоретически обоснованную новую «морфологию психических заболеваний», то есть новую, патоморфологически обоснованную классификацию психических заболеваний [Kraepelin, 1883]. Однако в то время для привязки психических заболеваний к их патоморфологическому и патофизиологическому субстрату еще не существовало методов. Более того, даже сегодня мы продвинулись на этом пути не слишком далеко.

Для того чтобы изучить типичные паттерны течения различных психических заболеваний в динамике и их типичные прогнозы и тем самым статистически обосновать диагнозы, и в том числе введенную им дихотомию между МДП и деменцией прекокс на основании различия в их лонгитудинальном течении, прогнозе и исходе, Э. Крепелин проанализировал тысячи историй болезни и учетных карточек больных, систематически сопоставляя реакцию пациентов на лечение, конечный результат лечения, диагноз, течение и исход психических заболеваний.

Согласно В. Рильке, Э. Крепелин, собирая данные для определения типичного характера течения и прогноза различных психических заболеваний и для разработки их классификации, строго основывался на принципах эмпирической лабораторной науки и поэтому сознательно исключал из рассмотрения субъективную анамнестическую информацию от самих пациентов, а также непроверяемые психосоциальные данные (сведения, исходившие от окружения пациентов, которые невозможно было проверить).

Демонстрируя применение принципов экспериментальной психологии в психиатрии, Э. Крепелин на лекционных демонстрациях иногда колол пациентов иглой, чтобы проверить реакцию на боль, и показывал, что при деменции прекокс болевая чувствительность снижена по сравнению с нормой, а в депрессивном эпизоде при МДП – напротив, повышена по сравнению с нормой (сегодня мы знаем, что в значительной части случаев шизофрении и в значительной части случаев депрессии – хотя и не во всех – это действительно так, но надежным диагностическим критерием служить не может) [Kraepelin, 1916].

Э. Крепелин утверждал, что в ходе лечения врач (психиатр) должен стать «проводником и другом» пациента, и придавал большое значение тому, что мы сегодня называем «терапевтическим альянсом» врача и пациента [Kraepelin, 1893]. Тем не менее сам он придавал мало значения изучению субъективных переживаний пациентов, их анамнеза, психосоциального окружения, считая эти вещи непроверяемыми, субъективными и поэтому неважными для диагностики и тактики лечения психических заболеваний, и считал более важным объективное наблюдение за больным и за течением его психических заболеваний, – и поэтому всегда оставался для пациентов чужим и непонятным, «бесстрастным ученым сухарем». Вспомним, еще первый руководитель клинической практики Э. Крепелина П. Флексиг обвинял его в «черствости и невнимании к больным», в «пренебрежении больными и клинической работой».

Представление о необходимости понимания больного, сопереживания ему и углубления в его внутренний духовный опыт, в том виде, в каком оно было разработано и привнесено в психиатрию З. Фрейдом, К. Ясперсом и М. Вебером, было Э. Крепелину чуждо.

Хотя знаменитая дихотомия между МДП и деменцией прекокс, как и само – первое в истории психиатрии – описание и определение того, что есть такое деменция прекокс, по сей день является самой известной частью его научного наследия, Э. Крепелин знаменит и множеством других научных достижений.

Главной задачей научной психиатрии для Крепелина были правильное разграничение и классификация различных психических заболеваний, выработка четких критериев диагностики и дифференциальной диагностики и попытка предсказания их дальнейшего течения и прогноза исхода.

Согласно Э. Крепелину, первая диагностическая категория, которую он назвал «маниакально-депрессивный психоз» (МДП), имеет характерное волнообразное, колебательное течение с частыми рецидивами и типичной сменой маниакальных эпизодов и депрессий, но с полным восстановлением функционирования в период между эпизодами (в интермиссии). Во вторую диагностическую категорию он объединил считавшиеся до него отдельными хроническими психозами гебефрению (впервые описанную Геккером в 1871 году), кататонию (впервые описанную Карлом Кальбаумом в 1874 году) и известную еще Гиппократу «паранойю» (но только ее подвид с исходом в дефектное состояние). Этот подвид параноидных хронических психозов, впервые выделенный Э. Крепелиным, был назван им «параноидной деменцией» [Kraepelin, 1919].

Основанием для сведения – впервые в истории психиатрии – во вторую диагностическую категорию столь разных, внешне совершенно не похожих по клинической симптоматике психических заболеваний Крепелину послужило отнюдь не сходство внешних синдромальных проявлений (до него многие другие ученые уже неоднократно пытались классифицировать разные психические заболевания – именно на основании сходства симптоматики), а именно обнаруженное им сходство лонгитудинального характера течения всех этих хронических психозов. А именно в противоположность МДП для этой диагностической категории, согласно изначальной концепции Э. Крепелина, характерно течение с неуклонным прогрессированием дефекта личности, с неуклонным нарастанием инвалидизации, десоциализации и аутизации больного и с заведомо неблагоприятным долгосрочным прогнозом. Для того чтобы назвать эту новую, введенную им диагностическую категорию, Э. Крепелин использовал термин деменция прекокс, впервые использованный Бенедиктом Огюстеном Морелем (1809–1873), – желая тем самым подчеркнуть как отличие этой формы деменции от давно известной старческой деменции, так и шокирующе неблагоприятный прогноз подобного хронического психоза, при котором, согласно его первоначальным воззрениям, совсем молодые люди очень быстро приобретают выраженные когнитивные нарушения, становятся полными инвалидами в социальном и эмоциональном отношении и впадают в специфическую деменцию или в маразм.

Все работы Э. Крепелина пронизаны стремлением поставить психиатрию на строго научную основу. В частности, именно он ввел понятие длительного клинического наблюдения и исследования психических заболеваний в динамике, с учетом характера течения, необходимого для правильной постановки диагноза, в противоположность доминировавшему до него стремлению ставить диагноз «здесь и сейчас» на основании чисто синдромального, симптоматического или описательно-феноменологического подхода без учета характера течения психических заболеваний в динамике.

Лонгитудинальный метод Крепелина дал два хорошо известных и важных для всей последующей истории психиатрии результата: во-первых, унификацию множества существовавших до него разрозненных классификаций психических заболеваний, в частности, объединение таких казавшихся до того совершенно разными хронических психозов, как «гебефрения», «кататония» и «паранойя», под единым зонтиком деменции прекокс, и определение собственно деменции прекокс, а во-вторых, признание существования МДП как отдельной подгруппы хронических психозов с периодическим течением и относительно благоприятным прогнозом, введение дихотомии между МДП и деменцией прекокс и разрушение доминировавшей ранее «теории единого психоза».

Э. Крепелин был далек от популярных среди некоторых современных ему психиатров полумистических «соматизирующих» теорий типа теории, связывавшей истерию у женщин с «нарушением положения матки в теле» или с «сексуальным голоданием матки». Как материалист, Э. Крепелин решительно отвергал подобные теории и указывал, что даже если этиологическая причина того или иного психического заболевания лежит за пределами головного мозга (например, если она заключается в наличии некоего эндокринного, метаболического, иммунного или сосудистого нарушения), то, в конечном счете, влияние этой причины на психику, вызывающее развитие психических заболеваний, все равно реализуется через ее влияние именно на головной мозг и на его функционирование.

Таким образом, как сказано выше, именно материалиста Э. Крепелина можно считать одним из родоначальников и идейных отцов всей современной психосоматической медицины, в том числе современных психоэндокринологии и психоиммунологии. Ведь именно он заложил краеугольный камень современной психосоматической медицины, отвергнув обе крайности – и формулировку «все причины психических заболеваний находятся внутри головного мозга», так и положение «непосредственной причиной психических заболеваний может быть любой орган; например, причиной истерии у женщин является неправильное положение матки или ее сексуальное голодание, а вникать в то, каким образом матка может влиять на головной мозг, для понимания природы истерии совершенно не обязательно».

Точка зрения Э. Крепелина на психические заболевания как на заболевания, совершенно не обязательно имеющие первопричиной дисфункцию головного мозга и могущие иметь иные соматические причины, например, эндокринные, метаболические или иммунные – но при этом обязательно посредством этих причин на функцию головного мозга (а не, например, посредством некого мистического «блуждания матки», или ее «сексуального голодания»), – отчасти обусловлена тем, что во времена Э. Крепелина психиатрия все еще находилась в процессе выделения из других отраслей медицины, в процессе становления как самостоятельной медицинской специальности, а между понятиями «психическое заболевание» и «психосоматическое заболевание» еще не проводили четкой границы.

В связи с тем, что в США начиная с конца 1930-х годов получили широкое распространение фрейдизм и фрейдистский психоанализ, и с тем, что по ряду исторических причин после Второй мировой войны фрейдистам удалось надолго занять доминирующее положение в американской психиатрии, а американская психиатрическая школа стала в мировой психиатрии весьма заметной, если не доминирующей, особенно на фоне разрушенной в ходе войны Европы, с трудом восстанавливающей позиции, идеи Э. Крепелина, и в целом нейробиологический подход к изучению природы психических заболеваний, в значительной мере утратили популярность и влияние в мировой психиатрии, особенно в США.

В этот период (1940-е, 1950-е и даже в значительной степени 1960-е годы) взгляды Э. Крепелина считались устаревшими, едва ли не дискредитированными, их обсуждали редко, а если обсуждали, то, как правило, с исторической точки зрения. Биологическая психиатрия и нейробиология в США в те годы влачили жалкое существование, загнанные догматиками-фрейдистами на задворки психиатрической науки. Тем не менее биологическая школа в психиатрии США сумела сохранить себя даже в таких, не слишком благоприятных, условиях. Два десятилетия спустя, в связи с дискредитацией и развенчанием фрейдистского догматизма, широким распространением психофармакотерапии и бурным развитием биологической психиатрии произошла радикальная смена парадигмы, и взгляды Э. Крепелина вновь стали актуальными и получили новую жизнь.

В 1960-е и особенно в 1970-е годы в связи с успехами психофармакотерапии и развенчанием фрейдистского догматизма тогдашняя «биологическая психиатрия» как предшественница современной психиатрии, базирующейся на тесной связи и интеграции с нейронауками, постепенно вновь стала самым влиятельным направлением и самой перспективной и популярной областью исследований. Именно в это время «биологические психиатры» заново открыли для себя труды Э. Крепелина и крепелиновскую психиатрию в целом. Впечатление от нового, современного прочтения трудов Э. Крепелина и от того, насколько актуальны до сих пор высказанные в них идеи и как они перекликаются с современностью, оказалось настолько сильным, что многие исследователи и клиницисты – сторонники биологического направления в психиатрии, особенно в англоязычных странах, стали считать себя «неокрепелинианцами» и называть себя так.

Оценивая современность и актуальность идей Э. Крепелина для современной психиатрии, нельзя забывать, что сам он признавал, что все введенные им диагностические критерии и категории нельзя воспринимать как абсолютную научную истину, как догму. Он считал, что все его классификации психических заболеваний носят лишь временный, предварительный характер, до тех пор пока не станут известны нейробиологические субстраты для всех психических заболеваний и пока нет надежных методов их лабораторной дифференциальной диагностики. Соответственно, Э. Крепелин признавал, даже более того – изначально полагал, что все введенные им диагностические критерии и категории, несомненно, должны и будут меняться по мере накопления новых знаний о психических заболеваниях, о строении и функциях головного мозга и по мере разработки новых методов и технологий как психиатрических исследований, так и исследований строения и функций головного мозга.

Таким образом, принятие современной психиатрией неокрепелинианской модели вовсе не означает, что мы обязаны догматически принять вместе с ней классификацию Э. Крепелина в ее изначальном виде. В основе крепелиновской модели классификации психических заболеваний лежит основная гипотеза о существовании и потенциальной доступности для научного изучения «естественных субъектов психических заболеваний» (то есть о существовании у всех психических заболеваний конкретных – и потенциально обнаруживаемых в будущем более совершенными методами исследования – нейробиологических причин).

Если согласиться с такой позицией, то можно представить себе, что в некоем достаточно близком будущем нейрофизиологические или генетические исследования позволят точнее определить границы между различными типами психических заболеваний, критерии их диагностики и дифференциальной диагностики. Можно представить себе, что эта будущая новая, строго биологически обоснованная нозологическая классификация психических заболеваний станет достаточно сильно отличаться от используемой нами сегодня неокрепелинианской классификации, основанной пока не на нейробиологии, а на клиническом, синдромальном, описательно-феноменологическом подходе. Она называется неокрепелинианской именно потому, что и она сама, и положенные в ее основу принципы более или менее похожи на оригинальную классификацию Э. Крепелина и принципы, лежащие в ее основе. Однако – и это очень важный момент: пока у нас нет возможности определить типологию и границы всех психических заболеваний на основе их нейробиологических различий – у нас, как у прагматиков и эмпириков и, следовательно, неокрепелинианцев (напомним, что сам Э. Крепелин был хотя и строгим материалистом, но при этом последовательным прагматиком и эмпириком, одинаково свободным и от радикально-материалистического, псевдоанатомического, и от религиозно-мистического, псевдопсихологического догматизма), все еще нет оснований отказываться от хорошо зарекомендовавшей себя на существующем этапе развития психиатрии синдромальной, клинической, описательно-феноменологической классификации психических заболеваний, восходящей к концепции Э. Крепелина о существовании «естественных клинических видов психических заболеваний».

Иными словами, наши терминология и классификация психических заболеваний со временем, по мере накопления нейробиологических данных могут значительно измениться по сравнению с изначально предложенными Э. Крепелином и выделяемыми по сей день их «естественными клиническими видами». Но с точки зрения неокрепелинианцев это не умаляет того, что на данный момент, пока о нейробиологии психических заболеваний нам все еще известно недостаточно и пока нам все еще не удалось по этой причине классифицировать, диагностировать или дифференцировать их сугубо на нейробиологической основе, выделение таких «естественных клинических видов» психических заболеваний на основе их характерной синдромальной картины, типичного течения и прогноза абсолютно правомерно и практически полезно.

Следует, однако, упомянуть, что неокрепелиниански настроенные авторы, вслед за Крепелином, потенциально могут допустить одну существенную ошибку – а именно, они рискуют переоценить объясняющую силу будущих нейробиологических гипотез и концепций. Соответственно, они, возможно, рискуют недооценить роль психологических и социальных факторов в этиологии и патогенезе психических заболеваний. То есть, неокрепелинианцы потенциально могут впасть в своего рода «нейробиологический детерминизм».

Для того чтобы это исключить, неокрепелинианцам следует убедительно продемонстрировать, что нейробиологические данные и нейробиологические критерии диагностики психических заболеваний являются (или могут в будущем стать таковыми) более надежными, чем применяемые сегодня психопатологические (синдромальные и феноменологические) и социальные критерии (критерий нарушения социального функционирования, например, функционирования в семье, на работе или на учебе как признак, отличающий психические заболевания от вариантов нормы). Им также следует убедительно продемонстрировать, что нейробиологические факторы играют более существенную роль в этиологии и патогенезе психических заболеваний, чем психологические и социальные.

Несмотря на описанную критику неокрепелинианства научный вклад Э. Крепелина и сегодня считается одним из наиболее важных для становления всей современной научной и клинической психиатрии, среди всех психиатров XXI века.

Вклад в изучение расстройств шизофренического спектра

Как уже написано выше, Э. Крепелин первым ввел дихотомическое разделение деменции прекокс и МДП как двух основных форм «эндогенных хронических психозов» на основании различия в характере их течения, долгосрочном прогнозе и исходе.

При этом он концептуализировал деменцию прекокс как биологически обусловленный хронический психоз, вызванный либо дефектами анатомического строения головного мозга или нарушениями физиологических процессов в головном мозге, в том числе врожденными или генетически обусловленными либо «аутотоксическими» процессами (процессами своеобразного «самоотравления» организма, связанными, например, с эндокринными, метаболическими или иммунными факторами).

В 1911 году швейцарский психиатр О. Блёйлер предложил совершенно иную концептуализацию этого психического заболевания. Пересмотрев концепцию в целом, он предложил переименовать деменцию прекокс в группу шизофрении.

Предложение было не простым изменением названия. Э. Крепелин, первоначально давший для описанной им группы психических заболеваний термин деменция прекокс, определелил ее как группу «эндогенных хронических психозов» с неуклонно прогрессирующим неблагоприятным, злокачественным течением, с нарастающей инвалидизацией, десоциализацией и аутизацией пациента и с неизменно печальным долгосрочным прогнозом с неминуемым исходом в глубоко дефектное состояние, полный маразм или специфическую деменцию. Хотя нейробиологические основы деменции прекокс в те времена были еще непонятны (далеко не до конца понятны они и сегодня), Э. Крепелин предполагал, что это психические заболевание является прогрессирующим нейродегенеративным заболеванием и в этом смысле подобно другим деменциям, например, болезни Альцгеймера, хотя возникает в гораздо более молодом возрасте и изначально является не дементирующим процессом, а «эндогенным хроническим психозом».

Термин «деменция» в психиатрии того времени, как и сегодня, обозначал хроническое психическое заболевание или группу хронических психических заболеваний, основным проявлением которых является преждевременное (более быстрое, чем при прогрессировании естественных возрастных когнитивных нарушений) развитие когнитивных нарушений, в частности, нарушений памяти, концентрации внимания, исполнительных функций, способности к адекватному восприятию и осмыслению реальности. Бред и галлюцинации при дементных состояниях могут быть, но не являются их основной, ведущей симптоматикой. Таким образом, Э. Крепелин, предлагая для описанной им группы хронических психозов термин «деменция прекокс», ставил на первый план когнитивные нарушения и их неизбежное прогрессирование в долгосрочном плане.

В то же время О. Блёйлер, в 1911 году предложивший для этой группы психических заболеваний термин «группа шизофрении», имел в виду совершенно иную концептуализацию для той же группы психических заболеваний.

Во-первых, О. Блёйлер, в отличие от Э. Крепелина, говорил о «группе шизофрении», а не о шизофрении как о едином психическом заболевании (в противоположность зонтичной категории деменции прекокс, впервые объединившей именно в устах Э. Крепелина такие считавшиеся до него совершенно разными хроническими психозами, как «гебефрения», «кататония» и «паранойя с неблагоприятным прогнозом», или, по Э. Крепелину, «параноидная деменция»). О. Блёйер имел в виду уже понятную к тому времени и ему самому, и Э. Крепелину клиническую гетерогенность, неоднородность «группы шизофрении», существование – и правомерность выделения в рамках этой группы – ее отдельных нозологических форм, таких как «кататоническая шизофрения», «гебефреническая шизофрения», «параноидная шизофрения».

Таким образом, О. Блёйлер, признавая установленное Э. Крепелиным сходство всех этих психических заболеваний во множестве черт и, в частности, в характере течения и в долгосрочном прогнозе, и, соответственно, – правомерность сведения их в общую диагностическую рубрику, которую Крепелин называл деменцию прекокс, а он, Блёйлер, предложил назвать «группой шизофрении», одновременно желал указать на клиническую и исследовательскую нецелесообразность полного отказа от существовавших до Э. Крепелина отдельных описательно-феноменологических рубрик, таких как «кататония», «гебефрения» или «паранойя с неблагоприятным прогнозом», на желательность интеграции этих описаний в новую, большую зонтичную рубрику «группы шизофрении» – для большей диагностической и прогностической точности.

Во-вторых, О. Блёйлер, предлагая новое название «группа шизофрении» для деменции прекокс, имел в виду и желал подчеркнуть в предложенном названии понятную к тому времени и ему самому, и, со времени визита на остров Ява, Э. Крепелину (автору изначальной концепции деменции прекокс как неизбежно прогрессирующего хронического психоза со стопроцентно неблагоприятным прогнозом) гетерогенность характера течения, прогноза и исхода этой группы хронических психозов, то, что они далеко не всегда имеют столь злокачественное течение и неблагоприятный прогноз, сколь представлялось Э. Крепелину вначале, и далеко не всегда приводят к исходу в специфическую деменцию или в маразм, в глубокий дефект.

В-третьих, О. Блёйлер стремился подчеркнуть, поставить на первый план как характерное именно для этой группы психических заболеваний определенное им специфическое «расщепление всех психических процессов», в частности, «расщепление личности, души», «расщепление эмоций», «расщепление мышления, разума», а не прогрессирующие когнитивные нарушения, как это делал ранее Э. Крепелин. Сам термин «шизофрения» восходит к соединению двух греческих корней: «шизо» означает расщепление, «френос» – разум.

Сегодняшняя концептуализация этих психических заболеваний шире и оригинальной блёйлеровской, и оригинальной крепелиновской. Она подразумевает интерпретацию их не как группы различных психических заболеваний, а как непрерывного спектра психического заболевания, вернее, даже многомерного континуума различных схожих психических заболеваний (с такими отдельными осями измерения, или субдоменами, как негативная, когнитивная, аффективная, тревожная, продуктивная симптоматика, симптоматика дезорганизации и др.). Отсюда и современное название этой диагностической рубрики – «расстройство шизофренического спектра».

Вклад в изучение аффективных расстройств

В знаменитой Дерптской лекции Э. Крепелин впервые предложил нозологическую дихотомию между МДП и деменцией прекокс как двумя совершенно разными подгруппами так называемых эндогенных хронических психозов. Согласно изначальной концепции, МДП является периодическим хроническим психозом, характеризующимся чередованием маниакальных эпизодов и депрессивных, но с полным восстановлением функционирования в «светлых промежутках» между эпизодами (в интермиссиях), с отсутствием тенденции к неуклонному прогрессированию и, в частности, к нарастанию когнитивных нарушений и без стойкого, постоянного нарушения функций головного мозга в противоположность неблагоприятным течению и исходу деменции прекокс.

Подобно тому, как под зонтиком деменции прекокс Э. Крепелин объединил такие считавшиеся до него совершенно разными хроническими психозами, как «кататония», «гебефрения» и «паранойя» с неблагоприятным прогнозом (в терминах самого Э. Крепелина – «параноидная деменция»), так и под зонтиком МДП он объединил считавшиеся до него совершенно разными всевозможные типы циклоидных, циркулярных или периодически рецидивирующих аффективных расстройства, создав тем самым всеобъемлющую концепцию МДП (Manisch-depressiven Irresein). Детальное изложение этой концепции вошло в шестое переиздание его «Учебника психиатрии» (1899) [Kraepelin, 1899].

Чтобы обосновать правомерность этой дихотомии и в целом клиническую обоснованность своей классификации психических заболеваний, Э. Крепелин собрал, обобщил и проанализировал лонгитудинальные клинические данные более чем 8000 пациентов с разными психическими заболеваниями. Изначально предложенная им концептуализация МДП подразумевала, во-первых, правильное закономерное чередование маниакальных и депрессивных эпизодов (очевидное уже из названия), без промежуточных «смешанных» состояний и без возможности их неправильного чередования либо возможности униполярного характера течения (только депрессивный или, что бывает гораздо реже, только маниакальный эпизод), а во-вторых, обязательный психотический характер проявлений заболевания при депрессивных и при маниакальных эпизодах (откуда и расшифровка термина как маниакально-депрессивного психоза). Тем не менее сам Э. Крепелин, хотя и использовал такой, не совсем адекватный по нынешним меркам, термин, уже в самом начале его применения дал подробное описание клинического разнообразия аффективных расстройств и точно понимал, что они представляют собой гетерогенную группу.

Еще только начав изучение аффективных расстройства (МДП и близкородственных состояний), несмотря на жесткость изначального определения, Э. Крепелин пришел к выводу, что на самом деле все аффективные расстройства представляют собой гетерогенную группу или даже скорее непрерывный спектр, включающий в себя как тяжелые, всегда или почти всегда психотические в эпизодах обоего знака разновидности (классический МДП, который мы сегодня определяем как БАР I типа), так и менее тяжелые, субпсихотические или вообще непсихотические формы, часто протекающие с заметным преобладанием депрессивных и короткими, стертыми гипоманиакальными эпизодами (то, что мы бы сегодня назвали БАР II типа), и униполярные чисто депрессивные расстройства, как рецидивирующие (то, что мы бы сегодня назвали рекуррентное депрессивное расстройство), так и возникающие однократно в течение жизни (то, что мы бы сегодня назвали БДЭ), и совсем стертые формы (циклотимию), и личностно обусловленную нестабильность настроения (циклоидную психопатию или циклоидную акцентуацию личности), с его точки зрения, впрочем, представляющую собой не истинное расстройство личности (истинную психопатию), а своего рода продолжение аффективного спектра в сторону смягчения симптоматики, но характеризующееся теми же основными нарушениями в аффекте, познавательных способностях и мотивации, что и более тяжелые формы аффективных расстройства.

Легко увидеть, насколько взгляд Э. Крепелина на гетерогенность и клиническое многообразие спектра аффективных расстройств актуален даже сегодня, как сильно он перекликается с современной концепцией расстройства биполярного спектра, несмотря на использование самим Э. Крепелином устаревшего сегодня – и явно не слишком удачного изначально – термина МДП, жесткость первоначального определения МДП, а также на то, что сам Э. Крепелин, к сожалению, не предложил никаких отдельных названий или уточняющих классификаций для описанных им подкатегорий аффективных расстройств (например, дихотомическое подразделение всех аффективных расстройства на рекуррентное депрессивное расстройство и БАР было сделано уже гораздо позже Э. Крепелина, совсем другими людьми).

Кроме того, хотя изначальное жесткое определение МДП подразумевало правильное чередование классических эйфорических маниакальных эпиодов и классических меланхолических или психотических БДЭ, позднее Крепелин тщательно описал и попытался классифицировать и охарактеризовать различные подвиды смешанных эпизодов в соответствии с появлением симптомов, характерных для эпизода противоположного знака, или с нетипичным, «не в ту сторону» для данного эпизода изменением одного из компонентов классической триады (скорость психомоторных реакций и течения ассоциаций, настроение, уровень энергии и активности).

В частности, Э. Крепелин выделил такие разновидности смешанных эпизодов, как ажитированная депрессия (эпизод, протекающий с психомоторным или речевым возбуждением или с ускорением течения ассоциаций вплоть до «скачки идей» и развитием спутанности, вместо более типичной для БДЭ психомоторной и когнитивной заторможенности); заторможенная мания (маниакальный эпизод, протекающий с психомоторной или речевой заторможенностью, замедлением течения идей и ассоциаций, или, по его словам, «бедностью мыслей и речи», вместо более типичного для маниакального эпизода психомоторного возбуждения и ускорения течения идей и ассоциаций); тревожная мания (маниакальный эпизод, протекающий с более типичной для депрессии, выраженной тревогой); депрессивная мания (маниакальный эпизод, протекающий, несмотря на в целом повышенное настроение, с выраженной реактивностью настроения в минус, выраженной сентиментальностью, плаксивостью или слезливостью, что более характерно для БДЭ) и др.

К смешанным эпизодам Э. Крепелин относил также маниакальные и депрессивные эпизоды, протекающие с выраженной раздражительностью, гневливостью, агрессивностью, – эти симптомы, считал он, иногда бывают настолько выражены, что даже затмевают основную симптоматику аффективного эпизода, вследствие чего порой бывает трудно решить, гневливый ли это маниакальный эпизод или дисфорично-раздражительный БДЭ.

Как легко увидеть, крепелиновская концепция смешанного эпизода с выделением отдельных подвидов в рамках как маниакального, так и депрессивного эпизода, удивительно перекликается с заложенной в DSM-5 самой современной концепцией возможности использования квалификатора со смешанной симптоматикой как для маниакального, так и депрессивного эпизода и возможности диагностировать смешанный эпизод в случаях, когда бывает трудно решить, что это такое – маниакальный эпизод с отдельными признаками депрессии, или депрессия с отдельными признаками маниакального эпизода, или когда симптоматики маниакальных и депрессивных эпизодов «примерно поровну».

С точки зрения Э. Крепелина, гипотетические этиология и патогенез МДП были еще менее понятны, чем для деменции прекокс, которую, напомним, он считал биологически обусловленным неизлечимым прогрессирующим нейродегенеративным заболеванием (наподобие болезни Альцгеймера) со злокачественным течением и заведомо неблагоприятным долгосрочным прогнозом.

Интересно, что, несмотря на то, что деменция прекокс являлась, согласно определению Э. Крепелина, более тяжелым хроническим психозом с заведомо менее благоприятным течением и прогнозом, чем МДП (да и сегодня тяжелые варианты расстройств шизофренического спектра рассматриваются как заведомо менее прогностически благоприятные, чем аналогичные по тяжести симптоматики варианты аффективных расстройств), Э. Крепелин, в отличие от многих позднейших авторов, вовсе не предполагал, что больные с деменцией прекокс являются «наследственными вырожденцами» или «дегенератами» [Kraepelin, 1899].

Как уже говорилось выше, для объяснения этиологии и патогенеза деменции прекокс Крепелин допускал возможность неких гипотетических «аутотоксических» влияний, например, эндокринных, метаболических или иммунных, и в целом придавал мало значения наследственности и «вырождению» или дегенерации во многих поколениях одной семьи в этиологии и патогенезе деменции прекокс.

В противоположность этому для аффективных расстройств (МДП и близкородственных состояний) в качестве гипотетического объяснения их этиологии и патогенеза Э. Крепелин предложил именно некую генетически обусловленную слабость системы регуляции аффекта или, говоря его терминами, генетически обусловленную «раздражительность аффективности». Однако Э. Крепелин был далек от примитивного генетического детерминизма и полагал, что МДП возникает не как прямое и стопроцентно неизбежное следствие унаследованной пациентом неблагоприятной наследственности, а как следствие наличия у него некоей предрасположенности, которая может либо никогда и не проявиться, либо под влиянием неких внешних провоцирующих факторов (психологических, социальных и др.) проявиться и клинически манифестировать в виде МДП. Согласно его концепции, МДП не развивается ни «на ровном месте», просто так, без генетической предрасположенности, ни как прямое и неизбежно детерминированное следствие «плохой наследственности» больного, без воздействия внешних провоцирующих факторов. Кроме того, по представлению Э. Крепелина, если МДП манифестирует у человека, предрасположенного к нему, под воздействием внешних стрессовых факторов, то он при этом возникает не с нуля, а на почве определенных, до поры до времени скрытых и никак себя клинически не проявляющих изменений в физиологии головного мозга, которые исследователь назвал предрасполагающими «основными состояниями» (Grundzustände).).

Легко заметить, как удивительно перекликаются эти, идеи Э. Крепелина, сформулированные довольно наивным для современного читателя языком, с самыми современными сегодня моделями развития психических заболеваний – модель «ген – среда» и модель «стресс – диатез», а также с биопсихосоциальной моделью психических заболеваний. Эти модели постулируют, что генетические факторы всего лишь задают ту или иную степень предрасположенности к психическим заболеваниям, но не детерминируют развитие психического заболевания, что для манифестации психического заболевания требуется воздействие внешних стрессовых, неблагоприятных факторов – психологических, социальных или биологических. Кроме того, эти модели, так же как крепелиновская концепция «предрасполагающих основных состояний», подразумевают, что у человека, предрасположенного к заболеванию, уже к моменту воздействия стрессового фактора имеются некие биохимические или физиологические отличия головного мозга от головного мозга здоровых людей и что предрасполагающее действие неблагоприятного сочетания генов, вызываемого ими снижения устойчивости к воздействию внешних стрессов, реализуется не иначе как через изменение биохимии или физиологии головного мозга при экспрессии «не очень хороших» генов.

Поскольку, в отличие от деменции прекокс, в этиологии и патогенезе МДП Э. Крепелин придавал большое значение наследственной, генетической предрасположенности, то в случае МДП важным элементом его теории была концепция «наследственного вырождения» или дегенерации в нескольких поколениях одной семьи.

В принципе, подобные «вырожденческие» теории вообще были популярны в психиатрии того времени, и не вина Э. Крепелина, что он тоже придерживался их, хотя, в отличие от многих других, и применял почти исключительно для объяснения природы МДП. Однако, к сожалению, именно концепция «наследственного вырождения» впоследствии послужила основой для зарождения и широкого распространения психиатрической евгеники, а затем идеологическим обоснованием для нацистской практики стерилизации и уничтожения людей с психическими заболеваниями.

Улучшив классификацию психических заболеваний, Э. Крепелин также значительно ограничил использование популярной ранее неспецифической зонтичной диагностической категории «паранойя», в которую до него попадало более половины госпитализированных с психозами пациентов. Он указывал, что «паранойя с неблагоприятным прогнозом» – это, несомненно, деменция прекокс, вернее, описанный им же ее подвид «параноидная деменция», а циклически или периодически повторяющиеся параноидные психозы, даже если они протекают без выраженной аффективной симптоматики, но характеризуются полным восстановлением между ними и отсутствием нарастания дефекта, могут быть своеобразным атипичным вариантом течения МДП. Кроме того, Э. Крепелин указывал, что на высоте депрессивного и особенно на высоте маниакального эпизода у больного с МДП, помимо типичного, конгруэнтного аффекту бреда (например, бреда величия и богатства при маниакальном эпизоде или бреда греховности и самообвинения при депрессии), может также появиться параноидный бред и из-за этого больных с МДП нередко диагностируют как больных с «паранойей», что, по его мнению, совершенно неправильно [Kraepelin, 1904].

Как мы знаем, существования «промежуточных форм» между аффективными расстройствами и расстройством шизофренического спектра, таких как ШАР, Э. Крепелин не признавал и поэтому стремился отнести больных с «паранойей» либо к деменции прекокс, либо к МДП, в зависимости от типа течения психических заболеваний и от состояния больного в межприступном периоде.

Вклад в изучение нешизофренических параноидных психозов

В процессе развития диагностической классификации психических заболеваний Э. Крепелин менял концепцию паранойи несколько раз. В ранних изданиях «Учебника психиатрии» он пользовался широким определением Verrucktheit. Однако эта концепция имела ограниченное применение в клинической практике и не пользовалась популярностью у психиатров. Кроме того, она приводила к тому, что при использовании столь широкого определения до 25 % и даже больше госпитализированных пациентов получали диагноз «паранойя». В связи с этим в последующих изданиях «Учебника психиатрии», особенно в пятом издании от 1896 года, Э. Крепелин значительно сузил свое определение. Он определил паранойю как тяжелый бредовый хронический психоз, но, в отличие от деменции прекокс, не характеризующийся постоянным, стойким или прогрессирующим дефектом личности, уплощением эмоций, снижением волевых качеств и прогрессирующими когнитивными нарушениями.

Тем не менее несмотря на то, что паранойя, согласно этой концепции, должна, по определению, иметь более благоприятное течение и лучший исход, чем деменция прекокс, на этом этапе Э. Крепелин считал ее заведомо более тяжелым и заведомо неблагоприятно протекающим хроническим психозом. Возможность существования стертых (абортивных) или доброкачественных случаев нешизофренических параноидных хронических психозов Э. Крепелин отвергал вплоть до выхода седьмого издания «Учебника психиатрии», увидевшего свет в 1903–1904 годах.

При подготовке восьмого издания «Учебника психиатрии» (1915) Э. Крепелин снова расширил свою концепцию паранойи, оказавшуюся чрезмерно жесткой для адекватного отображения реальности. Однако при этом концепция паранойи была расширена им не до такой степени, как в предыдущих изданиях учебника. В этом издании «Учебника» и впоследствии Э. Крепелин признавал существование форм нешизофренических параноидных хронических психозов, характеризующихся относительно небольшой степенью тяжести психотической симптоматики, малым ее влиянием на поведение, повседневную жизнь и уровень социальной адаптации больного («инкапсулированный», или изолированный, бред) и сравнительно неплохим прогнозом. Однако при этом продолжал поддерживать жесткое разделение деменции прекокс, характеризующейся наличием стойкого или прогрессирующего дефекта личности и когнитивными нарушениями, и паранойи, при которой этого не наблюдается.

Что касается этиологии и патогенеза паранойи, то, так же как в случаях МДП и расстройства личности, но не в случае деменции прекокс, Э. Крепелин придерживался «теории вырождения», то есть полагал, что среди больных паранойей происходит накопление и утяжеление проявлений данного хронического психоза в нескольких поколениях одной семьи.

Вклад в изучение тревожных расстройств

Э. Крепелин уделял много внимания не только тревожности как неспецифическому симптому, возникающему в рамках различных других психиатрических диагнозов, но и изолированной патологической тревожности как отдельному психиатрическому диагнозу. Тем самым он предвосхитил появление современной концепции тревожных состояний.

Так, в частности, в восьмом издании своего учебника Э. Крепелин описал клиническую картину того, что на современном языке мы бы назвали тревожно-депрессивное расстройство. Там же он указал, что два ключевых симптома, соответственно, тревогу и депрессию, в этом состоянии правильнее всего описать как сочетание внутреннего напряжения с ангедонией [Kraepelin, 1909].

Кроме того, Э. Крепелин с самого начала выделял отдельную нозологическую категорию ситуационных фобий – Situationsphobien (фобий, возникающих в определенных ситуациях или при встрече с определенными людьми или другими объектами живой и неживой природы, например, пауками), в том числе подкатегорию фобий, возникающих в социальных ситуациях. Это предвосхитило современную концепцию специфической фобии (к которым относится, например, упомянутая выше арахнофобия) и отдельно – социального тревожного расстройства.

Однако в восьмом издании «Учебника психиатрии» Э. Крепелин объединил ситуационные фобии с «навязчивыми мыслями» (с тем, что мы бы сегодня назвали ОКР, а несколько десятилетий назад – неврозом навязчивых состояний) [Kraepelin, 1909]. Впрочем, стоит заметить, что такое объединение не стало бы ошибкой даже с точки зрения современной версии классификации психических заболеваний DSM-5: ее авторы, отделив специфическую фобию от расстройства обсессивно-компульсивного спектра в отдельную группу психических заболеваний, тем не менее указали, что феноменологически специфическая фобия и ОКР весьма сходны и что между ними существуют переходные формы, ранее обозначавшиеся таким термином, как «обсессивно-фобический невроз».

Еще одним важным вкладом Э. Крепелина в нозологическую систематику и классификацию психических заболеваний стало описание возможного присутствия при МДП выраженной сопутствующей тревожности. Это во многом предвосхитило современную концептуализацию тревожных расстройств и аффективных расстройств как единого спектра, на одном конце которого находятся чистые тревожные расстройства без сопутствующей депрессии, а на другом – чистые аффективные расстройства без сопутствующей тревожности. Чтобы отразить эту новую концепцию, в DSM-5 была специально введена возможность использования квалификатора «с наличием сопутствующей тревожности» для любых аффективных расстройств в любой фазе и квалификатора «с наличием сопутствующей субдепрессии» для любых тревожных расстройств, для случаев, когда не набирается достаточно критериев для выставления двух коморбидных диагнозов.

Синдром Крепелина (тревожный невроз Крепелина) – это устаревший термин, ныне не используемый. Он описывает острое психогенное расстройство (посттравматическую ипохондрию или посттравматический невроз, то, что мы бы сегодня назвали ПТСР) – психическое заболевание, возникающее в результате массивного психосоциального стресса, такого, как военные действия. Термин «синдром Крепелина» и соответствующая ему концепция были распространены во французской школе психиатрии шире, чем в немецкой.

Вклад в изучение расстройств сна

В вышедшей в 1906 году монографии «О нарушениях речи при сновидениях и травмах» («Über Sprachstörungen in Traume») Э. Крепелин заявил, что, основываясь на аналогии сновидений с онейроидными («грезоподобными») состояниями, он более 20 лет изучал нарушения речи во время сновидений, полагая, что это позволит ему косвенно изучить и понять шизофазию и ее природу [Kraepelin, 1906].

Сновидения и нарушения речи при них, собранные и обобщенные в этой монографии Э. Крепелиным, были в основном его собственными. В монографии он постулировал, что для каждого из основных психических заболеваний (например, для деменции прекокс или для МДП) существует определенная, лежащая в их основе патология головного мозга или иная биологическая патология и что она также сопровождается определенными, специфическими для данного психического заболевания, нарушениями сна, такими как преждевременные пробуждения при БДЭ, пониженная потребность во сне при маниакальном эпизоде или трудности с засыпанием при тревожном расстройстве (что, как мы знаем сегодня, совершенно верно).

Предположения Э. Крепелина о физиологии сна и бодрствования достаточно умозрительны и не подтверждены собственными исследованиями. Впрочем, стоит помнить, что в те времена еще не существовало современных тонких методов изучения физиологии сна и бодрствования, позволивших установить роль мелатонина в индукции сна, роль ГАМК, нейростероидов, эндозепинов и галанина в его поддержании, роль «гомеостатического драйвера» (накопления аденозина в ЦНС по мере нарастания усталости), вместе с циркадным драйвером мелатонина способствующего наступлению сна, и роль таких нейромедиаторов, как гистамин, ацетилхолин, норадреналин и дофамин, в поддержании бодрствования.

В то же время выводы Э. Крепелина относительно феноменологии сна весьма глубоки, обоснованы его исследованиями и до сих пор не потеряли актуальности, так как хорошо согласуются как с данными современных исследований сна, так и с текущими концепциями об архитектонике, фазовой структуре сна, глубине сна, стадийности его наступления, специфических нарушениях фазовой структуры сна при некоторых психических заболеваниях.

До сих пор сохраняют актуальность впервые проведенные Э. Крепелиным систематические исследования различных хронотипов людей и само введенное именно им понятие о хронотипах. Основываясь как на эмпирических клинических наблюдениях, так и на результатах психологических экспериментов и на исследованиях феноменологии сна, Э. Крепелин впервые описал «сов», «жаворонков» и промежуточные между ними хронотипы. Он идентифицировал их на основании таких параметров, как максимум физического, когнитивного и эмоционального потенциала в то или иное время суток, максимум бодрости или, напротив, сонливости в то или иное время суток, время наиболее легкого наступления сна и наиболее легкого пробуждения. Введенная Э. Крепелиным концепция хронотипов до сих пор действительна, хотя и подверглась значительным уточнениям. Более того, этот аспект предрасположенности к тем или иным вариациям циркадных ритмов вполне ощутим в масштабах нашего повседневного бытия за пределами клинической практики.

Внимательное изучение научного наследия Э. Крепелина в области изучения расстройств сна и феноменологии нормального сна подтверждает, что он был по сути первым современным исследователем сна и автором концепции хронотипов.

Вклад в изучение эпилепсии и умственной отсталости

К моменту начала научной деятельности Э. Крепелина немецкая психиатрическая школа уже накопила много материала об эпилепсии. Сам Э. Крепелин придерживался популярной в его время теории Пауля Замта (1844–1875), согласно которой очень кратковременные эпизоды аффективного расстройства, например, очень короткие маниакальные эпизоды, так называемые мимолетные мании (лат. mania transitoria) на самом деле являются психическими эквивалентами эпилепсии. Для этих состояний, по П. Замту, помимо собственно аффективных нарушений (в виде коротких маниакальных эпизодов или депрессивных эпизодов), характерны также выраженная эмоциональная лабильность, сумеречное помрачение сознания, аффекты страха и гнева со склонностью к актам разрушения или саморазрушения, а иногда даже делирий [Kraepelin, 1919].

Ныне концепция П. Замта отвергнута как несостоятельная. Однако выраженные психические нарушения, в том числе аффективные, при височной и лобной формах эпилепсии хорошо известны и описаны в литературе. Интересно также, что в концепции П. Замта все же содержится рациональное зерно, а именно положение П. Замта и его учеников об этиологическом сходстве эпилепсии и некоторых форм аффективных расстройств, которое впоследствии привело к зарождению концепции «раскачки маятника» (киндлинг-теории) и к эмпирическим попыткам применения противоэпилептических препаратов для лечения аффективных расстройств. При этом некоторые противоэпилептические препараты действительно оказались эффективными в качестве нормотимиков.

Основываясь на постулированном П. Замтом этиологическом сходстве эпилепсии и кратковременных аффективных расстройств, Э. Крепелин так же, так и его ученики, относил к эпилептическим психозам почти все виды дипсомании (запойной формы алкогольной зависимости с короткими запоями и полным отвращением к алкоголю в межприступном периоде, имеющей, как предполагается, в своей основе скрытое аффективное расстройстов), кратковременные депрессивные эпизоды, вспышки кверулянтства, сутяжничества или немотивированной дисфории и агрессивности [Kraepelin, 1913]. Однако расплывчатость критериев отнесения этих расстройств к эпилептическим психозам впоследствии заставила Э. Крепелина пересмотреть свою позицию в этом вопросе.

Кроме того, Крепелин внес огромный вклад в современное понимание врожденной умственной отсталости с точки зрения ее этиологии и патогенеза, ее патологической анатомии и патофизиологии [Kraepelin, 1913]. В своей классификации психических заболеваний он впервые выделил как группу задержку психического развития. Однако введенная Э. Крепелиным группа задержки психического развития была весьма неоднородна и включала в себя не только современную синдромальную классификацию умственной отсталости по степеням тяжести, но и попытки классификации причин, приводящих к развитию умственной отсталости, таких, например, как монголизм или кретинизм [Kraepelin, 1913].

Кроме того, именно Э. Крепелин первым ввел термин «олигофрения», который используют и сегодня.

Вклад в изучение расстройств личности

Э. Крепелин считал, что расстройство личности возникает из-за селективного (избирательного), ограниченного какой-то одной сферой замедления психологического развития и созревания личности. Он утверждал, что, поскольку расстройство личности обычно причиняет окружающим больше неприятностей и неудобств, чем самому пациенту, и поскольку большинство пациентов с расстройством личности достигают более или менее нормального, зрелого уровня когнитивного и/или аффективного функционирования, вне периодов декомпенсации бывают довольно хорошо адаптированы в обществе и лишь для некоторых пациентов с расстройством личности это не так, то в этой области не оправдано постулирование каких-либо явных патологических нейробиологических процессов, обусловливающих развитие психических заболеваний («естественных сущностей болезни», в его терминологии), как оно оправдано, например, при деменции прекокс.

Что касается этиологии и патогенеза расстройства личности, то здесь Э. Крепелин придерживался «теории вырождения», полагая, что наследственная, конституциональная предрасположенность к расстройству личности накапливается и усиливается в нескольких поколениях одной семьи, от поколения к поколению.

Важно также отметить, что Э. Крепелин категорически отвергал предложенное И. Гейнротом разделение всех типов личностей на три разновидности и указывал, что даже Гиппократ выделял их четыре и что типов «психопатий» (расстройств личностей), несомненно, больше. Таким образом, он был сторонником детальной классификации расстройства личностей и во многом предвосхитил ее современный вид.

Вклад в изучение алкогольной зависимости и борьба за здоровый образ жизни

Для Э. Крепелина был очень важен собственный принципиальный отказ не только от злоупотребления алкоголем, но и вообще от употребления алкоголя – в любых ситуациях, в любых количествах. Возможным психологическим объяснением сильной неприязни Э. Крепелина к употреблению алкоголя вообще стало, что его отец страдал от алкогольной зависимости и именно из-за этого родители развелись. Это сильно повлияло и на отношения Э. Крепелина с отцом, и на собственное отношение Э. Крепелина к алкоголю в дальнейшем.

Уже с 1895 года, с 39 лет Э. Крепелин не только превратился в убежденного трезвенника и противника курения, но и стал активным пропагандистом здорового образа жизни. Об алкогольной зависимости он написал 19 научных трудов. Кроме того, именно Э. Крепелин был одним из первых среди немецких ученых, кто активно поддержал силу в Германии конца XIX века движение за здоровый образ жизни. Важно, что поддержка Э. Крепелиным этого движения была основана не на абстрактных соображениях – моральных, этических, политических или других, – а на его обширных научных знаниях о вреде алкоголя и курения для здоровья человека. Эти знания Э. Крепелин систематически накапливал с 1880-х годов благодаря знакомству и переписке с видным русско-немецким физиологом и исследователем воздействия алкоголя на организм Густавом фон Бунге (1844–1920).

Хотя Г. фон Бунге покинул Дерптский университет в 1885 году, незадолго до появления там Э. Крепелина, он оставил в Дерпте немало материалов и заметок по исследованиям воздействия алкоголя на организм человека и животных. Известно, что научный интерес Э. Крепелина к изучению алкогольной зависимости и воздействия алкоголя на организм возрос именно после переезда в Дерпт и знакомства с этими материалами [Kraepelin, 1987].

Тем не менее первое исследование Э. Крепелина, посвященное изучению вреда алкоголя, оказываемого на психическое и соматическое здоровье человека, было опубликовано только в 1899 году, в гейдельбергский период жизни [Kraepelin, 1899]. Но уже в начале XX века исследования Э. Крепелина о природе алкогольной зависимости, ее симптомах, последствиях и течении, о том, какой ущерб причиняет употребление алкоголя психическому и соматическому здоровью человека, стали появляться в печати чаще. Некоторые из них были опубликованы в трудах Базельского общества трезвости.

Вклад в изучение фармакологических методов лечения

Бессистемные попытки описания твоздействия тех или иных веществ на человеческую психику и попытки их применения для лечения психических заболеваний предпринимались задолго до Э. Крепелина. Еще Гиппократ предлагал применять для лечения «меланхолии» вино, настойки опия и конопли, а для лечения «мании» – минеральную воду из одного из источников на Крите, которая, как мы знаем сегодня, была богата солями лития, магния и брома. Однако именно Э. Крепелин впервые попытался систематизировать и обобщить эти наблюдения и применить количественный метод измерения эффективности психоактивных веществ, совмещая применение психологических экспериментов с применением таких психоактивных веществ, как алкоголь, кофеин и хлороформ. Таким образом, Э. Крепелин задолго до появления первых специфических психофармакологических средств, таких как первый антипсихотик хлорпромазин или первый антидепрессант имипрамин, и задолго до зарождения современной психофармакологии как науки предвосхитил ее, создав доступные ему психоактивные вещества.

Густав фон Бунге (Густав Александрович Бунге) (1844–1920)

Обобщая результаты своих работ в области экспериментальной психофармакологии в Лейпциге и Гейдельберге, в 1892 году Э. Крепелин выпустил в свет монографию «О влиянии некоторых лекарств на ординарные психические процессы» («Über die Beeinflussung einfacher psychischer Vorgänge durch einige Arzneimittel»). В этом труде он, приводя количественные психофизиологические данные, такие как влияние на скорость психомоторных реакций, описывает, в частности, воздействие на человека бромидов, кофеина, морфина, паральдегида и хлоралгидрата. Его труд стал первой в истории монографией об экспериментальной психофармакологии человека.

Вклад в изучение психонейроиммунологии

Э. Крепелин стал не только отцом современной классификации психических заболеваний (получившей название «неокрепелинианская»), но и одним из родоначальников современной психонейроиммунологии. Так, гипотезы о психонейроиммунологических механизмах, которые лежат в основе проявления разнообразных психических заболеваний на фоне и после перенесенных острых инфекций, выдвинутые в его докторской диссертации «О влиянии острых расстройств на развитие психических заболеваний», удивительным образом перекликаются и с более современными данными, и с сегодняшними психонейроиммунологическими объяснениями этого феномена.

В диссертации Э. Крепелин не только выдвинул гипотезу, что острые инфекции могут провоцировать психические заболевания, но и предложил собственное объяснение этого феномена. Возможно, считал он, что лихорадка (повышенная температура тела) оказывает влияние не только на нервную проводимость и другие свойства нервной ткани, но и на обмен веществ.

Ускорение течения химических реакций при повышении температуры приводит к ускорению обмена веществ и к повышенному накоплению токсичных конечных продуктов катаболизма (распада) питательных веществ в ЦНС. А это, в свою очередь, может привести к интоксикации ЦНС упомянутыми продуктами распада, к нарушениям кислотно-щелочного равновесия, изменению кровотока в ЦНС и, в конечном счете, к ишемизации ЦНС, к развитию септицемии (бактериально-токсического шока). Нарушая функции печени и почек, тяжелые лихорадочные состояния могут привести к развитию острой почечной или печеночной недостаточности с уремией или печеночной энцефалопатией и к вторичным метаболическим изменениям в ЦНС. Э. Крепелин предположил (и совершенно правильно), что все эти нарушения первоначально вызываются токсинами (пирогенами) или ферментами, выделяемыми напавшим на организм инфекционным агентом, а затем усугубляются иммунной реакцией организма на них (выделением каких-то веществ иммунными клетками организма в ответ на выделение бактериальных токсинов или ферментов).

Но Крепелин пошел еще дальше и сделал выводы относительно связи между лихорадкой и регуляцией настроения, между лихорадкой и регуляцией аппетита, уровня активности, уровня бодрствования.

Интересно отметить, что введение бактериального липополисахарида, вызывающего сильную пирогенную реакцию и состояние, напоминающее состояние бактериальной интоксикации, с анорексией, сонливостью, слабостью и по сей день служит одной из экспериментальных моделей депрессии на животных. Таким образом, наблюдение Э. Крепелина предвосхитило создание одной из экспериментальных моделей БДЭ.

Вклад в изучение социальной психиатрии и во внедрение гуманистических принципов в психиатрии

Примерно к 1920 году, на закате карьеры Э. Крепелин стал особенно интересоваться социальными аспектами психиатрии и психических заболеваний, то есть так называемой социальной психиатрией.

С самого начала психиатрической практики и до конца жизни Э. Крепелин оставался верным принципам гуманистической и моральной психиатрии, заложенным Ф. Пинелем и развитым Д. Эскиролем, – и с точки зрения подходов к лечению пациентов с психическими заболеваниями, и с точки зрения подхода к институциональным принципам организации психиатрической больницы. Следуя этим принципам, он стремился отменить излишние стеснения и ограничения для пациентов во всех психиатрических больницах, где работал. Он также считал необходимым установление доверительных отношений между врачом и пациентом (как мы бы сказали сегодня, «терапевтического альянса врача и пациента»). Особое внимание он обращал на необходимость ресоциализации пациентов, восстановления или сохранения навыков общения с окружающими. С этой целью он разрешал пациентам переписываться с внешним миром и открывал психиатрические больницы для посещений везде, где работал.

Создание транскультуральной психиатрии

Э. Крепелин является одним из родоначальников транскультуральной психиатрии. 1904 год, дата публикации его монографии «Психиатрия Явы» (Psychiatrisches aus Java), посвященной поездке на Яву и сравнению распространенности, симптомов, характера течения и прогноза различных психических заболеваний у аборигенов острова и у белых европейцев, по праву считается днем рождения транскультуральной психиатрии.

Первая исследовательская поездка Э. Крепелина на Яву привела к тому, что он сформулировал основные цели и задачи транскультуральной психиатрии как направления, призванного способствовать улучшению понимания природы и особенностей протекания психопатологических процессов на основе глобальной сравнительной этнопсихологии (Voelkerpsychologie).

Э. Крепелин считал транскультуральную психиатрию столь важным направлением исследований в психиатрии, что тратил значительную часть своего драгоценного личного времени на подготовку зарубежных экспедиций. В то время это было очень трудоемким занятием.

Разработанный Э. Крепелином после поездки на Яву проект по продолжению исследований в области транскультуральной психиатрии, который планировалось распространить на семь неевропейских стран и привлечь многих зарубежных коллег, пришлось отложить из-за начавшейся Первой мировой войны, а затем из-за послевоенных экономических, политических и социальных трудностей.

За год до своей неожиданной смерти в 1925 году Э. Крепелин успел провести ряд сравнительных исследований распространенности, характера проявлений и течения различных психических заболеваний у индейцев, африканцев и выходцев из Латинской Америки, содержавшихся в психиатрических учреждениях США, Мексики и Кубы, в сопоставлении с белыми пациентами. В своих последующих трудах Э. Крепелин прокомментировал обнаруженные некоторые различия в распространенности, проявлениях и течении различных психических заболеваний. Он считал, что эти различия могут быть обусловлены этнокультурными особенностями или социальными факторами, условиями жизни пациентов.

Вклад в изучение судебной психиатрии

Помимо прочего, Э. Крепелин внес значительный вклад в изучение судебной психиатрии. Еще в 24 года, в 1880 году, в период получения степени доктора медицины в Мюнхенском университете, он написал труд «Об отмене заранее установленных сроков наказания», в котором обосновал мысль, что сроки отбытия уголовного наказания не должны быть стопроцентно жесткими и что исправившийся и раскаявшийся преступник должен иметь право рассчитывать на условно-досрочное освобождение, а малолетних преступников или даже взрослых преступников, впервые совершивших сравнительно нетяжелые преступления (то есть не рецидивистов и не тяжких преступников) следует приговаривать не к реальному тюремному сроку, а к условному наказанию, которое превратится в реальное только при рецидиве. А в 1906 году 50-летний Э. Крепелин, уже находясь на пике мировой славы, опубликовал свою знаменитую работу «Преступление как социальная болезнь», где продвигал те же идеи.

Работы Э. Крепелина в дальнейшем оказали огромное влияние не только на немецкую и мировую судебную психиатрию, но и на гуманизацию всей системы уголовного наказания преступников. Его мысль о желательности условного наказания малолетних преступников или взрослых преступников, впервые совершивших сравнительно нетяжелые преступления, и о нежелательности знакомства этих оступившихся людей с более серьезными преступниками, содержащимися в тюрьмах, о нежелательности их вырывания из общества, маргинализации и дальнейшей криминализации, была, как мы сегодня знаем, воспринята юридической мыслью многих стран и интегрирована во многие уголовные кодексы. Идеи Э. Крепелина в области судебной психиатрии позднее развил один из его учеников – Г. Ашаффенбург.

В другой статье – «О психиатрических задачах государства» – Э. Крепелин коснулся роли государства и его судебной системы в предотвращении преступлений. Эта статья была посвящена в основном психиатрической евгенике и «расовой гигиене», но не только.

Идеи Э. Крепелина в области судебной психиатрии могут быть правильно поняты только в контексте его общего взгляда на психиатрию и его нозологической теории. Сводятся они в основном к следующему.

1. Любое преступное поведение, особенно преступное поведение, неоднократно проявляющееся у одного и того же человека, следует априори рассматривать как проявление того или иного психического заболевания. То есть следует исходить из того, что психически здоровые люди никогда не совершают преступлений и не нуждаются в этом, так как они хорошо адаптированы в обществе и потому принимают и соблюдают его обычаи, правила и законы, а преступное поведение является дезадаптивным в обществе («антисоциальная психопатия»). В более умеренной версии этого тезиса, к которой Э. Крепелин склонился позднее, преступное поведение вовсе не обязательно обусловлено наличием психического заболевания и не является психическим заболеванием само по себе, но может являться маркером психического заболевания, которое следует установить или опровергнуть в процессе судебно-психиатрической экспертизы.

2. Э. Крепелин считал, что обязанности и ответственность психиатра и судьи должны быть четко разделены и что ответственность за учет и правильную интерпретацию результатов судебно-психиатрическая экспертизы и за принятие соответствующих юридических мер по итогам экспертизы должна лежать на судье. В то же время психиатр должен отвечать лишь за достоверность результатов самой судебно-психиатрическая экспертизы, но при этом может и имеет право сделать все, чтобы быть услышанным и правильно понятым судом. Он также считал, что ввиду крайней сложности и неоднозначности предмета психиатрии судебный психиатр не должен нести чрезмерно большой ответственности за те или иные результаты судебно-психиатрическая экспертизы или за дальнейшее поведение подэкспертного и что и у судебного психиатра, и у судьи в каждом конкретном случае должна существовать «вилка» или спектр решений, а не одно, жестко предписанное законом, решение. Это, по его мнению, способствовало бы большей индивидуализации наказания и более тонкому учету особенностей конкретной ситуации.

3. Исходя из представления, что преступность и преступное поведение тесно связаны с психическими заболеваниями или могут становиться проявлениями психического заболевания, даже если не являются психическим заболеванием сами по себе (как он считал вначале), Э. Крепелин решительно возражал против смертной казни как вида уголовного наказания – ведь больные с психическими заболеваниями нуждаются в лечении, а не только и не столько в наказании.

4. Руководствуясь тем же представлением, Э. Крепелин предложил значительно усилить влияние судебной психиатрии и результатов судебно-психиатрическая экспертизы на решения, касающиеся целесообразности тюремного заключения либо принудительного психиатрического лечения, а также на решения, касающиеся вида и продолжительности обоих видов наказания.

Взгляд Э. Крепелина на преступников как на людей, вероятно, страдающих тем или иным психическим заболеванием, обусловлен во многом тем, что он в целом придавал большое значение «теории вырождения» и пытался объяснить преступность и преступное поведение в ее рамках. То есть он априори считал преступников «дегенератами» или «вырожденцами», людьми, страдающими тем или иным «дегенеративным» психическим заболеванием.

В то же время Э. Крепелин категорически отвергал упрощенные концепции «дегенерации», такие как выдвинутая Ч. Ломброзо теория о существовании неких «стигматов вырождения», или «стигматов дегенерации», якобы позволяющих на основании наличия у человека тех или иных черт внешности (таких как низкий лоб или оттопыренные уши) судить о нем как о «дегенерате» или о человеке, потенциально склонном к преступному поведению.

Учебник психиатрии

В процессе работы над переизданиями «Учебника психиатрии» Э. Крепелин неоднократно менял детали своей нозологической классификации, однако никогда не отказывался от нескольких основополагающих убеждений, в частности, от убеждения в существовании и в правомерности выделения психических заболеваний и групп психических заболеваний (в его терминологии – «естественных форм психических заболеваний») на основании их клинико-психопатологических проявлений, а также характера их лонгитудинального течения и прогноза, и в ее практической полезности. Еще одним основополагающим принципом Э. Крепелина была убежденность, что все психические заболевания в конечном счете имеют нейробиологическую основу (то есть что в их основе лежит некая пока не известная дисфункция головного мозга либо изменение его анатомического строения, неуловимое тогдашними грубыми методами исследований). Такие нейробиологические причины он называл «естественными сущностями болезни» и надеялся, что все они когда-нибудь будут найдены.

Первое и второе издание учебника психиатрии Э. Крепелина

Даже когда в середине 1890-х годов Э. Крепелин полностью переписал текст введения «Учебника психиатрии», он оставался верным своим основным принципам.

Шестое издание учебника Э. Крепелина

При этом следует иметь в виду, что хотя Э. Крепелин был не только материалистом, но и прагматиком и эмпириком. В то время посмертные патологоанатомические и патогистологические исследования головного мозга больных, как правило, не приносили особых результатов. Органическую патологию головного мозга тогда удалось обнаружить лишь при некоторых психических заболеваниях, например, прогрессивном параличе, деменции или эпилепсии. Однако это привело только к тому, что эти заболевания стали считаться сферой ведения неврологии, а не психиатрии. Психиатрия же продолжала считаться «терра инкогнита». В такой ситуации, в отличие от радикальных материалистов вроде Т. Мейнерта, Э. Крепелин не разочаровался в научных основах психиатрии и не объявил любые классификации психических заболеваний заведомо бессмысленными до нахождения их материального субстрата. Напротив, он заявил, что пока материальные субстраты всех психических заболеваний неизвестны, их классификацию следует основывать на эмпирических клинико-психопатологических данных, на изучении типичного течения и прогноза психических заболеваний и на изучении головного мозга и психики как «черного ящика» методами экспериментальной психологии. Современные исследователи согласны с тем, что в своем учебнике Крепелин принял радикально-эмпирическую, клинико-психопатологическую точку зрения и в равной степени дистанцировался и от «радикальных материалистов» и их вызывающе бесплодных в то время попыток найти патологоанатомические и патогистологические причины психических заболеваний, и от психологизаторов и мистиков вроде последователей И. Гейнрота. Однако далеко не все современники Э. Крепелина смогли сразу понять и оценить важность и инновационность его подхода из-за доминировавшего в то время радикального гризингеровско-мейнертовского материализма, из-за «фиксированности на головном мозге» и на его посмертном патологоанатомическом и патогистологическом изучении при психических заболеваниях.

Адольф Мейер (1866–1950)

Так, В. Вейгандт, тот самый, который в 1926 году номинировал Э. Крепелина на Нобелевскую премию по медицине, в 1896 году резко критиковал пятое издание «Учебника психиатрии» Э. Крепелина и называл его «учебником, продвигающим психиатрию без мозга».

Однако другие авторы превозносили достоинства эмпирического, клинико-психопатологического и экспериментально-психологического подхода Э. Крепелина. Так, в своем обзоре того же пятого издания учебника швейцарский психиатр Адольф Мейер (1866–1950), который впоследствии эмигрировал в США и стал ведущим психиатром своего поколения, прославившимся, в частности, попытками интегрировать фрейдистский психоанализ и «биологическую психиатрию», похвалил Э. Крепелина, назвав его «главным психологическим работником среди современных ученых».

Подобная похвала за тщательное клинико-психопатологическое и экспериментально-психологическое обоснование теорий Э. Крепелина появилась и в обзоре седьмого издания учебника, опубликованного в 1903 году. Автор обзора В. Вейгандт (тот самый, что до того был резко критически настроен и назвал психиатрию Э. Крепелина «психиатрией без мозга») писал: «Всюду [в книге]» Э. Крепелин «исходит из чисто психологических предпосылок и включает наблюдения за нормальной психикой».

Вильгельм Вейгандт (1870–1939)

Для полного понимания и для правильного и сбалансированного толкования взглядов и работ Э. Крепелина и того, как они изменялись с течением времени, необходимо тщательное изучение всех девяти переизданий «Учебника психиатрии», вышедших между 1883 и 1927 годами [Kraepelin, 1883–1927]. Такое изучение также необходимо для глубокого понимания сути важнейших дискуссий, ведшихся в то время в немецко-австрийской и мировой психиатрической науке, и того, как Э. Крепелин и его учебник повлияли на всю дальнейшую историю психиатрии.

Тем не менее, несмотря на все изменения, внесенные Э. Крепелиным в переиздания «Учебника психиатрии», на базовом уровне его нозологическая классификация психических заболеваний показала значительную стабильность во времени. Со второго по девятое издание, с 1887 по 1926 год (девятое издание вышло уже после смерти автора, в 1927 году) Э. Крепелин ни разу не изменил основному постулату, базировавшемуся на четком, хотя и часто неявном, принятии философии материализма и реализма и на прагматизме и эмпиризме.

В 1915 году Э. Крепелин опубликовал последнее прижизненное, восьмое издание «Учебника психиатрии». Огромное по объему (2425 страниц, свыше чем в 10 раз больше, чем в первом издании) и по использованному материалу, это издание представляло собой невиданный в психиатрии – и непревзойденный до сих пор по масштабам и полноте охвата – труд, принадлежащий перу одного автора.

Крепелиновская нозологическая классификация психических заболеваний

В последнем прижизненном издании «Учебника психиатрии», вышедшем в 1915 году, Э. Крепелин сгруппировал введенную им категорию деменции прекокс, а также параноидные расстройства и парафрению, в категорию «эндогенных психозов» [Kraepelin, 1913]. Там же он предложил деление всех психических заболеваний на пять основных категорий, сгруппированных как на основании предположений об их этиологии и патогенезе, так и на основании характерного течения и прогноза:

1) «психозы из-за внешнего физического ущерба» (например, ЧМТ, интоксикация);

2) «эндогенные психозы», или «психозы, вызванные внутренними болезненными процессами» (например, инволюционные психозы, эпилепсия, деменция прекокс, парафрения);

3) «психогенные расстройства» (например, «травматический невроз», который мы бы сегодня назвали ПТСР, «нервное истощение», которое мы бы сегодня назвали «синдром хронической усталости», а ранее называли «неврастенией», реактивные параноидные психозы и истерические психозы);

4) «конституционально обусловленные психические заболевания» (например, МДП, паранойя, истерия, ОКР);

5) «врожденное состояние здоровья» («повышенная нервозность», то есть тревожное расстройство, «психопатия», то есть расстройство личности, олигофрения).

Как легко заметить, основные особенности крепелиновской категоризации психических заболеваний и сегодня отражаются в наиболее значимых современных международных классификациях психических заболеваний – это и принятая АПА в 2013 году DSM-5, и принятая ВОЗ в 1990 году МКБ-10, несмотря на то, что обе классификации в основном опираются на синдромальный, а не на нозологический (этиологический) принцип. В частности, в обеих классификациях выделяются «тревожные, невротические и связанные со стрессом расстройства», органические психические заболевания, соматогенные психические заболевания и т. д.

Введенная Э. Крепелиным система классификации психических заболеваний и, в частности, впервые введенное им жесткое различие между деменцией прекокс и МДП, получили особенно широкое распространение в 1920-х годах. Однако его модель вызывала и резкую критику. Некоторые специалисты, к примеру, К. Ясперс и З. Фрейд, придерживались принципиально иных взглядов и на этиологию и патогенез психических заболеваний (на их природу, причины и механизмы их развития), и на то, что именно должно быть положено в основу классификации. Другие же, например, О. Блёйлер, были не согласны с более конкретными аспектами классификации, в частности, с предложенным Э. Крепелином видением деменцией прекокс как единого психического заболевания, а не «группы шизофрении», и с его концептуализацией деменции прекокс как заболевания, неизбежно имеющего неблагоприятный исход.

С другой стороны, радикальные материалисты вроде Т. Мейнерта еще долго, даже после того, как взгляд Крепелина на классификацию психических заболеваний завоевал популярность, принципиально отрицали саму осмысленность каких бы то ни было эмпирических, клинико-психопатологических классификаций психических заболеваний до тех пор, пока не установлены нейробиологические причины каждого из них и пока не разработаны методы их прижизненной лабораторной дифференциальной диагностики.

Характерной иллюстрацией двойственности взгляда Э. Крепелина на собственные нозологические категории, двойственности, которую он сохранял до самого конца научной карьеры, служит одно из самых глубоких и философски продуманных его произведений – эссе «Проявления безумия» («Die Erscheinungsformen des Irreseins») [Kraepelin, 1992]. С одной стороны, Э. Крепелин был материалистом и верил, что все психические заболевания в конечном счете имеют нейробиологическую основу. С другой стороны, он был последовательным эмпириком и прагматиком, ввиду недоступности или ограниченной доступности в его время нейробиологических данных широко применявшим при разработке своей классификации клинико-психопатологический и описательно-феноменологический подходы, а также методы экспериментальной психологии, то есть методы изучения головного мозга и психики как «черного ящика».

Однако в то же время он четко понимал их принципиальную ограниченность, а также серьезные дифференциально-диагностические трудности, связанные с эмпирическим, клиническим, описательно-феноменологическим характером своей классификации, с субъективизмом психиатров при диагностике и интерпретации психических феноменов, с расплывчатостью диагностических критериев, и с недоступностью лабораторных методов диагностики психических заболеваний. Поэтому он вполне допускал и даже неоднократно подчеркивал, что все его классификации психических заболеваний носят сугубо предварительный, эмпирический характер и что они неизбежно будут пересмотрены в ходе дальнейшего развития науки, по мере появления новых методов исследования строения и функций головного мозга и связи их нарушений с развитием психических заболеваний.

В то же время Э. Крепелин верил, что выделенные им на клинико-психопатологических и экспериментально-психологических основаниях «естественные виды болезней», такие как деменция прекокс и МДП, имеют разную нейробиологическую основу. То есть, используя его термины, Крепелин верил, что в их основе лежат разные «естественные сущности болезней», что его классификация психических заболеваний, хотя и носит сугубо эмпирический, клинико-психопатологический характер, на каком-то очень грубом, поверхностном уровне все-таки отражает объективно существующие, но пока неизвестные нейробиологические различия психических заболеваний, проявляющиеся именно в различии их клиники и течения. Поэтому он считал, что даже после того, как психиатры будущего придут к новой, «естественнонаучной» системе классификации психических заболеваний, основанной на выявлении их «естественных сущностей» (то есть нейробиологических основ) и на разработке методов их лабораторной прижизненной диагностики, основы его классификации, например, разделение деменции прекокс и МДП на две категории, не претерпят существенных изменений, ибо, несмотря на эмпирический характер такого разделения, оно отражает их нейробиологические различия.

Как мы сегодня знаем, Э. Крепелин оказался прав. Введенное им разделение аффективных расстройств и расстройства шизофренического спектра сохранилось в современных классификациях МКБ-10 и DSM-5, были также найдены объективные нейробиологические и генетические различия между этими двумя большими и гетерогенными группами психических заболеваний. Однако в некоторых аспектах нейробиология и генетика аффективных расстройств и расстройства шизофренического спектра все-таки перекрываются (что и обусловливает возможность существования таких промежуточных форм, как ШАР, которые Э. Крепелин не признавал).

А до того, как будет разработана такая новая «естественнонаучная морфология психических заболеваний», опирающаяся на нейробиологические различия, Э. Крепелин полагал необходимым и практически полезным опираться на созданную им «естественную классификацию психических заболеваний», основанную на различии клинической симптоматики, феноменологии, течения и прогноза и на данных экспериментальной психологии и позволившую ему выделить «естественные виды болезней». В то же время он понимал, какие дифференциально-диагностические трудности при этом возникают и сколь велик при этом риск субъективизма. Так, в частности, в самом часто цитируемом разделе эссе «Проявления безумия» Э. Крепелин обратился к проблеме того, насколько трудной для клинициста может быть дифференциальная диагностика между деменцией прекокс и МДП, особенно если рассматривать только текущую симптоматику психических заболеваний в отрыве от характера течения психических заболеваний в динамике. В этом эссе он также показал, что проблему следует рассматривать в более общем контексте – в контексте введенной им основополагающей типологии уровней (говоря сегодняшним языком – регистров) психических процессов и психических нарушений.

Бурная научная дискуссия, развернувшаяся в немецко-австрийской и мировой психиатрии после того, как Э. Крепелин опубликовал свою нозологическую классификацию психических заболеваний и пояснил принципы, положенные в ее основу, во многом предвосхитила сегодняшние дебаты. Эти дискуссии и тогда, и сейчас в основном ведутся вокруг следующих тем. Каковы этиология и патогенез психических заболеваний (их природа, причины и механизмы развития)? Каков эпистемологический статус психиатрии как науки и, в частности, эпистемологический статус сегодняшних знаний о психических заболеваниях, об их этиологии и патогенезе? Существуют ли в объективной биологической реальности (то есть отражают ли объективные нейробиологические различия разных форм психических заболеваний) введенные Э. Крепелиным на клинико-психопатологических, экспериментально-психологических и феноменологических основаниях «естественные виды психических заболеваний», которыми мы в измененном и усовершенствованном виде пользуемся до сих пор? Как избежать «биологического детерминизма», с одной стороны, и необоснованной «психологизации» природы, причин и механизмов развития психических заболеваний, с другой стороны? Каковы сравнительные преимущества и недостатки существующих моделей этиологии и патогенеза психических заболеваний, таких как биопсихосоциальная модель психических заболеваний, модель «стресс – диатез», модель «ген – среда»?

В трех своих программных философско-методологических работах, написанных между 1918 и 1920 годами, Э. Крепелин обратился к теоретическим вопросам нозологической классификации психических заболеваний, а также к вопросам методологии научных исследований в психиатрии. В этих трудах он подробно прокомментировал высказывавшиеся разными авторами критические аргументы против его точки зрения на нозологию и классификацию психических заболеваний и на методику исследований в психиатрии. Кроме того, понимая уязвимость точки зрения, постулировавшей существование и потенциальную доступность для научного изучения нейробиологических основ психических заболеваний (их «субъектов естественных болезней»), трудность обоснования этой позиции имевшимися в то время скудными нейроанатомическими и нейрогистологическими данными, в этих трудах он отчасти отошел от этой позиции (но не отказался от нее), заявив, что это не очень важно для решения вопроса научной обоснованности и практической полезности его классификации психических заболеваний «здесь и сейчас». Тем не менее, с сегодняшней точки зрения, позиция Э. Крепелина выглядит эпистемологически очень сильной, так как постулирует строго материалистический взгляд на природу психических заболеваний, их причины и механизмы развития.

Названия этих трех программных статей Э. Крепелина были следующие: «Цели и средства психиатрических исследований» («Ziele und Wege der psychiatrischen Forschung»; при этом имеется в виду «конец» фиксации на изучении посмертного анатомо-гистологического строения головного мозга больных и предложенные им новые средства исследований, основанные на клинико-психопатологическом подходе и на применении методов экспериментальной психологии в психиатрии) [Kraepelin, 1918], «Исследование форм психических заболеваний» («Die Erforschung psychischer Krankheitsformen») [Kraepelin, 1919] и «Проявления безумия» («Die Erscheinungsformen des Irreseins») [Kraepelin, 1920]. Вероятно, самой важной и самой влиятельной из этих трех статей является последняя.

Более чем через 20 лет после выхода в свет шестого издания «Учебника психиатрии», в котором впервые были подробно освещены дихотомическое разделение деменции прекокс и МДП и его основания для него, сам Э. Крепелин писал в эссе «Проявления безумия» об этой дихотомии следующее: «Ни один опытный диагност не будет отрицать, что случаи, когда кажется невозможным прийти к ясному диагностическому заключению, неприятно часты, несмотря на чрезвычайно тщательное наблюдение». Из этого он сделал такой вывод: «Поэтому все более очевидная невозможность удовлетворительно отделить два этих психических заболеваний друг от друга должна вызвать у нас подозрение, что сам наш вопрос [об их жестком разделении. – Прим. авт.] является неправильным».

Этот пассаж убедительно демонстрирует, что ближе к концу психиатрической карьеры сам Э. Крепелин усомнился в правомерности столь жесткой дихотомии между деменцией прекокс и МДП. Кроме того, из высказывания Э. Крепелина ясно, что он понимал риски, связанные с отсутствием объективных лабораторных методов диагностики психических заболеваний, расплывчатостью диагностических критериев, большой гетерогенностью и полиморфностью клинической картины, вариантов течения и исхода как при аффективных растройствах, так и при расстройстве шизофренического спектра, с неизбежно вытекающим отсюда субъективизмом психиатра при диагностике. Обсуждение того, правомерна ли вообще эта дихотомия, насколько жесткой она должна быть, существуют ли «переходные формы» между аффективными расстройствами и расстройством шизофренического спектра, такие как ШАР, правомерно ли их выделять и куда их лучше отнести – в группу расстройства шизофренического спектра, в группу аффективных расстройств или выделить в отдельную подгруппу психических заболеваний, – живо ведется и сегодня, спустя более чем 90 лет после смерти Э. Крепелина.

Изменения классификации Э. Крепелина удобно хронологически разделить на три периода. Ранний период развития крепелиновской нозологической классификации психических заболеваний (1880–1891 годы) характеризуется поиском надежной и достоверной системы психиатрической классификации, которая соединяла бы в себе и примиряла его четкие натуралистические, материалистические взгляды на психические заболевания как обусловленные неизвестными пока нейробиологическими причинами, и одновременно его эмпирический, клинико-психопатологический и описательно-феноменологический подход, а также методологию экспериментальной психологии в том смысле, в каком она понималась В. Вундтом.

В дальнейшем Э. Крепелин постепенно отошел не только от критиковавшихся им изначально «мозговой мифологии», с одной стороны, и «психологизаторства и морализаторства» – с другой, но и от собственных концепций XIX века. Позднее он сам критиковал свои ранние нозологические классификации как «незрелые»», ненадежные, чрезмерно субъективные и расплывчатые и плохо определенные как с клинико-психопатологической, так и в особенности с прогностической точкой зрения. Тогда он еще не использовал введенный им позднее термин «деменция прекокс».

В тот период Э. Крепелин обозначал группу клинически гетерогенных параноидных и галлюцинаторных психозов, склонных к хроническому течению и/или к оставлению после себя остаточного дефекта, как «Wahnsinn» (буквально – «безумие»). Скорее всего, под этим термином Э. Крепелин понимал психические заболевания, которое мы сегодня знаем как шизофрению. Кроме того, в тот же период Э. Крепелин ввел в свою нозологическую классификацию термин «Verrucktheit» (буквально – «сумасшествие»). Под этим термином подразумевались хронические психозы с более благоприятным долгосрочным прогнозом, которые не приводили к развитию явного остаточного дефекта личности. Сегодня мы бы назвали такие хронические психозы «хроническими нешизофреническими психозами», в частности, хроническим бредовым расстройством или хроническим галлюцинозом. Все аффективные расстройства Э. Крепелин тогда подразделял на три группы: меланхолия, мания и периодический, или «циркулярный», в его терминологии, психоз. Термин «МДП», так же как и термин «деменция прекокс», он еще не употреблял.

В средний период (с 1891 по 1915 годы) клинико-психопатологическое и нозологическое мышление Э. Крепелина достигло очень высокого уровня систематичности и обобщения. В этот период он значительно расширил и обогатил свой клинический опыт. Это имело важные последствия, как научные, так и практические (клинические). Именно тогда Э. Крепелин впервые сознательно замахнулся на создание полной и всеобъемлющей системы нозологической классификации психических заболеваний, построенной на прочной эмпирической научной базе. Тогда же Э. Крепелин завершил формулирование концепции существования «естественных субъектов болезней» (то есть существования нейробиологических основ психических заболеваний, потенциально доступных в будущем для научного изучения и для создания новой классификации психических заболеваний уже на их основе) и существования и правомерности эмпирического выделения «естественных типов болезней» на основе различий в их клинической симптоматике, феноменологии, типичном характере течения, типичном прогнозе и исходе.

Тогда же Э. Крепелин также впервые постулировал, что выделение им «естественных типов болезней», несмотря на сугубо эмпирический, клинико-психопатологический принцип, положенный в основу этого выделения, неким, хотя и довольно грубым и поверхностным, образом (не учитывающим очевидную гетерогенность внутри категорий психических заболеваний) отражает объективные нейробиологические различия, лежащие в основе различных психических заболеваний (или, говоря его словами, отражает объективное различие в лежащих под внешними клиническими проявлениями «естественных субъектах болезней» для разных «естественных типов болезней»).

Наиболее известным научным и практическим результатом этого периода развития крепелиновской нозологической системы, предложенным им в шестом издании «Учебника психиатрии» от 1899 года, было введение терминов «деменция прекокс» и «МДП», а также знаменитой «крепелиновской дихотомии» для двух основных видов «эндогенных хронических психозов».

Относительно деменции прекокс Э. Крепелин предположил, что это психическое заболевание является хроническим прогрессирующим нейродегенеративным заболеванием, в чем-то подобным БА или другим деменциям, и что в основе этого психического заболевания лежит некая своеобразная «аутоинтоксикация», приводящая к разрушению и гибели нейронов поверхностных слоев коры. Он также считал, что определенные особенности преморбидной личности пациента, которые он подробно описал, но никак специально не назвал и которые мы бы сегодня назвали «шизоидными» или «шизотипическими», могут способствовать развитию у него деменции прекокс. В то же время он полагал, что этот «личностный фактор» не является основным фактором в этиологии и патогенезе деменции прекокс. В отличие от многих других психических заболеваний, таких как МДП, расстройство личности, «паранойя» (нешизофренические параноидные хронические психозы), Э. Крепелин придавал в этом случае мало значения «наследственному вырождению» или «дегенерации».

Хотя Э. Крепелин считал, что деменция прекокс может наследоваться, он полагал, что при деменции прекокс, в отличие от МДП или расстройстве личности, не происходит (или не обязательно происходит) накопление и усиление тяжести проявлений психических заболеваний в нескольких поколениях одной семьи – то есть то, что тогда называли «наследственным вырождением» или «дегенерацией».

В тот же период Э. Крепелин впервые ввел в свою нозологическую классификацию термин «парафрения». Это психическое заболевание концептуализировалось им как ОП с полиморфной гетерогенной клинической симптоматикой, который может оставлять или не оставлять после себя стойкий дефект личности. Сегодня мы бы назвали это психическое заболевание «острым полиморфным психотическим расстройством с симптомами шизофрении». Правомерность отделения «парафрении» от типичных случаев деменции прекокс Э. Крепелин обосновывал гораздо меньшей выраженностью дефекта личности, в частности, отсутствием стойких и выраженных когнитивных нарушений, значительного снижения волевых качеств (говоря сегодняшним языком, выраженной апато-абулии), гораздо меньшей степенью аффективного уплощения и аутизации больного после перенесенного острого психоза.

Позднее (с 1916 по 1926 годы) Э. Крепелин снова раскритиковал собственную нозологическую классификацию. В частности, он стал придавать большее значение выделению целостных психопатологических синдромов при отнесении психических заболеваний к той или иной диагностической категории, а не простому перечислению симптомов. При этом он опирался, помимо прочего, на синдромальную теорию своего соперника и критика Альфреда Хохе.

В то время научные интересы Э. Крепелина сместились в область расширения идеологических и философско-методологических основ системы классификации психических заболеваний, к переформулированию изначальной концепции этиологии и патогенеза различных психических заболеваний. Данный период развития нозологической классификации Э. Крепелина характеризуется отходом от первоначального «нейробиологического детерминизма» и принятием более дифференцированного взгляда на этиологию и патогенез психических заболеваний, в частности, на роль психологических и социальных факторов – то есть, по сути, принятием ранней версии того, что мы бы сегодня назвали «биопсихосоциальная модель психических заболеваний».

Тем не менее, несмотря на это изменение, основной постулат Э. Крепелина – о существовании и правомерности выделения отдельных «естественных форм психических заболеваний» на клинико-психопатологических и экспериментально-психологических основаниях, и что это выделение, несмотря на эмпирический характер, каким-то образом отражает объективные нейробиологические различия разных психических заболеваний (различие лежащих в их основе «естественных сущностей болезни», которые рано или поздно будут найдены и идентифицированы), – остался неизменным. Этот принцип всегда, с первого и до последнего издания «Учебника психиатрии», оставался краеугольным камнем всей крепелиновской нозологической системы.

Существует несколько причин, по которым крепелиновские (ныне неокрепелинианские) концепции в психиатрии стали настолько авторитетными, особенно в вопросах нозологической классификации психических заболеваний. Некоторые причины заслуживают особого упоминания. Во-первых, подход Э. Крепелина научен и заслуживает доверия, поскольку основывается не на умозрительных построениях (таких как «мозговая мифология» Т. Мейнерта или «психологизаторские» и морализаторские теории И. Гейнрота и его последователей, а позднее умозрительные фрейдистские теории), а на реальных клинических наблюдениях самого Э. Крепелина. Во-вторых, этот подход оказался удобным и применимым в повседневной клинической практике, поскольку он строго эмпиричен и прагматичен. Важно и то, что нозологический подход Э. Крепелина впервые позволил более или менее определенно что-то говорить о долгосрочном прогнозе и исходе некоторых психических заболеваний. Между тем вопрос о прогнозе и исходе психических заболеваний всегда был одной из центральных проблем психиатрии, и именно это часто больше всего волнует как психиатров, так и пациентов.

Альфред Эрих Хохе (1865–1943)

Третий важный момент, обусловивший широкое распространение и популярность нозологических концепций Э. Крепелина, связан с тем, что эти концепции были разработаны автором, который, с одной стороны, был весьма самоуверен (уже в 30 лет, при вступлении в должность заведующего кафедрой психиатрии Дерптского университета Э. Крепелин не боялся подвергать острейшей критике гораздо более авторитетных и влиятельных в то время психиатров старшего поколения, таких как Т. Мейнерт), а с другой стороны, весьма гибким, не боявшимся открыто признавать собственные ошибки и заблуждения, неоднократно пересматривавшим и критиковавшим свою же классификацию, постоянно ее совершенствовавшим и с самого начала признававшим, что все его классификации носят лишь предварительный характер и могут быть (и неизбежно будут) впоследствии, по мере накопления наших знаний о нейробиологии психических заболеваний (об их «естественных сущностях болезни»), изменены.

Как мы уже неоднократно писали, при создании нозологической классификации психических заболеваний Э. Крепелин старался сосредоточиться на применении простых эмпирических, легко воспроизводимых количественных и натуралистических методов исследования, в частности, методов экспериментальной психологии. При этом он утверждал, что, выстраивая свою классификацию психических заболеваний, попытался, насколько возможно, отказаться от умозрительных построений и спекулятивных теорий (как псевдоневрологических, так и психологизаторских и морализаторских или религиозно-мистических). Тем не менее, будучи, безусловно, «человеком своего времени», Э. Крепелин не смог избежать того, что непреднамеренно неявно включил в свою нозологическую концепцию некоторые спекулятивные, умозрительные и ныне считающиеся ненаучными теоретические концепции, такие как «теория дегенерации».

Следует особо подчеркнуть, что, несмотря на описанный пересмотр и расширение концепции об этиологии и патогенезе психических заболеваний, сделанный Крепелином с 1920 по 1926 годы, на произошедший отказ от «нейробиологического детерминизма» и на принятие своего рода ранней версии биопсихосоциальной модели психических заболеваний, Э. Крепелин и в этот период ни разу, до самой смерти не отходил от своего основного постулата – о существовании и правомерности выделения на эмпирической, клинико-психопатологической основе отдельных «естественных типов болезней» (отдельных психических заболеваний), о существовании и потенциальной доступности для будущего научного изучения «естественных сущностей болезни» (нейробиологических субстратов психических заболеваний), и о том, что первое – неким, хотя и довольно грубым и поверхностным образом, все же отражает второе, так как различия в клинической симптоматике, течении и прогнозе разных психических заболеваний обусловлены именно их объективными нейробиологическими различиями, пока не известными.

Этот крепелиновский постулат принимается за идейную основу классификации психических заболеваний и по сей день. Отчасти он примиряет нас с объективным несовершенством классификации, с субъективностью психиатрической диагностики, с расплывчатостью диагностических критериев, с недостаточной нейробиологической обоснованностью текущей классификации.

Такое примирение возможно именно потому, что этот крепелиновский постулат содержит в себе сразу две обнадеживающие мысли. Первая – несмотря на грубость, поверхностность и эмпирический характер сегодняшней классификации психических заболеваний, очевидно объединяющей явно нейробиологически гетерогенные заболевания под одним «зонтиком», таким как шизофрения или БАР, мы все же можем надеяться, что, вводя эту классификацию, мы эмпирически ухватили нечто важное, нечто, реально имеющее нейробиологическую основу (то, что сегодня называют «эндофенотипами» психических заболеваний). Вторая обнадеживающая мысль – с течением времени по мере накопления наших знаний о нейробиологических основах и различиях психических заболеваний наша классификация психических заболеваний обязательно будет уточняться и пересматриваться.

Тем не менее можно надеяться на то, что «скелет», концептуальное основание нынешней классификации психических заболеваний, уцелеет – и уцелеет именно потому, что мы, возможно, сумели эмпирически, клинико-психопатологически понять нечто важное, нечто, имеющее реальную нейробиологическую основу, такое как различия между аффективным расстройством и расстройством шизофренического спектра. А до создания этой будущей нейробиологически обоснованной классификации психических заболеваний мы вполне можем, не испытывая угрызений совести, продолжать пользоваться нынешней эмпирической классификацией (например, МКБ-10 или DSM-5), многократно доказавшей свою практическую полезность и тоже имеющей строгую научную основу (только пока не нейробиологическую, а клинико-психопатологическую, а также эпидемиологическую и экспериментально-психологическую).

Другое

Отношение к психотерапии и психоанализу

В гейдельбергский и ранний мюнхенский период жизни Э. Крепелин редактировал «Psychologische Arbeiten» – журнал по экспериментальной психологии [Kraepelin E, 1906)]. В отношении ПТ Э. Крепелин был сторонником поддерживающего подхода, восходящего к традициям «моральной терапии» Ф. Пинеля и Д. Эскироля и к рекомендованному еще Гиппократом «увеселению и ободрению больного». Таким образом, Э. Крепелин не считал, что для улучшения состояния больных вообще нужны какие-то специальные, особенные методы психотерапии, отличающиеся от общечеловечески принятой моральной поддержки, ободрения, понимания, выражения сочувствия.

Э. Крепелин и З. Фрейд родились в один год. Однако во взглядах на психиатрию и психотерапию они были полными противоположностями. Э. Крепелин всегда резко критиковал и психоанализ как практику психотерапии, и теории сторонников психоанализа отностительноэтиологии и патогенеза психических заболеваний, роли «ранних детских психических травм», постулировавшихся сторонниками психоанализа «либидинозных комплексах Эдипа и Электры», подразделения «души» на Супер-Эго, Эго (Я) и «Оно» (Бессознательное и Подсознательное). Он называл психоанализ догматическим, умозрительным и не основанным либо недостаточно основанным на научных принципах, спекулятивным.

Противоположные точки зрения на научное наследие З. Фрейда и его учеников и споры вокруг его значения не утихают и в наше время. Несмотря на неоднократные попытки интеграции и примирения «естественнонаучных», материалистических подходов, олицетворяемых неокрепелинианцами и восходящих к Э. Крепелину, и современных психодинамических подходов, представляющих собой творчески переработанные и переосмысленные, освобожденные от догматизма, взгляды на психоанализ, эта проблема все еще далека от разрешения.

Тем не менее оба великих психиатра XX века, несмотря на глубочайшие идейные разногласия, были не только выдающимися учеными, но и выдающимися мыслителями и философами. Каждый из них внес большой вклад в становление современной научной психиатрии и каждый по-своему способствовал приближению к пониманию природы психических заболеваний.

Инновационность естественнонаучного подхода в психиатрии, предложенного Э. Крепелиным, заключалась в том, что для понимания природы психических заболеваний необходимо исследовать не только их симптомы и феноменологию, но весь патологический процесс как таковой – его динамику во времени, варианты и особенности течения, прогноз, исход. Кроме того, по его мнению, необходимо также изучать все происходящие в ходе болезненного процесса изменения в телесных функциях, отнюдь не зацикливаясь на происхощящем в головном мозге. Отсюда интерес Э. Крепелина к тому, что происходит при психических заболеваниях в иммунной системе (серологические исследования), в эндокринной системе и при обмене веществ (биохимические и гормональные исследования) и др. Одновременно Э. Крепелин считал необходимым изучать и то, что происходит при психических заболеваниях в головном мозге, причем разными методами – методами «черного ящика», методами экспериментальной психологии (изучать, например, изменения когнитивных функций, эмоциональной реактивности или болевой чувствительности) и методами посмертного нейроанатомического и нейрогистологического исследования, но не фиксируясь только на последних, как это делал, например, Т. Мейнерт.

Именно для того, чтобы продвинуть этот инновационный подход к изучению природы психических заболеваний, Э. Крепелин разработал широкую программу систематических, комплексных психиатрических исследований и основал в Мюнхене Германский институт психиатрических исследований, с самого начала имевший в своем составе, например, такие отделы, как отдел гистопатологии головного мозга, отдел топографической анатомии головного мозга, отделы серологических и генеалогических исследований.

С другой стороны, З. Фрейд (как бы мы ни относились к его научному наследию в целом – признавали или отвергали, считали психоанализ и произошедшие от него психодинамические теории полностью ненаучными, спекулятивными и догматическими или же признавали, что его построения, хотя и изначально умозрительны, никогда не проверялись экспериментально и, более того, практически не поддаются экспериментальной проверке, все же содержат зерно истины) создал несколько методов изучения психологических аспектов природы психических заболеваний, которые применяются за пределами психоанализа и психодинамической психотерапии по сей день и оказались по-своему полезны и плодотворны – например, метод изучения свободных ассоциаций.

В этом смысле можно сказать, что Э. Крепелин, так много сделавший для того, чтобы его предшественники (как из радикально-материалистического лагеря Т. Мейнерта, так и из идеалистического лагеря учеников И. Гейнрота) не «выплескивали с водой и ребенка», отвергая разумное зерно в теориях друг друга, – одни отрицая осмысленность изучения головного мозга как «черного ящика», а другие – отрицая введенное И. Гейнротом понятие о психосоматическом заболевании, к сожалению, сам совершил ту же ошибку, полностью отвергая теории З. Фрейда.

Отношение к философии

Со времен античности существовала традиция тесного союза психиатрии и философии (более тесного, чем для соматической медицины). Многие известные психиатры Средневековья и Нового времени даже получали дополнительное философское образование.

В начале карьеры Э. Крепелин, согласно автобиографии, следуя этой традиции, тоже проявлял большой интерес к философской тематике и к применению философских методов познания в психиатрии.

Однако в дальнейшем его отношение к полезности философских методов в психиатрических исследованиях изменилось. Будучи одновременно и практикующим врачом-психиатром, и ученым-исследователем, строго придерживавшимся принципов научного прагматизма и эмпирического познания, он со временем все более и более скептически относился к применению философских методов познания в психиатрии. Тем не менее, несмотря на растущий скептицизм по отношению к полезности философии в психиатрии, Э. Крепелин широко применял философские подходы в понимании как актуальности тех или иных проблем научной психиатрии, так и природы психических заболеваний, но часто делал это в неявной форме.

Создание первых курсов усовершенствования врачей в области психиатрии

Уже ко второй половине 1900-х годов психиатрическая клиника Мюнхенского университета под руководством Э. Крепелина получила мировую известность. В нее стали приезжать для повышения квалификации врачи-психиатры не только со всей Европы, но и из России и даже из Японии и Китая. К тому моменту Э. Крепелин не только основал в Мюнхенской психиатрической клинике традицию систематического проведения лекций по психиатрии и смежным вопросам для приезжавших на повышение квалификации врачей (такие традиции существовали во многих других известных клиниках, так что Э. Крепелин не стал новатором), но и разработал первую в истории психиатрии структурированную программу курсов повышения квалификации по психиатрии, рассчитанную на 6 недель.

В рамках шестинедельных курсов и сам Э. Крепелин, и его знаменитые сотрудники и ученики Мюнхенской школы психиатрии читали лекции по психиатрии, патогистологии головного мозга, цитоархитектонике коры больших полушарий головного мозга, наследственности в психиатрии и психиатрической евгенике, иммунологии и серологии в психиатрии, изменениях в эндокринологии и биохимии при психических заболеваниях, а также неврологии. После теоретического курса слушатели в сопровождении преподавателей посещали Аберзее и Эльфинг – образцовые психиатрические больницы под Мюнхеном. Кроме того, им также предлагали знакомство с достопримечательностями Мюнхена. Перед самым отъездом слушателей проводился торжественный прощальный прием, где вручали дипломы об окончании Мюнхенских курсов повышения квалификации. Прием отличался характерной особенностью: поскольку Э. Крепелин категорически отвергал употребление спиртного в любых количествах и формах, на этом мероприятии спиртное также не употребляли и не подавали.

Отношение к теории вырождения (расовой евгенике)

Известно, что Э. Крепелин, как и многие другие психиатры того времени, поддерживал так называемую теорию вырождения. Некоторые исследователи заходят дальше и улавливают в его научной позиции «обертоны протофашизма». Они проводят более или менее прямую связь между поддержкой этой теории большинством академических психиатров конца XIX и начала XX века в Германии и в других странах, постепенным ростом влияния теории вырождения перед приходом к власти НСДАП и ростом влияния и распространенности национал-социализма как такового. В конечном счете, они проводят прямую связь между поддержкой этой теории и ужасными преступлениями нацизма по отношению к страдающим психическими заболеваниями.

Бенедикт Огюстен Морель (1809–1873)

Однако связь на самом деле вовсе не так прямолинейна. Дело в том, что теория вырождения (дегенерации) была в то время весьма распространена не только в психиатрии, но и в медицине вообще. В последние десятилетия XIX и в начале XX века она получила большую популярность и широко распространилась не только в медицинских и естественнонаучных кругах, но и в кругах философских и политических. На деле, применительно к психиатрии корни теории вырождения обнаруживаются не в немецких, а во французских трудах по изучению психопатологии, особенно в трудах Бенедикта Мореля (1809–1873) и Валентина Маньяна (1835–1916).

Основная идея теории вырождения состояла в том, что при «дегенеративных» заболеваниях наблюдается стойкая тенденция к утяжелению симптоматики этого заболевания (для данной теории несущественно, рассматривается ли как «дегенеративное» психическое, неврологическое или соматическое заболевание) в нескольких поколениях одной семьи, от поколения к поколению. Применительно к психическим заболеваниям это означало, что от поколения к поколению степень психической и социальной дисфункции в «дегенеративной», пораженной психическим заболеванием семье может прогрессировать от всего лишь «нервного характера» в первом поколении до МДП в следующем поколении и до явного хронического психоза со стойкими хроническими когнитивными нарушениями в третьем поколении.

Вначале теория не была полностью умозрительной и политизированной. Она родилась у ученых и врачей-практиков, наблюдавших, что у родителей, страдающих тяжелыми хроническим психическим заболеваниями, например, МДП, действительно нередко вырастают еще более больные дети, особенно в случаях, когда одним и тем же хроническим психическим заболеванием страдают оба родителя и другие члены семьи. Сегодня мы понимаем, что это может происходить из-за наложения на неблагоприятные эффекты наследственной предрасположенности таких же неблагоприятных эффектов обстоятельств раннего развития и воспитания, которые обусловлены хроническим психическим заболеванием у родителя или у обоих родителей, а вовсе не из-за мифической «дегенерации» (накопления болезни в поколениях одной семьи).

Тем не менее несмотря на то, что теория вырождения сначала не была полностью умозрительной и политизированной и зародилась именно в попытках эмпирически объяснить нередкое появление еще более больных детей у родителей, страдающих тяжелыми хроническим психическими заболеваниями, с момента рождения все же была весьма расплывчатой и спекулятивной концепцией, что давало широкий простор для злоупотреблений ею и для расширительных трактовок. К тому же теория вырождения была выдвинута за десятилетия до того, как Мендель открыл законы наследования простых одногенных заболеваний, и задолго до того, как стало возможным плодотворное применение генетики в психиатрии. Большинство психических заболеваний являются мультифакториальными заболеваниями, в развитии которых играет роль множество генов, а также факторы внешней среды, и поэтому к ним неприменима простая менделевская генетика.

Валентин Маньян (1835–1916)

Однако несмотря на расплывчатость, спекулятивность и неконкретность, в конце XIX и начале XX века теория вырождения получила широкую поддержку в медицинских, академических и политических кругах. В сочетании с теорией социального дарвинизма («социально слабые, бедняки и нищие, инвалиды, умственно отсталые, больные психическими заболеваниями не заслуживают поддержки, потому что портят генофонд популяции») она послужила идеологической основой для зарождения психиатрической евгеники и движения «расовой гигиены».

«Общество расовой гигиены» было основано в 1905 году врачом Альфредом Плоцем (1860–1940). Одним из его основателей был швейцарский психиатр Эрнст Рюдин (1874–1952). Этот врач работал в клинике Э. Крепелина в Мюнхене с 1907 года и считался его протеже. Позднее, более чем 25 лет спустя, Э. Рюдин стал центральной фигурой в подготовке и исполнении законов о насильственной стерилизации, а затем о насильственной эвтаназии психически больных, принятых режимом НСДАП. Эти законы в конечном итоге стоили многих тысяч жизней.

Эрнст Рюдин (1874–1952)

Несколькими десятилетиями ранее, в конце XIX – начале XX века, и Э. Крепелин, и большинство современных ему авторов учебников и руководств по психиатрии широко использовали аргументы теории вырождения. Э. Крепелин придавал этой теории особенно важное значение в своих попытках объяснить этиологию и патогенез таких психических заболеваний, как МДП, паранойя и расстройство личности, и практически не учитывал ее при рассмотрении гипотез об этиологии и патогенезе деменции прекокс.

Однако отношение Э. Крепелина к теории вырождения, так же как и отношение к ней другого гиганта психиатрии XX века – швейцарца О. Блёйлера, в действительности было двойственным. Оно не было стопроцентно позитивным в отношении некоторых наиболее радикальных идей, но не было и критическим. Так, например, Э. Крепелин одобрительно воспринял основные идеи «криминальной антропологии», предложенные итальянским психиатром Чезаре Ломброзо (1835–1909), но категорически отверг идею о существовании неких «явных стигматов дегенерации». В соответствии с этой идеей, отдельные личности могли быть идентифицированы как «дегенераты» или «вырожденцы» всего лишь на основании особенностей внешнего вида, таких как форма черепа и ушей, высота лба и т. п.

Известно, что уже после 1900 года Э. Крепелин неоднократно утверждал, что все психиатрические учреждения должны служить целям расовой евгеники и что одной из важных задач должно быть «отвращение многочисленных больных от воспроизведения их тревожных свойств». В частности, эту позицию он выразил в своей лекции «О психиатрических задачах государства» («Die psychiatrischen Aufgaben des Staates») [Kraepelin, 1900].

Начиная с 1903 года, после переезда в Мюнхен Э. Крепелин стал все чаще писать о проблемах социальной политики применительно к психиатрии. Уже в этот, ранний мюнхенский, период своей научной и политической жизни Э. Крепелин считался сильным и влиятельным сторонником психиатрической евгеники и «расовой гигиены».

Чезаре Ломброзо (1835–1909)

Кроме того, Э. Крепелин также был убежденным сторонником теории социал-дарвинизма. Он считал, что такие общественные институты, как общедоступные системы образования и здравоохранения, а также системы социальной поддержки слабых и малоимущих (так называемое государство всеобщего благосостояния), вследствие их тенденции нарушать процессы естественного отбора в популяции подорвали биологические силы немецкого народа, ухудшили его генофонд и ослабили позиции в «борьбе за выживание». В свете этого Э. Крепелин был обеспокоен биологическим сохранением и укреплением немецкого народа как нации или расы. По-видимому, Э. Крепелин придерживался не дарвиновских, а более ранних и более примитивных ламаркистских взглядов на процессы биологической эволюции.

Э. Крепелин не только сам придерживался подобных взглядов, но и был сильным и влиятельным союзником и пропагандистом работ своего ученика Э. Рюдина (см. выше). Он оказывал Рюдину протекцию в начале его карьеры. В 1922 году, уходя на пенсию с должности ректора Германского института психиатрических исследований в Мюнхене, Э. Крепелин сделал своим преемником на данном посту именно Э. Рюдина. Однако тогда Э. Рюдин еще не был нацистским преступником, а считался респектабельным ученым, который всего лишь стремился прояснить механизмы генетического наследования психических заболеваний, чтобы получить возможность сделать так называемый эмпирический генетический прогноз и ограничить распространение психических заболеваний в популяции.

В 1909 году, в новом издании «Учебника психиатрии» Э. Крепелин предупреждал читателей о потенциальной и, по его мнению, «серьезной угрозе для нашей расы» из-за ее возможного проигрыша или ослабления в «борьбе за существование» в современном ему урбанизированном индустриальном обществе с его неблагоприятным «потенциальным воздействием на человеческую породу».

Огюст Анри Форель (1848–1931)

Тем не менее в действительности Э. Крепелин довольно мало внимания уделял рассмотрению вопросов психиатрической евгеники в своих трудах, а если и касался их, то придерживался довольно умеренных позиций по сравнению с такими, например, учеными, как швейцарец Огюст Анри Форель (1848–1931).

Одной из особенностей творческого наследия Э. Крепелина, наиболее неприятной с сегодняшней точки зрения, является даже не столько его поддержка теории вырождения, психиатрической евгеники, социал-дарвинизма и «расовой гигиены» (в этом не было ничего необычного для психиатров того времени) сама по себе, сколько склонность экстраполировать результаты психиатрических исследований на различные социальные и политические контексты, в частности, склонность патологизировать политических противников.

В рамках этой тенденции Э. Крепелин считал больными, например, социалистов или противников Первой мировой войны (пацифистов).

Политические взгляды

В отличие от некоторых других своих ученых коллег, например, Вильгельма Оствальда (1853–1932), Э. Крепелин не имел ярких политических амбиций, то есть не собирался становиться политиком или активно участвовать в политической борьбе [Kraepelin, 1987]. Тем не менее Э. Крепелин часто высказывался по некоторым социальным и политическим проблемам, которые были актуальны в Европе в то время. Эти проблемы, по-видимому, были личностно значимы и важны и для него.

Как указывает биограф Э. Крепелина Курт Колле, существуют данные, что психиатр придерживался правоконсервативных и этнонационалистических взглядов, которые в то время в Германии называли «фёлькиш». По-видимому, это действительно так: в такую систему взглядов хорошо вписываются и антисемитизм, и склонность считать больными, например, социалистов и пацифистов, и поддержка социал-дарвинизма, психиатрической евгеники и теорий «расовой гигиены», и отношение к гомосексуальности как к психическому заболеванию и продукту «совращения ребенка злокозненными взрослыми гомосексуалистами».

Майкл Шеферд идет еще дальше и пишет, что политические взгляды Э. Крепелина были, с его точки зрения, не просто правоконсервативными и этно-националистическими, но крайне реакционными, или, говоря сегодняшним языком, ультраправыми. При этом он говорит о «двух лицах» Э. Крепелина – одновременно и ученого, и политического реакционера – и о том, что его политические взгляды, к сожалению, оказывали влияние на научную деятельность.

Интересно, что, по некоторым данным, в начале своей научной деятельности – в лейпцигский период – Э. Крепелин был последователем Бисмарка и его теории «доброго государства», которое только и способно объединить страну и обязано помогать слабым, больным и малоимущим. То есть в молодости он, по-видимому, придерживался скорее левых, социал-демократических взглядов.

Известно, что политические взгляды Э. Крепелина стали еще более радикально правыми во время и после Первой мировой войны. Возможно, такова была его психологическоая реакция на огромные потери немецких солдат, на поражение Германии в войне, на несправедливый и грабительский Версальский мир и на распространившиеся в результате в немецком обществе опасения относительно возможной «гибели немецкой нации» или произошедшего «ослабления немецкого духа».

В 1916 году Э. Крепелин присоединился к ультранационалистической, пангермански настроенной (то есть считавшей необходимым объединение всех немецкоязычных земель под крышей единого государства – Великой Германии) группировке «Народный комитет по немедленному уничтожению Англии» (Volksausschuß für die rasche Niederkämpfung Englands). Эта группировка, кроме всего прочего, пропагандировала необходимость неограниченной холодной войны с Великобританией. А в 1917 году Э. Крепелин поддержал призыв к созданию баварского отделения крайне правой Партии немецкого отечества (Deutsche Vaterlandspartei, DVLP). Он даже был избран в исполнительный комитет DVLP.

Стоит заметить, что DVLP была не просто идейной предшественницей НСДАП, но и ее прямым организационным предшественником: когда в 1920 году, после неудачной попытки «капповского путча», DVLP была запрещена, большинство ее бывших членов перешло в основанную в 1919 году одним из бывших рядовых партийцев Антоном Дрекслером Немецкую рабочую партию, прямую предшественницу НСДАП.

Среди прочего, DVLP призывала к отставке тогдашнего канцлера Германии Теобальда фон Бетман-Гольвега и категорически настаивала на «победоносном мире», то есть на продолжении Первой мировой войны «до победного конца» с получением в итоге имперской Германией крупномасштабных территориальных приобретений. При этом члены партии совершенно не учитывали фактическую обстановку на фронте, которая в тот момент была для Германии далеко не благоприятной. Интересно, что Э. Крепелин считал, что политические цели партии вовсе не являются особенно радикальными и далеко идущими [Kraepelin, 1983].

Когда после поражения в Первой мировой войне и последовавшей революции, свергшей власть кайзера и установившей в Германии Веймарскую республику, DVLP стала быстро терять популярность и к концу 1918 года фактически распалась, Э. Крепелин разочаровался в политике и политической деятельности.

Сохранились также данные, что в 1919 году Мюнхенская психиатрическая клиника под руководством Э. Крепелина была назначена Веймарским правительством ответственной за оценку психического состояния и степени вменяемости нескольких задержанных лидеров Баварской Советской Республики. Одного из них, писателя Эрнста Толлера, ранее уже обследовал Э. Крепелин – когда Э. Толлер оказался под стражей за участие в январских забастовках 1918 года. Тогда Э. Крепелин объявил Э. Толлера «психопатом», однако при этом вынес вердикт о его «невменяемости» и, следовательно, о том, что он не должен нести уголовной ответственности за свои выступления и действия против правительства Германии.

Так же, как и многие другие немецкие (и не только) психиатры того времени, Э. Крепелин был явным антисемитом. Так, например, в своих «Воспоминаниях» он замечал: «Я также считаю растущую опасность, которую иудеи представляют для будущего наших народов, предметом большого беспокойства. В ряде случаев семитская раса продемонстрировала тенденцию вылезать вперед ради поверхностного превосходства, а не внутреннего удовлетворения…» [Kraepelin, 2002].

Интерпретируя этот пассаж, следует заметить, что в немецком и не только обществе тогда были широко распространены и зависть к научным, финансовым и другим успехам, которые действительно сопутствовали ряду ученых, банкиров и промышленников еврейского происхождения, и представление о них как о «поверхностных полуграмотных выскочках», пользующихся «еврейскими хитростями» ради получения сиюминутного и несправедливого преимущества перед представителями титульной нации.

Далее Э. Крепелин писал: «Я с обеспокоенностью отмечаю, что влияние евреев на науку намного перевешивает их долю представительства в населении. И это катастрофично, потому что у них стремление к успеху и признанию превалирует над поиском истины и знания. Хотя у меня были личные отношения со многими евреями и некоторые из них пользовались большим уважением, я мог рассматривать их только как стимул для развития наших собственных способностей» [Kraepelin, 2002].

Здесь мы также видим популярное в то время представление о евреях как о «выскочках», которые стремятся не к поиску научной истины, а к получению несправедливых преимуществ перед представителями титульной нации, к сиюминутной славе, успеху и признанию. Мы также видим здесь невысказанную мысль о желательности введения неких «квот» на еврейское представительство в науке, с тем чтобы оно было пропорциональным количеству евреев в Германии.

Заключая этот пассаж, Э. Крепелин писал, что, по его мнению, «доминирующее влияние еврейского духа на немецкую науку, как это ни печально, становится все более очевидным. Мне кажется, что это действительно очень серьезная опасность – опасность, которой нам необходимо противостоять, прежде всего, путем систематического поиска выдающихся немецких талантов, способных победить в этой гонке» [Kraepelin, 2002].

Здесь мы встречаем популярное в те времена представление, что «еврейский дух» потенциально способен ослабить науку, финансовую систему или промышленность государства и что все евреи, независимо от их внешней лояльности государству и титульной нации, являются потенциальными предателями, так как мечтают о своей Палестине, а не об укреплении государства, его науки или финансов – и поэтому с «засильем евреев» в науке, финансах и промышленности следует систематически бороться, а представителям титульной нации – отдавать предпочтение при приеме на работу.

Кроме того, Э. Крепелин также выдвинул теорию о частой генетической предрасположенности евреев к психическим заболеваниям [Kraepelin, Engstrom, 1992].

Эмиль Крепелин как писатель и поэт

Известно, что, кроме научной работы, Э. Крепелин, вслед за старшим братом Карлом проявлял живое любопытство к зоологии и ботанике, а также интересовался литературой. Помимо того, что Э. Крепелин был весьма начитанным и широко образованным человеком, он сам писал стихи и воспоминания. Занимался он этим преимущественно во время отдыха на любимом озере Лаго-Маджоре в Италии, на берегу которого он жил в доме с большим садом и библиотекой. «Воспоминания» Э. Крепелина, а также его стихотворения раскрывают нам личность великого ученого с неожиданной стороны и дают представление о нем как о душевном и тонко чувствующем человеке в противоположность традиционному представлению как о «бесстрастном ученом сухаре», с трудом находящем контакт с пациентами.

По-видимому, Э. Крепелин начал писать мемуары во время или сразу после Первой мировой войны. Однако большую часть работы по написанию этой книги он проделал уже после выхода на пенсию в 1922 году. Эта книга – важное дополнение к его научным работам, она позволяет лучше понять их. В «Воспоминаниях» Крепелин в подробностях рисует читателю картину своего интеллектуального и духовного мира, логику, которой он руководствовался в исследованиях, свои чувства, эмоции и переживания.

Обложка «Воспоминаний» Э. Крепелина (1983)

По неизвестным причинам «Воспоминания» Э. Крепелина не были опубликованы ни сразу после создания, ни вскоре после смерти автора. Они вышли в свет на немецком языке только в 1983 году. В 1987 году Эрик Энгстром перевел мемуары Э. Крепелина на английский. Только после опубликования на «общепринятом» языке мировой науки ученым стала понятна важность «Воспоминаний» для оценки остальных трудов Э. Крепелина, для понимания их сквозь призму логики автора.

Стихи Э. Крепелина тоже были опубликованы только после его смерти, хотя и гораздо раньше, чем «Воспоминания», – в 1928 году, всего через два года после смерти автора. Они дают представление о внутреннем духовном, эмоциональном и интеллектуальном мире Э. Крепелина. Читая их, мы впервые встречаемся с Э. Крепелином как с человеком, а не как с ученым и врачом-психиатром.

Стихи Крепелина отражают задумчивое, элегическое, грустно-философское настроение, которое он выражает, от стихотворения к стихотворению используя одни и те же аллегории из мира природы. Он описывает свои страдания из-за несчастной судьбы родной страны (имеется в виду поражение Германии в Первой мировой войне), навязанный ей по ее итогам несправедливый и грабительский Версальский мир и последовавшую за этим экономическую и социальную катастрофу.

Кроме того, в стихах Э. Крепелин описывает противоречивые размышления о профессии врача, которую он, с одной стороны, горячо любил, но которая, с другой стороны, причиняла ему страдания, заковывая, по его словам, в «цепи рабства», и тем самым мешала ему следовать в жизни собственным курсом и поступать как хочется.

Книга стихотворений Эмиля Крепелина

Известно четырнадцать стихотворений Э. Крепелина, которые он написал в разные периоды жизни. Темы этих стихотворений – семейная жизнь, критика академических кругов, политика и политические события, даже научные исследования, в том числе и его собственные. Порой в стихотворениях встречаются и неожиданный юмор, и романтика. Известно, что сам Э. Крепелин никогда не планировал публиковать свои поэтические опыты, считая, что их качество оставляет желать много лучшего.

Эмиль Крепелин и Нобелевский комитет

Э. Крепелина номинировали на Нобелевскую премию по физиологии и медицине 17 лет подряд, в общей сложности восемь раз. В первый раз он был номинирован на премию в 1909 году Р.Э. Гауппом, затем в 1911 году – А. Майером, дважды – в 1917 и в 1922 годах – О. Блёйлером, в 1923 году – О. Бумке, в 1925 году – Дж. Мингаззини и последний раз (в 1926 году) – В. К. Вейгандтом.

Для историков психиатрии представляет особенный интерес мотивировка последнего выдвижения кандидатуры Э. Крепелина на соискание Нобелевской премии. В выступлении перед Нобелевским комитетом, обосновывая номинацию Э. Крепелина на премию, В.К. Вейгандт заявил, что до Э. Крепелина положение психиатрии было катастрофически ненаучным и что до него и в психиатрии в целом, и в классификациях психических заболеваний, в частности царили хаос и неразбериха. Вейнгардт также сообщил Нобелевскому комитету, что именно Э. Крепелин ввел в психиатрию методы экспериментальной психологии и тем самым способствовал улучшению нашего понимания психических заболеваний новым, ранее неизведанным способом.

Однако выступление В.К. Вейгандта перед Нобелевским комитетом стало причиной неожиданного поворота. Когда члены Нобелевского комитета, согласившись с тем, что вклад Э. Крепелина в психиатрию очень велик, попросили В. К. Вейгандта в соответствии с правилами номинации на Нобелевскую премию указать на какое-либо конкретное открытие номинанта (то есть Э. Крепелина), которое, по мнению номинатора, заслуживает Нобелевской премии, то В. К. Вейгандт не смог этого сделать – и именно потому, что вклад Э. Крепелина в психиатрию слишком велик, системен и не сводится к одному открытию. С такой же трудностью сталкивались и авторы предыдущих номинаций Э. Крепелина на Нобелевскую премию.

В. К. Вейгандт был вынужден отказаться от повторной попытки номинировать Э. Крепелина и в следующем году предложил в качестве кандидата на Нобелевскую премию по физиологии и медицине Юлиуса Вагнер-Яурегга – за его открытие маляротерапии прогрессивного паралича. Как мы знаем, эта номинация имела успех, и Ю. Вагнер-Яурегг стал первым в истории психиатром, получившим в 1927 году Нобелевскую премию именно за работу в области психиатрии.

Заключение

Из литературы, посвященной научному вкладу и наследию Эмиля Крепелина, его влиянию на современную психиатрию, понятно, что он является одним из наиболее значимых и влиятельных психиатров XX века. По существу, именно Э. Крепелин, впервые заговоривший о важности изучения не только клинической симптоматики и феноменологии, но и характера течения психических заболеваний, их типичного исхода и прогноза для их правильной диагностики и классификации и изобрел лонгитудинальный метод, является отцом всей современной диагностической классификации – по справедливости называемой «неокрепелинианской». Не менее важно и то, что именно Э. Крепелин впервые объединил под «зонтиком» деменции прекокс такие считавшиеся до него совершенно разными хроническими психозами, как «кататония», «гебефрения» и «паранойя с неблагоприятным прогнозом», а под «зонтиком» МДП – различные типы циркулярных и периодических аффективных расстройств.

Введенная Э. Крепелиным «крепелиновская дихотомия» МДП и деменции прекокс, несмотря на существенный пересмотр и уточнение, продолжает сохранять свое значение и сегодня, будучи положена в основу классификации этих групп расстройств как в МКБ-10, так и в DSM-5.

Кроме того, к вечным заслугам Э. Крепелина перед психиатрией следует причислить то, что он впервые поставил психиатрию на строго научную основу, впервые применил в ней методы экспериментальной психологии, постулировал возможность и целесообразность изучения головного мозга и психики как «черного ящика», освободил психиатрию и от примитивного материализма, «мозгового догматизма» и «мозговой мифологии», от зацикленности на изучении посмертной анатомии и гистологии головного мозга и от религиозно-мистических, психологизаторских и морализаторских теорий.

Э. Крепелин стал отцом всей современной психосоматической медицины, в том числе психоэндокринологии и психоиммунологии. Он заложил ее краеугольный камень – постулат о том, что душа и тело неразрывно и тесно связаны, что душа имеет материальный субстрат – головной мозг и что нарушения в функционировании органов тела могут оказывать влияние на психику или вызывать психические заболевания только и исключительно через влияние на функционирование головного мозга. Таким образом, он освободил психосоматическую медицину и от мистики и религии, и от примитивных «соматизирующих» теорий, вроде тех, что связывали истерию у женщин с «нарушением положения матки в теле».

Вдобавок ко всему Э. Крепелин является родоначальником транскультуральной психиатрии, а также автором первого в мире труда по экспериментальной психофармакологии, в котором описаны впервые проведенные количественные эксперименты, исследовавшие действие доступных в его время психоактивных веществ, таких как бромиды, морфин, кофеин, хлоралгидрат.

Литература

1. Тиганов А.С. Патология психического развития // Библиотека Научного центра психического здоровья РАМН [Электронный ресурс] – Режим доступа URL: http://www.psychiatry.ru/lib/54/book/36. – 2004.

2. Alic M. Kraepelin, Emil (1856–1926). Gale Encyclopedia of Psychology, 2001.

3. Allik J., Tammiksaar E. Who was Emil Kraepelin and why do we remember him 160 years later? // Trames: A Journal of the Humanities and Social Sciences. – 2016. – Vol. 20. – № 4. – P. 317.

4. American Psychiatric Association Mental Hospital Service. Diagnostic and Statistical Manual. Mental Disorders. Washington, DC: American Psychiatric Associaton; 1952: 31ff.

5. Ash MG. The Uses and Usefulness of Psychology. Ann Am Acad Pol Soc Sci 2005; 600: 99-114.

6. Bauer, Heike. The Hirschfeld Archives: Violence, Death and Modern Queer Culture. Philadelphia: Temple University Press, 2017.

7. Becker K., Steinberg H., Kluge M. Emil Kraepelin's concepts of the phenomenology and physiology of sleep: the first systematic description of chronotypes // Sleep medicine reviews. – 2016. – Vol. 27. – P. 9–19.

8. BernetB. (2013). Schizophrenie. Entstehung und Entwicklung eines psychiatrischen Krankheitsbilds um 1900. Zurich: Chronos.

9. Berrios G.E., R. Luque J. Villagrán (2003). Schizophrenia: A Conceptual History. In: International Journal of Psychology and Psychological Therapy 3, (2), S. 111–140.

10. Bringmann, W. G., U. Voss, and G.A. Ungerer (1997). Wundt's laboratories. In W.G. Bringmann, H.E. Lück, R.S. Miller, and C.E. Early, eds. A pictural history of psychology, 126–132. Chicago: Quintessence Publishing.

11. Bumke O. Die gegenwärtigen Strömungen in der Psychiatrie. Berlin, Julius Springer Verlag, 1928.

12. Burgmair W., Weber M. Das Geld ist gut angelegt, und du brauchst keine Reue zu haben': James Loeb, ein deutsch-amerikanischer Wissenschaftsmäzen zwischen Kaiserreich und Weimarer Republik. Historische Zeitschrift 277 (2003): 343–378.

13. Chamberlin J.E., Gilman S.L. (ed.). Degeneration: The dark side of progress. – Columbia University Press, 1985.

14. Craddock N., Owen M.J. The beginning of the end for the Kraepelinian dichotomy // The British Journal of Psychiatry. – 2005. – Vol. 186. – № 5. – P. 364–366.

15. Decker H.S. The psychiatric works of Emil Kraepelin: a many-faceted story of modern medicine // Journal of the history of the neurosciences. – 2004. – Vol. 13. – № 3. – P. 248–276.

16. Steinberg H., Carius D., Fontenelle L.F. Kraepelin's views on obsessive neurosis: a comparison with DSM-5 criteria for obsessive-compulsive disorder // Revista Brasileira de Psiquiatria. – 2017. – Vol. 39. – № 4. – P. 355–364.

17. Demily C., Jacquet P., Marie-Cardine M. How to differentiate schizophrenia from bipolar disorder using cognitive assessment? // L'Encephale. – 2009. – Vol. 35. – № 2. – P. 139–145.

18. Dowbiggin I. Degeneration and hereditarianism in French mental medicine 1840-90: psychiatric theory as ideological adaptation // The anatomy of madness: essays in the history of psychiatry. – 1985. – Vol. 1. – P. 188–232.

19. Ebert A, Bar K.J. Emil Kraepelin: a pioneer of scientific understanding of psychiatry and psychopharmacology // Indian journal of psychiatry. – 2010. – Vol. 52. – № 2. – P. 191.

20. Kraepelin E. Dementia praecox, Dementia praecox and paraphrenia. E. & S. Livingstone; Edinburgh: 1919, pp. 181–184.

21. Engmann B., Steinberg H. Emil Kraepelin's time in Dorpat-Did this stay made marks in Russian and Soviet psychiatry? // Fortschritte der Neurologie-Psychiatrie. – 2017. – Vol. 85. – № 11. – P. 675–682.

22. Engstrom E.J. (1991). Emil Kraepelin. Psychiatry and public affairs in Wilhelmine Germany. In: History of Psychiatry 2: 111–132.

23. Engstrom E.J. (2007). On the Question of Degeneration' by Emil Kraepelin (1908). History of Psychiatry. 18 (3): 389–398.

24. Engstrom E.J. (2010). Organizing Psychiatric Research in Munich (1903–1925): A Psychiatric Zoon Politicon between State Bureaucracy and American Philantrophy. In: V. Roelcke, P.J. Weindling, L. Westwood (eds.): International Relations in Psychiatry. Britain, Germany and The United States to World War II. Rochester: University of Rochester Press, pp. 48–66.

25. Engstrom E.J., Burgmair W., Weber M.M. Emil Kraepelin's' Self-Assessment': clinical autography in historical context // History of Psychiatry. – 2002. – Vol. 13. – № 49. – P. 089–98.

26. Engstrom E.J., Kendler K.S. Emil Kraepelin: icon and reality // American Journal of Psychiatry. – 2015. – Vol. 172. – № 12. – P. 1190–1196.

27. Engstrom EJ, Weber MM, Burgmair W (2006). «Emil Wilhelm Magnus Georg Kraepelin (1856–1926)». The American Journal of Psychiatry. 163 (10): 1710.

28. Engstrom EJ, Weber MM. The directions of psychiatric research, by Emil Kraepelin, 1887. Hist Psychiatry 2005; 16: 345–364.

29. Engstrom EJ. Clinical Psychiatry in Imperial Germany: A History of Psychiatric Practice. Ithaca, NY, Cornell University Press, 2003.

30. Engstrom EJ. On attitudes toward philosophy and psychology in German psychiatry, 1867–1917, in Philosophical Issues in Psychiatry, III: The Nature and Sources of Historical Change. Edited by Kendler KS, Parnas J. Oxford, UK, Oxford University Press, 2015, pp. 149–165.

31. Kraepelin, Emil. Psychiatrie: ein lehrbuch für studierende und ärzte. Vol. 3. Barth, 1913.

32. Geraud M. Emil Kraepelin: a pioneer of modern psychiatry. On the occasion of the hundred and fiftieth anniversary of his birth. – 2007.

33. Goddemeier C. Deutsches rzteblatt. PP 5, Ausgabe February 2006, S. 70.

34. Hansson N., Fangerau H. Tracing Emil Kraepelin in the Nobel Prize archive //World Psychiatry. – 2016. – Vol. 15. – № 2. – P. 188–189.

35. Healy D. The creation of psychopharmacology. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2004.

36. Hermle L. Die Degenerationslehre in der Psychiatrie // Fortschritte der Neurologie Psychiatrie. – 1986. – Vol. 54. – № 3. – P. 69–79.

37. Hippius H, Neundörfer G. The discovery of Alzheimer's disease. Dialogues Clin Neurosci. 2003;5(1): 101-8.

38. Hippius H., Müller N. The work of Emil Kraepelin and his research group in München // European archives of psychiatry and clinical neuroscience. – 2008. – Vol. 258. – № 2. – P. 3–11.

39. Hippius H., Peters G., PloogD. eds. Kraepelin E. Lebenserinnerungen (Memories). Berlin, Germany: Springer; 1983.

40. Hoff P. (2008). Kraepelin and Degeneration Theory. In: European Archives of Psychiatry and Clinical Neuroscience 258, (Suppl. 2), pp. 12–17.

41. Hoff P. Emil Kraepelin and forensic psychiatry. Int J Law Psychiatry. 1998;21: 343–353.

42. Hoff P. Emil Kraepelin und die Psychiatrie als klinische Wissenschaft. Ein Beitrag zum Selbstverstandnis psychiatrischer Forschung. Berlin, Germany: Springer; 1994.

43. Hoff P. Kraepelin – Clinical Section. In: Berrios GE, Porter R, eds. A History of Clinical Psychiatry. The Origin and History of Psychiatric Disorders. London, UK: Athlone; 1995: 261–279.

44. Hoff P. The Kraepelinian tradition // Dialogues in clinical neuroscience. – 2015. – Vol. 17. – № 1. – P. 31.

45. Hoff P. Über die Ideologieanfälligkeit psychiatrischer Theorien oder warum es zwischen Emil Kraepelin und der Psychoanalyse keinen Dialog gab // Psychoanalyse und Psychiatrie. – Springer, Berlin, Heidelberg, 2006. – P. 71–87.

46. Jilek W.G. Emil Kraepelin and comparative sociocultural psychiatry // European Archives of Psychiatry and Clinical Neuroscience. – 1995. – Vol. 245. – № 4–5. – P. 231–238.

47. Kahlbaum K. Die Gruppierung der psychischen Krankheiten und die Eintheilung der Seelenstörungen. Entwurf einer historisch-kritischen Darstellung der bisherigen Eintheilungen und Versuch zur Anbahnung einer empirisch-wissenschaftlichen Grundlage der Psychiatrie als klinischer Disciplin. Gdansk, Poland: Kafemann; 1863.

48. Kalling, K. and E. Tammiksaar (2015) «Võõrana omade hulgas: Gustav Piers von Bunge ja baltisaksa karskustöö». [Gustav Piers von Bunge and anti alchohol activity among the Baltic Germans.] Eesti Arst 94, 8, 484–489.

49. Klerman G.L. (1978). The Evolution of a Scientific Nosology. In: J.C. Shershow (Hg.): Schizophrenia. Science and Practice. Cambridge: Harvard University Press, pp. 99-121.

50. Kohl F. The beginning of Emil Kraepelin's classification of psychoses. A historical-methodological reflection on the occasion of the 100th anniversary of his "Heidelberg Address" 27 November 1898 on "nosologic dichotomy" of endogenous psychoses // Psychiatrische Praxis. – 1999. – Vol. 26. – № 3. – P. 105–111.

51. Kolle K. (1956). Emil Kraepelin, 1856–1926. In: K. Kolle (ed.): Große Nervenärzte. Vol. 1. Stuttgart: Thieme, pp. 175–186.

52. Kraam A. The legacy of Kraepelin (essay review). – 2002.

53. Kraepelin E. (1919). Dementia praecox (trans. R.M. Barclay), (ed. G.M. Robertson). Facsimle edition publisher, Krieger, Newyork, 1971.

54. Kraepelin E., 1916. Einführung in die psychiatrische Klinik (3rd revised edition). Leipzig: Barth.

55. Kraepelin E, W. Burgmair, E.J. Engstrom, A. Hirschmüller, M.M. Weber (2003) Kraepelin in Dorpat 1886–1891. München: Belleville.

56. Kraepelin E. (1883). Compendium der Psychiatrie. Leipzig: Abel.

57. Kraepelin E. (1899) «Neuere Untersuchungen über die psychischen Wirkungen des Alkohols». Internationale Monatsschrift zur Bekämpfung der Trinksitten 9, 321–332. (Münchener Medicinische Wochenschrift 46, 1365–1369)/

58. Kraepelin E. (1900). Die psychiatrischen Aufgaben des Staates. Jena: Fischer.

59. Kraepelin E. (1904). Psychiatrie. Ein Lehrbuch für Studierende und Ärzte. Vol. II. Klinische Psychiatrie (7th edition). Leipzig: Barth.

60. Kraepelin E. (1904a). Psychiatrisches aus Java. In: Centralblatt für Nervenheilkunde und Psychiatrie 27 (N.F. 15), pp. 468–469.

61. Kraepelin E. (1906). Über Sprachstörungen im Traume.

62. Kraepelin E. (1913). Psychiatrie. Ein Lehrbuch für Studierende und Ärzte. Vol. II Klinische Psychiatrie, Part II (8th revised edition). Leipzig: Barth.

63. Kraepelin E. (1983). Lebenserinnerungen. Hg.v. H. Hippius, G. Peters und D. Ploog unter Mitarbeit von P. Hoff und A. Kreuter. Berlin, Springer.

64. Kraepelin E. (1987) Memoirs. Berlin and New York: Springer-Verlag.

65. Kraepelin E. (2002) «Self-Assessment». History of Psychiatry 13, 49, 98-119. doi:10.1177/ 0957154x0201304906

66. Kraepelin E. Die Erforschung psychischer Krankheitsformen // Zeitschrift für die gesamte Neurologie und Psychiatrie. – 1919. – Vol. 51. – № 1. – P. 224–246.

67. Kraepelin E. Die Erscheinungsformen des Irreseins (The Manifestations of Insanity). Hist Psychiatry 1992; 3:509–529.

68. Kraepelin E. Die erscheinungsformen des irreseins // Zeitschrift für die gesamte Neurologie und Psychiatrie. – 1920. – Vol. 62. – № 1. – С. 1–29.

69. Kraepelin E. Die Königliche Psychiatrische Klinik in München, Festrede zur Eröffnung der Klinik am 7 Nov 1904. Leipzig, Barth, 1905.

70. Kraepelin E. Lebenserinnerungen. Edited by Hippius H, Peters G, Ploog D, in collaboration with Hoff P, Kreuter A. Heidelberg, Germany; Berlin, Germany; New York, NY: Springer; 1983. English translation: Memoirs. Berlin, Germany: Springer; 1987.

71. Kraepelin E. Psychiatrie. Ein Lehrbuch für Studierende und Ärzte. 8. Auflage. Vol 1. Leipzig, Germany: Barth; 1909:348ff.

72. Kraepelin E. Psychiatrie. Nine editions: Leipzig, Germany: Abel; 1883. Leipzig, Germany: Abel; 1887. Leipzig, Germany: Abel; 1889. Leipzig, Germany: Abel; 1893. Leipzig, Germany: Barth; 1896. Leipzig, Germany: Barth; 1899 (2 vol). Leipzig, Germany: Barth; 1903/04 (2 vol). Leipzig, Germany: Barth; 1909-15 (4 vol). Leipzig, Germany: Barth; 1927 (2 vol).

73. Kraepelin E. Psychiatrie: Ein kurzes Lehrbuch für Studirende und Aerzte, 2nd ed. Leipzig, Abel, 1887.

74. Kraepelin E. Psychiatrie: Ein kurzes Lehrbuch für Studirende und Aerzte, 3rd ed. Leipzig, JA Barth, 1889.

75. Kraepelin E. Psychiatrie: Ein kurzes Lehrbuch für Studirende und Aerzte, 4th ed. Leipzig, Abel, 1893.

76. Kraepelin E. Psychiatrie: Ein Lehrbuch für Studirende und Aerzte, 8th ed. Leipzig, Barth, 1909.

77. Kraepelin E. Psychiatrische Randbemerkungen zur Zeitgeschichte: (Psychiatric observations on contemporary issues) //History of psychiatry. – 1992. – Vol. 3. – № 10. – P. 256–269.

78. Kraepelin E. Ueber den Einfluss acuter Krankheiten auf die Entstehung von Geisteskrankheiten. Arch. Psychiatr. Nervenkrankht. 1881; 11:1 37-183.

79. Kraepelin E. Ziele und Wege der psychiatrischen Forschung // Zeitschrift für die gesamte Neurologie und Psychiatrie. – 1918. – Vol. 42. – № 1. – P. 169–205.

80. Krafft-Ebing R. Psychopathia Sexualis, 1886.

81. Lamb S.D. Pathologist of the Mind: Adolf Meyer and the Origins of American Psychiatry, 1st ed. Baltimore, Johns Hopkins University Press, 2014.

82. Lehmann H.E., Ban T.A. The history of the psychopharmacology of schizophrenia // The Canadian Journal of Psychiatry. – 1997. – Vol. 42. – № 2. – P. 152–162.

83. Lütterfelds W. (ed.). Transzendentale oder evolutionäre Erkenntnistheorie? – Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 1987.

84. Messias E. Standing on the shoulders of Pinel, Freud, and Kraepelin: a historiometric inquiry into the histories of psychiatry // The Journal of nervous and mental disease. – 2014. – Vol. 202. – № 11. – P. 788.

85. Meyer A. Book Review. Am J Insanity 1896; 53: 298–302.

86. Miao G. Several Thoughts on Emil Kraepelin's Biography. – 2016.

87. Mildenberger F. Kraepelin and theurnings': male homosexuality in psychiatric discourse // History of Psychiatry. – 2007. – Vol. 18. – № 3. – P. 321–335.

88. Möller H.J. Systematic of psychiatric disorders between categorical and dimensional approaches // European Archives of Psychiatry and Clinical Neuroscience. – 2008. – Vol. 258. – № 2. – P. 48–73.

89. Müller J.L. (2000). Dr. med. Oskar Panizza: Psychiatrist – antipsychiatrist – patient. The man behind Emil Kraepelin's case report on 'paraphrenias'. In: International Journal of Psychiatry in Clinical Practice 4, pp. 335–338.

90. Müller U., Fletcher P.C., Steinberg H. The origin of pharmacopsychology: Emil Kraepelin's experiments in Leipzig, Dorpat and Heidelberg (1882–1892) // Psychopharmacology. – 2006. – Vol. 184. – № 2. – P. 131–138.

91. Müller U., Fletcher P.C., Steinberg H. The origin of pharmacopsychology: Emil Kraepelin's experiments in Leipzig, Dorpat and Heidelberg (1882–1892) // Psychopharmacology. – 2006. – Vol. 184. – № 2. – P. 131–138.

92. Noll R. American Madness: The Rise and Fall of Dementia Praecox. Cambridge, Mass, Harvard University Press, 2011.

93. Ramul K.A. (1974) From the history of psychology. Tartu: Tartu Riiklik Ülikool.

94. Rauchs P. (1998). Louis II de Bavière et ses Psychiatres (Paris: L'Harmattan).

95. Roelcke V. (2013). Die Etablierung der psychiatrischen Genetik ca. 1900–1960. In: C. Wolters, C. Beyer, B. Lohff (eds.): Abweichung und Normalität. Psychiatrie im deutschen Kaiserreich bis zur deutschen Einheit, Bielefeld: transcript, pp. 111–135.

96. Roelcke V. Biologizing social facts: An early 20th century debate on Kraepelin's concepts of culture, neurasthenia, and degeneration // Culture, medicine and psychiatry. – 1997. – Vol. 21. – № 4. – P. 383–403.

97. Rössler W. Wilhelm Griesinger und die gemeindenahe Versorgung //Nervenarzt. – 1992. – Vol. 63. – № 5. – P. 257–261.

98. Ruiz P. (2017). Comprehensive textbook of psychiatry.

99. Schmidt, G. 1973. Das geistige Vermächtnis von Gustav von Bunge. Inaugural-Dissertation zur Erlangung der Doktorwürde der gesamten Heilkunde vorgelegt der Medizinischen Fakultät der Universität Basel. Basel.

100. Shepherd M. (1990). Conceptual Issues in Psychological Medicine. London: Tavistock/Routlege.

101. Shepherd M. (1995). Two Faces of Emil Kraepelin. In: British Journal of Psychiatry 167, (2), pp. 174–183.

102. Shepherd M. Kraepelin and modern psychiatry //European archives of psychiatry and clinical neuroscience. – 1995. – Vol. 245. – № 4–5. – P. 189–195.

103. Shepherd M. Two faces of Emil Kraepelin //The British Journal of Psychiatry. – 1995. – Vol. 167. – № 2. – P. 174–183.

104. Steinberg H. How this conflict tortures me! The man Emil Kraepelin as viewed in his poems // Der Nervenarzt. – 2002. – Vol. 73. – № 3. – P. 293–297.

105. Steinberg H., Angermeyer M.C. Emil Kraepelin's work at the Silesian Provincial Psychiatric State Hospital in Leubus //Fortschritte der Neurologie-Psychiatrie. – 2002. – Vol. 70. – № 5. – P. 252–258.

106. Steinberg H., Himmerich H. Emil Kraepelin's habilitation and his thesis: A pioneer work for modern systematic reviews, psychoimmunological research and categories of psychiatric diseases // The World Journal of Biological Psychiatry. – 2013. – Vol. 14. – № 4. – P. 248–257.

107. Steinberg H., Kirkby K.C., Himmerich H. The historical development of immunoendocrine concepts of psychiatric disorders and their therapy // International journal of molecular sciences. – 2015. – V. 16. – Vol. 12. – P. 28841-28869.

108. Steinberg, H. (2001). Kraepelin in Leipzig. Eine Begegnung von Psychiatrie und Psychologie. Bonn: Psychiatrie-Verlag.

109. Steinberg, H. and M.C. Angermeyer (2001). Emil Kraepelin's years at Dorpat as professor of psychiatry in nineteenth-century Russia. History of Psychiatry 12, 47, 297–327. doi: 10.1177/0957154x0101204703

110. Toller E. 1933. Eine Jugend in Deutschland. Stuttgart: Reclam 2013.

111. Verwey G. Wilhelm Griesinger: Psychiatrie als ärztlicher Humanismus. Nijmegen, Netherlands, Arts & Boeve, 2004.

112. Weber M.M. Ein Forschungsinstitut für Psychiatrie…: Die Entwicklung der Deutschen Forschungsanstalt für Psychiatrie in München zwischen 1917 und 1945 // Sudhoffs Archiv. – 1991. – P. 74–89.

113. Weygandt W. Emil Kraepelin. Allgemeine Zeitschrift fur Psychiatrie 1927; 85:443–458.

114. Weygandt W. Review of Kraepelin 1903. Psychiatrisch-Neurologische Wochenschrift 1903; 5:412.

115. Zivanovic O., Nedic A. Kraepelin's concept of manic-depressive insanity: one hundred years later // Journal of affective disorders. – 2012. – Vol. 137. – № 1–3. – P. 15–24.

116. Zubin J., Oppenheimer G., Neugebauer R. Degeneration theory and the stigma of schizophrenia // Biological Psychiatry. – 1985. – Vol. 20. – № 11. – P. 1145–1148.

Ойген Блёйлер

Ойген Блёйлер

Eugen Bleuler

(1857–1939)

История жизни

Детство и юность

Пауль Ойген Блёйлер родился 30 апреля 1857 года в Швейцарии, в небольшом городке Золликон. Сейчас это один из пригородов Цюриха. В нем сейчас проживает около 12 тысяч жителей. Но в то время Золликон был сельской общиной, более чем в часе езды от Цюриха.

Его отец, Ганс Рудольф Блёйлер, был фермером и торговцем шелком. По характеру отец был добросовестным, но слишком замкнутым и даже иногда злым человеком. Мать, Полина Блёйлер, была умной, образованной и активной женщиной, сыгравшей в воспитании и формировании личности О. Блёйлера первостепенную роль. Поэтому неудивительно, что многие черты характера О. Блёйлер унаследовал именно от матери. На протяжении двух-трех веков предки О. Блёйлера, в том числе его родители, как и большинство жителей Золликона, вели достаточно скромное существование. Средства к существованию они получали в основном сельскохозяйственным трудом (виноградарством и животноводством, частично – переработкой шелка).

О. Блёйлер был вторым ребенком в семье. У него была старшая сестра, Анна-Полина (1852–1926). Достоверно известно, что сестра с раннего детства была больна тяжелым инвалидизирующим психическим заболеванием (скорее всего, шизофренией – у нее описывались симптомы «хронического кататонического мутизма»).

Первые серьезные эпизоды заболевания сестра О. Блёйлера пережила около 1872 года в родительской усадьбе. В то время О. Блёйлеру было всего 15 лет. Анну-Полину лечили в психиатрической больнице в Брайтенау (Шаффхаузен) и, возможно, в 1874 или 1876 году – в Бургхольцли, психиатрической клинике Цюрихского университета (которую в будущем возглавит сам О. Блёйлер). Однако большую часть времени она жила с семьей, и за ней присматривала медсестра.

Считается, что именно необходимость заботы об Анне-Полине оказала решающее влияние и на выбор О. Блёйлером карьеры врача-психиатра и на то, что особое внимание он, как ученый, позднее уделял именно изучению группы психических заболеваний, которую он впервые и назвал «группой шизофрений». Возможно, что психическая травма детства также способствовала позднее формированию взглядов О. Блёйлера на психиатрическую евгенику, «расовую гигиену» и на целесообразность насильственной стерилизации пациентов с тяжелыми психическими заболеваниями.

Старшая сестра О. Блёйлера Анна-Полина (1852–1926)

Существует даже теория, что отрицание О. Блёйлером крепелиновской концепции деменции прекокс как тяжелого, всегда имеющего злокачественное течение и неизменно печальный прогноз прогрессирующего нейродегенеративного заболевания, и осуществленная им реконцептуализация этого психического заболевания как гетерогенной «группы шизофрений» с разным течением и разным прогнозом изначально имело психологические корни. Согласно этой теории, отрицание концепции деменции прекокс отчасти проистекало из наивной подростковой мечты о том, чтобы любимая старшая сестра когда-нибудь выздоровела. Мечта, к сожалению, так никогда и не реализовалась, однако О. Блёйлеру позднее удалось ее своеобразно подтвердить собранными им клиническими данными о гетерогенности течения и прогноза «группы шизофрений» и о том, что эта группа психических заболеваний не имеет отношения ни к деменциям, ни вообще к нейродегенеративным заболеваниям.

Известно, что О. Блёйлер всю жизнь боялся, что, возможно, и сам обладает наследственной склонностью к шизофрении, которая однажды может проявиться [Bleuler, Lehmann, 1881]. После того, как Анна-Полина серьезно заболела, родители отошли от дел и полностью посвятили время уходу за ней. О последних годах жизни старшей сестры О. Блёйлера ничего не известно.

Школьные годы

В Золликонской средней школе О. Блёйлер был самым младшим в классе. Несмотря на это, он был отличником и одним из лучших учеников. Он увлекался чтением и очень много времени проводил в школьной библиотеке. Особенно он интересовался естественными науками (химией, физикой, биологией), а также латынью.

В Швейцарии до сих пор по закону совершеннолетие наступает не в 18 лет, как в большинстве других европейских стран, а в 19 лет. Поэтому швейцарские дети оканчивают школу и получают аттестат зрелости в 19 лет (в армию в Швейцарии тоже призывают в 19). Так было и в XIX веке. И в сентябре 1876 года, 19-летний О. Блёйлер успешно сдал выпускные экзамены и получил аттестат зрелости.

О. Блёйлер в старших классах школы

Учеба в Цюрихском университете

В конце XVIII и начале XIX веков, в эпоху Просвещения, простые обитатели Золликона, в том числе предки О. Блёйлера, проявляли все больший интерес к высшему образованию. Однако вплоть до 1830 года, когда под влиянием Французской революции в Швейцарии началось либеральное движение Возрождения, университетское образование было практически недоступно для сельских жителей. В то время университетское образование в Швейцарии в основном получали богатые представители цюрихской городской буржуазии и дворянства (аристократии). Но даже они были вынуждены учиться за границей – как правило, в Германии, Австрии или Франции. Первый в Швейцарии Цюрихский университет был основан лишь в 1833 году.

Только после того, как в 1833 году было введено всеобщее обязательное среднее образование, был основан Цюрихский университет, открывший двери для всех граждан мужского пола. Женщинам пришлось ждать еще 30 лет. Университетское образование оставалось труднодоступным и мало распространенным вплоть до юности О. Блёйлера, который стал одним из первых крестьянских детей, допущенных к учебе в Цюрихском университете.

Профессорские должности в Цюрихском университете в то время в основном занимали иностранцы. Соответственно, первыми профессорами психиатрии в Швейцарии стали немецкие ученые (Вильгельм Гризингер, Бернхард фон Гудден, Эдуард Хитциг). Местные жители были разочарованы тем, что эти психиатры не могли общаться с пациентами на их родном языке (швейцарском диалекте немецкого). Более того, первые директора клиники больше занимались научными исследованиями и академическим обучением и, по мнению швейцарцев, уделяли пациентам слишком мало внимания.

О. Блёйлер во время учебы на медицинском факультете Цюрихского университета

В 1876 году О. Блёйлер поступил на медицинский факультет Цюрихского университета. По окончании университета он написал и защитил магистерскую диссертацию по офтальмологии «О конъюгированном отклонении глаз» («Conjugierte Deviation der Augen»). Эта работа была посвящена исследованию сходящейся формы косоглазия, то есть не была никак связана с психиатрией. В 1879 и в 1881 годах в соавторстве со своим университетским другом Карлом Бернхардом Леманном О. Блёйлер опубликовал первые научные работы: «О вкладе в общую физиологию мышц и нервов» («Beiträge zur allgemeinen Muskel und Nervenphysiologie») и «О выраженных навязчивых ощущениях света как звука и звука как света и о связанных с этим других ощущениях» («Zwangsmässige Lichtempfindungen durch Schall und verwandte Erscheinungen auf dem Gebiet der anderen Sinnesempfindungen»).

Вторая упомянутая работа, формально, как и первая, неврологическая, тем не менее имеет некоторое отношение и к психиатрии. Она является первым известным в мировой науке подробным исследованием феномена синестезии (феномена восприятия воздействия на один из органов чувств как воздействия на совершенно другую систему органов чувств). Несмотря на то, что это студенческая работа, она представляет собой довольно серьезное и обширное исследование. Существует теория, что интерес О. Блёйлера к исследованию феномена синестезии связан с тем, что этот феномен часто наблюдался у его старшей сестры, да и вообще нередко наблюдается при шизофрении и других расстройствах шизофренического спектра.

В Цюрихском университете О. Блёйлер много времени уделял занятиям спортом. В частности, он посещал университетский спортивный клуб, где занимался в гимнастическом зале. Уже на старших курсах О. Блёйлер заинтересовался генетикой и евгеникой, как общей, так и психиатрической. Именно в тот период О. Блёйлер стал все чаще задумываться о возможности передачи психических заболеваний по наследству и часто вспоминал печальную судьбу Анны-Полины. Мысль, что и он сам, возможно, предрасположен к развитию психического заболевания, очень сильно его пугала [Bleuler, Lehmann, 1881].

Видимо, именно тогда, на старших курсах университета, и именно на описанном эмоциональном фоне О. Блёйлер впервые стал серьезно интересоваться психиатрией. Под влиянием этих идей О. Блёйлер предпринял попытку изучить и проанализировать тенденции к наследованию различных психических заболеваний как в собственной семье, так и в других семействах, из поколения в поколение проживавших в Золликоне. Он надеялся таким способом выяснить роль наследственных факторов в развитии различных психических заболеваний, а также алкогольной зависимости.

Результатом исследований О. Блёйлера стала выпущенная им в 1908 году в Вене небольшая (73 страницы) монография «Генеалогические исследования по наследованию психических свойств» («Genealogische Studien über die Vererbung geistiger Eigenschaften»). Чтобы затруднить идентификацию описанных им в книге лиц, О. Блёйлер изменил в ней все личные данные (прежде всего личные данные своих родственников). Кроме того, именно для этого он выпустил данную монографию в Вене, а не в Цюрихе, и взял псевдоним «Манфред Цирмер» [Ziermer M, 1908].

Медицинский факультет Цюрихского университета О. Блёйлер окончил в 1881 году, в возрасте 24 лет.

Первые шаги в психиатрической карьере

C1881 по 1883 год (с 24 по 26 лет) О. Блёйлер проходил ординатуру по психиатрии (или, как тогда говорили, работал «помощником врача») в психиатрической больнице Вальдау под Берном. В 1883 году, по окончании ординатуры, он получил звание врача-психиатра.

В 1884 году 27-летний О. Блёйлер отправился во Францию и Англию, чтобы расширить познания в области психиатрии, работая под руководством известных ученых из других стран и учась у них. Так, зимой 1884–1885 годов он работал в Мюнхене в лаборатории исследования гистопатологии и патологической анатомии головного мозга под руководством Иоганна Бернхарда Алоиса фон Гуддена.

В Париже О. Блёйлер учился и работал под руководством знаменитого французского невропатолога и психиатра Жана-Мартина Шарко, который известен, в частности, тем, что привнес в медицину гипноз и гипнотерапию.

После возвращения из зарубежных поездок всего в 29 лет О. Блёйлер был назначен суперинтендантом (сейчас бы сказали «главным врачом») психиатрической больницы Райнау, расположенной на острове посреди Рейна возле Цюриха. Руководителем этой клиники О. Блёйлер пробыл 12 лет – с 1886 по 1898 год.

Райнау считалась филиалом психиатрической клиники Цюрихского университета – клиники Бургхольцли. Туда переводили из Бургхольцли наиболее тяжелых пациентов, считавшихся терапевтически безнадежными или неизлечимыми. То есть, говоря современным языком, эта больница по существу представляла собой психоневрологический интернат. Всего в ней насчитывалось 800 коек, и они почти всегда были все заполнены. С момента назначения суперинтендантом клиники Райнау О. Блёйлер, как это было тогда принято, поселился на территории клиники и не только работал с пациентами, но и активно участвовал в их жизни и пытался улучшить их состояние. Большая часть материалов для знаменитой монографии «Деменция прекокс или группа шизофрений» (1911) была собрана им именно в период работы суперинтендантом Райнау.

Богатый клинический опыт, который О. Блёйлер накопил в тот период, в сочетании с его давним интересом к психологии и описательной феноменологии психических заболеваний заложили основы для будущей реконцептуализации деменции прекокс Э. Крепелина как «группы шизофрений» – то есть не как единого психического заболевания, а как гетерогенной группы или даже скорее спектра, континуума психических заболеваний, с разной тяжестью проявлений, разным течением, разным исходом и прогнозом.

Назначение директором клиники Бургхольцли и заведующим кафедрой психиатрии Цюрихского университета

В 1898 году Огюст Анри Форель оставил посты заведующего кафедрой психиатрии Цюрихского университета и директора университетской психиатрической клиники Бургхольцли. К тому времени О. Блёйлер уже был профессором той же кафедры. Уходя на покой, О. Форель рекомендовал ученому совету медицинского факультета Цюрихского университета назначить своим преемником именно О. Блёйлера. Известно, что несмотря на престижность этого назначения и мировую славу клиники Бургхольцли О. Блёйлер не пришел от этого в восторг и не очень хотел покидать больницу Райнау. Он очень привязался и к самой клинике, и коллегам, и к пациентам [Bleuler, 2011].

О. Форель, как и многие другие европейские академические психиатры того времени, был нейробиологом и сторонником радикально-материалистического взгляда на природу психических заболеваний. Он считал, что путь к разгадке причин и механизмов развития психических заболеваний лежит через все более глубокое и полное изучение посмертных изменений в анатомии и гистологии головного мозга больных. В частности, он разработал новые методы окраски ткани головного мозга человека и был одним из сооснователей теории нейронов. В противоположность О. Форелю О. Блёйлер не имел практически никакой серьезной подготовки в области анатомии и гистологии головного мозга. В то время для академического психиатра это было весьма необычно.

Портрет О. Фореля на старых швейцарских банкнотах в 1000 франков

Основной причиной, по которой О. Блёйлер все-таки согласился принять назначение директором клиники Бургхольцли и заведующим кафедрой психиатрии Цюрихского университета, было то, что к тому времени его родители уже были пожилыми и тяжело больными людьми, нуждавшимися в помощи и уходе, а работая в Райнау, сын не мог их часто навещать. Приняв назначение, О. Блёйлер вместе с семьей переехал в Бургхольцли. Он также перевез туда свою тяжело больную старшую сестру. После смерти отца О. Блёйлер выделил и обустроил в Бургхольцли комнату для матери. Но та так и не успела переехать, так как вскоре после смерти мужа скончалась. После смерти родителей О. Блёйлер продолжал заботиться о старшей сестре – сначала в клинике, а затем дома.

Интерес О. Блёйлера к идеям З. Фрейда, к психоанализу и как к научной теории, и как к психотерапевтической практике, а также к роли в развитии психических заболеваний психологических факторов, в том числе ранних детских психических травм, привели его к попыткам улучшить тактику лечения больных, содержавшихся в клинике Бургхольцли, использованием этого нового метода. Методика психоанализа З. Фрейда впервые в мире была опробована за пределами узкого круга сторонников психоаналитических теорий авторитетным академическим психиатром именно в клинике Бургхольцли. Позднее, между 1904 и 1913 годами, клиника Бургхольцли стала всемирно известна именно новаторским применением психоаналитических методов при лечении различных психических заболеваний, включая самые тяжелые.

Однако позднее О. Блёйлер разочаровался в эффективности психоанализа в целом и в эффективности применения этого метода при тяжелых психических заболеваниях в частности и в особенности. Поэтому он перестал применять его метод в своей клинике. Кроме того, к 1913 году у О. Блёйлера возникли серьезные научные и практические разногласия с З. Фрейдом и его последователями. Разногласия эти возникли прежде всего из-за того, что О. Блёйлер считал подход З. Фрейда и многих его последователей догматическим, не основанным на научном знании и фактах, спекулятивным. Он также утверждал, что догматизм вреден для науки. Вследствие этого после 1913 года клиника Бургхольцли потеряла популярность как мировой центр применения и изучения психоанализа.

На протяжении всего периода руководства клиникой Бургхольцли, с 1898 по 1927 годы, О. Блёйлер жил на первом этаже ее главного здания, сначала один, а затем с женой и семьей, в квартире, с момента основания клиники специально предназначенной для ее директора.

Психиатрическая клиника Бургхольцли при кафедре психиатрии Цюрихского университета

Вместе со своим учеником Карлом Густавом Юнгом (18751961), который работал в то время в клинике Бургхольцли под его началом, О. Блёйлер был одним из первых членов «Ассоциации психоаналитических исследований Вены», основанной З. Фрейдом. Кроме того, О. Блёйлер вместе с К. Г. Юнгом стал также основателем и одним из первых членов «Ассоциации психоаналитических исследований Швейцарии», основателем и главным редактором журнала «Ежегодник психоаналитических исследований» («Jahrbuch fur psychoanalytische Forschung»).

О. Блёйлер оставался руководителем психиатрической клиники Бургхольцли до ухода на пенсию в 1927 году. После того, как он оставил этот пост, место унаследовал его сын Манфред Блёйлер (1903–1994), тоже известный психиатр. М. Блёйлер также оставил замечательное научное наследие в области исследований как расстройств шизофренического спектра, так и аффективных расстройств. В частности, он продолжил работу отца по изучению семейных и наследственных аспектов расстройств шизофренического спектра, долгосрочного прогноза течения этой группы психических заболеваний, эффективности различных подходов к их лечению.

Манфред Блёйлер (1903–1994), сын, ученик и продолжатель дела отца

Позднее М. Блёйлер неоднократно отмечал, что диагностическая и прогностическая концепция «группы шизофрений» именно как гетерогенной группы или даже скорее спектра, континуума сходных психических заболеваний, но с разной степенью тяжести клинических проявлений, с разным течением и прогнозом фундаментально не изменилась с тех пор, как была впервые предложена его отцом О. Блёйлером. В ходе последующих научных изысканий, как его, так и проводившихся другими учеными, она не претерпела существенных изменений. Таким образом, одна из крупнейших научных заслуг О. Блёйлера, сохранившая актуальность до наших дней, состоит в введении концепции «группы шизофрений» как гетерогенной группы или спектра сходных психических заболеваний, предвосхитившей современную концепцию расстройств шизофренического спектра.

О. Блёйлер, К.Г. Юнг и др. перед главным зданием клиники Бургхольцли (1904)

Основываясь на данных отца и на результатах собственных исследований, М. Блёйлер также подтвердил, что знаменитая крепелиновская дихотомия между деменцией прекокс и МДП является чрезмерно жесткой и не обоснована клиническими данными и что отвергавшиеся Э. Крепелином «переходные формы», такие как ШАР, действительно существуют. Кроме того, опираясь как на данные отца, так и на собственные, М. Блёйлер подтвердил мнение, высказанное еще его отцом, что дифференциальный диагноз между шизофренией и ШАР имеет важное прогностическое значение, так как ШАР в среднем имеет более благоприятные течение и прогноз, чем шизофрения.

Пост суперинтенданта (директора) клиники Бургхольцли и заведующего кафедрой психиатрии Цюрихского университета О. Блёйлер занимал 29 лет. За это время он обучил огромное количество врачей. Среди его учеников был, в частности, знаменитый психоаналитик К. Г. Юнг, ставший основателем направления в психоанализе, отколовшегося от основной, «фрейдистской», ветви. К. Г. Юнг был одним из любимых учеников и помощников О. Блёйлера между 1900 и 1909 годами и сохранял с ним теплые и дружеские отношения на протяжении всей жизни учителя.

Начиная с 1905–1907 годов в Бургхольцли постепенно сформировалась исследовательская группа, ориентированная на изучение и применение психоанализа при лечении различных психических заболеваний. Кроме К. Г. Юнга, который к тому времени стал старшим врачом и неформальной «правой рукой» О. Блёйлера, с 1905 года в эту группу вошли такие известные впоследствии психоаналитики, как Карл Абрахам, Фрэнк Риклин, Альфонс Медер. Многие ученики О. Блёйлера, не ставшие в итоге активными приверженцами психоанализа, впоследствии превратились в известных психиатров и заняли профессорские должности – например, изобретатель лечения пролонгированным сном Якоб Клоэзи, а также Ганс Штек и Макс Мюллер.

Как руководитель Бургхольцли О. Блёйлер старался поддерживать среди врачей и персонала клиники самые высокие моральные стандарты, в которые входил, в частности, строгий запрет на употребление алкоголя врачами и персоналом, даже в нерабочее время или на отдыхе.

В 1901 году, в 44 года, О. Блёйлер женился на Хедвиге Васере, с которой он познакомился как со сторонницей движения за воздержание от алкоголя. После женитьбы и рождения пятерых детей самым важным в жизни О. Блёйлера, наряду с работой и нежной заботой о больной сестре, стала его семья.

О. Блёйлер с женой в последние годы жизни, возле дома в Золликоне

Могила О. Блёйлера и его супруги

В 1913 году О. Блёйлер и его семья совершили самое длинное в своей жизни путешествие, практически турне по миру. Поездка длилась около двух месяцев. Поводом для нее послужило приглашение на торжественное открытие новой психиатрической клиники в Балтиморе, которое направил О. Блёйлеру Адольф Мейер. Сам А. Мейер был швейцарским евреем, эмигрировавшим в Соединенные Штаты и ставшим там одним из ведущих психиатров. В частности, он прославился своими попытками интегрировать в единую теорию зарождавшуюся тогда биологическую психиатрию и психоанализ, примирить их между собой.

Благодаря приглашению А. Мейера, а также деньгам, вырученным частными консультациями, О. Блёйлер смог позволить себе долгое путешествие: сначала на корабле от Кале до Барбадоса и Ямайки, а затем на поезде по Центральноамериканскому перешейку до Панамы и затем до Балтимора, и так же обратно.

Всю жизнь, до самой смерти в 1939 году, О. Блёйлер исповедовал два главных принципа: быть рациональным и прагматичным психиатром, ученым и исследователем, и одновременно – настоящим человеком, гуманистом, внимательным и чутким к больным. В 1923 году ученики опубликовали в его честь «Памятный выпуск» («Festchrift») журнала, выходившего под его руководством. В этом выпуске были опубликованы статьи Курта Шнайдера, Германа Роршаха, Эрнста Кречмера, Ганса Грюле и Людвига Бинсвангера, анализирующие вклад О. Блёйлера в психиатрию и психоанализ.

О. Блёйлер умер 15 июля 1939 года, 82 лет. Один из его учеников Роберт Гаупп в некрологе, посвященном учителю, писал, что О. Блёйлер был «деликатным человеком с выразительными чертами, интеллектуально активным до последнего вздоха».

Научные труды и заслуги О. Блёйлера

Общая характеристика научного вклада

Основной вклад О. Блёйлера в психиатрию относится к изучению и пониманию природы шизофрении, шизоаффективного расстройства (ШАР), шизотипии и вообще расстройств шизофренического спектра, в меньшей степени – к изучению природы биполярного аффективного расстройства и вообще аффективных расстройств. Хотя сам ученый мало писал об аффективных расстройствах, но М. Блёйлер в своих публикациях, посвященных аффективным расстройствам, постоянно указывал, что основывается на данных и концепциях отца. Тем не менее вычленить из научного вклада О. Блёйлера в изучение шизофрении, шизотипии и расстройств шизофренического спектра отдельные аспекты, вошедшие в современное понимание природы этих расстройств, достаточно трудно. В какой-то степени такое вычленение является субъективным. Тем не менее попытаемся это сделать.

При обсуждении взглядов О. Блёйлера и его учеников на природу психических заболеваний и психического здоровья заслуживает особого внимания историко-философский аспект. А именно: известно, что древние индийские врачи, подобно древним грекам, исповедовали мистический взгляд на природу психических заболеваний и на психическое здоровье. Гиппократ и его ученики считали, что человеческое тело состоит из «четырех основных стихий» (кровь, или сангвия, желтая желчь, или холе, черная желчь, или мелас, и слизь, или флегма) и что психические и соматические заболевания вызываются «дисбалансом» этих четырех стихий – например, «меланхолия» (клиническая депрессия) вызывается «разлитием черной желчи». Аналогичные описания природы психических заболеваний содержатся в «Атхарване Веде» (одной из четырех Вед), датированной приблизительно 1400 годом до н. э. и являющейся основой индуизма как религии. В древнеиндийской аюрведической медицине, так же как и в древнегреческой гиппократовской медицине, предполагалось, что психическое и телесное здоровье человека является результатом тонкого баланса между пятью «основными элементами» – тремя «телесными жидкостями» и двумя «бестелесными духовными сущностями», или бхуттами (bhuthas). Соответственно, развитие как психических, так и соматических заболеваний приписывалось «дисбалансу» между этими пятью «основными элементами».

Впоследствии ряд учеников и последователей О. Блёйлера, в частности, К. Г. Юнг, обратился в своих работах, посвященных трактовке природы психических заболеваний и их симптомов, именно к древнеиндийской аюрведической философии. Однако при этом не следует воспринимать эти работы как проявление мистицизма, свойственного древним индусам, или как буквальную трактовку природы психических заболеваний как следствия дисбаланса неких вымышленных «стихий». Скорее имеется в виду свойственный аюрведической медицине и философии интегративный подход, представление о человеке как самостоятельной небольшой Вселенной, о целостности человеческой психики, о единстве души и тела, а также о том, что одной из существенных причин развития психических заболеваний является внутренняя дисгармония личности или дисгармоничность ее развития (то, что древнеиндийские аюрведические медики интуитивно понимали, но выражали через некую мистическую «дисгармонию пяти основных элементов»).

Традиционно принято считать, что термин «группа шизофрений» взамен предложенного Э. Крепелиным термина «деменция прекокс» О. Блёйлер впервые ввел в психиатрию в 1911 году одновременно с публикацией своей знаменитой книги «Деменция прекокс или группа шизофрений». Однако факты свидетельствуют о том, что это случилось несколькими годами раньше, 24 августа 1908 года, во время лекции О. Блёйлера в Берлине на собрании Германской психиатрической ассоциации [Bleuler, 1908].

В этой лекции О. Блёйлер не только предложил новое название для данной группы психических заболеваний, но и впервые сформулировал изменение самой концептуализации этой группы заболеваний, связанное с изменением названия. В частности, именно тогда О. Блёйлер впервые заявил, что предложенное Э. Крепелином название «деменция прекокс» исключительно неудачно, так как это заболевание вовсе не связано ни с неизбежным развитием деменции (специфического шизофренического слабоумия), ни с обязательно ранним началом (как мы знаем сегодня, манифестация этой группы заболеваний может случиться необязательно в подростковом, юношеском или молодом возрасте, хотя в этом возрасте, действительно, наблюдается пик частоты манифестации расстройств шизофренического спектра).

Кроме того, именно в этой лекции О. Блёйлер впервые подчеркнул, что «группа шизофрений» является гетерогенной группой психических заболеваний с разным возрастом начала болезни, разной тяжестью клинических проявлений, различным течением и разным долгосрочным прогнозом и что ключевой особенностью всей «группы шизофрений», отличающей ее от всех прочих психических заболеваний, является вовсе не раннее начало, неблагоприятное течение и плохой долгосрочный прогноз, как изначально постулировал Э. Крепелин, а специфическое «расщепление психического функционирования».

Именно для того, чтобы подчеркнуть ключевую роль расщепления психических функций в патогенезе и клинических проявлениях «группы шизофрений», О. Блёйлер и предложил термин «шизофрения». Сам этот термин происходит от двух греческих корней: от греческого глагола «шизейн», который означает «расщепление», «разделение», и от греческого существительного «френос», которое первоначально означало торакальную диафрагму, но позже стало означать «дух, душу, разум».

Интересно отметить, что такой перенос значения термина «френос» произошел в древнегреческом языке именно потому, что многие древнегреческие мыслители и врачи ошибочно считали именно вместилищем души и разума торакальную диафрагму. Некоторые древнегреческие мыслители так не думали, зато считали торакальную диафрагму своеобразной «материальной границей» между «духовным началом» в человеке (расположенным, согласно их воззрениям, выше диафрагмы) и «низменным, или телесным, началом» (расположенным, по их мнению, ниже диафрагмы).

Помимо прочего, в Берлинской лекции 1908 года О. Блёйлер также впервые отметил, что предложенный им термин «группа шизофрений» для данной группы психических заболеваний удобнее предложенного Э. Крепелином в шестом издании «Учебника психиатрии» (1899) термина «деменция прекокс» с точки зрения словообразования и языка, так как от термина «шизофрения» можно произвести как прилагательные (например, «шизофренический процесс»), так и существительные (например, больной шизофренией – «шизофреник»). В то же время термин «деменция прекокс» Э. Крепелина подобного словообразования не позволяет.

Важно еще раз подчеркнуть, что предложенное О. Блёйлером изменение названия означало не просто изменение названия, но изменение самой концептуализации. А именно, данная группа психических заболеваний, согласно новой концепции О. Блёйлера, вовсе не обязательно должна начинаться именно в подростковом, юношеском или молодом возрасте, не обязана иметь неблагоприятное, злокачественное течение и плохой долгосрочный прогноз и вовсе не обязательно должна приводить к развитию «деменции» (специфического шизофренического слабоумия). Согласно его концепции, термин «группа шизофрений» означает гетерогенную группу психических заболеваний, течение которых может быть различным – как непрерывным, хроническим, так и характеризующимся отдельными «вспышками», или приступами, психоза, которые могут спонтанно завершиться формированием ремиссии на любой стадии, но никогда не приводят к полному восстановлению исходной, доболезненной целостной личности (к полному restitutio ad integrum) и к полному восстановлению исходного уровня психического, когнитивного и социального функционирования. Кроме того, данная группа психических заболеваний, согласно концепции О. Блёйлера, характеризуется особым типом нарушения мышления, аффективности и взаимоотношений больного с внешним миром – таким типом нарушения, которое не проявляется ни при каких других психических заболеваниях, а именно своеобразным «расщеплением» мышления, аффекта, воли, инициативы, побуждений, восприятия реальности и, в конечном итоге, «расщеплением» самой личности [Bleuler, 1911].

Хотя расширение концепции «группы шизофрений», предложенное О. Блёйлером, позволяло признать, что человек с таким психическим заболеванием может быть относительно социально адаптирован и способен продолжать выполнять подходящие ему (и посильные) социальные функции, оно также потенциально увеличило число больных, которые, согласно этой концепции, могли быть диагностированы как страдающие той или иной формой шизофрении – и, в силу расплывчатости и субъективности критериев диагностики, не всегда обоснованно.

Проблема гипердиагностики шизофрении и в целом расстройств шизофренического спектра (в случае постсоветских стран – особенно гипердиагностики шизотипического расстройства) сохраняет актуальность и сегодня, особенно в постсоветских странах и в Соединенных Штатах Америки, по сравнению с европейскими странами. В 70-е годы ХХ века ВОЗ проводило Международное поисковое исследование шизофрении (IPSS), в котором с помощью стандартизованных инструментов изучало группы больных (n=1202). Исследование продемонстрировало, что во всех рассматриваемых культурах имеются больные с одинаковой шизофренической симптоматикой. Интересно, что из девяти центров наиболее существенные различия в диагностике шизофрении в сторону ее расширенной трактовки наблюдались в вашингтонском и московском. J. Leff, отмечая широкую интерпретацию шизофрении в этих двух центрах, объяснял это тем, что американская психиатрия находилась под сильным влиянием психоаналитического направления с его выраженными абстракциями, что привело к широкому толкованию шизофрении, а московская школа, возглавлявшаяся А.В. Снежневским, уделяла больше внимания течению болезни и изменениям личности по мере прогрессирования заболевания

Однако предоставим слово самому О. Блёйлеру: «Я хочу подчеркнуть, что термин Э. Крепелина "деменция прекокс" на самом деле не говорит ни о неизбежном развитии слабоумия, ни об обязательно прогрессирующем течении данного заболевания. По этой причине, а также потому, что из выражения "деменция прекокс" никто не может в дальнейшем образовать ни прилагательные, ни субстантивные существительные, я беру на себя смелость предложить использовать термин "группа шизофрений" для пересмотра концепции Э. Крепелина. На мой взгляд, раскол или расщепление психического функционирования является прекрасным симптомом для описания всей группы шизофрений» [Bleuler, 1908].

Однако несмотря на то, что процитированный фрагмент подчеркивает важность новой терминологии в психиатрии, важно понимать, что желание О. Блёйлера переименовать деменцию прекокс Э. Крепелина более удобным с точки зрения языка образом является лишь вторичным мотивом в сделанном им описании и предложенной концептуализации этого заболевания как «группы шизофрений».

Собрав эпидемиологические данные по прогнозу и конечным состояниям пациентов, поступивших с диагнозом «деменция прекокс», О. Блёйлер со временем пришел к выводу, что в действительности прогноз у этой группы пациентов очень разный. На этом основании О. Блёйлер заключил, что введенный Э. Крепелином лонгитудинальный нозологический принцип классификации психических заболеваний – тот принцип, на котором Э. Крепелин основывал свою знаменитую дихотомию между деменцией прекокс и МДП, – должен быть отвергнут как несостоятельный.

Из этого также следовало, что злокачественное, неблагоприятное течение и неизбежно плохой прогноз не могут быть выбраны в качестве основополагающего, ключевого признака той группы психических заболеваний, которую Э. Крепелин назвал деменцией прекокс и которую О. Блёйлер предложил переназвать.

Тем не менее О. Блёйлер, предлагая изменение концептуализации этой группы психических заболеваний, отраженное в предложенном им названии, одновременно также желал подчеркнуть преемственность своей концепции по отношению к оспоренной концепции Э. Крепелина, подчеркнуть, что его концепция является пересмотром, уточнением и развитием, а не радикальным отторжением концепции Э. Крепелина. Поэтому он желал подчеркнуть нозологическое единство «группы шизофрений» при всей описанной им гетерогенности ее клинических проявлений, течения и прогноза, у тех пациентов, которых Э. Крепелин первоначально определил как страдающих деменцией прекокс, впервые объединив под этим зонтиком такие психические заболевания, как «кататония», «гебефрения» и «паранойя с неблагоприятным прогнозом», считавшиеся до Э. Крепелина совершенно разными.

Правомерность и целесообразность такого объединения О. Блёйлер совершенно не оспаривал. Вместе с тем он считал практически полезным и желал сохранить, существовавшее до Крепелина выделение кататонии, гебефрении» и паранойи с неблагоприятным прогнозом (параноидной деменции), упраздненное при введении термина «деменция прекокс», но уже не как отдельных психических заболеваний, а в рамках предложенной концепции «группы шизофрений», с выделением таких подтипов шизофрении, как кататоническая, гебефреническая, параноидная и простая [Bleuler, 1908; 1911].

Кроме того, сохраняя преемственность с концепцией Э. Крепелина и будучи, как и Э. Крепелин, материалистом и сторонником нейробиологической теории этиологии и патогенеза психических заболеваний, О. Блёйлер также поддержал предположение, выдвинутое Э. Крепелином, что в основе болезненного процесса, приводящего к развитию внешних клинических проявлений шизофрении, лежит некий, пока еще не известный науке, скрытый нейробиологический процесс.

Чтобы вычленить определяющие, ключевые признаки «группы шизофрений» в условиях, когда нейробиологические основы этой группы психических заболеваний были еще неизвестны, О. Блёйлер, подобно Э. Крепелину, обратился к применению в психиатрии методов научной психологии. Однако, в отличие от Э. Крепелина, О. Блёйлер опирался не на теории Вильгельма Вундта, не на разработанные им методы экспериментальной и факультетской психологии, а на теории другого видного немецкого психолога, придерживавшегося радикально-материалистических взглядов – Иоганна Фридриха Гербарта. Этот ученый создал так называемую ассоциативную психологию – теорию, связывавшую определенные ментальные ассоциации (то есть объединения определенных мыслей и действий в более сложные агрегаты – смысловые ассоциативные цепочки) с определенными участками коры больших полушарий головного мозга. Ассоциативная психология И. Гербарта придавала фундаментальное значение именно процессам образования, закрепления и разрушения цепочек ассоциаций при течении всех психических и ментальных процессов у человека, то есть ассоциативному мышлению. Кроме того, И. Гербарт, предвосхищая более позднюю формулировку В. Вундта «теории факультетов» как отдельных сущностей в рамках целостной человеческой психики, которые можно и нужно выделять, классифицировать и изучать раздельно, предложил так называемую теорию атомистичности разума. В рамках этой теории он постулировал, что человеческий разум и психику можно разделить на некие атомарные сущности, которые можно охарактеризовать и изучать раздельно [Herbart, 1824].

Именно под влиянием теорий И. Гербарта, придававшего наибольшее значение в течении всех психических и ментальных процессов образованию, сохранению и разрушению ассоциаций, О. Блёйлер концептуализировал ключевую, фундаментальную особенность выделенной им гетерогенной «группы шизофрений» как прежде всего нарушение процессов ассоциативного мышления, то есть как нарушение процессов образования, закрепления и разрушения ассоциаций. Эту мысль О. Блёйлер впервые выразил в Берлинской лекции 1908 года, а затем полнее и подробнее развил в знаменитой книге 1911 года «Деменция прекокс или группа шизофрений» [Bleuler, 2001].

В этой книге, характеризуя нарушение процессов ассоциативного мышления при шизофрении, О. Блёйлер, в частности, писал, что при этом психическом заболевании «логические связи между ассоциациями теряются. Болезнь нерегулярным образом прерывает нити, которые дают направление нашим мыслям, иногда затрагивая лишь некоторые из них, иногда большую их часть. Таким образом, результат мыслительного процесса оказывается необычным и часто логически некорректным» [Bleuler, 2001].

Монография «Деменция прекокс или группа шизофрений»

В 1911 году, в 53 года, находясь на пике карьеры, О. Блёйлер опубликовал знаменитую монографию «Деменция прекокс или группа шизофрений».

Основные идеи, вошедшие в эту монографию, О. Блёйлер разрабатывал на протяжении нескольких предшествующих лет. Так, еще в 1906 году в статье «Аффективность, внушаемость и паранойя» («Affektivität, Suggestibilität, und Paranoia») он сформулировал некоторые из тех идей, которые позднее привели к выделению им знаменитых «четырех А», характерных для всей «группы шизофрений», – нарушения ассоциаций, уплощения аффекта, амбивалентности и аутизма. В этой статье он изложил теоретические основы выделения трех из четырех вышеупомянутых классических «А» – уплощения аффекта, амбивалентности и аутизма – при гетерогенной группе психических заболеваний, которые он позднее, в 1908 году, впервые назвал «группой шизофрений». Темы нарушения ассоциативного мышления он здесь еще не касался [Bleuler, 1906 (a)].

Монография О. Блёйлера «Деменция прекокс или группа шизофрений» (1911)

В том же 1906 году О. Блёйлер, следуя психоаналитическим концепциям, предложенным З. Фрейдом, предположил, что, по крайней мере, в некоторых случаях симптомы психоза могут быть истолкованы как результат наличия внутренних невротических конфликтов [Bleuler, 1906 (b)].

Позднее, уже в 1911 году, в монографии «Деменция прекокс или группа шизофрений», О. Блёйлер расширил и уточнил концепцию, наметки которой были впервые предложены им в статье от 1906 года [Bleuler, 1906 (a)]. В частности, в этой монографии О. Блёйлер впервые высказал мысль, что выделенные им знаменитые «четыре А» являются первичными, ключевыми, определяющими признаками всей «группы шизофрений», а постулированный Э. Крепелином неизбежный исход в деменцию (специфическое «шизофреническое слабоумие»), во-первых, вовсе не является неизбежным, а во-вторых, является вторичным симптомом – вторичным по отношению к нарушению ассоциативного мышления, притуплению чувств и эмоций (в том числе изменению эмоциональной окраски мыслей), аутизации больного и развитию у него амбивалентности мышления.

Более того, в данной монографии О. Блёйлер отметил, что в действительности интеллект больных шизофренией нередко страдает значительно меньше, чем это было принято считать, и что нарастающая по мере развития болезни аутизация пациента и его неконтактность мешают объективно оценить его интеллектуальные способности. Он также писал, что при этом заболевании правильнее говорить не о «слабоумии» как общем интеллектуальном снижении, а о специфических, характерных именно для шизофрении, нарушениях мышления – в частности, о том, что мы бы сегодня назвали нарушениями процессов образования, закрепления и разрушения ассоциаций, нарушениями формальной логики, нарушениями процессов абстракции и конкретизации, «соскальзываниями» и т. п. Особо О. Блёйлер подчеркивал диссоциацию, расщепление, дезинтеграцию эмоционального и интеллектуального аспектов личности при шизофрении.

Взгляды О. Блёйлера на природу когнитивных нарушений при шизофрении удивительным образом перекликаются с современными представлениями, согласно которым при этой группе психических заболеваний, действительно, наблюдается не столько общее снижение интеллекта (хотя оно тоже может отмечаться), сколько трудности объективной оценки интеллектуального уровня больного из-за его аутизации, труднодоступности контакту, бедности речи, а также специфических нарушений мышления, формальной логики, процессов абстракции и конкретизации, вовсе не тождественные общему интеллектуальному снижению.

До настоящего времени, несмотря на более чем 100 лет, прошедшие с 1911 года, монография О. Блёйлера остается одним из наиболее полных и подробных клинико-психопатологических и феноменологических описаний «группы шизофрений», то есть, говоря современным языком, расстройств шизофренического спектра, в научной литературе. Автор не только подчеркнул богатство и многообразие клинической симптоматики, психопатологии и феноменологии «группы шизофрений», но и дал следующим поколениям врачей и ученых образцовый пример того, как тщательное наблюдение и детальное описание всего спектра клинических симптомов и признаков, обнаруживаемых у пациентов, приводит к ценнейшим научным выводам, значительно обогатившим психиатрию в целом и наше понимание природы «группы шизофрений» в частности. И уже больше века монография О. Блёйлера продолжает оставаться ценным справочным материалом по клинической симптоматике, психопатологии и феноменологии шизофрении и расстройств шизофренического спектра как для студентов, так и для практикующих врачей-психиатров и для академических ученых, и до сих пор широко цитируется.

В этой монографии 1911 года О. Блёйлер также впервые предложил своеобразный дихотомический взгляд на природу психопатологической симптоматики при различных психических заболеваниях, в первую очередь при выделенной им «группе шизофрений» – взгляд, упрощающий понимание и классификацию всего многообразия клинических симптомов любых психических заболеваний и в первую очередь «группы шизофрений». В рамках предложенной О. Блёйлером дихотомии все симптомы любого психического заболевания, в том числе все симптомы заболеваний из «группы шизофрений», могут быть подразделены на две большие подгруппы – основные (облигатные) и дополнительные (необязательные, факультативные) симптомы. Основные, или облигатные, симптомы того или иного психического заболевания должны обязательно присутствовать при конкретном заболевании, для того чтобы было возможно и правомерно поставить диагноз именно этого заболевания. В то же время дополнительные, факультативные симптомы могут как присутствовать или даже заслонять основную симптоматику, выступать на первый план, так и отсутствовать или быть слабо выраженными у конкретного больного.

Легко заметить, что блёйлеровское подразделение симптомов любого психического заболевания на облигатные и факультативные было воспринято медицинским и научным сообществом и сохраняет актуальность до сих пор. В частности, этот взгляд отражен в диагностических критериях всех современных классификаций психических заболеваний, перечисляющих облигатные и факультативные симптомы для каждого заболевания и требующих обязательного наличия определенного количества облигатных симптомов для постановки или верификации диагноза, в то время как факультативные симптомы в каждом конкретном случае могут наблюдаться или не наблюдаться.

Кроме того, О. Блёйлер также впервые предложил еще одну важную дихотомию, а именно разделение всех симптомов любого психического заболевания (в том числе выделенной им «группы шизофрений») на первичные и вторичные. Согласно его концепции, первичные симптомы того или иного психического заболевания непосредственно вызываются лежащим в его основе пока неизвестным, скрытым нейробиологическим болезненным процессом, то есть являются прямым внешним, феноменологически-поведенческим отражением этиологии и патогенеза данного психического заболевания. В то же время вторичные симптомы можно рассматривать как психологически понятные защитные реакции психики больного на беспокоящие его первичные симптомы или на сам факт болезни.

Блёйлеровская классификация симптомов психических заболеваний различной природы на первичные и вторичные также сохраняет актуальность и сегодня. В частности, она находит отражение в современных попытках выделить так называемые эндофенотипы различных психических заболеваний, как предполагается, лежащие ближе к их гипотетическим нейробиологическим основам, чем прочие симптомы, в том числе ближе, чем симптомы, постулируемые современными диагностическими классификациями как облигатные, обязательные для постановки диагноза данного психического заболевания. Например, для шизофрении таким «эндофенотипом», лежащим ближе всего к нейробиологическим основам заболевания, многие современные исследователи предлагают считать определенные аспекты негативной и когнитивной симптоматики, а для депрессий – ангедонию.

Согласно концепции О. Блёйлера, именно нарушение процесса образования, закрепления и удаления ассоциаций является основным – и единственным облигатным, обязательным – симптомом для всей «группы шизофрений». Важно отметить, что «нарушение ассоциаций» в понимании О. Блёйлера не тождественно современному понятию «формальное расстройство мышления» (formal thought disorder). О. Блёйлер трактовал этот термин гораздо шире. Он рассматривал «нарушение ассоциаций» комплексно и причислял к нему как собственно когнитивные нарушения, так и нарушения в аффективной сфере (уплощение или неадекватность аффекта, столь характерные для расстройств шизофренического спектра), приводящие в том числе и к нарушениям эмоциональной окраски формирующихся «неправильных» ассоциаций [Bleuler, 1919].

О. Блёйлер особо подчеркивал, что нарушение процессов образования, закрепления и удаления ассоциаций при всех заболеваниях из «группы шизофрений» было выявлено им при помощи длительных эмпирических наблюдений и постановки психологических экспериментов на больных, а не на основании теоретических выводов [Bleuler, 1903]. Следовательно, его гипотеза, что именно нарушение ассоциативных процессов лежит в основе патогенеза шизофрении и является ее ключевым, ядерным симптомом, обязательно присутствующим у всех пациентов с этим психическим заболеванием, доступна экспериментальной проверке другими учеными [Bleuler, 1919].

Согласно концепции О. Блёйлера, двумя другими важнейшими симптомами выделенной им «группы шизофрений», которые можно охарактеризовать как основные, то есть обязательные, всегда или почти всегда присутствующие при данном заболевании, но не первичные (то есть не лежащие в основе патогенеза шизофрении) являются еще два «А» – амбивалентность и аутизм. Под термином «амбивалентность» О. Блёйлер понимал одновременное наличие у пациента противоречивых идей, влечений, желаний и эмоций. Термин же «аутизм» в его концепции подразумевал погруженность пациента в себя, во внутренние переживания, идеи, мысли, эмоции и намерения, с соответствующим снижением контакта с внешним миром, с окружающей реальностью и, в частности, с другими людьми. Аутизация пациента, таким образом, закономерно приводила, согласно его концепции, к нарушению адекватности восприятия пациентом окружающей реальности, к своеобразной «потерянности» для внешнего мира, причем именно «потерянности в себе», и к нарушению его социальной адаптации.

Эта работа О. Блёйлера может рассматриваться как творческий синтез, обогащение и развитие целого ряда современных ему концепций и теорий о природе, этиологии и патогенезе психических заболеваний, в том числе выделенных им в «группу шизофрений». Среди теорий, влияние которых прослеживается в данной работе, особого внимания заслуживают теории Э. Крепелина (1856–1926) и З. Фрейда (1856–1939). Предлагая различные объяснения природы, этиологии и патогенеза психических заболеваний и акцентируя внимание на разных их сторонах, обе эти теории являются, с одной стороны, взаимно противоположными и даже в некотором роде антагонистическими, а с другой – дополняющими друг друга, освещающими разные аспекты одной и той же проблемы.

Таким образом, монография О. Блёйлера 1911 года может считаться одной из первых попыток теоретического синтеза и своеобразного «примирения» столь разных и в чем-то даже антагонистических взглядов и традиций, как крепелиновская нейробиологическая и фрейдистская психоаналитическая концепции. Позднее подобные попытки теоретического синтеза нейробиологии и фрейдистского психоанализа предпринимали такие видные ученые, как американский психиатр швейцарского происхождения Адольф Мейер или француз Анри Эй.

Эта монография весьма способствовала формированию целостного, интегративного взгляда на природу психических нарушений при шизофрении и при других психических заболеваниях, гармонично соединившего нейробиологический, материалистический подход, свойственный Э. Крепелину и крепелинианцам (подчеркнем, что наличие материального, нейробиологического субстрата при шизофрении и других так называемых эндогенных психических заболеваниях не отрицал и О. Блёйлер), и психологический подход, свойственный фрейдизму и придававший большое значение в этиологии и патогенезе шизофрении и других психических заболеваний, детским психическим травмам, внутренним конфликтам, подавленным желаниям и импульсам, различным внешним стрессам, а также таким факторам, как неправильное, недостаточно теплое, недостаточно любящее и эмоциональное, либо амбивалентное, противоречивое воспитание (теория «матери-холодильника» как ключевого фактора в этиологии и патогенезе шизофрении).

Интересно, что несмотря на предложенную интегративную модель и на то, что О. Блёйлер вовсе не отрицал существования материального субстрата психических нарушений при шизофрении и был материалистом и сторонником нейробиологической теории этиологии и патогенеза психических заболеваний, сам он, тем не менее, придавал большое значение психологическому, психоаналитическому или психодинамическому пониманию природы шизофрении и отдельных ее симптомов, а не сугубо нейробиологическим, материальным объяснениям. Вместе с тем он не принимал и психоаналитические объяснения этиологии и патогенеза шизофрении и любых других психических заболеваний в качестве единственных, исключающих другие, более материальные и менее умозрительные, объяснения.

В свою очередь, О. Блёйлер отверг как радикально-материалистическую программу нейробиологических исследований, предложенную Т. Мейнертом и его учениками, так и предложенные Э. Крепелином программы эмпирических лонгитудинальных клинико-психопатологических исследований и применения методов экспериментальной психологии в психиатрии. Дело в том, что программа исследований Э. Крепелина полностью игнорировала как субъективные и непроверяемые лабораторными методами аспекты личной биографии больного, изучение его анамнеза жизни и развития, в частности, особенностей его воспитания, пережитых детских психических травм, поиск внутренних психологических конфликтов, которые могли бы объяснять тематику его бреда и галлюцинаций. Программа исследований, предложенная Э. Крепелином, также полностью игнорировала как непроверяемый лабораторными методами и к тому же, по его мнению, не имеющий значения ни для правильной постановки диагноза, ни для определения прогноза болезни субъективный опыт переживания больным как самого факта болезни, так и отдельных ее симптомов, возможность развития на этой почве вторичных симптомов или защитных психологических реакций.

О. Блёйлер, напротив, считал, что ключ к разгадке природы психических заболеваний и, в частности, шизофрении лежит не в области все более тщательного изучения нейробиологии, как предполагали Т. Мейнерт и его ученики (хотя полезность этого О. Блёйлер, как Э. Крепелин, не отрицал, и так же, как Э. Крепелин, верил, что нейробиологические причины всех психических заболеваний рано или поздно будут найдены), и не в области применения в психиатрии методов экспериментальной и факультетской психологии и лонгитудинального клинико-психопатологического метода при полном игнорировании субъективных аспектов болезни, личной биографии больного, его анамнеза, а как раз именно в области применения в психиатрии психоаналитических и психодинамических методов, придававших большое значение изучению предыстории больного, его детских психических травм, особенностей воспитания и других факторов, а также субъективной реакции на болезнь и на отдельные ее симптомы с отделением «первичных» симптомов от вторичных, психологически обусловленных.

Этот заложенный О. Блёйлером уход в сторону как от мейнертовской «фиксированности на головном мозге» и его посмертном изучении, так и от крепелинианского изучения исключительно текущей клиники, характера течения и прогноза психических заболеваний, без учета анамнеза и субъективных психологических факторов к большему вниманию именно к субъективным переживаниям больного, к аспектам его личной биографии, к тщательному сбору анамнеза его жизни и развития, к поиску психологических причин и объяснений его симптоматики (например, тематики его бреда и галлюцинаций) создал основу для более человечного, более гуманистического, менее механистического и более индивидуализированного подхода к больным, для попыток общечеловеческого отношения к ним со стороны врачей и для того, чтобы врачи могли установить с больными на основе этого понимания более плотный терапевтический альянс. Как мы сегодня знаем, это весьма важно в лечении любых психических заболеваний, в том числе шизофрении.

Кроме того, постулированная О. Блёйлером необходимость и целесообразность применения в психиатрии, и в том числе в ее лечении, методов психоанализа (ныне психодинамической психотерапии), а также продемонстрированные им в период увлечения психоанализом положительные результаты такого лечения, иногда наблюдавшиеся, очень способствовали преодолению фаталистического взгляда на неизбежно плохое течение и неизбежно тяжелый, неблагоприятный прогноз шизофрении – взгляда, заложенного Э. Крепелиным и его концепцией деменции прекокс. Тому же способствовали и продемонстрированная О. Блёйлером гетерогенность «группы шизофрений», в том числе их течения и прогноза, и изменение концептуализации болезни, отраженное в предложенном изменении ее названия.

Все это в комплексе весьма способствовало преодолению терапевтического нигилизма и пессимизма в психиатрии в целом и в лечении шизофрении в частности и стало очень важным шагом вперед в то время, когда терапевтический нигилизм или пессимизм были преобладающими настроениями и в академической среде, и в практической психиатрии.

Важно отметить, что, хотя О. Блёйлер и считал, что шизофрения имеет материальный, нейробиологический субстрат, он не рассматривал шизофрению как всего лишь заболевание головного мозга, имеющее исключительно нейробиологическую природу. Поэтому он не поддерживал взгляд Э. Крепелина, согласно которому это психическое заболевание является нейродегенеративным, в чем-то сходным с деменцией Альцгеймера (откуда и предложенное Э. Крепелиным название «деменция прекокс», и отнесение им этого психического заболевания к группе «эндогенных деменций»).

В противоположность Э. Крепелину, допускавшему возможность влияния «аутотоксических факторов», таких как эндокринные, иммунные или сосудистые, но придававшему им относительно мало значения в патогенезе деменции прекокс по сравнению с патологией головного мозга, О. Блёйлер считал, что шизофрения является физическим, соматическим заболеванием, вовлекающим, вероятно, весь организм, а не только головной мозг, хотя именно головной мозг и страдает в наибольшей степени [Bleuler, 1950].

Легко заметить, как мысль О. Блёйлера о вовлечении в патологический процесс при шизофрении всего организма удивительным образом перекликается с современными представлениями о психических заболеваниях как о неизбежно мультисистемных и о роли в этиологии и патогенезе психических заболеваний нейроэндокринных и иммунологических нарушений, нейровоспаления и др.

В то время как Э. Крепелин, полагая деменцию прекокс нейродегенеративным заболеванием, для иллюстрации своего тезиса включил в «Учебник психиатрии» микрофотографии гистологических срезов головного мозга, на которых А. Альцгеймер показал характерные для деменции, получившей его имя, амилоидные бляшки и микрофибриллы, О. Блёйлер в своей монографии 1911 года вообще никак не упомянул работы А. Альцгеймера или полученные им результаты.

Более того, О. Блёйлер в противоположность Э. Крепелину предположил, что нейробиологическая основа шизофрении представляет собой не гибель или нарушение работы самих нейронов или клеток нейроглии, а нарушение работы нервных связей между ними. Он писал: «Симптоматика этого заболевания в основном отличается от симптомов любого другого известного органического или токсического расстройства» [Bleuler, 1950]. Заметно, как точка зрения О. Блёйлера перекликается с современными представлениями, придающими большое значение в этиологии и патогенезе расстройств шизофренического спектра нарушениям нейроразвития во внутриутробном, детском и подростковом возрасте, нарушениям синаптической пластичности, процессов образования и элиминации (прунинга) синапсов.

Подобно Э. Крепелину, а также Т. Мейнерту и другим «радикальным материалистам», О. Блёйлер тоже полагал, что в основе патологического процесса, приводящего к развитию клинических проявлений шизофрении, лежит прежде всего некое, пока не установленное наукой, нарушение анатомического строения или функционирования головного мозга, но, возможно, наряду с изменениями в других системах организма. Однако, в отличие от других ученых, О. Блёйлер не пытался даже гипотетически привязать симптоматику шизофрении к какому-либо участку головного мозга или к слою коры больших полушарий. Более того, вслед за В. Вернике он полагал, что для психических заболеваний, в отличие от неврологических, подобное нейроанатомическое картирование в принципе невозможно и что именно эта невозможность и отличает психические заболевания от неврологических, а психиатрию – от неврологии.

Основываясь на нейроанатомических исследованиях А. Альцгеймера, посвященных природе одной из форм деменции (ныне носящей его имя), Э. Крепелин, по аналогии с этим заболеванием, предположил, что к развитию клинических проявлений деменции прекокс приводит клеточная патология именно в верхних, а не в более низких слоях коры больших полушарий головного мозга [Kraepelin, 1913]. Несмотря на то что эта теория Э. Крепелина на тот момент не была подтверждена объективными нейроанатомическими находками, то есть являлась по факту не более чем спекулятивной гипотезой, сегодня мы знаем, что она отчасти верна: в этиологии и патогенезе шизофрении имеют большое значения нарушения в работе глутаматергических пирамидальных нейронов, расположенных именно в верхних слоях коры, и в работе ГАМКергических вставочных нейронов, прежде всего парвальбумин-содержащих так называемых «клеток-канделябров», расположенных в средних слоях коры.

Однако О. Блёйлер совершенно справедливо в тот момент счел эту гипотезу Э. Крепелина научно несостоятельной, не подтвержденной реальными нейроанатомическими данными и указал, что связь между реальными анатомическими находками, которые при шизофрении были тогда еще весьма скромными (в общем, без углубления в такие детали, как паттерны экспрессии генов в нейронах, эти находки остаются достаточно скромными и сегодня), и клиническими симптомами шизофрении не доказана, слаба и спекулятивна. В частности, он писал: «Анатомические находки не соответствуют тяжести проявляемых при этой болезни симптомов» [Bleuler, 1950].

На примере поражения отводящего нерва (n. abducens, VI пара черепных нервов), заимствованном из клинической неврологии, О. Блёйлер попытался объяснить свою модель первичных и вторичных симптомов шизофрении. В этом примере поражение отводящего нерва (первичное нейробиологическое поражение) вызывает паралич латеральной прямой мышцы глаза (m. rectus lateralis) – вторичное органическое поражение, являющееся прямым следствием первичного. А паралич этой мышцы, в свою очередь, приводит к таким клиническим проявлениям, как невозможность осуществления боковых движений глаз (первичный симптом) и неправильная локализация изображений в пространстве (вторичный симптом).

Применяя эту аналогию к шизофрении, О. Блёйлер постулировал, что те симптомы шизофрении, которые он выделил и охарактеризовал как первичные (в частности, нарушение ассоциаций), лежат ближе всего к еще неизвестному первичному нейробиологическому субстрату заболевания (или, во всяком случае, ближе всего к вызываемым им вторичным, но тоже нейробиологическим, материальным изменениям), тогда как вторичные симптомы являются более отдаленными от нейробиологической основы, более полиморфными и многообразными и к тому же необязательными, факультативными признаками болезни. Согласно этой концепции, первичные симптомы шизофрении непосредственно вызываются органическим, нейробиологическим болезненным процессом и являются его внешними клиническими проявлениями, в то время как вторичные симптомы являются психогенными, в том числе вызванными защитными реакциями психики на саму болезнь или на наличие беспокоящих первичных симптомов, и поэтому поддаются психоаналитической (фрейдистской) или психодинамической интерпретации.

Однако в противоположность Э. Крепелину и выдвинутой им теории «нейродегенеративного поражения верхних слоев коры больших полушарий головного мозга» как причины деменции прекокс О. Блёйлер никогда не пытался продолжить или развить предложенную им аналогию из области клинической неврологии и никогда не предлагал собственных теорий о том, что именно является для шизофрении аналогом «первичного нейробиологического поражения», такого как повреждение n. abducens, а что – аналогом «вторичных органических изменений», таких как паралич m. rectus lateralis вследствие повреждения нерва. О. Блёйлер считал, что для выдвижения подобных гипотез недостаточно данных.

Поскольку О. Блёйлер делал акцент не на изучении нейробиологии шизофрении, а на изучении психологических причин и механизмов развития шизофрении и на применении психоаналитических и психодинамических подходов к ее пониманию в сочетании с детальным изучением субъективного опыта больных в переживании болезни и ее симптомов, а также изучением их личных биографий, анамнеза жизни и развития, в том числе особенностей воспитания или пережитых детских психических травм, в монографии 1911 года первичным симптомам шизофрении, которые он считал нейробиологически обусловленными, он посвятил только три страницы, зато на описание и детальное исследование всего многообразия вторичных симптомов выделил более ста страниц.

Как уже было сказано, О. Блёйлер полагал, что именно «нарушение ассоциаций» является основным, первичным, определяющим симптомом шизофрении, лежащим ближе всего к ее пока неизвестной нейробиологической природе. Остальные симптомы шизофрении, включая три другие ключевые «А», он поместил «ниже по течению реки» болезни, берущей истоки, согласно его теории, именно в нарушении ассоциаций, и показал, каким образом нарушение ассоциаций, по его мнению, может объяснять их возникновение.

Такое выдающееся положение ассоциаций в эпистемологии шизофрении, предложенной О. Блёйлером, вовсе не случайно. Оно отражает его давний интерес к ассоциативной психологии И. Гербарта в целом, в том числе к изучению феномена ассоциаций и ассоциативного мышления в норме и при психических патологиях, а также интерес к применению метода свободных ассоциаций, предложенного впервые З. Фрейдом, при изучении природы психических заболеваний. Кроме того, постулированная О. Блёйлером первичность нарушения ассоциаций при шизофрении во многом опиралась на данные, полученные его учеником и сотрудником К. Г. Юнгом в ходе ассоциативных экспериментов с больными шизофренией.

О. Блёйлер некоторым образом предвосхитил сегодняшнюю концепцию многомерного, многоосевого подхода к классификации психических заболеваний. Предлагая воспринимать патологический процесс, приводящий к развитию того или иного психического заболевания, как «реку», градиент течения которой закономерно приводит от некоего, пока неизвестного, первичного нейробиологического нарушения ко вторичным, тоже имеющим органическую природу, нарушениям, а затем и к появлению клинических симптомов – сначала первичных, нейробиологически обусловленных, а затем вторичных, обусловленных психогенными реакциями на сам факт болезни и на наличие беспокоящих первичных симптомов, он предвосхитил сегодняшнее многоосевое разделение симптоматики психических заболеваний, в том числе подразделение симптомов болезни на первичные и вторичные, сохраняющее актуальность и сегодня (см. «вторичная депрессия», или «нозогенная депрессия»).

Кроме того, О. Блёйлер также указывал на большую субъективность психиатрической диагностики и на трудность дифференциальной диагностики, в том числе на возникающие трудности в дифференциации между шизофренией и некоторыми формами «неврозов» и истерии: «…дифференциация от функциональных неврозов настолько расплывчата, что легкий шизофреник может создать впечатление истерика… более того, практически все проявления шизофрении могут казаться лишь преувеличением хорошо известных невротических симптомов» [Bleuler, 1950].

Несмотря на значительное уточнение и усовершенствование диагностических критериев расстройств шизофренического спектра, в наше время эти описанные О. Блёйлером диагностические трудности достаточно часто встречаются до сих пор. С одной стороны, в психиатрии хорошо известен постулат, что при любом чрезмерно «вычурном», необычном по своим клиническим проявлениям, предъявляемым жалобам и их интерпретациям, чрезмерно выспреннем невротическом, истероконверсионном, соматоформном или ипохондрическом расстройстве следует подозревать возможность того, что у больного на самом деле имеется то или иное расстройство шизофренического спектра. С другой стороны, известно, что суть истероконверсионных расстройств состоит именно в том, что они могут достаточно хорошо имитировать почти любое заболевание, не только неврологическое или соматическое («истерическая слепота» или «истерические параличи» как типичные примеры), но и психическое (истерическая депрессия или истерический психоз как примеры).

С третьей же стороны, хорошо известна подчеркнутая и описанная впервые именно О. Блёйлером гетерогенность клинических проявлений «группы шизофрений» (то есть расстройств шизофренического спектра), и в том числе существование их мягких, психопатоподобных, истероформных или неврозоподобных форм, которые раньше называли «вялотекущей неврозоподобной или психопатоподобной шизофренией», «истероформной шизофренией», а сегодня причисляют к шизотипическому расстройству.

Сложности дифференциальной диагностики здесь обусловлены еще и проблемой нередко встречающейся коморбидности расстройств шизофренического спектра с теми или иными расстройствами личности, тревожными или невротическими расстройствами, а также возможностью развития у больного с расстройством шизофренического спектра вторичных психопатизаций или невротизаций в ходе развития болезни или от сопутствующих психосоциальных стрессов.

О. Блёйлер связывал возможность реализации своих психоаналитических, или, говоря современным языком, психодинамических идей применительно к пониманию природы, причин и механизмов развития шизофрении с введенным им различием между первичными и вторичными симптомами. Это различие, по его мысли, отражает взаимодействие между мозгом и телом (как материальным субстратом, вызывающим развитие первичных симптомов) и душой, психикой, разумом (как причиной возникновения вторичных симптомов в ходе попыток больного ментализировать и рационализировать, логически объяснить себе возникновение этих первичных симптомов или в результате развития вторичных психогенных защитных реакций на первичные симптомы, например, тревожных или депрессивных реакций).

Кроме того, О. Блёйлер также ввел – и считал очень важным – еще одно дополнительное различие, а именно различие между формой и содержанием того или иного психопатологического феномена.

В рамках этого различия, например, выделяли такую психопатологическую форму, как бред, и ее разновидность – бред преследования, и ее конкретное содержание – наполнение тем или иным смыслом у того или иного больного. До О. Блёйлера это различие систематически не проводилось, а психопатологические феномены чаще всего описывались «как есть», во всей полноте, без попыток разделения описываемых феноменов на форму и содержание, без попыток проведения классификации по форме, а также без попыток дальнейшего расчленения и анализа содержания, а затем – поисков его психологического, психоаналитического объяснения.

Несмотря на то, что именно О. Блёйлер впервые ввел в научную психопатологию представление о важности разделения и раздельного изучения формы и содержания психопатологических феноменов, сам он систематически не внедрял это разделение и редко обращался к нему в своих работах, редко подчеркивал его важность. Однако, вводя это разделение, он подразумевал, что вычленение содержания и его анализ с психологической, психоаналитической точки зрения (то есть анализ того, как и почему у пациента в рамках его заболевания возникает та или иная специфическая галлюцинация или то или иное специфическое бредовое убеждение или заблуждение) очень важны и полезны как для объяснения и понимания природы и психологических причин возникновения тех или иных симптомов шизофрении, так и для психоаналитического или психотерапевтического лечения пациентов.

«Само собой разумеется, что процесс заболевания не может [непосредственно] привести к возникновению сложных психологических симптомов, которые мы привыкли рассматривать в первую очередь. [Сам по себе] процесс не может объяснить тот факт, что это специфическая бредовая идея или специфическая галлюцинация [имеющая специфическое, индивидуально значимое, содержание]… [Первичный болезненный] процесс может привести только к определенным фундаментальным нарушениям психики [здесь имеется в виду как раз нарушение ассоциаций. – Прим. авт.], на основе которых, в сочетании с ускоряющими и определяющими факторами, возникают галлюцинации и бредовые идеи» [Bleuler, 1908].

Таким образом, в концепции О. Блёйлера стал размываться постулировавшийся до него (в частности, тем же Э. Крепелином) глубокий не столько даже нозологический, сколько философско-эпистемологический разрыв между «психотическими» и «невротическими» расстройствами – разрыв, базировавшийся на том, что первые считались строго биологически детерминированными, в то время как вторые – психогенными, а потому психологически понятными[Bleuler, 1891; 1905].

Ведь именно О. Блёйлер впервые постулировал, что первичные, нейробиологически обусловленные, симптомы могут вызывать – и чаще всего вызывают – развитие вторичных, психогенно обусловленных, симптомов как защитных или интерпретативно-рационализирующих реакций психики на наличие первичных симптомов. Легко увидеть, как концепция О. Блёйлера перекликается с современными представлениями о роли психологических реакций на болезнь и на ее симптомы в общей картине болезни, о нозогенных депрессиях, о «вторичных психопатизациях и невротизациях», о возможной (нередкой) коморбидности психотических («эндогенных») и «невротических» («реактивных») расстройств у одного и того же больного и о роли внешних психосоциальных стрессов в этиологии и патогенезе различных психических заболеваний. Таким образом, О. Блёйлера можно рассматривать как своего рода предтечу или одного из ранних сторонников – тогда еще не вполне оформленной – биопсихосоциальной модели психических заболеваний.

Позднее среди психиатров распространилась вера в существование определенных симптомов, специфических именно для шизофрении, которые Курт Шнайдер назвал «симптомами первого ранга» (например, симптома «открытости мыслей» или «чтения мыслей других»). О. Блёйлер отрицал существование подобных специфических симптомов. Он считал единственным специфическим объединяющим признаком этой группы психических заболеваний выделенное им «нарушение ассоциаций». Все остальные симптомы, включая те, которые К. Шнайдер позднее определил как «перворанговые» и достаточно специфические для шизофрении, О. Блёйлер полагал вторичными, обусловленными психогенной реакцией на первичные симптомы и к тому же необязательными в каждом конкретном случае, а значит, и не специфическими для данной группы заболеваний. Это противоречие спровоцировало переоценку и реконцептуализацию идей О. Блёйлера вплоть до того, что некоторые специалисты отвергали их как «устаревшие» и «психоаналитически, а не биологически обоснованные».

Однако сегодня мы знаем, что выделенное О. Блёйлером «нарушение ассоциаций», хотя и не является с современных позиций первопричиной заболевания или причиной остальных его симптомов, лежит гораздо ближе к его нейробиологическим основам, к выделяемым сегодня «эндофенотипам» расстройств шизофренического спектра, чем «симптомы первого ранга» К. Шнайдера. Вообще, сегодня большое значение в этиологии и патогенезе расстройств шизофренического спектра и в определении их долгосрочного прогноза придают именно когнитивным нарушениям, в том числе и нарушениям ассоциативного мышления. Таким образом, и здесь О. Блёйлер опередил время, предвосхитив современную концепцию «эндофенотипов». А скептическое отношение к его теориям как «устаревшим» и «неактуальным», при современном прочтении оказалось необоснованным.

Некоторые современные западные психиатры даже называют себя «блёйлерианцами», подчеркивая тем самым близость своих взглядов к интегративному взгляду О. Блёйлера на природу психических заболеваний и к сохраняющей актуальность его теории.

Интересно, что такая же двукратная переоценка – сначала дезактуализация и объявление «устаревшими и неактуальными», а затем современное прочтение и осознание важности – постигла и труды Э. Крепелина, послужившие в итоге основой для зарождения современного неокрепелинианского направления в психиатрии.

Важно также, что О. Блёйлер, как и Э. Крепелин, изначально не был догматиком и сознательно допускал возможность ошибки и то, что выделение им в качестве объединяющего признака всей «группы шизофрений» такой особенности, как нарушение ассоциаций, может быть неверным. Такой объединяющей особенности может на самом деле не существовать, считал он, или объединение может оказаться основанным на неверных принципах и лучше было бы выбрать в качестве объединяющего другой признак. Поэтому О. Блёйлер сознательно оставлял свою концепцию открытой для научного пересмотра и признавал, что его теория природы шизофрении является сугубо предварительной. Подобное же, напомним, Э. Крепелин говорил о своей классификации психических заболеваний, тоже считая ее предварительной, подлежащей дальнейшему научному пересмотру и уточнению, и в конечном итоге замене новой, нейробиологически обоснованной, классификацией.

Именно с учетом понимания предварительного характера гипотезы О. Блёйлер очень осторожно высказывался о «группе шизофрений», подчеркивая как ее гетерогенность, неоднородность, так и возникающие в связи с этим диагностические сложности.

Открытость теории О. Блёйлера для научного пересмотра и дискуссий, ее недогматический характер весьма способствовали не только ее изначальному принятию и распространению (подобно тому, как аналогичная недогматичность теорий Э. Крепелина способствовала их изначальному принятию и распространению), но и тому, что эти теории, подобно крепелиновским, сохранили влияние и значение по сей день. В противоположность как блёйлеровскому, так и крепелиновскому подходу к изучению природы психических заболеваний, подход З. Фрейда и его учеников часто упрекали именно в догматичности и негибкости, что и привело к значительной переоценке и падению популярности «чисто фрейдистских» подходов и к рождению новой, недогматической, психодинамической психотерапии.

Одной из важнейших научных заслуг О. Блёйлера является пересмотр выдвинутой Э. Крепелином нозологической гипотезы о сущности деменции прекокс как неизбежно прогрессирующего тяжелого, неизлечимого нейродегенеративного заболевания с заведомо неблагоприятным течением и печальным прогнозом, с обязательным исходом в «деменцию» – в специфическое шизофреническое «слабоумие». В противоположность Э. Крепелину О. Блёйлер концептуализировал выделенную им «группу шизофрений» как гетерогенную группу или даже скорее спектр, континуум различных психических заболеваний, объединенных лишь одним общим первичным признаком – нарушением ассоциаций, с различной степенью тяжести, разной прогредиентностью, разным характером течения и разным прогнозом.

Таким образом, О. Блёйлер концептуализировал введенное им понятие шизофрении как родовое, а не видовое, характеризующее не конкретное психическое заболевание, а группу или скорее спектр, континуум весьма гетерогенных, но взаимосвязанных, клинически сходных и, по его предположению, имеющих общую этиологию и патогенез психических заболеваний, в основе которых лежит нарушение ассоциаций. Отсюда и название «группа шизофрений». Кроме того, постулировав возможность возникновения при этом заболевании вторичных, психогенно обусловленных симптомов, в том числе симптомов, весьма, порой до степени смешения, сходных с симптомами «невротических» расстройств, О. Блёйлер значительно расширил диагностические границы этого расстройства как по отношению к непсихотическим расстройствам (в том числе невротическим), так и по отношению к другим психотическим расстройствам.

До О. Блёйлера психотические расстройства, которые не характеризовались неблагоприятным, злокачественным течением и не приводили к исходу в описанное Э. Крепелином маразматическое конечное состояние, не могли быть диагностированы как деменция прекокс, согласно крепелиновскому определению – которое, конечно, было чрезмерно жестким и ограничивающим. Кроме того, наличие у пациента значительных «невротических наслоений» поверх психотической симптоматики не только затрудняло постановку диагноза как такового, но и считалось свидетельством «неэндогенного», реактивного характера заболевания. О. Блёйлер постулировал, что это не всегда так и что у больного с шизофренией вполне могут быть – и часто бывают – вторичные, психогенно обусловленные симптомы.

Таким образом, О. Блёйлер очень способствовал преодолению терапевтического нигилизма и пессимизма в отношении возможностей лечения, прогноза и исхода этой группы психических заболеваний.

Важно также, что именно О. Блёйлер первым обратил внимание на внутреннюю психическую жизнь пациентов с шизофренией в сферах познания, аффективности и субъективных переживаний. Там, где другие психиатры замечали лишь «слабоумие», странные, алогичные мысли и поведение, О. Блёйлер пытался увидеть эмоциональную жизнь пациентов и связать ее с их биографией и социальным контекстом, найти психологическое объяснение для содержания симптомов у конкретного больного. Подход О. Блёйлера добавил новое психологическое измерение к лечению больных и заложил основы для современных психотерапевтических и психосоциальных подходов в лечении, являющихся, наряду с психофармакологическим лечением, важной интегральной частью всей сегодняшней системы лечения и реабилитации.

Сам О. Блёйлер пытался улучшить состояние больных с помощью лучшего психологического понимания со стороны врача (в том числе через поиск психологических объяснений для содержания симптомов), с помощью формирования сильного терапевтического альянса, а также с помощью психообразования (разъяснения больному природы его заболевания и его симптомов и обучения доступным больному методам контроля или противодействия имеющейся симптоматике), а также попыток восстановления или замещения измененной функциональности – как эмоциональной (через терапевтический альянс, обязательно включающий сильную эмоциональную связь с врачом, так как фрейдистское понимание природы этого альянса подразумевает активное использование техник «терапевтического переноса» и «контрпереноса» в противоположность декларируемому сегодня в когнитивно-поведенческой модели эмоционально бесстрастному отношению терапевта), так и социально-трудовой (через общение и трудотерапию) и когнитивной (через применение техник, которые удивительно напоминают современные техники когнитивной ремедиации).

Как мы уже упоминали выше, О. Блёйлер, так же как и Э. Крепелин, и «радикальные материалисты» вроде Т. Мейнерта и его учеников, предполагал, что первопричина шизофрении заключается в некоей, пока неизвестной, нейробиологической дисфункции, к которой имеется наследственная предрасположенность. Однако он, в отличие от остальных, указывал и на важную роль биографических, психосоциальных и экологических факторов в этиологии и патогенезе этого расстройства. Будучи, как и Э. Крепелин, сторонником материалистического взгляда на мир и на природу психических заболеваний, О. Блёйлер также полагал, что те психологические факторы, которые, согласно его теории, вызывают появление вторичных симптомов, тоже имеют нейробиологический субстрат, то есть некий протекающий в головном мозге процесс. Однако это процесс, отличный от первичного нейробиологического процесса, вызывающего появление первичных симптомов. Это утверждение О. Блёйлера явно перекликается с постулатом В. Гризингера о том, что все мысли, чувства, эмоции, ощущения, все явления психической жизни и все симптомы психических заболеваний обязательно имеют нервный, материальный субстрат.

Вместе с тем О. Блёйлер, в отличие и от Э. Крепелина, и от «радикальных материалистов», никогда не пытался выдвигать спекулятивные теории относительно привязки тех или иных симптомов заболевания к тем или иным участкам головного мозга или к тем или иным слоям коры больших полушарий, считая, что для подобного шага недостаточно научных данных, а все современные ему попытки такого рода основаны на слабых и неубедительных нейроанатомических находках и потому заведомо спекулятивны и ненаучны.

Вместо выдвижения умозрительных «картирующих» теорий О. Блёйлер предпочитал в меру сил попытаться понять и распутать сложные взаимоотношения между биологическими, психологическими и социальными факторами, в сумме вызывающими все наблюдаемые симптомы расстройства. Эта концепция является ключевой в модели шизофрении О. Блёйлера. Именно за ее внедрение в психиатрию он заслуживает признания как идейный предшественник современных теорий этиологии и патогенеза психических заболеваний, таких, как модель «стресс – диатез», модель «генетика – эпигенетика – внешняя среда», биопсихосоциальная модель.

Кроме того, в противоположность Э. Крепелину, постулировавшему обязательность исхода в конечное «дементное» состояние при деменции прекокс, О. Блёйлер не только показал, что такой исход при «группе шизофрений» не является обязательным в силу клинической гетерогенности течения и прогноза данной группы заболеваний, но и впервые продемонстрировал, что большинство когнитивных функций у больных с шизофренией на самом деле сохранны, а кажущееся «слабоумие» связано с трудностью объективной оценки интеллектуального уровня больного на фоне его аутизации, а также со смешиванием нарушений логики мышления (паралогичность или алогичность его) с истинным интеллектуальным дефицитом, подобным тому, который наблюдается при врожденном слабоумии или при органических деменциях. Он также впервые выделил и описал специфические именно для «группы шизофрений» когнитивные нарушения, которые, по его мысли, тесно связаны с наблюдаемым при ней «нарушением ассоциаций» и «расщеплением психических функций», и впервые четко отделил их от тех нарушений, которые наблюдаются при врожденном слабоумии или органических деменциях. Таким образом, О. Блёйлер показал необоснованность и неправомерность не только предложенного Э. Крепелином названия «деменция прекокс» для этого психического заболевания, но и необоснованность его причисления тем самым к группе «эндогенных деменций», а не к группе «эндогенных психозов».

Нахождение концептуального объединяющего признака для столь гетерогенной группы заболеваний, как «группа шизофрений», среди всего многообразия клинических признаков и симптомов, является очень трудной задачей для исследователей по сей день. Образно говоря, за столь разными типами деревьев очень сложно увидеть единый лес, а еще сложнее – определить границы этого леса, понять, где он начинается и где заканчивается, то есть что входит и что не входит в изучаемое заболевание, что является его облигатным признаком, а что – необязательным, факультативным. Поэтому разные исследовательские группы сегодня предлагают различные «эндофенотипы» и разные соответствующие им концептуализации шизофрении и расстройств шизофренического спектра.

О. Блёйлер попытался преодолеть эту концептуальную трудность с помощью введенных им различий между фундаментальными (основными, ключевыми, облигатными) и вспомогательными, необязательными симптомами «группы шизофрений», а также между первичными, нейробиологически обусловленными симптомами, и вторичными симптомами, обусловленными психогенными реакциями на саму болезнь или на наличие беспокоящих первичных симптомов.

Сегодня эта предложенная О. Блёйлером классификация симптомов «группы шизофрений» на первичные (нейробиологически обусловленные) и вторичные (психогенно обусловленные), а также на фундаментальные и вспомогательные, отвергнута, так как с современных позиций она считается умозрительной. Однако на самом деле она обладает значительной потенциальной эвристической ценностью. В то же время ее пригодность для клинической практики, как и ее соответствие действительному положению дел, никогда не подвергались экспериментальной проверке. Уже поэтому данную гипотезу не стоит сбрасывать со счетов, по крайней мере до тех пор, пока она не будет официально отвергнута по итогам экспериментальной проверки. Интересно, что применяемая сегодня классификация негативной симптоматики при расстройствах шизофренического спектра, подразделяющая весь домен негативной симптоматики на первичную и вторичную, а также на преходящую и стойкую, перманентную, непреходящую, очень напоминает предложенную О. Блёйлером классификацию симптомов «группы шизофрений», распространяющуюся, однако, в его модели не только на домен негативной симптоматики.

Как выяснилось относительно недавно, так называемый первичный дефицитарный синдром, который сегодня принято определять как наличие значительно выраженных, стойких (длительно сохраняющихся) и относительно рано появившихся в ходе развития болезни первичных негативных симптомов, включая обязательное наличие в клинической картине болезни некоторых так называемых ключевых, эндофенотипических симптомов дефицита, которые и отличают сформировавшийся первичный дефицитарный синдром от «просто» выраженной и стойкой первичной негативной симптоматики, оказывает сильное негативное влияние на долгосрочный прогноз расстройств шизофренического спектра.

Так почему бы не попытаться по аналогии с доменом негативной симптоматики определить, возможно ли и правомерно ли, обоснованно ли с научной точки зрения подразделение психопатологической симптоматики расстройств шизофренического спектра из других доменов, таких как нарушения восприятия действительности или симптомы дезорганизации мышления и поведения, на первичные и вторичные? Сегодня такое подразделение не проводится. Между тем О. Блёйлер как раз и пытался его провести для всей симптоматики «группы шизофрений», а не только для негативной, хотя и на основаниях, считающихся сегодня достаточно шаткими, умозрительными и спекулятивными.

Возможно, что при попытке ввести такое подразделение в других доменах психопатологии расстройств шизофренического спектра по аналогии с проводимым сегодня подразделением на первичные и вторичные симптомы в домене негативной симптоматики, тоже окажется, что оно не только возможно и научно правомерно, но и способно принести практическую пользу, например, для определения долгосрочного прогноза или для выбора оптимальной тактики лечения. Ведь пример успешного выделения первичного дефицитарного синдрома и отделения его от «просто» выраженной и стойкой первичной негативной симптоматики, ставшего возможным именно благодаря подразделению всей негативной симптоматики расстройств шизофренического спектра на первичную и вторичную, убедительно показывает, что предложенная О. Блёйлером классификация симптомов «группы шизофрений» является потенциально очень перспективным и научно плодотворным подходом к изучению и анализу этиологии, патогенеза и клинических проявлений расстройств шизофренического спектра, который может принести ценные практические результаты, например, для лучшего понимания прогноза этой группы заболеваний. К сожалению, за пределами домена негативной симптоматики он остается практически неисследованным.

В 1916 году вышел «Учебник психиатрии» О. Блёйлера, который наряду с аналогичным учебником Э. Крепелина завоевал заслуженную популярность как у психиатров, так и у студентов-медиков того времени.

После выхода в 1911 году монографии «Деменция прекокс или группа шизофрений» О. Блёйлер неоднократно защищал и разъяснял предложенную им концепцию. Так, в 1914 году он опубликовал статью, в которой ответил на высказанные к тому времени критические замечания и даже нападки [Bleuler, 1914]. Позднее, уже в конце научной карьеры, в 1930 году О. Блёйлер опубликовал итоговый обзор, в котором сделал основной упор на разъяснение целесообразности и практической полезности введенного им разделения симптомов «группы шизофрений» на первичные и вторичные [Bleuler, 1932].

Помимо введения новой концепции «группы шизофрений», О. Блёйлер также ввел в психиатрию многие используемые по сей день термины, такие как «шизоидия» (или «шизоидность»), «шизотипия» (ныне шизотипическое расстройство), «амбивалентность», «аутизм», а также термин «глубинная психология».

Поясняя предложенную им концепцию «расщепления психических функций» как психопатологической основы и ключевого признака «группы шизофрений», О. Блёйлер писал, что психические функции больного шизофренией «больше не образуют конгломерат стремлений с последовательными результатами», как в случае со здоровыми субъектами. Напротив, у таких больных «один комплекс временно доминирует над личностью, в то время как другие группы фантазий или стремлений разделены и, таким образом, полностью или частично неэффективны». О. Блёйлер также не обнаружил при шизофрении каких-либо существенных нарушений памяти, ориентирования во времени и пространстве или снижения интеллекта, подобного тому, что происходит при органических деменциях. Зато он обнаружил при шизофрении специфическое искажение восприятия реальности, связанное с погруженностью больного в себя (аутизмом), нарушения в процессах образования, закрепления и удаления ассоциаций (их несогласованность) и скудность или неадекватность эмоциональной экспрессии (уплощение аффекта или неадекватный аффект).

Как мы уже неоднократно упоминали, согласно концепции О. Блёйлера, основным, ключевым и первичным симптомом (Grundsymptome) при любом заболевании из «группы шизофрений» является именно нарушение ассоциаций. Именно оно, по его теории, приводит затем к развитию вторичных, неспецифических, «вспомогательных» (факультативных) симптомов, таких как бред, галлюцинации, психомоторное возбуждение или агрессивность, нарушения поведения. И именно эти вторичные, неспецифические симптомы чаще всего оказываются наиболее заметными в клинической практике. На основании преобладания тех или иных вторичных симптомов О. Блёйлер выделил четыре основных клинических подтипа в рамках введенной им «группы шизофрений»:

1) «параноидная шизофрения», характеризующаяся преобладанием параноидного бреда и галлюцинаций;

2) «кататоническая шизофрения», характеризующаяся специфическими двигательными нарушениями – кататоническим ступором, мутизмом или каталепсией либо кататоническим возбуждением, возможно, сменяющими друг друга;

3) «гебефреническая шизофрения», характеризующаяся прежде всего дезорганизацией и нарушениями поведения;

4) «простая шизофрения», при которой могут наблюдаться только ключевые симптомы (то есть, говоря современным языком, только негативная и/или когнитивная симптоматика шизофрении).

Классификация клинических подтипов шизофрении, предложенная О. Блёйлером, сохраняет актуальность до сих пор, и, в частности, нашла отражение в действующей версии классификации (МКБ-10), принятой ВОЗ.

Однако в классификации DSM-5, принятой в 2013 году, это восходящее к О. Блёйлеру выделение различных клинических подтипов шизофрении удалено. Основанием для этого послужило следующее. Ряд современных исследований показывает, что «подтип шизофрении», во-первых, диагностически нестабилен и может меняться в ходе болезни, а во-вторых, его определение не влияет или мало влияет на течение и прогноз заболевания, на стратегию и тактику лечения по сравнению с такими, более терапевтически и прогностически значимыми признаками, как возраст начала заболевания, выраженность и стойкость первичной негативной и когнитивной симптоматики, наличие сформировавшегося «первичного дефицитарного синдрома». Тем не менее в преамбуле к разделу психотических расстройств авторы DSM-5 четко указывают, что при желании практические врачи могут продолжать пользоваться подразделением шизофрении на клинические подтипы, описанные в DSM-IV и до сих пор сохраняющиеся в МКБ-10. И хотя это подразделение, с точки зрения авторов DSM-5, имеет мало практического смысла, опциональное применение диагностических подкатегорий шизофрении из DSM-IV к диагностированному по критериям DSM-5 заболеванию шизофренией не является ошибкой с точки зрения методологии применения DSM-5, особенно в переходный период.

Таким образом, даже в рамках идеологии DSM-5, введенное О. Блёйлером подразделение шизофрении на различные клинические подтипы сохраняет свою актуальность как минимум для желающих продолжать им пользоваться практических врачей и исследователей.

Кроме того, введенные в психиатрию именно О. Блёйлером понятие о необходимости проведения различий между первичными (нейробиологически обусловленными) и вторичными (психогенно обусловленными, а значит, психологически понятными и доступными психоаналитическому или психотерапевтическому воздействию) симптомами болезни, а также понятие о необходимости проведения различий между «основными» (ключевыми, ядерными или облигатными, то есть обязательно присутствующими в каждом конкретном случае данного расстройства) и «вспомогательными» (дополнительными, факультативными, необязательными) симптомами болезни оказало глубокое идейное воздействие на становление всей современной клинической психопатологии XX и XXI веков. Проведение различия между основным, глубинным нейробиологическим расстройством и его внешними клиническими проявлениями, то есть его клиническими симптомами или признаками, сохраняет свою актуальность до сих пор.

В некоторых отношениях философско-эпистемологический и нозологический подход О. Блёйлера к анализу природы психопатологии смыкается с подходом Карла Ясперса, а в некоторых других – с подходом Э. Крепелина. Так, подобно К. Ясперсу, О. Блёйлер проводил дихотомию между «соматическими процессами» (лежащими в основе заболевания, пока неизвестными болезненными нейробиологическими или, возможно, другими телесными процессами, например, эндокринными или иммунными), непосредственно порождающими первичные симптомы заболевания, и «психологической надстройкой», порождающей вторичные, психогенно обусловленные, симптомы. С другой стороны, подобно Э. Крепелину, О. Блёйлер пытался объяснить природу многих психических заболеваний, в том числе природу того континуума или спектра, который он назвал «группой шизофрений», с помощью теории «наследственного вырождения» или «дегенерации», утверждавшей, что при некоторых психических заболеваниях, произвольно объявленных «дегенеративными», происходит накопление признаков расстройства в нескольких поколениях одной семьи.

Основываясь на «теории дегенерации», О. Блёйлер, несмотря на показанную им клиническую гетерогенность течения и прогноза «группы шизофрений», был так же, как и Э. Крепелин, убежден в принципиальной неизлечимости этой группы психических заболеваний. Поэтому «обучение» пациентов справляться с симптомами, понимать их природу и в доступной степени контролировать их или противостоять им (то, что мы бы сегодня назвали «психообучением») он считал единственным способом достижения хотя бы «социального излечения» этих больных (говоря сегодняшним языком, достижения лучшей социальной адаптации).

В своей монографии 1911 года О. Блёйлер писал: «Я предложил назвать "деменцию прекокс" Эмиля Крепелина группой шизофрений потому, что надеюсь показать, что расщепление различных психических функций является одной из важнейших особенностей этого заболевания. В каждом случае [этой болезни всегда] происходит более или менее четкое расщепление психических функций. По мере того как болезнь становится отчетливее, личность теряет свое единство».

Сегодня применительно к описанию природы психопатологических феноменов при расстройствах шизофренического спектра уже не употребляется введенный О. Блёйлером термин «расщепление», а «расщепление психических функций», «расщепление ассоциаций», «расщепление мышления, речи, эмоций» и, в конечном итоге, «расщепление» самой личности, утрата ее психического единства не считается обязательным признаком этой группы заболеваний, присутствующим в каждом случае, или даже просто «характерным» их признаком. Более того, современные специалисты стараются избегать термина «расщепление» применительно к психопатологии расстройств шизофренического спектра, чтобы избежать некорректного понимания или ошибочного смешения симптомов этих расстройств с симптомами таких диссоциативных расстройств, как «синдром множественной личности».

Сегодня в научной психиатрии используются другие термины, отличающиеся от блёйлеровского понятия «расщепления» и более детально характеризующие суть того или иного конкретного нарушения. В частности, для описания когнитивных нарушений, специфических для расстройств шизофренического спектра, сегодня используют такие термины, как «нарушение процессов абстракции и конкретизации», «чрезмерно абстрактное или чрезмерно конкретное мышление», «склонность к некорректным обобщениям и к группированию предметов, явлений, понятий по слабым, необычным или нетипичным признакам», «алогичность или паралогичность мышления». Для описания нарушений речи используют такие термины, как «бедность или скудность речи», «монотонность речи», «разорванность речи», «соскальзывания с темы», «изобретение неологизмов», а в самых тяжелых случаях – «словесная окрошка». Для описания нарушений в аффективной сфере обычно используются такие термины, как «уплощение или неадекватность аффекта».

Тем не менее к вечным заслугам О. Блёйлера в изучении природы психопатологии «группы шизофрений» (то есть расстройств шизофренического спектра), несмотря на сегодняшний отказ от концепции «расщепления психических функций», относится внедрение представления о специфических личностных изменениях, накапливающихся по мере развития заболевания – изменениях, которые мы сегодня называем не «расщеплением личности», а «шизофреническим дефектом личности». Важнейшей его заслугой наряду с реконцептуализацией «группы шизофрений» как гетерогенной группы психических заболеваний с разной степенью тяжести, различным течением и прогнозом в противоположность концепции деменции прекокс Э. Крепелина является также привлечение внимания именно к когнитивным нарушениям при расстройствах шизофренического спектра, к их специфичности и к их отличию от когнитивных нарушений при органических деменциях (в том числе к постулированному им в качестве первичного нарушению ассоциаций) и к субъективным переживаниям больного, к его аффективной сфере, к особенностям биографии, способным объяснять с психологической точки зрения конкретное содержание его бреда и галлюцинаций. Все это, в отличие от концепции «расщепления психических функций» как основы психопатологии расстройств шизофренического спектра, сохраняет актуальность до сих пор.

О. Блёйлер также впервые убедительно показал гетерогенность клинического течения и исхода «группы шизофрений» и то, что исход в описанное Э. Крепелином конечное состояние, в «деменцию» (точнее, в специфическое «шизофреническое слабоумие») не только не является обязательным для этой болезни, но для нее даже не типичен и не характерен. Он показал также, что это психическое заболевание может начаться в любом возрасте, вовсе не обязательно в юношеском или молодом. На этом основании он, полагая введенный Э. Крепелиным термин «деменция прекокс» крайне неудачным, предложил новое, более подходящее, по его мнению, название для нее – «группа шизофрений». Наряду с этим он представил концепцию разделения всех симптомов психических заболеваний, и в том числе всех симптомов «группы шизофрений», на первичные (нейробиологически обусловленные) и вторичные (психогенно обусловленные), а также на основные (ключевые, ядерные, облигатные, то есть обязательно присутствующие в каждом конкретном случае болезни) и вспомогательные (дополнительные, факультативные, необязательные).

Четыре выделенных О. Блёйлером основных, ключевых симптома «группы шизофрений» получили в его концепции мнемоническое наименование «четырех А»: аномальные ассоциации, аутистическое поведение, аномальный аффект (говоря сегодняшним языком, уплощение или неадекватность аффекта) и амбивалентность. При этом ключевым, первичным симптомом этой группы заболеваний, лежащим ближе всего к его предполагаемым, пока неизвестным нейробиологическим истокам, О. Блёйлер полагал именно нарушение ассоциаций. Однако в его терминологии «нарушение ассоциаций» было более сложным и комплексным понятием, чем просто нарушение процессов ассоциативного мышления. Этот термин в его интерпретации означал также нарушение ассоциативных связей между процессами мышления, эмоциями и поведением, их «расщепление» и дезинтеграцию (например, неспособность реализовать результат мыслительного акта в поведенческом акте вследствие апато-абулии или утрату эмоциональной окраски мыслей вследствие уплощения аффекта и развития ангедонии).

Согласно концепции О. Блёйлера, в зависимости от адаптивных способностей организма и психики конкретного больного и от благоприятных или, напротив, неблагоприятных условий окружающей среды фундаментальный нейробиологический болезненный процесс, лежащий в основе патогенеза шизофрении, может приводить либо не приводить к проявлению вторичных симптомов болезни, таких как галлюцинации, бред, нарушения поведения, аутизация, нарушения аффекта, социальная дезадаптация и снижение активности (апато-абулия), либо ограничиваться проявлением только первичных симптомов, как при «простой форме» болезни. Человек может вообще не иметь никаких симптомов болезни – ни первичных, ни вторичных, – но иметь предрасположенность к их проявлению, латентную готовность к манифестации болезни (то, что мы сегодня назвали бы латентной шизофренией или группой высокого риска развития психоза) [Bleuler, 2011].

Вместе с тем, несмотря на принятие О. Блёйлером этой своеобразной ранней версии биопсихосоциальной модели психических заболеваний, в этиологии и патогенезе «группы шизофрений» он придавал большее значение «органическим», то есть биологическим факторам (причем как нейробиологическим, так и общесоматическим, например эндокринным или иммунным, отнюдь не фиксируясь на головном мозге и его патологии). Он также считал, что это психическое заболевание имеет наследственную природу и, более того, является «дегенеративным» в том смысле, в каком этот термин понимался «теорией вырождения», – то есть заболеванием, при котором неизбежно происходит накопление в тяжести проявлений болезни в нескольких поколениях одной семьи.

Отношение к гипнозу и к теории бессознательного

Особый интерес О. Блёйлер проявлял к гипнотическим явлениям, к гипнотизму, к гипнозу и самогипнозу и к возможностям медицинского применения гипноза, особенно в его «интроспективном» варианте, а также к возможности объяснения некоторых психических феноменов (например, феномена деперсонализации-дереализации) бессознательно происходящим самогипнозом больного, то есть незаметным для него самого погружением в самоиндуцированный гипнотический транс. Любопытство Блёйлера было основано на интересе к фрейдизму и фрейдистскому психоанализу вообще и в частности к исследованиям З. Фрейда по лечебному применению гипноза при истерических расстройствах.

Собственно практика применения гипноза при психических расстройствах гораздо старше теорий З. Фрейда. Неосознанно, еще не понимая природы гипнотических феноменов, ее пытались применять в своих ритуалах первобытные шаманы, колдуны и знахари различных племен, позднее – жрецы медицинских богов у древних египтян, греков и римлян, а еще позднее – монахи и священники в ходе таких ритуалов, как «изгнание бесов». Первые попытки внедрения гипноза в медицину в отрыве от религиозной символики связывают с именем Франца Антона Месмера (1734–1815) и с его теорией «животного магнетизма». Однако и эта теория, и применение лечебного гипноза были отвергнуты медицинским сообществом того времени как якобы «маргинальные», «ненаучные» и «рассчитанные на публику, а не на то, чтобы помочь больному». Медицинский гипноз затем долгое время презрительно именовали «месмеризмом», а тех, кто пытался вслед за Ф. Месмером применять его в лечебных целях, – «шарлатанами» и «месмерианцами».

Первые попытки внедрить гипноз в серьезную медицинскую практику, очистить его от налета маргинальности и мистицизма, отвязать от действительно спекулятивной и ненаучной теории Ф. Месмера о существовании некоего «животного магнетизма» связаны с именем великого французского невролога Жана-Мартена Шарко. Именно он первым стал применять медицинский гипноз при псевдоневрологических истероконверсионных расстройствах, таких как истерические параличи, истерическая слепота, истерическая астазия-абазия и др. Кроме того, Ж.-М. Шарко стал первым, кто попытался научно исследовать и объяснить феномен гипноза, выделить стадии гипнотического транса, определить наиболее эффективные методы его индукции и и т. д.

Франц Антон Месмер (1734–1815)

Однако Ж.-М. Шарко был неврологом, а не психиатром. Из-за этого, несмотря на постепенно распространившееся в Европе признание эффективности медицинского гипноза в лечении истероконверсионных расстройств, сфера его применения долгое время ограничивалась именно псевдоневрологическими расстройствами типа истерических параличей или истерической слепоты. Многие европейские психиатры по-прежнему продолжали считать гипноз ненаучным, полумистическим методом, относились к нему с пренебрежением и именовли «месмеризмом», а применявших его – «месмерианцами». Мысль попытаться применить гипноз для лечения психических заболеваний или для исследования их природы большинству из них не приходила в голову.

К заслугам З. Фрейда перед психиатрией относится не только изобретение психоанализа, но и то, что несколько ранее он, впечатлившись результатами Ж.-М. Шарко, полученными при применении гипноза при лечении истероконверсионных расстройств, перенес медицинский гипноз из неврологии в психиатрию и показал как его эффективность при истероконверсионных и невротических расстройствах, так и важность гипнотической интроспекции для понимания причин некоторых психических и психологических проблем, для исследования «бессознательного» и «подсознательного».

О. Блёйлер стал первым серьезным и авторитетным академическим психиатром, положительно воспринявшим идеи и теории З. Фрейда, в том числе не только психоанализ, но и идею о терапевтической и исследовательской полезности медицинского гипноза. Таким образом, именно с именем О. Блёйлера следует связывать окончательное утверждение медицинского гипноза в качестве легитимного метода исследования и лечения психически больных.

Видя положительный эффект от применения медицинского гипноза при истерических психозах, О. Блёйлер задумался о попытке применить медицинский гипноз при других психотических расстройствах, в том числе при шизофрении – если и не с целью добиться терапевтического успеха (это заболевание он полагал неизлечимым), то, во всяком случае, с целью добиться лучшего познания и понимания природы заболевания через достижимую только в гипнотическом состоянии глубокую интроспекцию внутреннего мира и внутренних переживаний больного. Эту интроспекцию О. Блёйлер полагал тем более важной для понимания природы заболевания, что, подобно З. Фрейду, тоже считал, что бессознательными или подсознательными, то есть протекающими без участия сознания, могут быть не только простейшие рефлекторные или инстинктивные действия, но и весьма сложные психические процессы.

Основываясь на предположении о возможной полезности изучения сферы бессознательного при психозах для улучшения понимания их природы и причин, О. Блёйлер побуждал своих сотрудников изучать бессознательные психические явления при различных психотических расстройствах. Именно под влиянием О. Блёйлера К. Г. Юнг и Ф. Риклин начали использовать предложенный Фрейдом метод изучения свободных ассоциаций слов для того, чтобы попытаться интегрировать фрейдовскую теорию о существовании и роли в патогенезе психических заболеваний подавленных (репрессированных) желаний и влечений, таких как комплексы Эдипа и Электры, с собственными эмпирическими психологическими выводами, а также с известными из работ Э. Крепелина данными экспериментальной психологии при разных психических заболеваниях.

Интересно, что распределение количества сторонников и противников взглядов О. Блёйлера значительно варьировало между разными странами, разными научными школами и психиатрическими культурами. Так, например, в его родной Швейцарии концептуализация «группы шизофрений» была быстро принята на вооружение, так же как и внедренные им в клинике Бургхольцли психоаналитический метод и медицинский гипноз.

В то же время в Германии многие видные специалисты критиковали работы О. Блёйлера за то, что они, по их мнению, слишком зависели от психоаналитических теорий – на фундаменте, который представлялся этим специалистам спекулятивным, умозрительным, ненаучным и страдающим догматизмом. Возражения встречало и выведение О. Блёйлером всей психопатологической симптоматики «группы шизофрений» из «нарушения ассоциаций». Противники этой теории указывали, что сама концепция «ассоциации» плохо определена, а «ассоциативная психология» пока мало изучена и поэтому пользоваться ею для выведения всей остальной психопатологии «группы шизофрений», мягко говоря, затруднительно, если не вообще невозможно. Попытки же ряда сторонников «ассоциативной психологии» (но не самого О. Блёйлера!) привязать те или иные ассоциации к тем или иным участкам головного мозга вообще умозрительны и спекулятивны (как мы помним, на это указывали и Э. Крепелин, и В. Вундт).

Серьезные возражения встретила предложенная О. Блёйлером концептуализация «группы шизофрений» и в Великобритании. Стоит отметить, что развитие британской психиатрии вообще традиционно шло собственным путем (отчасти вследствие свойственной британцам «островной психологии», своеобразного «духа противоречия» общеевропейским тенденциям, тон которым в области психиатрии в то время задавали Германия и Австрия). Отчасти поэтому в Британии таким же образом была ранее раскритикована предложенная Э. Крепелином нозологическая классификация психических заболеваний и, в частности, концепция деменции прекокс.

Позднее, и именно на основе изучения бессознательных и подсознательных феноменов у больных с «мягкими формами» заболевания, в том числе на основе обнаруженного феномена так называемой скрытой амбивалентности, О. Блёйлер ввел концепцию «шизоидии», или «шизоидизма», а также концепция «шизотипии», в дальнейшем оказавшиеся очень научно плодотворными и послужившие предтечей современных представлений о «мягкой части» расстройств шизофренического спектра, о шизоидном расстройстве личности и шизотипическом расстройстве [Bleuler, 1922; Bleuler, 1929].

Интересно отметить, что, хотя сами термины «шизоидизм» (или «шизоидия») и «шизотипия» присутствовали в работах О. Блёйлера о «группе шизофрений» с самого начала, точное определение этих терминов, достаточно близкое к современному пониманию шизоидного расстройства личности и шизотипического расстройства, было впервые дано только в 1920 году – и не самим Блёйлером, а его учеником, известным психоаналитиком Куртом Бинсвангером (1887–1981).

Вклад в изучение судебной психиатрии

Известно, что О. Блёйлер начал интересоваться вопросами судебной психиатрии довольно рано, еще до своего назначения профессором кафедры психиатрии Цюрихского университета в 1898 году. Это было довольно необычно, так как судебная психиатрия в то время считалась областью высокой экспертизы, и к проведению судебно-психиатрических экспертиз обычно привлекали только «статусных» специалистов – как минимум профессоров, а чаще заведующих кафедрами психиатрии или руководителей крупных психиатрических клиник.

Уже после в качестве профессора психиатрии О. Блёйлера регулярно привлекали к подготовке судебно-психиатрических заключений. При этом он, как и Э. Крепелин, был весьма критически настроен по отношению к существовавшей тогда системе уголовного права. Подобно Э. Крепелину, он считал, что большинство, если не все, преступники являются в той или иной степени психически больными людьми – как минимум психопатами или социопатами. Из этого Блёйлер делал вывод, что эти люди, возможно, нуждаются скорее в профессиональной психиатрической или психотерапевтической помощи, а не в наказании. По этой же причине он, как и Э. Крепелин, выступал за всемерное расширение прав судебного психиатра в определении того, нуждается ли подэкспертный в уголовном наказании или же в принудительном лечении, а также в определении вида и срока наказания.

Вместе с тем из более поздних работ О. Блёйлера по судебной психиатрии можно понять, что, будучи реалистом и прагматиком, он, несмотря на все критическое отношение к существовавшей в его эпоху системе правосудия и уголовного наказания, в целом принимал ее как данность или, правильнее сказать, смирился с ней и ее очевидными недостатками.

Опубликованная в 1896 году статья О. Блёйлера «Прирожденный преступник» стала первой в мировой истории попыткой систематического изучения и обобщения опыта судебно-психиатрической экспертизы. Он написал ее в бытность директором университетской психиатрической клиники Бургхольцли и заведующим кафедрой психиатрии Цюрихского университета на основе собственного опыта работы привлекаемым судмедэкспертом. Для обоснования своей теории об врожденной склонности некоторых людей к криминальной деятельности О. Блёйлер ссылался на англо-американскую концепцию «нравственного помешательства». Эта концепция берет начало в идеях американского психиатра Бенджамина Раша (1745–1813) (который подписал Декларацию независимости США) и британского психиатра Джона Хэслама (1764–1844) о природе некоторых психических расстройств и о причинах, толкающих часть людей к рецидивирующему криминальному поведению.

При этом под «нравственным помешательством», как у авторов концепции, так и у позаимствовавшего ее О. Блёйлера, подразумевались врожденный дефект добрых и альтруистических чувств, неспособность к эмпатии и сопереживанию, неспособность или неготовность к усвоению неписаных социальных норм и правил в тех случаях, когда они противоречат сиюминутным эгоистическим устремлениям индивидуума.

Интересно отметить, что в британской и американской психиатрии в противоположность немецко-австрийской и французской психиатрическим школам традиция морализаторства и выведения некоторых психических патологий из некоего «морального помешательства» сохранялась почти до середины XX века. Например, сэр Джордж Фредерик Стилл, в 1902 году впервые подробно описавший у детей синдром, который мы сегодня знаем как синдром дефицита внимания с гиперактивностью, тоже ссылался на «моральное помешательство» как на его вероятную причину. Эта концептуализация синдрома дефицита внимания в британо-американской психиатрии сохраняла свое влияние вплоть до появления в 1932 году работ немецких психиатров Франца Крамера и Ганса Польнова, показавших, что этот синдром имеет нейробиологическую причину (тогда его даже стали называть «синдромом Крамера – Польнова»), и даже некоторое время после публикации этих работ.

Между тем в немецко-австрийской и швейцарской психиатрии американо-британская концепция «морального помешательства» как причины некоторых психических расстройств или криминогенного поведения была не особенно популярной – отчасти потому, что британская и американская психиатрические школы развивались довольно изолированно от психиатрии Старой Европы. С этой точки зрения, обращение О. Блёйлера к данной концепции выглядит необычным.

Несмотря на то, что О. Блёйлер впоследствии так и не отказался от изначальной теоретической позиции о «моральном помешательстве» как причине криминогенного поведения и, следовательно, о том, что всякий преступник по определению является больным человеком, психопатом или социопатом, не способным к альтруизму, эмпатии, сопереживанию, позднее, уже в пожилом возрасте, О. Блёйлер – отчасти как прагматичный психиатр, отчасти как человек и гуманист – принял традиционное для немецко-австрийской психиатрической школы различие, проводящее грань между психическим заболеванием в узком смысле и «моральным помешательством» как личностной чертой многих или большинства правонарушителей, привлекаемых к уголовной или административной ответственности.

Бенджамин Раш (1745–1813)

Джон Хэслам (1764–1844)

Интересно также, что, несмотря на свое принятие морализаторской американо-британской концепции о «моральном помешательстве» как причине криминогенного поведения, О. Блёйлер в то же время всегда последовательно отстаивал идею, что определение тяжести наказания, его вида и срока должно быть основано не на моральных оценках вины преступника, а только лишь на объективной юридической оценке тяжести деяния и степени нанесенного этим деянием ущерба другим индивидуумам или обществу.

В этой позиции нет никакого противоречия. О. Блёйлер так же, как Э. Крепелин, желал «отделить мух от котлет» и полагал, что вопросами моральной вины и «морального помешательства» (и, соответственно, попытками психотерапевтической коррекции преступника) должны заниматься психиатры, в то время как суд, наоборот, должен принимать во внимание лишь объективную юридическую сторону дела, оставляя в стороне моральные оценки преступления и личности преступника.

Отношение к философии и психологии

Следуя давней европейской традиции тесной – более тесной, чем в соматической медицине, – интеграции психиатрии и философии, О. Блёйлер уделял большое внимание работам по философии и по общей психологии. При этом, в противоположность Э. Крепелину, который, в студенческие годы весьма интересовавшийся философией и применением философских методов в психиатрии, позднее в ней разочаровался и если и применял в своих работах философские подходы, то преимущественно в неявном виде, О. Блёйлер на протяжении всей своей карьеры считал философию и философский метод познания в психиатрии исключительно полезными.

Отчасти это связано и с положительным отношением О. Блёйлера к работам З. Фрейда, фрейдизму вообще и фрейдистскому психоанализу, так как и сам З. Фрейд, и психоаналитические теории (его и его последователей) были не то что не чужды философии, а главным образом базировались на ней.

Тем не менее работы О. Блёйлера по философии и общей психологии, такие как «Психоиды: организующий принцип органического развития» [Bleuler, 1925] или «Мнемизм и психоиды» [Bleuler, 1934], не привлекли особенного внимания ни современников, ни позднейших исследователей и критиков его творчества. Отчасти это объясняется тем, что эти работы О. Блёйлера и его современниками, и многими позднейшими исследователями были сочтены «чрезмерно заумными», малопонятными, «слишком метафизическими» или умозрительными, не имеющиени какой практической пользы.

Однако, как нередко случается в истории психиатрии, в таком отношении с сегодняшних позиций очевидны недооценка и непонимание идей и принципов, впервые высказанных О. Блёйлером в этих работах, хотя в иносказательной, малопонятной и отчасти метафизической форме. О. Блёйлер впервые предложил в них интегративный взгляд на психиатрию и вообще на медицину не как на «науку о мозге и его заболеваниях» или «науку о теле и его заболеваниях» соответственно, а как на некую всеобъемлющую «науку о жизни», гармонично соединяющую и учитывающую при понимании причин и механизмов развития психических и соматических заболеваний как биологические (анатомо-физиологические и другие), так и психологические, экологические и социальные факторы во всем их многообразии и взаимодействии.

Важно также, что О. Блёйлер предлагал рассматривать все эти аспекты природы психических и соматических заболеваний не по отдельности, а в совокупности, с учетом их взаимодействия, и постулировал, что они в некотором смысле «равны» и заслуживают одинаково пристального внимания и изучения при любых заболеваниях – несмотря на то, что при одних заболеваниях («эндогенных») явно большую роль играют биологические факторы, а при других («психогенных», «реактивных») – психологические и социальные.

В свете того, что О. Блёйлера можно считать одним из ранних сторонников или предтечей современной биопсихосоциальной модели психических заболеваний, эти работы сегодня читаются совершенно по-иному. В них можно обнаружить попытку обобщить и показать связь и взаимодействие между мозгом, телом, разумом («душой»), социальной сферой и экологическим микроокружением человека, причем в динамике.

Отношение к психиатрической евгенике

В то время как работы О. Блёйлера по философии и общей психологии, первоначально не понятые и недооцененные ни современниками, ни более поздними исследователями, были по достоинству оценены только сегодня, с его работами по психиатрической евгенике и в целом с его позицией относительно нее случилось ровно противоположное. Первоначально воспринятые современниками весьма положительно, находившиеся в русле распространенной тогда психиатрической мысли, эти работы О. Блёйлера, аналогичные труды Э. Крепелина и психиатрическая евгеника и «теория вырождения» в целом сегодня оцениваются резко критически и отвергаются как спекулятивные и ненаучные.

Чтобы понять исторический контекст, из которого вырос интерес О. Блёйлера, еще студента, к психиатрической евгенике и «теории вырождения», и баз, на которой появились и были положительно восприняты современниками его работы на эту тему, нужно сделать небольшой экскурс в более раннюю историю.

Спекулятивная «теория вырождения», то есть теория накопления тяжести признаков болезни в нескольких поколениях одной семьи, была очень популярна во второй половине XIX и в начале XX века и в академических кругах, и в среде практикующих врачей (и не только психиатров).

На основании этой теории во многих странах, в том числе в Соединенных Штатах и в странах Северной Европы, в тот период активно пропагандировались евгенически мотивированные ограничения на вступление в брак для психически больных или для инвалидов, умственно отсталых и т. п., а также принудительные аборты, принудительная стерилизация или кастрация либо длительная или пожизненная изоляция в специализированных заведениях с лишением возможности половой жизни в целях «предотвращения распространения нежелательных генов». В наиболее радикальном изводе евгеника была воплощена в нацистской политике «расовой гигиены» в Германии. Она включала в себя не только насильственную стерилизацию, но позднее и массовые казни («эвтаназии») психически больных, инвалидов, умственно отсталых, тяжелых алкоголиков и наркоманов, а также гомосексуалов и лесбиянок, которых тоже причисляли к психически больным.

Одним из первых и наиболее активных сторонников евгенической политики в Европе был предшественник О. Блёйлера на посту директора психиатрической клиники Бургхольцли и заведующего кафедрой психиатрии Цюрихского университета упоминавшийся нами выше О. Форель. Первые четыре принудительные стерилизации психически больных, когда-либо проведенные в Европе, были проведены именно в Швейцарии, в психиатрической лечебнице в Вилле, в 1907 году. С 1909 года психиатрическая клиника Бургхольцли, уже под руководством О. Блёйлера, регулярно давала экспертные заключения, подтверждавшие для судебных органов правомерность и обоснованность применения принудительной стерилизации того или иного психически больного по евгеническим основаниям.

Любопытно отметить, что первоначально принудительная стерилизация психически больных в разных странах, в том числе в Швейцарии, проводилась вообще без какой бы то ни было законодательной основы, просто по факту соответствующего судебного решения. И, опять-таки, Швейцария стала первой европейской страной и в законодательном оформлении этой практики, считающейся ныне позорной и бесчеловечной[1]. Именно Цюрихский кантон, а вслед за ним и другие кантоны и округа Швейцарии приняли в 1928 году законы о принудительной стерилизации психически больных.

В Швейцарии и в некоторых североевропейских (скандинавских) странах законодательная возможность и практика принудительной стерилизации психически больных по евгеническим основаниям сохранялись дольше, чем в остальной Европе, – в Швейцарии вплоть до 1970-х годов. Если же говорить о психиатрической клинике Бургхольцли, то к моменту, когда клинику возглавил сын О. Блёйлера Манфред, принудительную стерилизацию психически больных там все еще практиковали.

До самого конца жизни О. Блёйлер не отказался от своих евгенических взглядов. Так, в своей статье 1936 года «Научные основы этики» он категорически утверждал (причем не только от своего имени, а от имени всех врачей), что они «давно считали совершенно неправильным сохранять возможность деторождения для умственно неполноценных и низших людей».

В связи с этой позицией О. Блёйлер даже рекомендовал, чтобы закон предусматривал в качестве профессиональной обязанности всякого психиатра представление суду «серьезных случаев» психических заболеваний (то есть сообщение о них властям), а затем участие в совместной экспертной оценке с целью судебного определения, подлежит ли конкретный «серьезный случай» принудительной стерилизации, принудительному аборту (в случае беременной психически больной) или даже уничтожению (принудительной эвтаназии).

Отношение к Э. Крепелину и его теориям

Э. Крепелин был одним из родоначальников нейробиологического подхода в психиатрии, ныне называемого в его честь «неокрепелинианским». Он рассматривал все психические заболевания как «естественные единицы болезней» (Natürliche Krankheitseinheiten), то есть как заболевание, которое «дано природой» и имеет некую биологическую причину [Kraepelin, 1987].

В то же время Э. Крепелин понимал и признавал, что доступными в его время методами исследования строения и функционирования организма и, в частности, головного мозга, невозможно идентифицировать биологические первопричины, лежащие в основе того или иного психического заболевания, или заранее выявить предрасположенных к нему лиц, которым «положена» эта, «естественная» для них, болезнь. Поэтому он делал предварительные попытки нозологической классификации различных психических заболеваний не на спекулятивных псевдонейро-анатомических основаниях вроде теорий Т. Мейнерта, которые презрительно именовал «мозговой мифологией», а на совершенно других, клинико-психопатологических и экспериментально-психологических принципах, а также на лонгитудинальном принципе (изучении не только текущей симптоматики, но и типичного течения, типичного исхода и прогноза различнных психических заболеваний). Попытки возродить в психиатрии незаслуженно забытые в эпоху «фиксированности на анатомии и гистологии головного мозга» клинико-психопатологический и описательно-феноменологический подходы Э. Крепелин делал, опираясь на работы Карла Людвига Кальбаума (18281899), уделившего много внимания описанию именно клинической симптоматики и анализу психопатологии, феноменологии и характера течения разных психических заболеваний. В частности, именно К. Кальбаум впервые выделил и описал «кататонию» и предложил для нее название [Kahlbaum, 1863]. Позднее ученик К. Кальбаума Э. Геккер, основываясь на работах учителя и применяя тот же клинико-психопатологический подход, аналогичным образом выделил и описал «гебефрению» и предложил для нее название.

Применение лонгитудинального принципа привело Э. Крепелина к формулировке его знаменитой «крепелиновской дихотомии» между понятием деменции прекокс как болезни, характеризующейся злокачественным, неблагоприятным, неизбежно прогрессирующим течением и всегда печальным прогнозом, и понятием маниакально-депрессивного психоза (МДП) как болезни, характеризующейся эпизодическим и относительно благоприятным (во всяком случае, более благоприятным, чем при деменции прекокс) течением и сравнительно хорошим прогнозом [Kraepelin, 1883].

Кроме того, применение этого принципа привело Э. Крепелина к слиянию таких считавшихся до него совершенно разными психическими заболеваниями состояний, как впервые описанная К. Кальбаумом кататония, описанная Э. Геккером гебефрения и выделенная им самим параноидная деменция (разновидность параноидных психозов с неблагоприятным течением и исходом в дефектное состояние), в единый диагноз деменции прекокс.

Карл Людвиг Кальбаум (1828–1899)

О. Блёйлер вовсе не оспаривал правомерность объединения Э. Крепелиным гебефрении, кататонии и параноидной деменции под общим нозологическим зонтиком. Вместе с тем он отвергал представление о нозологическом единстве деменции прекокс, которое было основным постулатом в концептуализации болезни, предложенной Э. Крепелиным. Он указывал, что деменция прекокс является не единым заболеванием, а гетерогенной группой или даже континуумом, спектром сходных заболеваний, с разной степенью тяжести симптоматики, разным течением и прогнозом. Именно поэтому он предложил для этой группы заболеваний название «группа шизофрений», а не просто «шизофрения».

Кроме того, О. Блёйлер также указывал, что это заболевание не имеет связи ни с обязательным развитием деменции, ни с обязательно ранним началом – и, следовательно, название «деменция прекокс», предложенное Э. Крепелиным, исключительно неудачно. Зато он полагал, что это заболевание имеет теснейшую связь с выявленным им «расщеплением психических функций», прежде всего – с расщеплением ассоциаций. Отсюда О. Блёйлер вывел термин «шизофрения», который, по его мысли, и должен был отражать ключевую особенность заболевания – «расщепление френоса», «расщепление разума, души».

О. Блёйлер также считал полезным с практической точки зрения и желал сохранить существовавшее до введения Э. Крепелином термина «деменция прекокс» выделение кататонии, гебефрении и параноидной деменции как отдельных форм психических заболеваний (как раз то выделение, которое Э. Крепелин попытался упразднить) – но уже не как различных заболеваний, а как разных форм одного и того же заболевания, в рамках введенной им новой нозологической группы – «группы шизофрений». Для реализации этой идеи О. Блёйлер предложил собственнную классификацию подтипов шизофрении на кататоническую, гебефреническую, параноидную и простую – классификацию, сохраняющую актуальность до сих пор.

Еще одним важным пунктом серьезных научных разногласий О. Блёйлера с Э. Крепелиным было отношение О. Блёйлера к введенной Э. Крепелином жесткой дихотомии деменции прекокс и МДП. Не отрицая ни правомерность такого разделения, ни то, что эти два психических заболевания являются совершенно разными, и, подобно Э. Крепелину, отвергая популярную в то время «теорию единого психоза», О. Блёйлер справедливо указывал на то, что дихотомия Э. Крепелина является чрезмерно жесткой, и на возможность существования множества переходных форм, которую, как мы знаем, Э. Крепелин всегда последовательно и категорически отвергал.

Таким образом, О. Блёйлера можно считать предтечей современной концепции шизоаффективного расстройства (ШАР) как расстройства, являющегося своего рода «промежуточной формой» или комбинацией части симптомов шизофрении с частью симптомов биполярного аффективного расстройства с «промежуточным» характером течения и прогноза. О. Блёйлера также можно считать предтечей современного представления о спектре аффективных расстройств и спектре психотических расстройств как о двух не просто непрерывных, но спектрах взаимно пересекающихся спектрах, плавно переходящих один в другой. При этом на конце спектра находится «чистая» шизофрения, а на противоположном – «чистое» биполярное аффективное расстройство, а на границах этих спектров, в области их соприкосновения находится ШАР.

Так же, как З. Фрейд и его последователи (и во многом именно вследствие принятия психоаналитической модели), О. Блёйлер на протяжении всей карьеры больше интересовался особенностями личной биографии пациентов и поиском психологических или психоаналитических объяснений для содержания их симптомов, а не выдвижением гипотез (которые в то время неизбежно могли быть только умозрительными) об общих «нервных» (то есть нейробиологических) причинах и механизмах развития психических заболеваний или же точной классификацией психических заболеваний и наклеиванием на больных максимально точных диагностических ярлыков.

В придании О. Блёйлером меньшего веса и меньшей важности любимому занятию Э. Крепелина – точной классификации психических заболеваний и максимально точному «наклеиванию диагностических ярлыков» по сравнению с изучением особенностей конкретного больного и попытками одновременно и помочь ему, и проникнуть в суть его заболевания, познать и понять ее – состоит еще одно важное различие между О. Блёйлером и Э. Крепелином.

Стоит отметить, что впоследствии некоторые наиболее радикальные последователи психоаналитического направления в психиатрии даже высказывали мысль, что никакие классификации психических заболеваний в психиатрии не нужны, так как каждый больной сугубо индивидуален, обладает уникальным биографическим опытом и поэтому отягощен собственным набором «комплексов» и «защит», психогенных реакций. Согласно этой точке зрения, психиатрический диагноз вообще не нужен – достаточно подробного описания истории и симптомов болезни, а также биографии больного. Если же психиатрический диагноз, или, в их терминах, «ярлык», вообще нужен (то есть если простого описания или перечисления симптомов болезни в ее истории кому-то покажется недостаточно), то психиатрический диагноз должен формулироваться не в таких обобщающих терминах, как «шизофрения» или МДП, а в терминах перечисления «комплексов» и «реакций», наблюдаемых у данного больного.

По ряду исторических причин этот радикальный психоаналитический взгляд стал особенно влиятельным в послевоенной психиатрии Соединенных Штатов. Известно, что даже появление первой в Соединенных Штатах официальной классификации психических заболеваний – психоаналитически ориентированной DSM-II – было не внутренним запросом американского психиатрического сообщества, в котором задавали тон именно психоаналитики, а вынужденным ответом на требования, с одной стороны, Министерства обороны, а с другой – медицинских страховых компаний, которым для практических целей такая классификация требовалась вместо расплывчатых и для каждого случая индивидуализированных психоаналитических «диагнозов», состоявших из перечисления непонятных постороннему, не фрейдисту, названий «комплексов» и «реакций».

О. Блёйлер, несмотря на достаточно скептическое отношение к возможности и целесообразности точной классификации психических заболеваний (к которой прилагал титанические усилия Э. Крепелин) и несмотря на большее внимание к аспектам личной истории и биографии больного, чем к его отнесению в ту или иную категорию, был далеко не так радикален, как более поздние американские психоаналитики. Он вовсе не считал психиатрические классификации ненужными или бесполезными – и сам внес вклад в их современный вид, предложив концепцию «группы шизофрений», выделив клинические подтипы шизофрении, такие как кататонический или параноидный, и сформулировав концепции «шизоидии» и «шизотипии». Он всего лишь не считал наклеивание ярлыков на больных и обеспечение их максимальной точности самым важным делом в психиатрии.

Помимо идей и теорий З. Фрейда, на клиническое мышление О. Блёйлера и на его понимание природы психических заболеваний повлияли теории видного немецкого философа и психолога Иоганна Фридриха Гербарта (1776–1841). И. Гербарт был активным сторонником радикально-материалистического направления в немецкой психологии и одним из основоположников научной психологии. В рамках материалистического подхода он создал так называемую ассоциативную психологию, или теорию ассоциаций.

Ассоциативная психология И. Гербарта предлагала атомистический взгляд на психическую и ментальную жизнь человека как на состоящую из огромного множества основных, атомарных (то есть простейших, неделимых) индивидуальных ментальных и психических актов, которые объединяются («ассоциативно связываются»), образуя тем самым более сложные психические и когнитивные функции [Herbart, 1824].

Можно сказать, что ассоциативная психология И. Гербарта стала для О. Блёйлера тем же, чем для Э. Крепелина факультетская и экспериментальная психология В. Вундта – мощной теоретической базой, на которой он выстроил свое понимание природы психических заболеваний. Центральная роль теории ассоциаций И. Гербарта в формировании клинического мировоззрения О. Блёйлера облегчает понимание того, почему он поставил во главу угла и объявил ключевой симптоматикой «группы шизофрений» именно нарушение ассоциаций.

Эрвин Странски (1877–1962)

О. Блёйлер интегрировал атомистический, ассоциативно-психологический подход И. Гербарта к изучению природы психических явлений, в частности, в свою основополагающую работу «Деменция прекокс или группа шизофрений». Интересно, что в принятии ассоциативной психологии как теоретического фундамента для своих научных построений О. Блёйлер схож с известным австрийским психиатром Эрвином Странски (18771962), тоже активным сторонником ассоциативной психологии [Stransky, 1904].

В то же время В. Вундт, а вместе с ним и вслед за ним Э. Крепелин решительно отвергали ассоциативную психологию, и в особенности предпринимавшиеся некоторыми ее сторонниками (но не О. Блёйлером!) умозрительные попытки привязать те или иные ассоциации к тем или иным участкам головного мозга, что Э. Крепелин позднее назвал «мозговой мифологией». Таким образом, еще одно важное различие между научными взглядами О. Блёйлера и Э. Крепелина заключается в различном отношении к ассоциативной психологии – принимающем или неодобрительном.

К области научных разногласий О. Блёйлера и Э. Крепелина можно отнести и их различное отношение к З. Фрейду и психоанализу. Взгляд О. Блёйлера на фрейдизм изначально был умеренно положительным, но впоследствии сменился определенным разочарованием; Блёйлер упрекал психоаналитиков в догматизме и в недостаточной научной обоснованности их теорий (но даже после разочарования продолжал использовать многие психоаналитические подходы и объяснения, модифицируя их по-своему). Отношение же Э. Крепелина к психоанализу и фрейдизму изначально было резко критическим и оставалось таковым на протяжении всей его карьеры.

Однако различие между О. Блёйлером и Э. Крепелином имеет не только научное, но и общечеловеческое измерение, связанное с разницей их личностного склада и отношения к больным. Э. Крепелин не придавал существенного значения аспектам личной биографии больного, расспросам, сбору анамнеза, изучению внутреннего мира пациента и его переживаний, потому что считал эти вещи субъективными и непроверяемыми. А так как он был сторонником научного подхода в психиатрии и считал, что то, что нельзя проверить лабораторно или подтвердить объективными данными, либо не существует, либо не имеет значения, либо не должно учитываться при постановке диагноза или определении прогноза заболевания, то получал информацию о пациентах в основном из собственных записей, по итогам длительного катамнестического наблюдения.

Кроме того, хотя Э. Крепелин в «Учебнике психиатрии» декларировал необходимость понимания больного, сопереживания ему и формирования того, что мы назвали бы сейчас прочным терапевтическим альянсом, у него самого это не очень получалось. Он имел среди больных репутацию «ученого сухаря», человека достаточно сухого и черствого, оторванного от больных, их повседневных переживаний, тревог и забот.

В противоположность Э. Крепелину О. Блёйлер придавал очень большое значение анализу субъективных переживаний больных, изучению их личной истории и биографии, поиску психологических или психоаналитических объяснений для содержания их переживаний. Информацию о состоянии и поведении пациентов он получал при повседневном тщательном клиническом наблюдении. И в Райнау, и в Бургхольцли он практически постоянно жил среди них, проникаясь их повседневными заботами, нуждами и проблемами, страхами и тревогами. Мы уже упоминали, что Блёйлер был настолько привязан к больным, что даже не очень хотел покидать Райнау, несмотря на престижность назначения директором Бургхольцли и заведующим кафедрой психиатрии Цюрихского университета.

Отношение к З. Фрейду, фрейдизму и психоанализу в целом

Изначально О. Блёйлер очень высоко оценил работы и теории З. Фрейда и в целом психоанализ. Как уже говорилось, О. Блёйлер был одним из первых серьезных академических психиатров, кто обратил внимание на работы и идеи З. Фрейда и уж тем более дал им положительную оценку. Более того, он стал активно использовать психоаналитические идеи и теории в своем понимании природы психических заболеваний и внедрил психоаналитическую практику в руководимой им клинике Бургхольцли. Вместе с тем неверно представлять О. Блёйлера слепым сторонником психоанализа или «исключительно психоаналитически ориентированным» психиатром.

Даже в период своего первоначального увлечения психоанализом и фрейдизмом О. Блёйлер сохранял критический взгляд не только на психоанализ и идеи З. Фрейда, но и на собственный энтузиазм в отношении психоанализа и фрейдизма. В частности, несмотря на то, что в целом О. Блёйлер признавал полезность психоаналитических подходов для объяснения природы психических заболеваний и внедрил психоанализ в клиническую практику, он с самого начала не соглашался со значением термина «либидо» в трактовке З. Фрейда, а также с осмысленностью введенных З. Фрейдом некоторых других терминов.

Кроме того, О. Блёйлер изначально не был в восторге от того, что З. Фрейд и его последователи придавали слишком большое, едва ли не центральное, значение сексуальности и подавленным сексуальным желаниям («комплексам», таким как «комплексы Эдипа и Электры»), в том числе для объяснения этиологии и патогенеза психических расстройств. Он считал, что подобная теория, во-первых, страдает упрощенчеством, примитивизмом – не могут столь сложные и гетерогенные психические заболевания объясняться единственной и столь простой причиной, – а во-вторых, он указывал, что эта теория не может быть принята без надлежащей экспериментальной проверки, без научного доказательства ее истинности.

В рамках двойственного отношения к психоанализу – признающего полезность некоторых психоаналитических идей и концепций для объяснения природы психических заболеваний или их отдельных симптомов и вместе с тем отвергающего свойственные фрейдистскому психоанализу умозрительные построения, чрезмерные упрощения (наподобие сведения всего к сексуальности) и догматизм, – О. Блёйлер использовал психоаналитические концепции, для того чтобы объяснить появление и окраску некоторых симптомов шизофрении. В то же время он отвергал фрейдистские теории этиологии и патогенеза этого заболевания (наподобие «концепции матери-холодильника»).

Более того, О. Блёйлер, будучи, как и Э. Крепелин, материалистом и так же предполагая, что шизофрения имеет некую пока не выявленную нейробиологическую основу, вообще не считал, что правильное объяснение этиологии и патогенетических механизмов развития заболевания, которое будет найдено в будущем, должно быть психоаналитическим, а не нейробиологическим. Он лишь использовал психоаналитические подходы для улучшения психологического понимания природы и содержания симптомов шизофрении и для того, чтобы расчленить всю ее психопатологию на первичную (нейробиологически обусловленную), и вторичную (психогенно обусловленную). Для объяснения этиологии и патогенеза шизофрении он предпочитал другие, не психоаналитические, подходы и теории, в том числе ассоциативную психологию.

В самом начале развития психоаналитического движения его основоположник З. Фрейд прилагал огромные усилия для того, чтобы новые идеи и концепции получили признание и оценку не только среди его учеников и последователей, но и в респектабельных кругах академических психиатров.

Между тем З. Фрейд отошел от «фиксированности на мозге» и на его анатомии и физиологии еще дальше, чем Э. Крепелин. Интересно, что сам З. Фрейд так же, как и Э. Крепелин и О. Блёйлер, был материалистом и сторонником нейробиологической традиции в психиатрии. Более того, З. Фрейд был непосредственным учеником Т. Мейнерта. Позже, именно из-за неприятия Т. Мейнертом психоаналитических теорий З. Фрейда, отношения между учеником и учителем стали весьма напряженными. Их примирение состоялось только незадолго до смерти Т. Мейнерта. Однако несмотря на свой материализм именно З. Фрейд первым предложил совершенно новое, психологическое, объяснение природы психических заболеваний, на основе неких гипотетических бессознательных внутренних (интрапсихических) конфликтов. Подобно теориям Э. Крепелина, которые поначалу называли «психиатрией без мозга», идеи и теории З. Фрейда поначалу столкнулись с сильным скептицизмом и недоверием в среде академической психиатрии, с обвинениями в спекулятивности и умозрительности, в полной оторванности от реальной клинической практики (и, следовательно, в бесполезности для нее), а также от биологии мозга.

Бытовало также утверждение, что теории З. Фрейда, возможно, и могут быть полезны для лечения «богатых истеричек и невротиков» в частной практике, но совершенно бесполезны для лечения тяжелых стационарных психически больных – то есть для того, что в то время считалось главной задачей психиатрии.

Позднее к этим отчасти (но лишь отчасти!) справедливым обвинениям добавилось обвинение в догматичности фрейдизма и фрейдистского мировоззрения (что было действительно справедливо и для самого З. Фрейда, и для значительной части его учеников и последователей) [Jaspers, 1950].

В то время – в эпоху зарождения психоанализа – О. Блёйлер стал первым (и долгое время оставался единственным) влиятельным академическим психиатром, который не только «заметил» идеи З. Фрейда и присоединился к их обсуждению (большинство академических психиатров того времени их просто игнорировало как «ненаучные», «спекулятивные» и «маргинальные»), но и первым внедрил практику психоаналитического лечения и психоаналитических исследований в руководимой им клинике Бургхольцли и первым показал ее полезность, в том числе и для тяжелых стационарных больных – по крайней мере для некоторых.

Позже О. Блёйлер разочаровался в эффективности психоанализа в лечении психически больных и прекратил применять этот метод в своей клинике. Однако и после он продолжал широко применять психоаналитические подходы и теории для объяснения причин симптомов шизофрении, а главное – для объяснения их содержания у больных.

Позиция О. Блёйлера по отношению к психоанализу всегда, даже после постигшего его разочарования в эффективности психоанализа для лечения тяжелых стационарных психически больных, оставалась дружественной и даже отчасти позитивной. На раннем этапе ее можно даже назвать энтузиазмом. В частности, в книге «Деменция прекокс или группа шизофрений» он подчеркивал влияние психоаналитических концепций на выдвинутую им теорию о «группе шизофрений» и о нарушении ассоциаций как ключевом, первичном признаке этой болезни, приводящем к «расщеплению» мышления, аффекта и всех остальных психических функций и, в конечном счете, к «расщеплению личности» [Bleuler, 1911].

О. Блёйлер рассматривал психоанализ как одну из самых перспективных и потенциально научно плодотворных попыток глубже проникнуть в природу психических заболеваний и их симптомов. В частности, гипотеза З. Фрейда относительно природы сновидений как отражающих бессознательные желания и подавленные импульсы в сочетании с отражением предшествующего жизненного опыта больного легла в основу теории О. Блёйлера о природе содержания бреда и галлюцинаций при шизофрении и, следовательно, о возможности их психологического понимания.

Кроме того, О. Блёйлер видел психоанализ как одну из самых перспективных попыток разработать практически пригодный метод лечения психически больных в условиях, когда таких методов еще почти не было. Именно психоанализ был первой в истории человечества попыткой разработать систематическую психотерапию, основанную на научной психологии. Сами по себе попытки применения психотерапевтических методов в лечении психических болезней восходят еще к древнеегипетскому «храмовому сну» и к попыткам Гиппократа «увеселять и ободрять больных» – но именно З. Фрейд впервые предложил стройную психотерапевтическую систему, основанную на мощной теоретической базе.

Принято считать, что научный вклад О. Блёйлера в дальнейшее развитие психоанализа достаточно скромен. Однако не следует недооценивать значение того, что он принял на вооружение психоаналитические идеи и концепции для их внедрения и распространения, для демаргинализации фрейдизма и психоанализа в глазах академических психиатров. Это связано с масштабами идейного и практического влияния О. Блёйлера на тогдашнюю европейскую психиатрическую мысль. Как писал позднее сам З. Фрейд: «После этого [принятия О. Блёйлером психоанализа на вооружение] психиатрам уже нельзя было игнорировать психоанализ. Большая работа Ойгена Блёйлера по шизофрении (1911), в которой психоаналитическая точка зрения была поставлена наряду с клинической систематической, закрепила этот успех» [Freud, 1923].

Первый научный контакт О. Блёйлера с З. Фрейдом состоялся в 1892 году, в период работы З. Фрейда над книгой об афазии. В 1896 году О. Блёйлер дал положительную рецензию на работу З. Фрейда «Исследование истерии» от 1895 года. В 1898 году между ними впервые завязалась переписка, ставшая особенно интенсивной после 1904 года. В период с 1900 по 1909 годы, благодаря сотруднику клиники Бургхольцли К. Г. Юнгу, который активно воспринял и развивал идеи психоанализа З. Фрейда, О. Блёйлер впервые сумел оценить возможности и практическую полезность психоанализа и психоаналитической психотерапии.

Позднее, на пике психиатрической карьеры О. Блёйлер разочаровался в эффективности психоанализа и перестал применять его. Это, естественно, вызвало ухудшение его отношений с З. Фрейдом. Однако даже после постигшего его разочарования О. Блёйлер продолжал во многом опираться на психоаналитические идеи и концепции для объяснения природы симптомов шизофрении, а главное – их содержания у конкретного больного.

Между 1906 и 1911 годами О. Блёйлер придерживался относительно психоанализа и фрейдизма двойственной позиции – не резко критической, но и не безоговорочно принимающей. В 1907 году на базе его клиники под руководством его самого и при участии ряда психоаналитически настроенных сотрудников клиники, в частности К.Г. Юнга, была создана Цюрихская психоаналитическая ассоциация.

Однако в 1913 году О. Блёйлер впервые высказался публично – в труде под названием «Критика фрейдистских теорий» («Kritik der Freudischen Theorien»). Между тем З. Фрейд и целый ряд его учеников и последователей действительно были догматиками. Фрейд не принимал никакой критики. Для него существовало только два мнения – его и неправильное. Соответственно, любая критика или несогласие автоматически приводили к «исключению из рядов психоаналитиков» и к своеобразному «преданию анафеме» – даже если ученый, позволивший себе критические высказывания, продолжал развивать и по-своему использовать психоаналитический подход, З. Фрейд и его последователи-догматики считали его «более не психоаналитиком» или «ненастоящим психоаналитиком». В психоанализе, по мнению З. Фрейда, могло существовать только одно единственно верное направление – фрейдистское. Позднее это привело к расколу психоаналитического движения и к формированию таких его отдельных ветвей и направлений, как юнгианство и др.

После впервые публично высказанной критики теорий З. Фрейда О. Блёйлер закономерно потерял позиции среди психоаналитиков, большинство которых тогда ориентировались на авторитет З. Фрейда как непререкаемый. Похожее до того случалось с другими, менее известными, критиками З. Фрейда из числа его первоначальных сторонников. В том же 1913 году О. Блёйлер формально сложил с себя полномочия руководителя психоаналитической ассоциации Цюриха и вышел из нее. То же сделал один из его сотрудников и учеников, ранее с большим энтузиазмом воспринявший идеи З. Фрейда, – К.Г. Юнг (который впоследствии стал основателем собственного направления в психоанализе).

Однако, в отличие от К. Г. Юнга, отношения которого с З. Фрейдом после разрыва стали резко враждебными (во многом вследствие того, что юнгианство и фрейдизм воспринимались как конкурирующие и отчасти даже идеологически противоположные научные направления в психоанализе, да и были таковыми), О. Блёйлер даже после своего формального разрыва с психоаналитическим движением продолжал поддерживать хотя и более отстраненные, но вежливые отношения с З. Фрейдом, а также выборочно использовать те психоаналитические идеи и концепции, которые считал полезными для клинической практики или для исследований (например, для изучения природы и причин симптомов шизофрении, а особенно – их содержания). Кроме того, О. Блёйлер продолжал интересоваться лечебным и исследовательским применением гипноза и не изменил своего положительного отношения к ранним исследованиям З. Фрейда и Йозефа Брейера по лечению истерических (конверсионных) расстройств гипнозом и психоанализом.

О. Блёйлер и К. Г. Юнг с годами изменили первоначальное положительное отношение к фрейдизму на более критическое, именно потому, что в ходе сотрудничества с З. Фрейдом и работы в психоаналитическом движении оба столкнулись с догматизмом З. Фрейда и ряда его последователей, с нежеланием принимать любую критику, любые изменения, дополнения или уточнения их теорий, если те не соответствовали их личному видению. Между тем О. Блёйлер, как и Э. Крепелин, и вообще любой настоящий ученый, считал, что догматизм и закоснелость крайне вредны для науки. В частности, он сознательно сделал свою теорию шизофрении открытой для уточнений, дополнений, пересмотра и критики – и желал того же от З. Фрейда и его учеников, но не встретил понимания. Это и стало причиной, по которой О. Блёйлер и К.Г. Юнг еще в 1911 году, до опубликования О. Блёйлером первой критической работы о фрейдизме, покинули Международную психоаналитическую ассоциацию, находившуюся под сильным влиянием З. Фрейда и его дочери Анны, хотя и оставили за собой (до 1913 года) посты главы и заместителя главы психоаналитической ассоциации Цюриха и Швейцарии.

Один из важных пунктов разногласий между О. Блёйлером и З. Фрейдом заключался в том, что З. Фрейд рассматривал психоанализ как процесс по необходимости длительный, многолетний и по определению не способный дать быстрые результаты. В применении к стационарным больным это означало следующее: необходимо заранее настраиваться на их длительную, возможно, многолетнюю госпитализацию или институционализацию. Между тем О. Блёйлер справедливо считал длительную институционализацию вредной и приводящей к развитию госпитализма, к социальной дезадаптации больного, к утрате им трудовых навыков, навыков общения с внешним миром и даже, возможно, навыков самообслуживания. Поэтому он рекомендовал по возможности раннюю выписку психотических больных – как только это позволяет их психическое состояние и безопасность для себя и окружающих. Исходя из того же принципа, О. Блёйлер пытался как-то ускорить, стандартизировать и алгоритмизировать применение психоаналитического метода в лечении таких больных, чтобы добиться более быстрых результатов. Хотя он не достиг заметных успехов (вследствие чего, собственно, разочаровался в применении психоанализа и прекратил его применять в клинике Бургхольцли), эти попытки можно считать предтечей современной краткосрочной, мануализированной (то есть проводимой согласно достаточно стандартным протоколам и руководствам – мануалам) психодинамической психотерапии, действительно дающей более быстрый по сравнению с классическим фрейдистским психоанализом результат.

Другим важным пунктом разногласий между О. Блёйлером и З. Фрейдом было то, что, хотя З. Фрейд, безусловно, был рад первоначальному горячему одобрению и принятию О. Блёйлером психоаналитического метода и внедрению его в клиническую практику, он (З. Фрейд) довольно четко видел границы применимости своего метода и полагал его подходящим прежде всего для лечения «истерических» и «невротических» расстройств. На этом основании З. Фрейд очень скептически относился к возможностям психоаналитического (и вообще психотерапевтического) лечения психозов, в частности шизофрении. Сохранились данные, что вначале З. Фрейд даже был шокирован попытками О. Блёйлера применить психоаналитический метод для лечения психозов, таких как шизофрения, хотя и радовался такому неожиданному расширению сферы применения его метода.

Между тем О. Блёйлер, в отличие от З. Фрейда, видел психоанализ не как «узко заточенный» метод лечения только лишь «невротических» и «истерических» расстройств, но как метод, потенциально весьма перспективный в лечении других психических расстройств, в том числе психозов и шизофрении как их разновидности (хотя позднее и разочаровался в его эффективности). Кроме того, О. Блёйлер также считал, что психоанализ при условии избавления от фрейдистского догматизма имеет потенциально большую объясняющую силу и может принести много ценного для понимания природы и причин психических расстройств, их симптомов, в особенности – конкретного содержания этих симптомов.

Любопытно отметить, что хотя сам О. Блёйлер, как мы уже упоминали, позднее разочаровался в эффективности своих шагов, а З. Фрейд всегда был скептиком и противником такого расширения сферы применения психоанализа, позднее некоторые догматические и радикально настроенные последователи фрейдизма, особенно в Соединенных Штатах, активно пытались применять психоанализ для лечения психозов и в том числе шизофрении – и даже в 1960-х и 1970-х годах, когда уже были доступны антипсихотики.

Другой любопытный аспект отношения О. Блёйлера к психоанализу и теориям З. Фрейда связан с человеческими и научными взаимоотношениями «великой троицы» – Э. Крепелина, З. Фрейда и самого О. Блёйлера. Э. Крепелин полностью отверг теории З. Фрейда, причем сделал это в свойственной ему резко полемической манере. Это привело к резкой враждебности между замечательными учеными. Ведь, как мы помним, З. Фрейд вообще не любил и не терпел критики, а уж тем более – критики столь резкой и уничтожающей. На этом фоне О. Блёйлер, со своим взвешенным, трезвым взглядом – критическим по отношению к психоанализу и вместе с тем принимающим и признающим его полезность, по крайней мере, в отдельных аспектах – пытался выступить посредником в этом споре (к сожалению, неудачно).

Как мы сегодня знаем, О. Блёйлер был прав, указывая, что при всем догматизме З. Фрейда, при том что психоанализ никогда не подвергался экспериментальной проверке (о необходимости которой для любой теории, претендующей на статус научности, постоянно говорил Э. Крепелин) и том, что многие построения З. Фрейда, в самом деле, умозрительны и спекулятивны, в них содержится и рациональное зерно. Выросшие из идей З. Фрейда и освобожденные от его догматического взгляда психодинамические теории, в частности, психодинамические объяснения природы и причин психических расстройств и их симптомов, сохраняют актуальность и сегодня.

Важно подчеркнуть, что, хотя О. Блёйлер сумел интегрировать психоаналитические идеи и концепции в свое понимание природы и причин психических расстройств, их симптомов, внутреннего содержания симптомов, их взаимосвязи и динамики (патопластичности), он никогда целиком и полностью не принимал теоретические объяснения З. Фрейда, то есть никогда не считал психоаналитическое объяснение этиологии и патогенеза психических расстройств единственным. Напротив, он всегда оставался убежденным сторонником нейробиологической теории этиологии и патогенеза психических расстройств – однако указывал при этом, что психодинамические и социальные факторы также имеют значение и могут приводить или приводят к развитию «вторичных симптомов», для объяснения природы которых как раз и полезен психоанализ.

Несмотря на все вышеописанные разногласия, между О. Блёйлером и З. Фрейдом шел интенсивный и плодотворный профессиональный обмен идеями. Между 1909 и 1913 годами, до официального ухода О. Блёйлера из психоаналитического движения, он совместно с З. Фрейдом редактировал и выпускал «Ежегодник психоаналитических и психопатологических исследований». При участии О. Блёйлера вышло шесть выпусков этого журнала. С 1904 по 1937 годы (то есть даже уже после ухода О. Блёйлера из психоаналитического движения) они вели между собой оживленную переписку. В статье, датированной 1910 годом, посвященной некоторым аспектам фрейдистского психоанализа, О. Блёйлер впервые ввел термин «глубинная психология», употребляемый до сих пор.

Отношения с К. Г. Юнгом

Как уже было замечено, К. Г. Юнг, один из учеников и сотрудников О. Блёйлера, работал в психиатрической клинике Бургхольцли при Цюрихском университете в период с 1900 по 1909 годы. В 1905 году К. Г. Юнг стал старшим врачом этой клиники и считался «правой рукой» О. Блёйлера.

Известно, что отношения О. Блёйлера и К. Г. Юнга, несмотря на разницу в возрасте и в то время разницу в академическом статусе, были не совсем отношениями ученика и учителя, а скорее отношениями равных коллег, хотя и с разным опытом. Они постоянно обменивались идеями. Так, именно О. Блёйлер побуждал К. Г. Юнга и других врачей клиники к изучению природы бессознательного и отдельных бессознательных феноменов как с помощью гипнотической интроспекции, так и с помощью психоаналитических методов, в частности, предложенного З. Фрейдом метода свободных ассоциаций.

С другой стороны, выдвинутая О. Блёйлером теория «группы шизофрений», поставившая во главу угла выявленное при ней нарушение ассоциаций, во многом основывалась на данных, полученных К. Г. Юнгом в его экспериментах по ассоциативной психологии.

Позднее в своей переписке с З. Фрейдом К. Г. Юнг утверждал, что именно он впервые проинформировал своего учителя о работах З. Фрейда, о созданном им методе психоанализа и что будто бы именно он впервые предложил О. Блёйлеру попытаться использовать новый метод для лечения психически больных, содержавшихся в клинике Бургхольцли.

Однако это не так. В действительности О. Блёйлер был знаком с ранними работами З. Фрейда еще до 1900 года, то есть еще до того, как К. Г. Юнг приехал в Бургхольцли, чтобы стать его учеником. В частности, в 1896 году О. Блёйлер дал весьма благоприятный отзыв на книгу З. Фрейда от 1895 года, посвященную исследованию истерии.

Несмотря на плодотворное сотрудничество с О. Блёйлером, примерно с 1907 года К. Г. Юнг стал выказывать недовольство своим положением в клинике. Его не устраивала должность старшего врача клиники и неформальный статус «правой руки О. Блёйлера». Он желал получить в свое распоряжение отдельную лабораторию и, соответственно, статус заведующего лабораторией. Сохранившиеся протоколы заседаний кафедры психиатрии Цюрихского университета, на которых этот вопрос неоднократно обсуждался, показывают, что именно окончательный отказ кафедры от создания «лаборатории психопатологических исследований», которую хотел возглавить К. Г. Юнг, привел к его отставке с должности старшего врача и уходу из клиники Бургхольцли 7 марта 1909 года.

Как и О. Блёйлер, К. Г. Юнг был противником всякого догматизма и так же, как учитель, считал догматизм и консерватизм исключительно вредным для науки. Поэтому он покинул мировое фрейдистское движение одновременно со своим учителем и позднее основал собственную психоаналитическую школу, получившую название «юнгианской».

Несмотря на то, что К.Г. Юнг после того, как кафедра и лично О. Блёйлер отказались предоставить в его распоряжение отдельную лабораторию, считал себя в некотором роде обиженным, отношения между учеником и учителем всегда оставались исключительно теплыми. Они вели активную переписку – как научную, так и дружескую. Особенно тесными эти отношения стали в период так называемого остракизма, которому К. Г. Юнг подвергался со стороны З. Фрейда и его учеников сразу после разрыва с ним в 1913 году.

Заключение

Как видно из проведенного нами анализа, О. Блёйлер наряду с Э. Крепелиным оказал очень большое влияние на становление всей современной психиатрии и, в частности, на современную классификацию психических заболеваний. Это влияние настолько велико, что по итогам современного прочтения трудов О. Блёйлера некоторые западные психиатры даже стали называть себя «блёйлерианцами» (причем без приставки «нео-», как у «неокрепелинианцев», желая тем самым подчеркнуть актуальность идей О. Блёйлера).

К вечным заслугам О. Блёйлера перед психиатрией относятся не только реконцептуализация им деменции прекокс Э. Крепелина и введение нового названия «группа шизофрений», но и введение представления об этой группе расстройств как о гетерогенном спектре или даже скорее континууме состояний с разной тяжестью, разным течением, разным прогнозом и исходом и формулирование им концепций «шизоидизма»/«шизоидии» и «шизотипии», сохраняющих актуальность по сей день и вошедших в современное понимание расстройств шизофренического спектра.

Он ввел в психиатрию употребляемые по сей день термины «амбивалентность», «аутизм», «глубинная психология», показал важность и специфичность нарушения ассоциаций (говоря сегодняшним языком, специфичность определенных типов когнитивных и аффективных нарушений) при шизофрении и их роль в ее патогенезе.

О. Блёйлер ввел в психиатрию представление о целесообразности и практической полезности разделения всех симптомов психического заболевания на «первичные» (нейробиологически обусловленные) и «вторичные» (обусловленные психогенными реакциями на сам факт болезни или на ее первичные симптомы), а также на основные (ключевые, ядерные, облигатные) и вспомогательные (дополнительные, факультативные, необязательные). Оба эти разделения в видоизмененной форме сохраняют актуальность до сих пор, в виде таких концепций, как «эндофенотип» (набор ключевых симптомов, гипотетически находящихся ближе всего к предполагаемым нейробиологическим истокам заболевания) или, например, «нозогенная реакция» (психогенная реакция на сам факт болезни, или на сообщение больному о ней, или на те или иные ее симптомы).

Кроме того, О. Блёйлер был первым, кто привнес в серьезную академическую психиатрию медицинский гипноз, показал его полезность и очистил от налета «месмеризма», мистики и магии – как до него это сделал Ж.-М. Шарко в неврологии. Он также привнес в академическую психиатрию психоаналитический (сегодня – психодинамический) подход и на раннем этапе очень способствовал тому, чтобы идеи З. Фрейда были услышаны и поняты научным сообществом, не воспринимались как маргинальные и спекулятивные.

Помимо прочего, О. Блёйлер был первым академическим психиатром, показавшим важность анализа субъективных переживаний больного, деталей его личной истории и биографии, поиска психологических причин и объяснений симптомов, наблюдающихся у больного – и не только для того чтобы помочь ему психотерапевтически, но и для того чтобы при помощи эмпатии и понимания сформировать прочный терапевтический альянс, являющийся залогом успеха всякого лечения, не только психотерапевтического.

Он также внес большой вклад в исследование аффективной патологии. В частности, он отверг как чрезмерно жесткую предложенную Э. Крепелиным дихотомию деменции прекокс и МДП – не отрицая ее осмысленности и полезности, он указывал на существование множества переходных форм. Таким образом, О. Блёйлер заложил основы для современной концептуализации ШАР. Хотя сам он мало писал об аффективной патологии, его сын Манфред, ставший видным специалистом в этой области, часто подчеркивал, что опирается на данные и концепции отца.

О. Блёйлер также был предтечей современного биопсихосоциального понимания природы психических заболеваний. Будучи материалистом и сторонником нейробиологической теории этиологии и патогенеза психических заболеваний, он одновременно указывал на важность учета психологических, психодинамических, социальных и экологических факторов для полного понимания их этиологии и патогенеза.

Литература

1. Ashok A.H., Baugh J., Yeragani V.K. Paul Eugen Bleuler and the origin of the term schizophrenia (SCHIZOPRENIEGRUPPE) // Indian journal of psychiatry. – 2012. – Vol. 54. – № 1. – P. 95.

2. Bernet B. Schizophrenie: Entstehung und Entwicklung eines psychiatrischen Krankheitsbildes um 1900. – Chronos, 2013.

3. Berrios G.E. Eugen Bleuler's place in the history of psychiatry. – 2011.

4. Berrios G.E., Hauser R. The early development of Kraepelin's ideas on classification: a conceptual history // Psychological medicine. – 1988. – Vol. 18. – № 4. – P. 813–821.

5. Berrios G.E. Eugen Bleuler. The Origins of Modern Psychiatry. Thompson C, ed. Chichester, UK: John Wiley; 1987.

6. Binswanger K. Über schizoide Alkoholiker. Zeitschr. fd ges. Neurol. u // Psychiatr. Bd. – 1920. – Vol. 60. – S. 127–128.

7. Bleuler E. Affektivität, Suggestibilität, Paranoia. Halle, Germany: Marhold; 1906.

8. Bleuler E. Dementia praecox oder Gruppe der Schizophrenien. In: von Aschaffenburg G, ed. Handbuch der Psychiatrie. Leipzig, Germany; Vienna, Austria: Deuticke. 1911: 1-420; reprinted Nijmegen, the Netherlands: Arts&Boeve, 2001.

9. BleulerE. Dementia Praecox or the Group of Schizophrenias. New York, NY: International Universities Press; 1950.

10. Bleuler E. Dementia Praecox: Or the Group of Schizophrenias. New York: International Universities Press, 1911.

11. Bleuler E. Die Behandlung der Geisteskranken im Privathause. In: Fuenfzehnter Bericht des Zürcher Hüifsvereins für Geisteskranke über das Jahr 1890. Zürich, Switzerland: Ulrich und Co. 1891: 13–31.

12. Bleuler E. Die kritiken der schizophrenien // Zeitschrift für die gesamte Neurologie und Psychiatrie. – 1914. – Vol. 22. – № 1. – S. 19.

13. Bleuler E. Die probleme der schizoidie und der syntonie // Zeitschrift für die gesamte Neurologie und Psychiatrie. – 1922. – Vol. 78. – № 1. – S. 373–399.

14. Bleuler E. Die Prognose der Dementia Praecox (Schizophreniegruppe). Aligemeine Zeitschrift für Psychiatrie und psychischgerichtliche Medizin. 1908;31:436–480.

15. Bleuler E. Die Prognose der Dementia Praecox. Allgemeine Zeitschrift für Psychiatrie und psychisch-gerichtliche Medizin. 1908; 65: 436–464.

16. Bleuler E. Die Psychoide als Prinzip der organischen Entwicklung. Berlin, Germany: Springer. 1925.

17. Bleuler E. Freudsche Mechanismen in der Symtomatologie von Psychosen. Psychiatrisch-neurologische Wochenschrift. 1906; 34: 316–318, 35: 323–325, 36: 338–340.

18. Bleuler E. Frühe Entlassungen. Psychiatrisch-Neurologische Wochenschrift. 1905; 6: 441–444.

19. Bleuler E. Komplex und Krankheitsurschen bei Dementia praecox: Zentralblatt fur Psychiatries u // Nervenheilkunde. – 1908. – Vol. 3. – S. 220–227.

20. Bleuler E. Mnemismus, Psychoide. Schweiz Arch Neurol Psychiatr. 1934; 33: 177–191.

21. Bleuler E. Primäre und sekundäre Symptome der Schizophrenie // Zeitschrift für die gesamte Neurologie und Psychiatrie. – 1930. – Vol. 124. —№ 1. – S. 607–646.

22. Bleuler E. Syntonie- Schizoidie – Schizophrenie. Journal für Psychologie und Neurologie. 1929; 38: 47–57.

23. Bleuler E. Upon the significance of association experiments. In: Jung CG, ed. Studies in Word-Association. New York, NY: Moffat, Yard & Company. 1919: 1–7.

24. Bleuler E., Lehmann K. Zwangsmässige lichtempfindungen durch Schall und Verwante erscheinungen auf dem Gebiete der andern sinnesempfindungen. – Fues's Verlag (R. Reisland), 1881.

25. Bleuler E. (1911). Dementia praecox oder Gruppe der Schizophrenien. Leipzig/Wien: F. Deuticke.

26. Falzeder E. The story of an ambivalent relationship: Sigmund Freud and Eugen Bleuler // Journal of Analytical Psychology. – 2007. – Vol. 52. – № 3. – P. 343–368.

27. Falzeder E. The story of an ambivalent relationship: Sigmund Freud and Eugen Bleuler // Journal of Analytical Psychology. – 2007. – Vol. 52. – № 3. – P. 343–368.

28. Fusar-Poli P., Politi P. Paul Eugen Bleuler and the birth of schizophrenia (1908) // American Journal of Psychiatry. – 2008. – Vol. 165. – № 11. – C. 1407–1407.

29. Heckers S. Bleuler and the neurobiology of schizophrenia // Schizophrenia bulletin. – 2011. – Vol. 37. – № 6. – C. 11311135.

30. Heidegger M. Zollikon seminars: Protocols, conversations, letters. – Northwestern University Press, 2001.

31. Hell D., Scharfetter C., Möller A. eds. Eugen Bleuler – Leben und Werk. Bern, Switzerland; Gottingen, Germany: Huber, 2001.

32. Herbart J.F. Psychologie als Wissenschaft, neu gegründet auf Erfahrung, Metaphysik und Mathematik. (2 Bände). Königsberg: Unzer. 1824: 25.

33. Hoff P. Historical roots of the concept of mental illness. In: Salloum IM, Mezzich JE, eds. Psychiatric Diagnosis – Challenges and Prospects. Chichester, UK: Wiley-Blackwell. 2009: 3-14.

34. Jaspers K. Zur Kritik der Psychoanalyse. Heidelberg, Germany: Springer, 1950.

35. Joos-Bleuler T. Being a member of the Bleuler family //Schizophrenia bulletin. – 2011. – Vol. 37. – № 6. – P. 1115–1117.

36. Kahlbaum K. Die Gruppierung der psychischen Krankheiten und die Einteilung der Seelenstorungen. Gdansk, Poland: Kafemann. 1863.

37. Kallivayalil R.A. The Burgholzli Hospital: Its history and legacy // Indian journal of psychiatry. – 2016. – Vol. 58. – № 2. – P. 226.

38. Klaesi J. Eugen Bleuler 1857–1939. In: Kolle K, editor. Große Nervenärzte. – Vol. 1. Stuttgart, Germany: Thieme, 1956.

39. Kraepelin E. Psychiatrie. Ein Lehrbuch fur Studierende und Ante. 1st ed. Leipzig, Germany: Barth, 1883.

40. Kraepelin E. Psychiatrie. Ein Lehrbuch für Studierende und Ärzte. Achte, vollständig umgearbeitete Auflage. 3. Band. Klinische Psychiatrie. 2. Teil. Leipzig, Germany: Verlag von Johann Ambrosius Barth, 1913.

41. Kraepelin E. Ziele und Wege der klinischen Psychiatrie // Allgemeine Zeitschrift für Psychiatrie. – 1897. – Vol. 53. – S. 840–848.

42. Kraepelin E. (1899). Psychiatrie. Ein Kurzes Lehrbuch für Studirende und Aerzte. 6. ed., Leipzig.

43. Küchenhoff B. Die Auseinandersetzung Eugen Bleulers mit Sigmund Freud. In: Hell D, Scharfetter C, Moller A, eds. Eugen Bleuler – Leben und Werk. Bern, Switzerland; Gottingen, Germany: Huber, 2001: 57–71.

44. Kuhn R., Cahn C.H. Eugen Bleuler's concepts of psychopathology // History of Psychiatry. – 2004. – Vol. 15. – № 3. – P. 361–366.

45. Kyziridis T.C. Notes on the history of schizophrenia // German Journal of Psychiatry. – 2005. – Vol. 8. – № 3. – P. 42–48.

46. Letsch W. Eugen Bleulers Herkunft und Jugendzeit // Schweizer Archiv für Neurologie und Psychiatrie. – 2013. – Vol. 164. – № 7. – S. 236–251.

47. Lieberman J.A, First M.B. Renaming schizophrenia. BMJ. 2007; 334: 108.

48. Maatz A., Hoff P. The birth of schizophrenia or a very modern Bleuler: a close reading of Eugen Bleuler's 'Die Prognose der Dementia praecox'and a re-consideration of his contribution to psychiatry // History of psychiatry. – 2014. – Vol. 25. – № 4. – P. 431–440.

49. Maatz A., Hoff P., Angst J. Eugen Bleuler's schizophrenia – a modern perspective // Dialogues in clinical neuroscience. – 2015. – Vol. 17. – № 1. – P. 43.

50. Makari G. Revolution in mind: The creation of psychoanalysis. – New York: HarperCollins, 2008.

51. Modestin J. et al. Long-term course of schizophrenic illness: Bleuler's study reconsidered // American Journal of Psychiatry. – 2003. – Vol. 160. – № 12. – P. 2202–2208.

52. Möller A, Hell D. Eugen Bleuler and forensic psychiatry.Int J Law Psychiatry, 2002; 25(4): 351—60.

53. Möller A, Hell D. [The development of criminal psychology in the work of Eugen Bleuler]. [Article in German]. Fortschr Neurol Psychiatr, 1997; 65(11): 504—8.

54. Möller A, Scharfetter C, Hell D. [The "Psychopathologic laboratory" at Burghölzli. Development and termination of the working relationship of C.G. Jung and Eugen Bleuler]. [Article in German]. Nervenarzt, 2003; 74(1): 85–90.

55. Norman C. Dementia praecox // The British Medical Journal. – 1904. – P. 972–976.

56. Peralta V., Cuesta M.J. Eugen Bleuler and the schizophrenias: 100 years after // Schizophrenia bulletin. – 2011. – Vol. 37. – № 6. – P. 1118–1120.

57. Scharfetter C. Eugen Bleuler 1857–1939. Polyphrenie und Schizophrenie. Zürich, Switzerland: vdf Hochschulverlag AG an der ETH Zürich, 2005.

58. Scharfetter C. Eugen Bleuler, 1857–1939: Polyphrenie und Schizophrenie. – vdf Hochschulverlag AG, 2006.

59. Scherbaum N. [Psychiatry and psychoanalysis – Eugen Bleuler's „Dementia praecox or group of schizophrenias" (1911)]. [Article in German]. Fortschr Neurol Psychiatr, 1992; 60(8): 289-95.

60. Schröter M. ed. Sigmund Freud – Eugen Bleuler "Ich bin zuversichtlich, wir erobern bald die Psychiatrie" Briefwechsel 1904–1937. Basel, Switzerland: Schwabe, 2012.

61. Stransky E. Zur Auffassung gewisser Symptome der Dementia praecox // Neurologisches Zentralblatt. – 1904. – Vol. 23. – № 23. – S. 1074-85.

62. Letsch W. Eugen Bleulers Herkunft und Jugendzeit // Schweizer Archiv für Neurologie und Psychiatrie. – 2013. – Vol. 164. – № 7. – S. 236–251.

63. Ziermer M. (eigentlich: Eugen und Julie Bleuler): Genealogische Studien über die Vererbung geistiger Eigenschaften. Archiv für Rassenkunde und Gesellschafts-Biologie, 1908, 2. Heft, 178–220; 3. Heft, 327–356.

Зигмунд Фрейд

Зигмунд Фрейд

Sigmund Freud

(1856–1939)

История жизни

Детство и юность

Зигмунд Фрейд (Сигизмунд Шломо Фрейд) родился 6 мая 1856 года в набожной еврейской семье в небольшом городке Фрайберг (тогда – Моравская провинция Чехословакии), в то время находившемся на территории Австро-Венгерской империи. Сейчас Фрайберг называется Пшибор и входит в состав Чешской Республики.

Родителями З. Фрейда были Якоб и Амалия Фрейд. Характеристика личностей родителей весьма важна для понимания как личности З. Фрейда, так и многих аспектов его психоаналитических теорий.

Мать З. Фрейда Амалия Фрейд (урожденная Амалия Малка Натансон) родилась в городе Броды в Галиции (ныне – Львовской области Украины), также относившейся к Австро-Венгрии. До 16 лет она и два ее брата жили в Одессе (ее бабушка по линии матери была одесситкой), а затем переехали с родителями в Вену. Внуки позднее описывали Амалию Фрейд как умную, властную, волевую, но в то же время добрую и отзывчивую женщину.

Отец З. Фрейда Якоб Коломан Фрейд родился в городе Тысменица, расположенном в той же Галиции, в набожной хасидскои семье. Его родителями были известный хасидскии раввин Соломон Фрейд и Пессель (Пеппи) Фрейд. Несмотря на происхождение, Якоб Фрейд, будучи уже взрослым, отошел от хасидизма и ассоциировал себя, с одной стороны, с «классическим», ортодоксальным (не хасидским) иудаизмом, а с другой – с традициями еврейского Просвещения (Хаскалы) и реформизма. Широко образованный, он, тем не менее, был вынужден зарабатывать на жизнь достаточно низменным способом – торговлей шерстью.

Для Якоба Фрейда брак с Амалией был третьим по счету. До этого он был женат на Салли Фрейд (урожденной Салли Канер, на которой он женился в 17 лет), а затем – на Ребекке Фрейд (этот брак был бездетным). К моменту женитьбы на Амалии Натансон у Якоба Фрейда уже имелось двое взрослых детей от первого брака – Эммануил и Филипп. Эммануил сам стал отцом за год до рождения З. Фрейда – старшего ребенка Амалии Фрейд. Интересно отметить, что Джон, первенец Эммануила, был частым товарищем по играм маленького З. Фрейда и его другом детства. Считается, что столь необычная структура семьи способствовала зарождению у З. Фрейда интереса к динамике семейных взаимоотношений и теорий о «комплексах Эдипа и Электры».

Якоб Коломан Фрейд (1815–1896)

К моменту заключения третьего брака Якобу Фрейду было уже 40 лет. Амалия была на 20 лет моложе мужа: ей едва исполнилось 20. Она была домохозяйкой и занималась исключительно детьми, их воспитанием и образованием.

Амалия Фрейд (1835–1930) в 1903 году

Как обычно в Европе того времени, когда детская смертность была очень высокой, у Якоба и Амалии Фрейд родилось много детей – восемь. Отметим, что в набожных еврейских семьях многодетность – обычное явление и сегодня. З. Фрейд был первенцем и самым любимым, даже обожаемым ребенком, особенно матерью.

Как описывал позднее сам З. Фрейд, его отец был человеком, довольно далеким от семейных дел и от детей, властным и авторитарным, довольно скупым на проявления эмоций и душевного тепла, в то время как мать – более добросердечной, отзывчивой и эмоциональной.

Набожность родителей З. Фрейда оказала противоречивое влияние на формирование его личности. С одной стороны, З. Фрейд в противоположность родителям вырос убежденным атеистом и материалистом. Его сложные и неоднозначные отношения с отцом были отчасти обусловлены именно различием в их отношении к религии. С другой стороны, З. Фрейд был так же далек и от радикального отрицания религии, еврейской культуры и обычаев. Его отношение к иудаизму и к религии вообще правильнее охарактеризовать как «противоречивое» и «неоднозначное». Это, в частности, хорошо видно при внимательном прочтении его книги «Моисей и монотеизм».

Существует даже теория, что определенная догматичность, свойственная как самому З. Фрейду и созданному им «классическому психоанализу», или фрейдизму, так и многим его первых последователям и ученикам, стала своеобразным «замещением» религии и религиозных догматов на фоне отрицания иудаизма, свойственного не только Фрейду, но и многим его последователям (тоже, как правило, евреям).

В октябре 1857 года, примерно через полтора года после рождения первенца З. Фрейда, Амалия родила второго сына – Юлиуса. По воспоминаниям самого З. Фрейда, еще в раннем детстве, несмотря на младенческий возраст (всего полтора года), он очень завидовал Юлиусу и сильно ревновал к нему мать, так как считал, что младенец Юлиус несправедливо монополизирует материнскую заботу, а ему самому в результате достается меньше внимания, тепла и ласки. По утверждению З. Фрейда, он даже тогда понимал, что такое смерть, и так сильно завидовал младшему брату, так ревновал мать к нему, что даже желал смерти Юлиуса. Юлиус умер менее чем через год, 15 апреля 1858 года, когда З. Фрейду было почти два с половиной года.

Позднее З. Фрейд, впервые применив изобретенный им метод психоанализа к самому себе, предположил, что столь неожиданное и трагическое исполнение его потаенных желаний (желание смерти маленького брата, который, как он считал, несправедливо монополизирует внимание матери), стало источником затяжного чувства вины, которое позднее преследовало его на протяжении всей жизни и служило одной из причин периодических депрессий, а также одной из причин вечного перфекционизма (стремления добиться высот в науке, в качестве своеобразного «искупления вины»).

В декабре того же 1858 года у Якоба и Амалии Фрейд родился еще один ребенок – Анна, первая их дочь. Затем в марте 1860 года родилась Роза (полное имя при рождении – Регина Дебора), в марте 1861 года – Мария, которую в семье ласково звали Мици, в июле 1862 года – Дольфи (полное имя при рождении – Эстер Адольфина), а в мае 1864 года – Паула (Полина Регина). Последним ребенком пары был родившийся в апреле 1866 года и единственный доживший до зрелых лет брат З. Фрейда Александр. Позднее Александр стал частым спутником З. Фрейда в путешествиях.

Несмотря на бизнес по торговле шерстью и тканями, семья Я. Фрейда жила по тогдашним меркам достаточно скромно. Дела во Фрайберге шли достаточно успешно для того, чтобы средств хватало на содержание семьи без детей, но после рождения Зигмунда материальные потребности семьи Фрейдов, естественно, возросли. Проблема еще более обострилась, когда детей стало больше. К несчастью, как раз в это время бизнес Я. Фрейда начал терпеть первые неудачи. Именно этим объясняется, что в 1859 году, когда З. Фрейду было всего три года, а детей всего двое, семья в поисках лучшей доли попыталась переехать в германский Лейпциг.

Планируя переезд в Лейпциг, Я. Фрейд надеялся получить в Германии постоянный вид на жительство для себя и для всей семьи. Однако в то время во многих европейских странах, в том числе в Германии, существовали ограничения на иммиграцию евреев. Так, в частности, в германской земле Саксония, столицей которой был Лейпциг, это ограничение представляло собой полный запрет на иммиграцию евреев, в том числе даже из других германских земель, за исключением еврейских торговцев, чье присутствие власти могли посчитать полезным для местной торговли (то есть тех, кто мог инвестировать в местную экономику достаточно существенные суммы). Я. Фрейд не смог выполнить этого требования саксонских властей, поэтому семья в том же 1859 году была вынуждена покинуть Лейпциг и переехать в Вену (в то время – столицу Австро-Венгерской империи).

Забегая вперед, заметим, что в итоге З. Фрейд прожил в Вене почти всю жизнь вплоть до 1938 года, до аннексии Австрии нацистской Германией, которая вынудила самого З. Фрейда и его семью бежать в Англию от начавшихся преследований и притеснений евреев. Несмотря на то, что позднее Фрейд неоднократно выражал «ненависть к Вене», к «шумному, пыльному, аристократическому и надменному городу», исторические факты неопровержимо доказывают, что на самом деле он очень любил этот город. Он бежал из Вены одним из последних, и весь остаток жизни, до смерти в 1939 году, тосковал по ней.

Сохранившиеся исторические документы позволяют установить точную дату переезда семьи Фрейдов в Вену – 23 декабря 1859 года. Известно, что тогда Фрейды находились в тяжелом финансовом положении. Из-за этого они были вынуждены поселиться в одном из беднейших районов – Леопольдштадте. В то время этот район представлял собой своеобразное гетто, населенное дискриминируемыми этническими меньшинствами (евреями и цыганами), а также бедняками, беженцами и проститутками. И только через несколько лет, когда бизнес Я. Фрейда снова пошел в гору, семья смогла позволить себе переехать в более благополучный район Вены.

Уже в Вене мать З. Фрейда Амалия на основании ранних интеллектуальных успехов Зигмунда сочла первенца самым удачным из детей и провозгласила предвестником будущей мировой славы семьи. Как мы сейчас знаем, в этом отношении она оказалась провидцем. С того времени она называла его не иначе как («Мой золотой Зигги» («Mein goldener Sigi»). Все детство, отрочество и юность в Вене З. Фрейд был постоянно окружен родительской лестью, вниманием, заботой (в первую очередь – материнской) и ожиданием его будущей славы и величия.

Позднее сам З. Фрейд признавался, что с ранних лет и все детство и отрочество был пылко влюблен в мать и поэтому питал большую ненависть и ревность к отцу, которого считал главным своим соперником за материнскую любовь и внимание. Наблюдения над самим собой позже сыграли ключевую роль в формулировании известной психоаналитической теории «Эдипова комплекса» (комплексе зависти и ненависти мальчика к отцу) и «комплекса Электры» (комплексе зависти и ненависти девочки к матери) – на основании постулированной им ревности и конкуренции ребенка по отношению к родителю своего пола за внимание и любовь родителя противоположного пола. Эти наблюдения З. Фрейда над собой также позднее легли в основу одной из его самых популярных и известных, по сей день самых читаемых и цитируемых книг – вышедшего в 1900 году «Толкования сновидений».

Как было принято в то время, особенно среди достаточно обеспеченных семей, начальное обучение З. Фрейда, так же как и его братьев и сестер, осуществлялось дома, под руководством матери. Тем не менее сохранились данные, что Якоб, несмотря на обычную отстраненность от дел семьи и детей, в какой-то степени способствовал образованию сына. В 1865 году, в возрасте 9 лет, З. Фрейд поступил в известную венскую гимназию – «Leopoldstadter Kommunal-Realgymnasium», находившуюся в Леопольдштадте и финансировавшуюся муниципалитетом Вены. С самого начала учебы З. Фрейд показал себя как старательный, способный и любознательный ученик. Родители, как могли, поощряли его школьные успехи, мать воспринимала их как еще одно доказательство будущей славы и известности сына.

Позднее З. Фрейд перешел в более престижную частную гимназию Сперла.

Особое отношение семьи к З. Фрейду на основании его ранних интеллектуальных успехов имеет много подтверждений. В частности, известно, что, когда семья в 1875 году (З. Фрейду тогда было 19 лет) наконец смогла позволить себе перебраться из Леопольдштадта в новый дом в престижном районе Вены, на Кайзер-Йозефштрассе, то только Зигмунду, единственному из детей, выделили отдельную комнату, в то время как сестры и брат Александр должны были жить в общих комнатах.

Более того, только у Зигмунда в комнате имелась электрическая лампа (в то время – дорогое удовольствие), а остальные дети должны были пользоваться свечами. Когда же юный Зигмунд пожаловался матери, что младшая сестра Анна игрой на пианино отвлекает его от учебы, мать немедленно удалила сестру из комнаты.

Еще в школьные годы З. Фрейд увлекся литературой и иностранными языками. Уже в этом возрасте он овладел немецким, французским, итальянским, ивритом, греческим и латынью. Кроме того, он был большим поклонником произведений знаменитого английского писателя и поэта Уильяма Шекспира (1564–1616). Считается, что именно изучение произведений Шекспира во многом помогло З. Фрейду позднее глубоко проникнуть в человеческую психологию. Подростком З. Фрейд также прослушал курс лекций о творчестве знаменитого немецкого писателя, поэта, философа и естествоиспытателя Иоганна Вольфганга фон Гёте (1749–1832), в частности, о его эссе о природе (натурфилософских эссе). Лекции произвели на З. Фрейда большое впечатление и зародили в нем интерес к философии и естественным наукам.

Уильям Шекспир (1564–1616)

Иоганн Вольфганг фон Гёте (1749–1832)

Стоит особо отметить также интерес З. Фрейда к творчеству знаменитого французского драматурга Мольера (настоящее имя – Жан-Батист Поклен, 16221673). Современные исследователи указывают, что в своих пьесах Мольер описывал (нередко в комедийной форме) совершенно определенные психопатологии, такие, например, как сутяжничество, патологическое накопительство и даже, по-видимому, маниакальные и депрессивные состояния. Внимание З. Фрейда к пьесам Мольера могло послужить еще одним источником последующего глубокого интереса к психиатрии, к человеческой психике и психологии.

Позднее интерес З. Фрейда к философии, пробудившийся еще в отрочестве, сыграл большую роль в формировании его психоаналитических теорий. Интересно отметить, что всю свою гимназическую стипендию за отличную учебу юный Зигмунд тратил на книги, нередко даже влезая в долги.

В 1873 году, в 17 лет З. Фрейд окончил гимназию Сперла. Возможности у него были достаточно ограниченными: в Австро-Венгрии действовал тогда «запрет на ряд профессий» для евреев, в стране, как и вообще в Европе, царили антисемитские настроения, а социальный статус семьи Фрейдов был невысок. По сути, возможности выбора профессии для юного Зигмунда ограничивались коммерцией, промышленностью, юриспруденцией и медициной.

Известно, что вначале З. Фрейд хотел выбрать юриспруденцию и в течение одного года – в 1875 году, в 19 лет – даже изучал именно ее. Однако вскоре его интерес к юриспруденции угас вместе с его наивными юношескими амбициями реализоваться в политике или в военном деле (что в то время для еврейского юноши было по определению невозможно).

Разочаровавшись в юриспруденции (и как таковой, и в качестве потенциального трамплина для последующей политической карьеры), юный З. Фрейд решил выбрать медицину. Возможно, этому способствовало вдохновение, которое он испытал при прослушивании лекций об эссе Гёте о природе и натурфилософии. В 1876 году, в 20 лет, он поступил на медицинский факультет Венского университета.

Мольер (Жан-Батист Поклен, 1622–1673)

Тем не менее сделанный З. Фрейдом выбор был вынужденным, был обусловлен действовавшими в то время ограничениями на многие профессии и на руководящие и политические должности для евреев. На самом деле Фрейд в то время не испытывал к медицине ни малейшего интереса или влечения. Впоследствии он сам неоднократно в этом признавался. В частности, он писал: «Я не чувствовал никакой предрасположенности к занятиям медициной и профессии врача».

Позднее З. Фрейд говорил даже, что «в медицине никогда не чувствовал себя в своей тарелке, да и вообще настоящим врачом себя никогда не считал».

Возможно, отрицание З. Фрейдом «традиционной медицины» и то, что он считал ее «скучной», позднее сыграло роль в том, что он сумел отойти от характерной для психиатрии того времени «фиксированности на головном мозге», на поиске анатомических или гистологических изменений в мозгу умерших больных в качестве единственного допустимого объяснения природы всех психических заболеваний и впервые в истории мировой психиатрии предложить стройную теорию их этиологии и патогенеза, которая базировалась на совершенно иных, психологических, а не нейробиологических, предпосылках, – свой знаменитый психоанализ.

Учеба в Венском университете

Еще в самом начале учебы в Венском университете, в 1875 году (то есть в 19 лет, в период увлечения юриспруденцией), З. Фрейд совершил первую поездку в Англию. В Англии он посетил сводного брата Эммануэля, который жил со своей семьей в Манчестере. Известно, что З. Фрейд, который и до того обожал английский язык и культуру, пришел в восторг. В дальнейшем он побывал в Англии еще только дважды – в 1908 году (в 52 года), чтобы снова посетить брата в Манчестере, и в 1938 году, в 82 года, за год до смерти и через 63 года после своего первого визита, поскольку нацисты к тому времени аннексировали его родную Австрию и З. Фрейду с семьей пришлось бежать в Англию, спасаясь от преследований.

Как это было принято в тогдашней системе университетского образования (и во многом сохраняется на Западе и по сей день), первые один-два года учебы обычно непосредственно не связаны с будущей специальностью и служат для расширения кругозора будущего специалиста. Поэтому в этот период студенты любой специальности, как правило, изучают различные гуманитарные предметы (историю, философию и другие), а также естественные науки (химию, физику, математику и другие). Так же было и у З. Фрейда. Первый год его учебы на медицинском факультете Венского университета не был непосредственно связан с медициной и включал в себя изучение большого количества различных гуманитарных и естественнонаучных дисциплин.

На протяжении учебы в университете, особенно в первые годы, юный З. Фрейд сталкивался с множеством трудностей, связанных с антисемитскими настроениями, распространенными в то время в университете, особенно на медицинском факультете. Из-за этого между ним и однокурсниками нередко происходили стычки и перепалки.

Еще в 1877 году, ве 21 год, будучи на втором курсе медицинского факультета, З. Фрейд сократил свое официальное паспортное имя «Сигизмунд Шломо Фрейд» до «Зигмунд Фрейд», отчасти для того, чтобы давать однокурсникам и другим окружающим лицам меньше поводов для антисемитских насмешек над типично еврейским именем «Шломо», отчасти потому, что его никто не называл вторым именем, даже в семье и среди ближайших друзей.

Из воспоминаний друзей, знавших З. Фрейда в то время, и из его писем мы знаем, что на первых курсах университета он был гораздо менее прилежен в учебе и в научных исследованиях, чем мог. Однако вскоре у юного студента проснулся интерес к естественным наукам. Уже тогда, на первых курсах университета, З. Фрейд под руководством известного немецко-австрийского зоолога и биохимика Карла Фридриха Вильгельма Клауса (18351899) начал изучать анатомическое строение, функционирование и особенности эмбрионального развития половых органов угрей.

Карл Фридрих Вильгельм Клаус (1835–1899)

К. Клаус известен не только тем, что одним из его знаменитых учеников был З. Фрейд, но и открытием фагоцитоза, введением термина «фагоцитоз» и доказательством необходимости ионов железа (Fe2+) для осуществления этого процесса – как у одноклеточных организмов, так и у иммунокомпетентных клеток высших организмов.

К. Клаус также известен тем, что был одним из наиболее влиятельных оппонентов теории Эрнста Геккеля (1834–1919), утверждавшей, что онтогенез (индивидуальное развитие организма, прежде всего в эмбриональном периоде) всегда в точности повторяет филогенез (эволюционную историю вида). Будучи материалистом и дарвинистом и, более того, одним из самых активных сторонников теории эволюции Ч. Дарвина, К. Клаус в то же время указывал, что онтогенез (в частности, эмбриогенез) вовсе не обязан полностью повторять филогенез. Он писал, что если такое сходство и наблюдается, то оно во многом внешнее, и что даже в случаях, когда такое сходство имеется, эмбриогенез «повторяет» филогенез не точно постадийно, а в очень сокращенной, ускоренной и упрощенной форме.

Как мы знаем сегодня, в этом К. Клаус был прав.

Интерес молодого З. Фрейда к половым органам угрей и, в особенности, к процессам их эмбрионального развития, можно воспринимать как странное и забавное предзнаменование его будущих психоаналитических теорий, сформулированных более 20 лет спустя, – в частности, теории о роли и значении подавленных или скрытых сексуальных (либидинозных) желаний в социальном поведении человека и в развитии у него психических патологий или теории о детской сексуальности. Половым различиям угрей и процессам закладки их полового диморфизма в эмбриональном периоде была посвящена первая студенческая научная статья З. Фрейда. Чтобы написать ее, он изучил более 400 образцов угрей разных видов на разных этапах их жизненного цикла.

Эрнст Геккель (1834–1919)

Существует небезосновательное предположение, что такая столь ранняя концентрация З. Фрейда на изучении половых органов и их развития могла послужить толчком или отправной точкой для позднейшей формулировки психоаналитических теорий, для назначения в этих теориях определяющей, центральной роли именно либидо и сексуальности, или, например, для формулирования теории об «оральной», «анальной» и «генитальной» фазах развития человеческой сексуальности и психики ребенка в целом.

Однако позднее З. Фрейд разочаровался и в зоологии как таковой (она, как и до того юриспруденция, стала казаться ему «слишком скучной и однообразной»), и в своих первых научных результатах, которые он считал «слишком скромными». В поисках новой сферы интересов З. Фрейд стал посещать лекции известного физиолога и психолога Эрнста Вильгельма фон Брюкке (1819–1892). Э. Брюкке был одним из наиболее радикальных и одним из наиболее известных представителей материалистического направления в биологии.

В то время в биологии царило почти всеобщее убеждение, что всю жизнедеятельность клетки, да и существование жизни, само отличие живой природы от неживой, нельзя объяснить только происходящими в клетке химическими и физическими процессами. Ученые того времени не могли объяснить таким образом, например, способность мышечной клетки сокращаться или наличие градиента концентрации ионов калия и натрия между клеткой и внешней средой. Поэтому для объяснения существования этих феноменов предлагалось привлекать некие, пока еще не установленные, а возможно, и вообще непознаваемые, полумистические, «жизненные силы клетки». В противоположность этому Э. Брюкке постулировал, что для объяснения каких бы то ни было биологических явлений или процессов жизнедеятельности ни в клетке, ни на макроуровне (на уровне ткани, органа или целого организма) никакие специальные «жизненные силы» не нужны.

Эрнст Вильгельм фон Брюкке (1819–1892)

Э. Брюкке заявил, что все жизненные явления могут быть объяснены с помощью законов физики и химии и что если мы пока не можем предложить такого объяснения, то вовсе не потому, что оно невозможно в принципе, а лишь в силу ограниченности наших текущих знаний о биохимических и биофизических процессах в клетке и в организме и в силу грубости имеющихся методов их исследования. Он также постулировал, что рано или поздно в связи с совершенствованием методов научного познания биохимические и биофизические объяснения для всех наблюдаемых биологических феноменов обязательно будут найдены.

В этой радикально-материалистической позиции Э. Брюкке легко увидеть определенное сходство с радикально-материалистическими идеями Вильгельма Гризингера, Бернхарда фон Гуддена и Теодора Мейнерта, постулировавших существование материального субстрата для всех наблюдаемых психических и ментальных явлений, материальных причин для всех психических заболеваний и для каждого из симптомов, а также то, что этим материальным субстратом является именно головной мозг и протекающие в нем процессы. Э. Брюкке сделал то же самое, но применительно не к мозгу и психике, а к клетке и биологии.

Уже в студенческие годы З. Фрейд начал работать в Институте физиологии при Венском университете. В тот период он опубликовал первые статьи по гистологии головного мозга (подробнее о них – в соответствующем разделе).

Там же, в Институте физиологии, еще студентом, З. Фрейд познакомился с врачом Йозефом Брейером. У них завязались тесные дружеские отношения, вскоре переросшие в плодотворное научное и практическое сотрудничество. Известно также, что в студенческие годы, помимо изучения анатомии и гистологии, З. Фрейд также уделял особое внимание изучению физиологии, внутренних болезней, дерматологии и неврологии.

В 1881 году, в 25 лет, З. Фрейд окончил медицинский факультет Венского университета, сдав на отлично выпускные экзамены и получив звание доктора медицины. После этого он остался работать в лаборатории Э. Брюкке, надеясь в будущем связать карьеру именно с наукой.

Первые шаги в науке

В 1887 году, достигнув 31 года, З. Фрейд под руководством Э. Брюкке принялся за детальное изучение анатомии и гистологии головного мозга. Самым важным из осуществленных им в тот период научных проектов стала попытка определить, является ли определенный подтип нервных клеток (нейронов) лягушек сходным по строению и функционированию с гомологичными (внешне похожими) нейронами у человека или же между гомологичными нейронами человека и «низших животных» имеются существенные различия несмотря на внешнее сходство.

Важность этого проекта З. Фрейда для науки нельзя понять, не ознакомившись с историческим и идеологическим контекстом того времени. Всего за 20 лет до проекта Чарльз Дарвин опубликовал свою книгу «Происхождение видов», в которой впервые предложил знаменитую теорию эволюции. В частности, Ч. Дарвин впервые постулировал, что все живые существа на Земле, включая человека, происходят от одного древнейшего общего предка (Last Universal Common Ancestor – LUCA) – от плававшего в океане одноклеточного прокариотического существа. Он также постулировал, что существующие ныне на Земле виды животных и растений не возникли сразу, в том виде, как они есть сегодня, а образовались в ходе длительной эволюции, насчитывающей для разных видов десятки или сотни тысяч, миллионы или миллиарды лет, то есть в ходе своеобразного восхождения по эволюционной лестнице. В частности, современный человек, согласно Ч. Дарвину, напрямую происходит от (уже известных в его время) ископаемых древних гоминидов, являвшихся, по его теории, общими предками и для человека, и для современных обезьян.

Чарльз Дарвин (1809–1882)

И книга Ч. Дарвина и сама дарвиновская теория эволюции сразу же породили острейшие идеологические и научные дискуссии, а также навлекли на своего автора гнев церкви и даже официальную анафему со стороны католической и англиканской церквей (позднее снятую). Ведь теория эволюции ставит под сомнение сразу множество религиозных постулатов – в частности, постулат, что человек имеет божественное происхождение («создан по образу и подобию Божьему»). Из этого постулата автоматически следует, что человек либо вообще не обязан подчиняться биологическим законам, распространяющимся на все остальные живые организмы, либо, во всяком случае, что функционирование человеческого организма – особенно человеческого мозга и психики – не полностью сводимо к биологии и имеет в себе что-то еще («искру Божию»).

В результате обнаруженное З. Фрейдом значительное сходство строения и функционирования гомологичных нейронов человека и лягушки стало одним из важных подтверждений теории Ч. Дарвина, одним из доказательств того, что человек и «низшие животные» действительно имеют общих эволюционных предков и что и человек, и лягушка подчиняются одним и тем же биологическим законам.

Известно, что в период работы в лаборатории Э. Брюкке З. Фрейд мечтал проводить не только нейроанатомические и нейрогистологические, но и нейрофизиологические исследования. Однако у него не было такой возможности, так как и бюджет, и оборудование лаборатории Э. Брюкке, и его собственные финансовые ресурсы были весьма ограничены.

Стоит заметить, что в то время считалось общепринятым проводить научные исследования за собственный счет. Спонсоров удавалось найти далеко не всем, а системы грантов или иной формы целевой государственной поддержки еще не существовало.

Уход из лаборатории Эрнста Брюкке и переход в Венскую университетскую клинику

Неврологический период

Получив в 1881 году степень доктора медицины, 25-летний З. Фрейд столкнулся с некоторыми карьерными трудностями. Дело в том, что его перспективы в лаборатории Э. Брюкке оказались не очень хороши, несмотря на то что качество его работы было выше всяких похвал. Задолго до прихода З. Фрейда в лаборатории Э. Брюкке уже трудились два других помощника. Оба они к тому моменту уже имели гораздо больший стаж работы и в науке в целом, и в этой лаборатории в частности и завоевали авторитет у руководителя лаборатории и руководства университета задолго до новичка. Исходя из этого, они имели все основания рассчитывать на повышение в должности и прибавку к жалованью раньше З. Фрейда.

Сам Э. Брюкке неоднократно говорил З. Фрейду, что даже если он, З. Фрейд, в конце концов дождется повышения в должности, оставаясь в его лаборатории, то научная деятельность не принесет ему ни особенного карьерного роста, ни особенного материального достатка. Но просто уйти из лаборатории и сразу же основать собственную частную практику З. Фрейд также не мог. Связано это было с тем, что, как и другие выпускники медицинских факультетов, к моменту окончания университета и получения диплома он имел почти исключительно теоретические знания. Нарабатывать клинический опыт, опыт лечения реальных пациентов, выпускники медицинских факультетов – и в том числе З. Фрейд – должны были самостоятельно, изыскивая возможности для трудоустройства «помощником врача» (аналог сегодняшнего прохождения интернатуры или ординатуры).

Поэтому З. Фрейд, поняв, что продолжение работы в лаборатории Э. Брюкке для него малоперспективно и в карьерном, и в финансовом плане, принял решение перейти в клиническую практику и устроился помощником врача в клинику Венского университета. Его замысел состоял в том, чтобы, работая в Венской университетской клинике, набраться опыта лечения реальных пациентов, а также завоевать необходимый авторитет, наладить связи – и впоследствии, уже с этим багажом, основать собственную частную практику.

Стажировку в Венской университетской клинике З. Фрейд начал с отделения хирургии и дерматовенерологии. Любопытно отметить, что еще в период работы в дерматовенерологии З. Фрейд проявлял повышенный интерес к сифилису, его клинической симптоматике, особенностям течения, способам лечения, а также к механизмам передачи половым путем. В этом тоже можно увидеть некое предзнаменование будущего интереса З. Фрейда к либидо и в целом к человеческой сексуальности.

В период работы в дерматовенерологии З. Фрейд близко познакомился с другим знаменитым австрийским ученым, также проявлявшим большой интерес к изучению сифилиса, – Юлиусом Вагнером Риттером фон Яуреггом (1857–1940). Шапочно они были знакомы еще в студенческие годы. Впоследствии, в 1927 году Ю. Вагнер-Яурегг стал лауреатом Нобелевской премии по медицине за изобретение метода малярийной терапии нейросифилиса (или, как тогда говорили, прогрессивного паралича). Несмотря на разницу политических взглядов (Ю. Вагнер-Яурегг был активным сторонником нацизма, в то время как З. Фрейд – столь же последовательным и убежденным антифашистом), эти двое замечательных ученых дружили всю жизнь.

Позднее З. Фрейд решил сменить область деятельности и переключился на неврологию. В этой области он достиг довольно значительных научных и практических успехов. В частности, он активно изучал методы диагностики и лечения детей с детским церебральным параличом и даже ввел сам этот термин – «детский церебральный паралич». Кроме того, З. Фрейд активно изучал афазиологию (науку о нарушениях речи – афазиях). Он опубликовал ряд научных работ на эти темы, которые стали широко известны как в научных кругах, так и среди врачей-практиков.

В результате З. Фрейд быстро приобрел репутацию высококвалифицированного невролога. Однако, несмотря на это, его увлечение неврологией быстро сошло на нет. На третьем году работы в неврологическом отделении Венской университетской клиники З. Фрейд окончательно охладел к этой области медицины.

Переход в психиатрию

Юлиус Вагнер Риттер фон Яурегг (1857–1940)

Вскоре З. Фрейд переключился на психиатрию и перешел работать в психиатрическое отделение той же Венской университетской клиники. В то время отделением руководил известный венский психиатр, невролог и нейроанатом Теодор Мейнерт, один из наиболее радикальных сторонников материалистического направления в психиатрии и основатель так называемой венской психиатрической школы. Примерно тогда же в отделение к Т. Мейнерту перешел и уже упоминавшийся нами выше друг З. Фрейда – Ю. Вагнер-Яурегг. В период работы в психиатрическом отделении Венской больницы З. Фрейд под руководством Т. Мейнерта наряду с клинической работой продолжил заниматься исследованиями в области анатомии и физиологии головного мозга.

Именно тогда З. Фрейд впервые ощутил, что работа в медицине по-настоящему увлекла и захватила его и превратилась в истинную страсть.

Забегая вперед, отметим, что позднее, уже после создания З. Фрейдом теории психоанализа и основания психоаналитического движения, отношения между З. Фрейдом) и Т. Мейнертом очень испортились, вплоть до противостояния и открытой неприязни. Дело в том, что Т. Мейнерт, будучи строгим материалистом, полностью отвергал психоаналитический подход З. Фрейда, называл его ненаучным и даже утверждал, что «испытывает стыд за бывшего ученика». Примирение между учеником и учителем состоялось лишь незадолго до смерти Т. Мейнерта в 1891 году.

Несмотря на искреннее увлечение психиатрией и первые успехи в ней, молодой З. Фрейд постоянно испытывал неудовлетворенность своим трудом и своими знаниями. Обладавший обостренным честолюбием и стремившийся к признанию и славе, перфекционист Фрейд считал, что по-настоящему серьезных и значительных успехов в науке не достиг. Поэтому его психологическое состояние стремительно ухудшалось, и он, по собственному признанию, часто пребывал в состоянии тоски, подавленности и даже депрессии.

Знакомство с будущей женой и семейное положение

В 1881 году, в год окончания Венского университета, З. Фрейд познакомился со своей будущей женой, сестрой одного из своих университетских друзей – Мартой Бернайс. Марта происходила из известной еврейской семьи. Среди ее предков были, в частности, главный раввин Гамбурга, а также известный немецкий поэт с еврейскими корнями Генрих Гейне. Существуют данные, что первоначально М. Бернайс была не просто знакомой, а пациенткой З. Фрейда.

Любовь вспыхнула с первого взгляда. Однако сразу после окончания университета З. Фрейд был слишком беден, чтобы официально жениться на Марте, так как свадьба и последующее содержание семьи предполагали большие расходы. Их он себе в то время позволить не мог. Тем не менее, несмотря на это, уже в 1881 году З. Фрейд и М. Бернайс тайно вступили в религиозный брак.

З. Фрейд со своей женой Мартой Бернайс

Но из-за скудных доходов З. Фрейда в период его работы в лаборатории Э. Брюкке и позднее, в начале клинической карьеры они не могли оформить брак официально и позволить себе сыграть свадьбу еще пять лет после тайной церемонии. Первое время Марта проводила большую часть времени в Гамбурге вдали от мужа. Тем не менее, несмотря на разделявшее их расстояние, их любовь не охладела. Переписка их свидетельствует, что З. Фрейд был любящим и искренним мужем, несмотря на свой властный, порой даже авторитарный характер.

Свадьбу сыграли только в 1886 году. У З. Фрейда и М. Бернайс родилось шестеро детей – три дочери и трое сыновей (Матильда, 1887, Жан-Мартин, 1889, Оливье, 1891, Эрнст, 1892, Софи, 1893, Анна, 1895).

Позднее З. Фрейд нередко обращался к вопросу, который риторически сформулировал следующим образом: «Чего хотят женщины?» Исследователи творчества ученого указывают, что эта его фраза во многом посвящена именно Марте Бернайс и отношениям с ней. М. Бернайс прожила с З. Фрейдом более 50 лет, и любовь между ними была искренней и взаимной. Тем не менее З. Фрейд считал (или, во всяком случае, чувствовал), что Марта уделяет ему слишком мало внимания и не всегда понятно формулирует, чего именно хочет (либо что ему трудно понять ее и ее потаенные желания).

Проецируя собственные отношения с Мартой на других женщин и на их отношения с другими мужчинами, З. Фрейд считал, что женская психика во многом загадочна и непонятна для мужчин и что многие внутрисемейные конфликты и дисгармония пар проистекают именно из загадочности и непонятности женской психики для мужчин (откуда и возник риторический вопрос «Чего хотят женщины?»).

Несмотря на то, что сам З. Фрейд считал и ощущал, что это Марта уделяет ему недостаточно внимания, большинство биографов и исследователей, пытавшихся ретроспективно применить изобретенный З. Фрейдом психоаналитический подход к его собственным семейным отношениям, считает, что все было наоборот. По их мнению, в ранний, романтический период их отношений З. Фрейд проявлял к Марте большой интерес и много внимания. Однако позднее, когда она стала его законной женой и матерью его детей, он в значительной степени пренебрегал ею – во многом потому, что углубился в науку и практику психоанализа и уделял семье меньше времени.

Во многих теориях З. Фрейда – от теории домашнего уклада и воспитания детей до теории человеческой сексуальности – заметно влияние его собственного опыта семейных отношений с Мартой. Этот опыт З. Фрейд пытался обобщить и проецировать на другие семьи – и, разумеется, не всегда правомерно. Поэтому анализ личности Марты и ее отношений с мужем имеет большое значение как для понимания собственно психоаналитических теорий З. Фрейда и определения границ их применимости «для общего случая», так и для понимания истории психоанализа.

Зигмунд Фрейд как отец и дед

Из недавно опубликованных книг – «Письма Зигмунда Фрейда к детям (1907–1939). Неопубликованная переписка» и «Переписка Зигмунда Фрейда с Анной Фрейд, 1904–1938» – мы узнаем о совершенно новом, ранее неизвестном З. Фрейде – не суровом ученом и проницательном психоаналитике, а мудром, заботливом, любящем и порой восторженном отце и деде, к тому же человеке с богатым чувством юмора и живым воображением.

Традиционный большой семейный обед в доме Фрейдов в Вене, 1915 год

Переписка З. Фрейда с детьми также свидетельствует о том, что он относился к ним как к юным взрослым, как к равным, старался не навязывать свое мнение, не подавлять их индивидуальность, предоставить им возможность развиваться собственным путем, но в то же время оставаться для них авторитетом и быть моральным ориентиром, примером для подражания.

Большое значение З. Фрейд придавал единству семьи, тому, чтобы все ее члены держались вместе. Супругов и возлюбленных своих детей он также считал членами семьи и старался привечать и относиться к ним как к собственным детям. Доброй традицией в доме Фрейдов были большие семейные обеды с участием всех детей и их партнеров.

Очень интересно, как З. Фрейд называл своих детей. Оказывается, что все имена, которые он им дал, не случайны и отражают важную роль в его жизни тех или иных людей. Так, например, старшую дочь Матильду (1887–1978) З. Фрейд назвал в честь другой Матильды – жены своего ближайшего друга, учителя и наставника Й. Брейера.

Старшего сына Жана-Мартина (1889–1967) З. Фрейд назвал в честь другого своего учителя, сыгравшего большую роль в зарождении у него интереса к гипнозу и исследованию истерии, – Жан-Мартена Шарко, у которого З. Фрейд проходил стажировку в Париже. Среднего сына Оливера (1891–1969), которого в семье ласково называли «Олли», З. Фрейд назвал в честь исторической фигуры, изучением которой очень увлекался, – сэра Оливера Кромвеля, вождя английской революции, выдающегося полководца, философа и лорд-протектора Британии в период революции.

Младший сын Эрнст (18921966) был назван в честь Эрнста Брюкке, под началом которого З. Фрейд освоил клиническую и экспериментальную неврологию, нейроанатомию и нейрофизиологию и сделал целый ряд важных открытий.

Среднюю дочь Софи (18931920) З. Фрейд назвал в честь близкой подруги своего отца, а младшую Анну (1895–1982) – в честь другой Анны, дочери любимого преподавателя иврита З. Фрейда. Любопытно отметить, что Анна была нежеланным ребенком, и в раннем детстве и юности ей, по ее воспоминаниям, пришлось немало побороться за любовь, внимание и признание отца. Ей это удалось, и в конце жизни З. Фрейд называл Анну своей музой-вдохновительницей, сравнивая со знаменитой Антигоной, дочерью фиванского царя Эдипа.

Жан-Мартин Фрейд впоследствии стал юристом, участвовал в ряде громких судебных процессов. Оливер Фрейд стал инженером-строителем и сам подвергался психоаналитическому лечению (не у отца), поскольку страдал от обсессивно-компульсивного расстройства. Эрнст Фрейд стал знаменитым архитектором, чьи архитектурные проекты неоднократно завоевывали престижные международные премии.

Очень интересна также судьба внуков З. Фрейда. Некоторые из них тоже получили известность. Старший сын Эрнста Люсьен Фрейд (1922–2011) стал знаменитым британским художником, мастером психологического портрета. Его картины ныне продаются за миллионы долларов.

Зигмунд Фрейд с сыновьями Жан-Мартином и Эрнстом после их возвращения с фронтов Первой мировой войны, 1918 год

Младший сын Эрнста Клемент Фрейд (1924–2009) стал знаменитым британским детским писателем, политиком, радиоведущим, а также первым евреем, избранным в Палату общин британского парламента. Позднее королева Елизавета II присвоила ему личное дворянство и титул рыцаря, и он получил имя «сэр Клемент Фрейд». Одно время Клемент Фрейд был ректором Университета святого Андрея – элитного учебного заведения, в котором учился сам принц Уильям. А одна из внучек З. Фрейда, Софи, стала историком психоанализа.

Люсьен Фрейд. Портрет Ее Величества королевы Елизаветы II

Самой красивой дочерью З. Фрейда считалась Софи, она же была любимицей отца. Когда в 1920 году во время эпидемии «испанки» Софи умерла, это стало для З. Фрейда страшным ударом. Матильда, старшая дочь, была далеко не так красива, как Софи, зато обладала острым и живым умом. Она мечтала пойти по стопам отца и сделать исследовательскую карьеру, но, как она признавалась, ей не хватало для этого ни способностей, ни терпения, ни упорства и трудолюбия.

Зигмунд Фрейд с дочерью Анной и внучкой Евой (дочерью Софи Фрейд, племянницей Анны), 1927 год

Зато всеми необходимыми для научной карьеры качествами и в придачу сильным и стойким характером обладала младшая дочь З. Фрейда Анна. В итоге именно она стала единственной из всех детей З. Фрейда, последовавшей по стопам отца. В 1923 году она стала членом Венского психоаналитического общества. Анна Фрейд оставалась важной фигурой в международном психоаналитическом движении и в психоаналитической науке и после смерти отца. Однако и при жизни З. Фрейда Анна вовсе не была всего лишь его тенью. Самостоятельную научную славу и известность ей принесли работы в развитие идей по исследованию защитных механизмов психики, таких как подавление (репрессия), отрицание, вытеснение, проекция, проективная идентификация и т. д. Кроме того, в последние 15–20 лет жизни З. Фрейда, после того как в 1923 году ему диагностировали рак полости рта, Анна Фрейд по сути стала отцу личной медсестрой.

Зигмунд Фрейд с дочерью Анной

Анна Фрейд до самой своей смерти в 1982 году сохраняла в неприкосновенности дом З. Фрейда в Вене и его последний дом в Лондоне, строго следя за тем, чтобы в них все оставалось так же и в том же порядке, как было при жизни отца. Позднее оба эти дома стали официальными домами-музеями З. Фрейда.

Зигмунд Фрейд и его отношение к Одессе и к России

В истории развития психоанализа важную роль сыграло знакомство З. Фрейда с одним из его наиболее знаменитых пациентов – молодым одесским помещиком Сергеем Панкеевым (встречу, произошедшую в 1907 году, З. Фрейд затем описал в очерке «Человек-волк»). Этот очерк вошел в книгу З. Фрейда «История развития либидо», опубликованную в 1911 году. Именно анализ случая С. Панкеева окончательно утвердил З. Фрейда в мысли, какую важную роль в генезе неврозов играют подавленное либидо и детские сексуальные травмы.

Интересно отметить, что З. Фрейд был настолько благодарен С. Панкееву за предоставленный им материал для психоанализа и за его вклад в развитие психоаналитической теории, что вопреки обыкновению не только не брал с него денег за лечение, но, напротив, помогал ему деньгами. Об этом З. Фрейд писал в таких выражениях: «Случай Человека-волка – это самое ценное среди всех открытий, которые благосклонная фортуна предоставила мне сделать. Подобное озарение выпадает на долю человека не более одного раза».

С другой стороны, сам С. Панкеев позднее писал о З. Фрейде и об истории психоанализа, что в их отношениях он чувствовал себя не только и не столько пациентом или «подопытным кроликом», объектом для изучения, сколько младшим другом и научным сотрудником. По его собственным словам, «проходя психоанализ у Фрейда, я чувствовал себя не столько пациентом, сколько его сотрудником – молодым товарищем опытного исследователя, взявшимся за изучение новой, недавно открытой области».

Однако нам куда интереснее другой аспект отношений З. Фрейда с этим пациентом – культурологический. Известно, что З. Фрейд, узнав, что С. Панкеев родом из Одессы, откуда происходила его прабабушка по матери и где до 16 лет росла и воспитывалась его мать Амалия, пришел в чрезвычайный восторг и, несмотря на занятость, уделял пациенту особенное внимание. Его отношения с ним отличались большой симпатией.

Сергей Панкеев (1896–1979) в 1915 году

В сохранившейся переписке С. Панкеева с лечащим врачом З. Фрейд среди прочего признавался в своих теплых чувствах по отношению к Одессе, родному городу прабабушки и городу детства матери, в том интересе, который у него, Фрейда, вызывают русская культура и история, и даже выражал желание изучить русский язык (которое, однако, так и не осуществил, вероятно, вследствие занятости).

Кроме того, как-то З. Фрейд выразил в этой переписке личное мнение по поводу черт «русского национального характера», к которым он относил «бесстрашие и пренебрежение к опасностям, долготерпение и жизненную стойкость».

Особое отношение З. Фрейда к Одессе позднее проявилось и во мнении, что из всех городов Российской империи только в Одессе был действительно квалифицированный и подготовленный психоаналитик, которого ему, З. Фрейду, не стыдно называть своим учеником, – Моисей Вульф.

Зигмунд Фрейд и Йозеф Брейер

К моменту знакомства с З. Фрейдом Йозеф Брейер уже был известным и достаточно авторитетным в Вене психиатром. Как и сам З. Фрейд, Й. Брейер также был евреем. Это, а также знакомое им обоим ощущение недооцененности и дискриминации из-за царившего в тогдашней австрийской врачебной среде антисемитизма, немало способствовало их первоначальному сближению. Й. Брейер был на четырнадцать лет старше З. Фрейда, поэтому вначале З. Фрейд считал себя его учеником и младшим коллегой и действительно многому у него научился. В частности, именно у Й. Брейера З. Фрейд заимствовал метод медицинского гипноза для лечения истерии.

Позднее, уже после разработки прославленной теории психоанализа, «ученик» и «учитель» в некотором смысле «поменялись ролями». Й. Брейер, несмотря на формально более значительный стаж и авторитет, на некоторое время стал одним из активных последователей и пропагандистов нового учения. Кроме того, Й. Брейер также систематически поставлял З. Фрейду клиентов. Это было очень важным для становления практики З. Фрейда, особенно на ранних этапах, когда молодой З. Фрейд еще не обладал такой же известностью, авторитетом и связями в венской врачебной среде, как его старший коллега.

Напомним, Й. Брейер и З. Фрейд впервые встретились во время учебы З. Фрейда в Венском университете. Именно сотрудничество З. Фрейда с Й. Брейером, начавшееся с попыток З. Фрейда вслед за Й. Брейером применять медицинский гипноз для лечения истерии, привело к зарождению фрейдистского психоанализа как такового. Результаты ранних гипнотических экспериментов З. Фрейда впоследствии заложили основу для его представлений об инстинктивной структуре человеческого поведения.

Еще до знакомства с З. Фрейдом, в начале 1880-х годов, Й. Брейер начал заниматься лечением пациентки, впоследствии описанной З. Фрейдом под литературным псевдонимом «Анна О.» (настоящее ее имя было Берта Паппенгейм). Эта молодая (на момент начала болезни ей был всего 21 год) женщина, согласно описанию, данному впоследствии З. Фрейдом, страдала от разнообразных соматических симптомов психогенной природы, которые в то время было принято расценивать как «симптомы истерии». Сегодня мы бы сказали, что «Анна О.» страдала конверсионным или соматоформным расстройством.

Болезнь «Анны О.» началась, когда девушке пришлось ухаживать за отцом, заболевшим туберкулезом. Первым симптомом ее болезни был сильный психогенный кашель. Впоследствии ее отец умер от туберкулеза, что привело к усугублению симптомов болезни. Постепенно у нее развился целый ряд других психосоматических (истероконверсионных) симптомов, таких как истерический псевдопаралич правой половины тела, истерическая слепота, истерическая глухота, истерический мутизм. Одни симптомы ее болезни сменялись другими – после успешного излечения от одного симптома через некоторое время возникал другой.

Берта Паппенгейм (известная также как Анна О.) (1859–1936), австро-немецкий общественный деятель, феминистка, защитница прав женщин, основательница Иудейского союза женщин и одна из первых пациенток Зигмунда Фрейда

В конце концов, после нескольких лет ежедневных совместных наблюдений и попыток лечения «Анны О.» оба врача – и Й. Брейер, и З. Фрейд – пришли к выводу, что симптомы болезни «Анны О.» были вызваны «остатками ее сексуальных чувств и импульсов, которые она ощущала как низкие и недостойные и чувствовала себя обязанной подавить», и что ослабление симптомов наблюдалось только тогда, когда она позволяла себе примириться со своими сексуальными чувствами и желаниями, только тогда, когда она «говорила свободно, раскованно».

Само по себе наблюдение о связи «истерии» у женщин с подавленными сексуальными желаниями отнюдь не было новым. Еще древние египтяне, а вслед за ними и такие видные античные авторы, как Гиппократ и Гален, трактовали симптомы «истерии» у женщин как связанные с сексуальным голоданием и с возникающим вследствие этого, по их мнению, «смещением матки», изменением ее положения в теле, и предлагали соответствующие методы лечения.

Однако заслугой З. Фрейда и Й. Брейера в изучении женской истерии является не само это наблюдение, а то, что именно они впервые освободили его от налета мистицизма, от магической связи с «блужданием матки», и вместо этого поставили его на прочную психологическую, психоаналитическую основу.

Само по себе применение медицинского гипноза в лечении истерии также не было новаторством ни со стороны Й. Брейера, ни со стороны первоначально следовавшего его примеру З. Фрейда. Задолго до них этот метод применял Антон Месмер, Ж.-М. Шарко затем принес этот метод в неврологию и сделал его респектабельным. Однако новаторством Й. Брейера было то, что он, в отличие от Ж.-М. Шарко, не стал применять в лечении «Анны О.» прямое, директивное гипнотическое внушение. Вместо этого Й. Брейер позволил ей впасть в состояние, напоминающее самогипноз. В этом состоянии пациентка раскрепостилась и смогла откровенно рассказать и о первоначальных проявлениях болезни, и об ее истинных причинах, и о своих потаенных сексуальных желаниях.

К большому удивлению Й. Брейера, З. Фрейд, в то время считавшийся его учеником и младшим коллегой, далеко не сразу оценил и понял важность изменения, внесенного Й. Брейером в технику лечения истерии гипнозом, и важность полученных Й. Брейером при этом результатов. Первоначально З. Фрейд верил в технику прямого, директивного гипнотического внушения, именно такую, какую применял Ж.-М. Шарко в парижской клинике. Лишь десятилетие спустя, разработав теорию психоанализа, З. Фрейд, основываясь на этой технике Й. Брейера, изобрел в рамках психоаналитического метода похожую, но свою технику, так называемую технику свободных ассоциаций, которая позволяла пациентам свободно высказывать любые мысли и ассоциации, пришедшие им в голову во время сеанса психоанализа, не подвергая их внутренней цензуре и не опасаясь возможного осуждения со стороны психоаналитика.

Внезапное исчезновение одного из множества психосоматических симптомов «Анны О.» после сеанса откровенного разговора с врачом в состоянии самогипноза убедило Й. Брейера в эффективности нового метода лечения истерии. Позднее он формализовал этот метод и начал широко его применять и для лечения других пациенток с истерией, назвав его «терапевтической технической процедурой». В процессе лечения тесная психологическая связь между «Анной О.» и Й. Брейером все более крепла. В какой-то момент дело приобрело тревожный оборот: «Анна О.» призналась лечащему врачу, что влюбилась в него и испытывает по отношению к нему сильное сексуальное желание. Сам Й. Брейер позднее признавался, что это влечение было взаимным, что он также привязался к своей пациентке гораздо сильнее, чем это считалось допустимым для психотерапевта. Оказавшись в ситуации этического конфликта, из опасения причинить пациентке вред Й. Брейер был вынужден отказаться от дальнейшего лечения «Анны О.» и полностью передать ее ведение З. Фрейду.

Однако З. Фрейд, в противоположность принятому в то время в психотерапевтических кругах мнению, что такое взаимодействие психотерапевта и пациента не просто нежелательно, а этически неприемлемо и категорически недопустимо (то есть что ни пациент не должен слишком сильно привязываться к терапевту, ни, тем более, наоборот), постулировал, что такое взаимодействие терапевта и пациента, если оно протекает в определенных рамках, не только допустимо, но и желательно и даже терапевтически полезно. Более того, он попытался операционализировать это взаимодействие и определить для него допустимые и желательные рамки, в которых оно может быть терапевтически полезным.

Согласно теории З. Фрейда, сильная эмоциональная привязанность и даже влюбленность, которую пациент может испытывать по отношению к психоаналитику, называется «переносом» и является для пациента проекцией или воссозданием подавленных или забытых детских чувств и желаний (например, по отношению к родителю или другому значимому для пациента объекту), их переносом на новый объект. Аналогичные ощущения и желания, которые психоаналитик может испытывать по отношению к пациенту, З. Фрейд назвал «контрпереносом». При этом он постулировал, что и тот, и другой механизмы при надлежащем осознании, рациональном контроле и грамотном использовании со стороны терапевта могут быть весьма важными и ценными психотерапевтическими инструментами. В самом деле, по этой теории, перенос может способствовать «выносу» на поверхность подавленных чувств, желаний и эмоций пациента. А это, в свою очередь, позволяет их исследовать в условиях клиники, а затем и проработать, заново пережить и «отпустить», освободиться от них. Таким образом, эмоциональные воспоминания и переживания детства, «всколыхнутые» и вынесенные на поверхность переносом этих чувств на аналитика, по мысли З. Фрейда, могут послужить противоядием к невротическому застреванию и повторению подобных ситуаций в будущем или средством освобождения от комплексов и неврозов, вызванных подавлением этих желаний и воспоминаний.

Согласно этой же теории З. Фрейда, контролируемый контрперенос со стороны психоаналитика, то есть возникающая в процессе психоаналитической терапии сильная ответная привязанность терапевта, его глубокое погружение в жизнь и переживания пациента (не перерастающие, однако, во влюбленность и потерю терапевтом самоконтроля, критики к объекту влюбленности и способности управлять процессом терапии, направлять его в нужное русло) также терапевтически полезен, ибо приводит к возникновению у терапевта сильного желания помочь данному конкретному пациенту – а это, по его мысли, хорошо для успеха лечения. В то же время психоаналитик обязан осознавать наличие у себя контрпереноса, динамически его отслеживать и контролировать. Неконтролируемый и неосознаваемый контрперенос, согласно З. Фрейду, недопустим и опасен и хуже для успеха терапии, чем отсутствие всякого контрпереноса (то есть чем принятие психоаналитиком отстраненной, бесстрастной позиции).

Любопытно, однако, отметить, что, несмотря на ясно выраженную теоретическую позицию З. Фрейда относительно недопустимости неконтролируемого контрпереноса и влюбленности в пациентов, многие психоаналитики не смогли этого избежать. В частности, известен в этом отношении пример К. Г. Юнга и его пациентки (впоследствии любовницы) Сабины Шпильрейн.

С другой стороны, многие психоаналитики, отлично сознавая свои человеческие слабости и условность границы между контролируемым и неконтролируемым контрпереносом, между сильной эмоциональной привязанностью к пациенту и возникновением влюбленности, впоследствии постулировали недопустимость и нежелательность любого контрпереноса со стороны аналитика в ходе терапии и необходимость его всячески избегать, то есть необходимость для психоаналитика максимально отстраняться в ходе терапии (хотя сам З. Фрейд такого как раз не говорил). Вследствие этого некоторые пациенты, работавшие с этими аналитиками, описывали метод как «отстраненный» и «бездушный».

Методики сознательного вызывания или провоцирования «переноса» и «контрпереноса» ныне отвергаются другими, не психоаналитически ориентированными школами психотерапии, например, когнитивно-поведенческой. Чрезмерная привязанность пациента к терапевту, и наоборот, сегодня считается многими другими школами психотерапии терапевтически вредными, а сохранение определенной дистанции и объективности со стороны терапевта – наоборот, терапевтически полезными.

Однако большой научной заслугой З. Фрейда в психотерапии является внесение в нее научного (основанного не на «житейском здравом смысле», а на стройной психологической теории) представления, что «терапевты тоже люди» со своими психологическими проблемами, проекциями и идеализациями (и, следовательно, могут испытывать «контрперенос» и даже влюбляться в пациентов, при этом последнее, разумеется, нежелательно), а также внесение в нее представления о важности для успеха терапии полного доверия, открытости и прочного терапевтического альянса врача и пациента, в том числе и через тесную эмоциональную привязанность («перенос»). В такой трактовке эти представления сохраняют актуальность для всех школ психотерапии и по сей день (хотя сознательное провоцирование «переноса» для «выноса на поверхность подавленных эмоций пациента» другими школами психотерапии не практикуется).

Йозеф Брейер (1842–1925)

Изобретенный Й. Брейером и З. Фрейдом метод «терапевтической технической процедуры», а затем метод «свободных ассоциаций» для выявления глубинных причин симптомов «Анны О.» и ее подавленных мыслей и желаний в сочетании с изобретенным З. Фрейдом методом сознательного провоцирования «переноса», то есть проекции чувств пациентки на аналитика с целью «выноса на поверхность» ее детских переживаний и комплексов – применялись ими систематически и последовательно к каждому из множества психосоматических симптомов «Анны О.». В результате она полностью излечилась от своей «истерии» (конверсионного или соматоформного расстройства).

Детальное изучение случая «Анны О.» и ее многолетнее лечение, в конечном итоге приведшее к терапевтическому успеху, сыграло впоследствии фундаментальную роль в становлении и развитии психоаналитической теории З. Фрейда. Именно в публикации, датированной 1896 годом, которая посвящена исследованию истерии, во многом основанной как раз на материале случая «Анны О.», З. Фрейд впервые ввел для изобретенного им метода лечения термин «психоанализ».

Интересно отметить, что революционный для своего времени «метод свободных ассоциаций», изобретенный З. Фрейдом, как и многие другие открытия в науке, в действительности не возник на пустом месте, «из ничего». У этого метода был исторический предшественник – так называемый метод автоматического письма или метод автоматического рисования, который более чем на столетие раньше З. Фрейда предложил и активно пропагандировал в качестве средства познания человеческой натуры и души, а также в качестве «средства общения с потусторонними силами» немецкий писатель, философ, спиритуалист и мистик Людвиг Берне.

Людвиг Берне (1786–1837)

В «методе автоматического письма» или «методе автоматического рисования» Л. Берне человек, желающий «познать себя» или «пообщаться с потусторонними силами», должен был, сконцентрировавшись на чем-нибудь, сознательно погрузиться в гипнотический транс, а затем позволить своей руке писать или рисовать что захочется, полностью отключив самокритику и «внутренних цензоров». Получившиеся при этом тексты или рисунки затем трактовались либо как отражающие внутренний мир человека, его потаенные чувства и желания, либо как результат спиритического общения человека с воображаемыми «потусторонними силами».

Известно, что З. Фрейд, как человек весьма начитанный и интересовавшийся со школьных лет, в частности, как раз немецкой литературой, знал об экспериментах Л. Берне с «автоматическим письмом» и «автоматическим рисунком» и был знаком с его литературным творчеством. Он развил «метод автоматического письма» Л. Берне и использовал его для создания своей техники свободных ассоциаций, в которой пациенту тоже предлагалось свободно говорить, писать или рисовать все, что вздумается в данный конкретный момент, отключив внутреннюю цензуру.

Однако метод свободных ассоциаций З. Фрейда, в отличие от «автоматического письма» Л. Берне, во-первых, не требовал от пациента обязательно писать или рисовать свои мысли (их можно было с таким же успехом озвучивать, проговаривать вслух). Во-вторых, в отличие от метода «автоматического письма», он вовсе не требовал обязательного погружения в самогипноз, в гипнотический транс – пациент мог с таким же успехом «оставаться в полном сознании». Требовалось лишь расслабиться, отключить внутреннюю цензуру и позволить мыслям и ассоциациям свободно течь, а языку или руке – свободно их выражать.

В-третьих, З. Фрейд, в отличие от Л. Берне, был не мистиком, а материалистом, и поэтому, разумеется, не давал «потусторонних» или мистических трактовок рисункам, письмам или словам пациентов независимо от того, были ли они получены «в полном сознании» или в состоянии гипноза или самогипноза.

Наконец, в-четвертых, для З. Фрейда, в отличие от «автоматического письма» Л. Берне, метод свободных ассоциаций служил не столько методом самопознания пациента, сколько методом познания пациента его лечащим врачом, способом проникнуть во внутренний мир пациента, вскрыть его потаенные чувства, желания и стремления, обнажить его комплексы – чтобы, в конечном итоге, помочь пациенту, излечить его от невроза. Поэтому право трактовки рисунков, писем или слов пациента в методике свободных ассоциаций З. Фрейда принадлежало исключительно врачу, а не пациенту (вплоть до того, что трактовка, предлагаемая психоаналитиком, с которой пациент был не согласен, порой агрессивно навязывалась клиенту; при этом трактовка самого пациента априорно объявлялась «болезненной», «невротической», а несогласие пациента с предлагаемой трактовкой его ассоциаций, рисунков или писем – «патологической защитной реакцией отрицания»).

Хотя мы выше уже писали, что в зарождении психоанализа и, в частности, метода свободных ассоциаций З. Фрейда большую роль сыграл его опыт с «Анной О.», первой пациенткой, подвергшейся психоаналитическому лечению, на самом деле этот метод затем З. Фрейд тщательно отшлифовывал в ходе наработки клинического опыта лечения других пациентов с истерией. Впервые З. Фрейд подробно описал изобретенный им метод психотерапевтического лечения пациентов с истерией, названный им «психоанализом», в совместной с Й. Брейером книге 1895 года, озаглавленной «Исследование истерии» («Studien über Hysterie»). Об этой работе более подробно поговорим в разделе, посвященном ей.

Таким образом, становление фрейдистского психоанализа началось с изучения природы истерии. Сам же психоанализ начался с изобретения Й. Брейером и З. Фрейдом так называемого метода абреакции – метода, подразумевающего вызывание в гипнотическом состоянии «всплытия» подавленных воспоминаний, чувств и желаний из подсознания, и как результат возникновение сильных очистительных эмоций, приводящих пациента к своеобразному эмоциональному «катарсису», к духовному просветлению и к внезапному осознанию пациентом истинной природы болезни или симптома – то есть, в конечном итоге, к исцелению от невроза или истерии.

Изобретя психоаналитический метод в ходе совместной работы с Й. Брейером, З. Фрейд затем постепенно пришел к осознанию, что невозможно эффективно заниматься психоаналитической работой с пациентами, не проработав собственные детские психические травмы и не устранив собственные комплексы и свою склонность проецировать их на пациентов. Так как З. Фрейд был изобретателем метода и первым в мире психоаналитиком, то ему, разумеется, некого было попросить помочь ему в этой работе над самим собой или заняться супервизией того, все ли он правильно делает по отношению к пациентам. Поэтому, осознав это, З. Фрейд был вынужден со всей свойственной его натуре страстью заняться психоанализом самого себя, с акцентом на изучении собственного детства и проработке своих детских психических травм и комплексов. Самоанализ и самопроработка З. Фрейда были первым и последним примером самопсихоанализа во всей истории психоаналитического движения.

Для того чтобы получить разрешение на психоаналитическую практику и войти в международный реестр психоаналитиков, то есть для того, чтобы получить право вообще называть себя психоаналитиками, все следующие поколения психоаналитиков были обязаны пройти личную психоаналитическую терапию, а затем супервизию либо у самого З. Фрейда, либо у одного из его сертифицированных учеников. Таким образом, «дерево» супервизии психоаналитиков со времен З. Фрейда и до наших дней, в конечном итоге, через определенное количество ступенек, восходит к самому З. Фрейду.

Понимание необходимости личной терапии (проработки собственных психических проблем, страхов, тревог и комплексов и недопущения их проецирования на пациентов) и необходимости последующей постоянной супервизии, для того чтобы быть эффективным, этичным и не травматичным по отношению к пациентам терапевтом, также было важным новшеством, привнесенным З. Фрейдом в психотерапевтическую практику. До него психотерапевтическая практика вообще не была формализована и сводилась, по существу, к «моральной терапии» Ф. Пинеля – то есть к тому, что мы сегодня назвали бы «неформальной поддерживающей психотерапией». И до него в психотерапии не существовало представления о том, насколько для успеха психотерапии важны «здравость» и «проработанность» личности самого психотерапевта. Напротив, до З. Фрейда среди психиатров существовало убеждение, что личные психологические проблемы терапевта, до тех пор пока он, по крайней мере, внешне адекватен, никак не влияют на результативность работы и являются его личным делом.

Сегодня необходимость личной терапии и последующей супервизии психотерапевта является настолько «общим местом» для всех школ и направлений психотерапии (далеко не только для психоанализа), что многим даже трудно представить, что когда-то было иначе. И это, наряду с изобретением психоанализа как такового, тоже одна из важнейших заслуг З. Фрейда.

Кроме того, изобретя психоаналитический метод лечения неврозов и истерии, З. Фрейд затем постепенно пришел к пониманию, что для того, чтобы эффективно применять новый метод на практике, он должен понять и определить границы между нормой и патологией, изучить наряду с психикой невротика или истерика и «нормальную», «здоровую» человеческую психику, понять и концептуализировать с психоаналитической точки зрения протекающие в ней процессы. Это было необходимо для того, чтобы лучше понять отличия «здоровой» психики от психики невротика или истерика и попытаться понять причины и механизмы возникновения психических заболеваний, в первую очередь неврозов и истерии.

В качестве прототипа «нормальной», «здоровой» мужской психики для изучения З. Фрейд выбрал свою психику, которую он по завершении процесса самоанализа и самопроработки постановил считать условно здоровой. Таким образом, З. Фрейд, строя свою теорию здоровой психики, совершенно сознательно принял на себя огромный риск обобщения собственного личного опыта, который он знал лучше всего, на опыт других людей и, в конечном счете, на все человечество.

Важно понимать, что с момента, как З. Фрейд решил, что психоаналитический метод пригоден и должен применяться не только для лечения неврозов и истерии, но и для изучения и понимания здоровой человеческой психики и ее отличий от психики больных, а также для объяснения природы психических заболеваний (прежде всего – неврозов и истерии), причин и механизмов их возникновения (во всяком случае, причин и механизмов возникновения неврозов и истерии), его метод перестал быть «только психотерапией». Он стал больше, чем просто психотерапией. Согласно грандиозному замыслу З. Фрейда, психоаналитическая теория должна была, в конечном итоге, превратиться в полную и всеобъемлющую теорию человеческого разума, психики и природы психических заболеваний.

В отличие от Ж.-М. Шарко и Й. Брейера, которые продолжали применять медицинский гипноз для лечения истерии и после изобретения З. Фрейдом психоаналитического метода (причем Ж.-М. Шарко применял гипноз в его классическом, директивном варианте, а Й. Брейер – в виде изобретенной им «терапевтической технической процедуры», своеобразной предтечи сегодняшних методик недирективного гипноза), З. Фрейд постепенно разочаровался в эффективности гипноза и «абреакций» и отошел от их применения в клинической практике, полностью сосредоточившись на применении психоаналитического метода.

Еще одним важным отличием научной позиции З. Фрейда от позиций Ж.-М. Шарко и Й. Брейера было то, что последние считали, что в генезе женской истерии, в том числе самых резистентных случаев, могут играть роль любые психические травмы и любые неблагоприятные условия жизни. К примеру, в клинике Шарко было много очень больных истерией женщин из низших слоев парижского общества, вплоть до клошарок (нищих) и проституток. Для некоторых из них яркая, демонстративная и «неизлечимая» или рецидивирующая после неоднократных сеансов гипноза истерия служила очевидным способом подольше оставаться в больнице и, соответственно, получать кров и питание.

В то же время большую часть первых пациенток З. Фрейда составляли богатые и избалованные венские еврейки из «хороших семей», получившие «хорошее» по тогдашним понятиям, то есть строгое, воспитание и хорошее классическое образование – и в силу этого сексуально зажатые. Поэтому З. Фрейд, исходя из собственного опыта, довольно специфического в силу описанных особенностей выборки пациенток, считал, что наиболее частым источником резистентности женской истерии к лечению являются подавленные либидинозные или сексуальные желания и импульсы.

Еще важнее, что З. Фрейд не ограничился лишь констатацией важной роли подавленных сексуальных или либидинозных импульсов в генезе неврозов и истерии как одного из возможных факторов. Он пошел дальше и постулировал, что именно борьба между подавленными невротическим индивидуумом подсознательными сексуальными чувствами, эмоциями и желаниями и созданными психикой этого индивидуума защитами от них, от их проникновения в его сознание, играет центральную, определяющую роль в этиологии и патогенезе неврозов и истерии.

Позднее с постулатом З. Фрейда о центральной роли либидо и секса в генезе неврозов и, шире, психических заболеваний вообще, не соглашались ни Ойген Блёйлер, ни ряд таких видных бывших учеников З. Фрейда, как К. Г. Юнг, Альфред Адлер. Именно это, наряду с некоторыми другими разногласиями, впоследствии привело к расколу некогда монолитного международного психоаналитического движения на ряд научных школ, в частности, на «фрейдистов», «юнгианцев» и «адлерианцев».

Зигмунд Фрейд и Вильгельм Флисс

Приблизительно в 1886 году, вскоре после свадьбы З. Фрейд познакомился, близко подружился и и стал тесно сотрудничать с известным берлинским врачом, оперирующим оториноларингологом Вильгельмом Флиссом. Роль В. Флисса в зарождении и развитии психоанализа до сих пор вызывает оживленные дискуссии. Одни историки психоанализа утверждают, что В. Флисс сыграл очень большую роль в зарождении психоанализа и послужил источником или генератором многих идей З. Фрейда. Другие авторы считают, что роль В. Флисса в зарождении психоаналитической теории в действительности была незначительной (максимум он был слушателем и доброжелательным критиком, но не автором идей) и что авторство всех идей и концепций, положенных в основе психоаналитических теорий, безусловно, принадлежит З. Фрейду.

Эти авторы также утверждают, что, несмотря на близкую дружбу, З. Фрейд достаточно скептически относился к идеям В. Флисса, считая их «чрезмерно смелыми» и «возможно, необоснованными». На это В. Флисс, уверяют они, не обижался. Тем не менее бесспорно, что дружба З. Фрейда с В. Флиссом, длившаяся более 15 лет, дала З. Фрейду бесценного слушателя, собеседника и доброжелательного критика. Поддержка, одобрение, критика и уточнения, которые З. Фрейд получал от В. Флисса, излагая ему первому свои идеи, послужили очень важным источником вдохновения для З. Фрейда, особенно в начале разработки теории, и во многом придали ему уверенности в верности выбранного пути.

Корни многих идей З. Фрейда прослеживаются и в высказываниях В. Флисса, и в их переписке. Оба – и З. Фрейд, и В. Флисс – считали, что сексуальные проблемы, подавленные сексуальные желания и импульсы являются главной или одной из главных причин возникновения неврозов и депрессий.

Зигмунд Фрейд и Вильгельм Флисс

Сам В. Флисс ввел термин «рефлекторный носовой невроз», существование которого он априорно постулировал на основании сделанного им метафорического уподобления мужского носа фаллосу, или мужскому половому члену, а носовых раковин женщин – женским половым органам. На этой мистической основе В. Флисс выдвинул умозрительную гипотезу о наличии тесной физиологической связи между носом и половыми органами.

Развивая эту гипотезу, В. Флисс утверждал, что, по его мнению, «невротическая привычка ковырять в носу» является, на самом деле, замаскированной «разновидностью онанизма», то есть, говоря современным языком, замаскированной разновидностью генитальной мастурбации. Следовательно, по его мысли, «невротическая привычка ковырять в носу» на самом деле является невротическим отражением или проекцией подавленных или скрытых сексуальных желаний и фантазий, которые индивидуумом при ковырянии в носу не осознаются, но которые у него, по мнению В. Флисса, обязательно должны иметься.

В. Флисс пошел еще дальше и предположил, что у мужчин тоже существует менструальный цикл, хотя у них нет матки. По его мысли, мужчины «менструируют носом», вернее, носовыми раковинами, а «мужской менструальный цикл» якобы состоит в периодическом изменении полнокровия и степени отечности или набухания слизистой носа и в норме составляет 23 дня. Соответственно, он предположил, что колебания выраженности невротической симптоматики (в том числе симптоматики «рефлекторного носового невроза», то есть склонности ковырять в носу) у мужчин тоже имеют определенную периодичность и тоже связаны с колебаниями уровней половых гормонов в крови.

С сегодняшних позиций совершенно очевидно, что эти теории В. Флисса, так же как и упомянутая выше теория «бешенства матки» как основы патогенеза истерии, любопытны лишь с исторической точки зрения.

Тем не менее эксцентричные теории В. Флисса, да и сама личность этого «чудаковатого» оториноларинголога и тесное общение З. Фрейда с ним, оказали сильнейшее влияние на концепции развития человеческой личности и психики в ходе онтогенеза, позднее изложенные в трудах З. Фрейда. В частности, влияние В. Флисса прослеживается в формировании у З. Фрейда вслед за В. Флиссом концепции природы неврозов и истерии как следствия подавленных или неосознаваемых сексуальных импульсов и желаний. Влияние В. Флисса и его идей на зарождение фрейдистского психоанализа часто недооценивается.

Знакомство с кокаином и кокаиновая зависимость

Еще в самом начале научной деятельности, в 1884 году, З. Фрейд заинтересовался новым психотропным препаратом, недавно появившимся в Европе, – кокаином, одним из основных действующих алкалоидов листьев растения кока (Erythroxylon coca L.). Первоначально он прочитал о кокаине и его действии на организм в трудах некоего немецкого военного врача. Следует отметить, что воздействие листьев коки на организм было известно южноамериканским индейцам издавна, не менее полутора тысяч лет. Однако основной их алкалоид – кокаин – был выделен в чистом виде из листьев коки только в 1880-х годах; после этого он стал доступен в Европе для исследования и медицинского применения.

Новый препарат, как и другой появившийся примерно тогда же чистый алкалоид – морфин (ставший вообще первым из выделенных алкалоидов), сразу же вызвал большой интерес исследователей и практикующих медиков. З. Фрейд был одним из первых систематических исследователей воздействия кокаина на мозг и тело человека. При этом З. Фрейд, как и многие другие ученые того времени, в первую очередь испытывал заинтересовавший его препарат на себе (это входило в этические понятия того времени – можно вспомнить, например, А. Розенблюма, следавшего прививку сыпного тифа самому перед тем, как попытаться применить тифозную пиротерапию на больных). В конечном итоге, эксперименты привели к формированию у З. Фрейда кокаиновой зависимости.

Заинтересовавшись кокаином, З. Фрейд начал с тщательного изучения всех имевшихся на тот момент научных публикаций о кокаине и его действии.

Начав практическое изучение действия кокаина на организм, З. Фрейд сразу же отметил, что, принятый перорально, кокаин вызывает онемение языка, то есть оказывает местноанестезирующее действие. По его описанию, кокаин «вызывал любопытное нечувствительное действие на нервы языка».

Кроме того, отметив эйфоризирующее и психостимулирующее действие кокаина, З. Фрейд попытался применить его для лечения депрессии, в том числе и собственной. Известно, что З. Фрейд часто страдал от приступов депрессии и мигрени. Отметив сильное сосудосуживающее действие кокаина на слизистую носа, З. Фрейд также стал пытаться применять его для лечения насморка, в том числе и у себя. В конечном итоге, это, разумеется, привело его к развитию хронического вазомоторного ринита и к постоянной потребности в кокаине, чтобы дышать носом. Тем не менее в начале исследования З. Фрейд был настолько уверен в эффективности кокаина, его безопасности и несомненной терапевтической пользе, что даже называл его «магическим лекарством».

После изучения эффектов кокаина на себе З. Фрейд стал предлагать кокаин своему хорошему другу-врачу Карлу Коллеру, а также другим врачам с просьбой подробно описать испытываемые ими субъективные эффекты после употребления препарата (эйфоризирующий, психостимулирующий и другие), чтобы сравнить их ощущения со своими и сделать обобщающие выводы. Более того, З. Фрейд даже отправил немного кокаина Марте Бернайс, своей невесте, чтобы «укрепить ее и придать розовый оттенок лицу».

Результаты своих первых экспериментов по изучению действия кокаина на организм человека – в основном интроспективных наблюдений о влиянии кокаина на собственное настроение, самочувствие, уровень бодрствования и соматические симптомы – З. Фрейд опубликовал в июле 1884 года в статье, которую озаглавил «Над кокой» («Über Coca», имея в виду эксперименты по влиянию экстракта коки на организм). Интересно, однако, что в этой статье З. Фрейд никак не упомянул и не описал свойства кокаина как местного анестетика и сосудосуживающего средства, сосредоточившись лишь на описании психотропных эффектов. Кроме того, он также не упоминал о склонности кокаина вызывать патологическое привыкание (рост толерантности) и зависимость.

Позднее, с 1884 по 1887 год, З. Фрейд опубликовал еще несколько статей о воздействии кокаина на организм человека. В результате, в этот период имя З. Фрейда в научных кругах стало прочно ассоциироваться с кокаином, с его изучением, применением и даже пропагандой его лечебного использования. Это признавал и сам З. Фрейд. Так, в 1885 году он сам писал Марте Бернайс: «Так что кока ассоциируется прежде всего с моим именем».

Интересно отметить, что из публикаций З. Фрейда о кокаине вытекает, что несмотря на подмеченные им же самим местноанестезирующий эффект (онемение и нечувствительность языка) и сосудосуживающее действие на слизистую носа, потенциально способное уменьшить кровоточивость при ЛОР-операциях, ему никогда не приходило в голову, что этот препарат может быть с успехом использован в качестве средства местной анестезии при хирургических вмешательствах. Внимание будущего создателя научного психоанализа было всецело сосредоточено на детальном описании и изучении именно психотропных эффектов кокаина.

Не менее любопытно, что, хотя попытки З. Фрейда лечить депрессии кокаином с сегодняшних научных позиций, безусловно, кажутся наивными, дикими и опасными для больных, с учетом того, что мы сегодня знаем о наркогенности кокаина и о его депрессогенности при длительном применении, они в некотором роде послужили своеобразной предтечей сразу двух актуальных сегодня методов лечения терапевтически резистентных депрессий.

Один из этих методов, берущий начало в экспериментах З. Фрейда с кокаином в лечении депрессий, – это применение для потенцирования антидепрессантов современных пролонгированных форм психостимуляторов, таких как лиздексамфетамин, метилфенидат. Другой метод, также берущий начало в экспериментах с кокаином, – применение с той же целью некоторых современных местных анестетиков: внутривенные инфузии лидокаина, закапывание лидокаина в нос или применение лидокаинового геля на волосистую часть головы, что бывает особенно эффективно в случаях коморбидности депрессий с мигренью или головными болями напряжения, прием внутрь местного анестетика мексилетина, сохраняющего активность и при пероральном приеме.

Таким образом, при всей кажущейся сегодня «дикости» идеи З. Фрейда лечить депрессии кокаином, в ней с фармакологической точки зрения содержалось сразу два рациональных зерна: как ингибиторы обратного захвата дофамина и норадреналина (психостимуляторы), так и блокаторы натриевых каналов (местные анестетики) действительно могут быть ценными терапевтическими агентами в преодолении резистентности депрессий. Другое дело, что кокаин, как препарат с очень малым периодом полувыведения и очень высокой наркогенностью, для этого не годится. Но во времена З. Фрейда это еще не было – да и не могло быть – понятно, учитывая, что аналогичные печальные заблуждения по поводу низкой наркогенности существовали и в начале медицинского применения морфина, героина и т. п.

В 1887 году в одной из статей, посвященных изучению перспектив медицинского применения кокаина, З. Фрейд писал: «Кокаин наиболее перспективен при лечении морфинной наркомании и, возможно, алкоголизма» (то есть, по существу, предлагал заменить одну наркотическую зависимость другой). При этом он утверждал, что кокаин якобы «не вызывает формирования пагубного привыкания и пристрастия, его, в отличие от морфина, можно очень легко прекратить, а после длительного использования он может вызывать отвращение, а не желание». Позднее, осознав ошибочность своих первоначальных воззрений на безопасность и терапевтическую полезность кокаина, а также опасность кокаиновой зависимости, З. Фрейд очень сожалел об этих заявлениях.

У хорошего друга З. Фрейда, молодого талантливого патологоанатома Эрнеста Флейш-Маркса был остеомиелит большого пальца, который вызывал невыносимую боль и в конечном итоге повлек за собой ампутацию. Из-за сильнейших болей Э. Флейш-Маркс пристрастился к морфину. Его друзья З. Фрейд и Й. Брейер пытались вылечить его зависимость, заменяя морфин кокаином. В надежде на терапевтический эффект они поощряли Э. Флейш-Маркса ежедневно принимать высокие дозы кокаина. В конечном итоге среднемесячные дозы кокаина у Э. Флейш-Маркса примерно в 100 раз превысили месячное потребление этого препарата самим З. Фрейдом. Таким образом, Э. Флейш-Маркс стал одним из первых полизависимых наркоманов, описанных в научной литературе, с зависимостью одновременно и от кокаина, и от морфина. В этом отношении Э. Флейш-Маркс был похож на другого известного врача и знаменитого писателя, автора серии детективов о Шерлоке Холмсе и докторе Уотсоне – сэра Артура Конан-Дойля. А. Конан-Дойль тоже был известен в то время как человек с двойной зависимостью – одновременно от кокаина и морфина. Образ Шерлока Холмса как полинаркомана является отчасти автобиографическим (описывающим самого писателя), отчасти – списанным с Э. Флейш-Маркса.

Позднее З. Фрейд сожалел не только о своих первоначальных заблуждениях о безопасности кокаина и его якобы низкой наркогенности, но и о том, что больше не изучал вопросы медицинского применения кокаина (и, соответственно, не открыл его потенциальную полезность как местного анестетика). Так, в автобиографии З. Фрейд писал: «Мои исследования с кокаином закончились преждевременно, но я доволен предсказанием по этому вопросу новых применений этого препарата, который вскоре будет обнаружены», – явно подразумевая под этими «новыми применениями» его использование в местной анестезии, и сожалея, что это применение кокаина открыл не он.

Знакомство с Жан-Мартеном Шарко и увлечение гипнотерапией

Еще в период учебы в Венском университете З. Фрейду довелось присутствовать на сеансе публичного «месмеровского» гипноза, проводившемся известным гипнотизером Хансеном, как тогда было принято, в театрализованной форме – на спектакле «Магнетист». Увиденное произвело на юного З. Фрейда глубочайшее впечатление и убедило в существовании гипноза (в то время научное сообщество склонно было отрицать это явление, а его сторонников презрительно именовали «месмерианцами» и считали шарлатанами). После спектакля З. Фрейд также пришел к мысли о возможной медицинской полезности гипноза.

Позднее, в 1885 году, З. Фрейд решил принять участие в проводившемся тогда среди молодых врачей научном конкурсе. По условиям, победитель получал в качестве приза право на полугодовую научную стажировку у знаменитого парижского психиатра и невролога Жан-Мартена Шарко. Отчасти благодаря поддержке Э. Брюкке, в лаборатории которого З. Фрейд работал, а также благодаря поддержке некоторых других видных венских врачей, З. Фрейд выиграл этот конкурс, получив тринадцать голосов членов жюри (против выступило – всего восемь).

Таким образом З. Фрейд получил грант на полугодовую поездку в Париж для учебы и стажировки у Ж.-М. Шарко, что и воплотил в жизнь зимой 1885–1886 годов. К тому времени Ж.-М. Шарко был уже очень уважаемым французским психиатром и неврологом, суперинтендантом (директором) главной психиатрической больницы Франции Сальпетриер (Salpêtrière). В первую очередь профессора Шарко интересовала истерия, особенно ее яркие псевдоневрологические проявления, такие как истерические параличи и парезы, истерическая слепота и глухота, истерический мутизм, истерическая астазия-абазия, а также возможности лечения этих состояний с помощью медицинского гипноза.

Лекции и демонстрации Ж.-М. Шарко об истерии были в Париже очень популярны и собирали полные залы врачей, ординаторов и студентов. Первоначально З. Фрейд был всего лишь одним из многих молодых врачей, активно посещавших эти лекции, однако ему удалось привлечь к себе внимание Ж.-М. Шарко и заслужить его благосклонность, в частности, тем, что он предложил перевести некоторые его труды на немецкий.

Посещая лекции профессора Шарко об истерии и ее лечении с помощью гипноза, З. Фрейд был очень впечатлен демонстрацией той легкости и быстроты, с которой гипнотическим внушением исцелялись, казалось бы, тяжелейшие истерические расстройства, такие как истерические параличи. Под руководством профессора Шарко З. Фрейд сам овладел техникой применения лечебного гипноза.

19 недель, которые З. Фрейд провел, стажируясь у Ж.-М. Шарко, оказались поворотным моментом в его дальнейшей психиатрической карьере. Именно наблюдение за работой Ж.-М. Шарко с пациентами, диагностированными как страдающие «истерией», впервые дало З. Фрейду уверенность, что, по крайней мере, корни некоторых психических расстройств, таких как «неврозы» (тревожные состояния) и «истерия» (соматоформные и конверсионные расстройства), могут лежать в психологическом состоянии ума больного, а не в органических или биохимических изменениях в его мозгу. Эта мысль, кажущаяся сегодня очевидной, для конца XIX века, с его фиксированностью на все более и более детальном посмертном изучении анатомии и гистологии мозга психически больных в надежде обнаружить органические причины всех психических расстройств, была поистине революционной.

Именно Ж.-М. Шарко впервые продемонстрировал тесную связь между истерическими симптомами, такими как истерические параличи и парезы конечностей, и неблагоприятными жизненными обстоятельствами больного, из которых психика больного подсознательно ищет выход через конвертирование этих обстоятельств в болезнь. Он также впервые продемонстрировал обратимость этих симптомов под влиянием гипнотического внушения и их склонность к рецидивам при повторном возникновении неблагоприятных жизненных обстоятельств. Это значило, что ведущую роль в возникновении и поддержании истерических симптомов играют психологические факторы, внутреннее психологическое состояние больного, а не предполагавшиеся до Ж.-М. Шарко многими материалистически настроенными авторами «нервные», то есть органические, причины.

В период пребывания в Париже З. Фрейд под руководством Ж.-М. Шарко, психиатра и невролога одновременно, с большим интересом изучал различия в проявлениях болезни между теми пациентами, у которых параличи возникли вследствие истинных неврологических заболеваний (например, мозгового инсульта или травмы), и пациентами с истерическими псевдопараличами. В ходе исследования им (ученику и учителю) удалось установить многое из того, что мы сегодня знаем о дифференциально-диагностических признаках истерических нарушений по сравнению с истинными неврологическими (например, что при истерии зоны нарушения чувствительности обычно не соответствуют анатомическим зонам иннервации или что больной с истерическим параличом, услышав о пожаре в доме, «забывает» о болезни и выбегает из дома ничуть не хуже здорового, не парализованного человека).

Такие открытия еще сильнее укрепили появившуюся именно в парижский период убежденность З. Фрейда, что истерия имеет психологические, а не органически-мозговые, причины.

Кроме того, в ходе изучения истерии З. Фрейду удалось установить, что пациенты с истерией отличаются очень большим разнообразием, полиморфизмом и динамичностью, изменчивостью симптоматики (гораздо большей, чем у пациентов с истинными неврологическими нарушениями). В частности, пациенты с истерией сильно различались и по степени тяжести симптомов, и по их характеру (местам предпочтительного «поражения»). При этом оказалось, что характер истерического поражения достаточно сильно зависит и от типа или характера предшествующих психотравм, и от того, функция какого именно органа для пациента личностно значима (так, певицы чаще теряли голос, художники – зрение, а домохозяйки – способность передвигаться и обслуживать себя).

Именно в этот период З. Фрейду впервые удалось установить наличие связей между истерией и проблемами сексуального характера, такими как подавленные сексуальные желания, пережитое изнасилование и т. п.

Возвращение в Вену и начало практической деятельности

После стажировки у Ж.-М. Шарко З. Фрейд не сразу вернулся в родную Вену, а вначале отправился в Берлин. Там он провел несколько недель на стажировке в клинике знаменитого немецкого педиатра профессора Адольфа Арона Багинского. Под руководством А. Багинского З. Фрейд активно изучал не только и не столько детские заболевания в целом, сколько особенности проявления психических патологий у детей и подростков по сравнению с взрослыми.

Жан-Мартен Шарко (1825–1893)

Вернувшись в 1885 году в Вену, 29-летний З. Фрейд получил назначение на должность доцента кафедры неврологии Венского университета. Весьма вдохновленный некоторыми идеями и научными выводами Ж.-М. Шарко, он страстно желал ознакомить с ними коллег по Венской больнице и по кафедре неврологии Венского университета.

Один из научных выводов Ж.-М. Шарко, который нам сегодня представляется очевидным, в то время считался очень спорным. А именно, Ж.-М. Шарко, в противоположность большинству тогдашних психиатров, считал, что «истерия» (то есть, говоря сегодняшним языком, конверсионные расстройства) не является гендерно-специфическим или «сугубо женским» заболеванием и может наблюдаться не только у женщин, но и у мужчин. Точка зрения Ж.-М. Шарко отнюдь не была умозрительной – он ее неоднократно подтверждал многочисленными демонстрациями клинических примеров «истерии» у мужчин.

Между тем большинство современных Ж.-М. Шарко и З. Фрейду психиатров, включая таких авторитетных и уважаемых ученых, как Т. Мейнерт, верили в то, что «истерия» является только и исключительно «женской болезнью». Их убежденность основывалась на их слепой, догматической вере в авторитет Гиппократа, впервые описавшего эту болезнь, и Галена, давшего ей латинское название hysteria и вслед за Гиппократом выдвинувшего теорию о «смещении или блуждании матки в теле» как о первопричине «истерии».

Адольф Арон Багинский (1843–1918)

Когда осенью 1886 года З. Фрейд выступил с лекцией об «истерии», в которой встал на защиту позиции впервые высказанной Ж.-М. Шарко – что «истерия» вовсе не является исключительно «женской болезнью» и встречается также у мужчин, а ее патогенез никак не связан с «блужданием матки», зато имеет самое прямое отношение к неблагоприятным обстоятельствам жизни больного или больной, к перенесенным им или ею психическим травмам, прежде всего сексуального характера, и что эта болезнь может быть излечена с помощью систематического применения медицинского гипноза, – то встретил гораздо более прохладный прием, чем ожидал.

После этого, в том же 1886 году, разочаровавшись в австрийской академической среде и в своих карьерных и финансовых перспективах в науке, З. Фрейд отошел от академической деятельности и открыл частную практику, специализировавшуюся на «нервных расстройствах» (так тогда называли вовсе не неврологию, а для уменьшения стигматизации определяли легкие психические расстройства, такие как неврозы и «истерия», в противоположность психозам, которые определяли как «психические расстройства»).

С самого начала работы частной практики З. Фрейд активно использовал медицинский гипноз. Методику его применения, как мы помним, он освоил еще в период стажировки в Париже у Ж.-М. Шарко, под его непосредственным руководством. Энтузиазма и вдохновения в практике применения медицинского гипноза З. Фрейду также придавали положительные результаты, которые получал от использования этого метода его старший и более опытный друг, соратник и единомышленник Й. Брейер.

Большинство первых пациентов З. Фрейда было преимущественно женщинами молодого или среднего возраста, принадлежавшими к среднему классу или выше, то есть богатыми и образованными, получившими классическое (пуританское) воспитание и образование. Эти пациенты страдали от множества псевдоневрологических истерических симптомов, таких как мнимые параличи и парезы, мнимая полная или частичная слепота или глухота, галлюцинации, мнимая утрата контроля за движениями и походкой. Однако у них не удавалось обнаружить никакой реальной неврологической или органической причины для таких нарушений.

Большую часть 1880-х годов и в 1890-е З. Фрейд лечил этих пациентов с помощью комбинации массажа, принудительного отдыха в темной комнате (метод, известный и до него: женщинам с истерией, предъявлявшим жалобы вроде «я устала», строжайше предписывалось отдыхать в темной комнате до тех пор, пока отдых не надоедал самой больной и она, «забыв» об усталости, сама не начинала проявлять активность) и медицинского гипноза.

Именно опыт лечения одной из первых таких пациенток с «истерией» – уже упоминавшейся нами ранее «Анны О.» – стал переломным в клинической карьере З. Фрейда и послужил толчком к созданию психоаналитического метода. Анализируя опыт лечения этой пациентки, З. Фрейд впервые предположил, что пациент может быть излечен от невроза, от психологических проблем, если позволить ему в состоянии гипнотического транса свободно и беспрепятственно, без страха и самоцензуры рассказывать о своих психотравмирующих переживаниях. Эта техника, которую он позже освободил от обязательного применения гипноза, была впоследствии названа им техникой свободных ассоциаций. Техника свободных ассоциаций по сей день является одним из основных психотерапевтических приемов в психоанализе и психодинамической психотерапии. Кроме того, она имеет большое научное значение и за пределами психоаналитической / психодинамической теории, так как служит одним из методов изучения внутреннего мира больного.

Постепенно З. Фрейд разочаровался в эффективности медицинского гипноза для лечения истерии и в стабильности получаемых при этом клинических результатов. Кроме того, лишь часть его пациентов вообще были гипнабельны (то есть поддавалась гипнозу в принципе). Поэтому между 1892 и 1895 годами З. Фрейд стал искать другой метод лечения истерии более эффективный, чем гипноз, дающий лучшие, более стабильные долгосрочные результаты.

Изучая своих пациентов с «истерией», З. Фрейд постепенно пришел к убеждению, что в основе патогенеза этого заболевания лежат перенесенные когда-то и затем «репрессированные», то есть вытесненные в подсознание и мнимо «забытые» психические травмы, прежде всего детские и прежде всего связанные с сексом и сексуальностью. Исходя из этого, З. Фрейд предположил, что для того чтобы помочь пациентам, избавить их от симптомов истерии, необходимо вскрыть, вытащить на поверхность, освободить из подсознания эти психотравмирующие воспоминания – и тем самым сделать их доступными для осознания, интерпретации и проработки. Для того чтобы помочь процессу «вскрытия» тщательно подавляемых и вытесняемых либо скрываемых воспоминаний, З. Фрейд разработал то, что он называл «техникой надавливания на лоб».

Можно считать, что фрейдистский психоанализ появился в результате анализа историй болезни избалованных, капризных, эмоционально неустойчивых, пуритански воспитанных, образованных женщин из среднего класса или выше, которые обращались к З. Фрейду за помощью и консультациями.

Однако в действительности истоки психоанализа глубже. Первые мысли по этому поводу зародились у З. Фрейда еще в Париже, во время практики у Ж.-М. Шарко, из наблюдений за яркими, иногда экстремальными психосоматическими проявлениями истерии, частыми у пациентов, госпитализированных в клинику Сальпетриер. В противоположность более поздним пациенткам З. Фрейда многие пациентки Ж.-М. Шарко относились к низшим слоям общества.

Следует также помнить, что создателем теории бессознательного симптомообразования («конверсии» жизненных трудностей или психических травм в симптомы невроза или истерии), позже легшей в основу психоанализа, был вовсе не сам З. Фрейд, и даже не Й. Брейер, а Ж.-М. Шарко.

В начале психотерапевтической карьеры З. Фрейда, когда он еще не был широко известен, его частная практика существовала во многом благодаря Й. Брейеру, с готовностью направлявшего к другу часть своих пациентов.

Так, например, одна из первых пациенток З. Фрейда, описанная под именем «фрау Эмми», на психогенной почве испытывала некие трудности с речью, которые З. Фрейд описывал как «спастические перерывы, составляющие заикание». Кроме того, она также страдала от частых судорожных тиков лицевых мышц и мышц шеи и от Туретт-подобного принудительного компульсивного повторения определенных словесных восклицаний и щелчков языком.

Другая известная пациентка З. Фрейда, Люси Р., английская гувернантка, страдала от странных обонятельных галлюцинаций, при которых повторялся запах сожженного ею когда-то пудинга. Именно за испорченный пудинг ее и уволили. Это вскрылось только тогда, когда З. Фрейд погрузил ее в гипнотическое состояние, так как женщина, будучи в целом хорошей домохозяйкой, испытывала жгучий стыд за этот малозначительный эпизод и тщательно подавляла свои воспоминания.

Чтобы избавиться от необходимости применения гипноза для «раскрепощения» больного и вынесения на поверхность его ранее подавленных воспоминаний, З. Фрейд начал использовать небольшую психотерапевтическую хитрость. Вместо погружения пациента в гипнотический транс он начал просто прикладывать руку к его лбу и слегка надавливать, одновременно внушая пациенту, что теперь он обязательно вспомнит все случившиеся события и переживания и что пациент обязательно вспомнит их подробно и в деталях расскажет, ничего не утаивая и не скрывая, для того чтобы он, З. Фрейд, сумел ему помочь.

Основная задача, которую решал З. Фрейд, изобретя «технику надавливания на лоб», заключалась в том, чтобы получить возможность расспросить пациента о его прошлом в нормальном, а не гипнотическом состоянии сознания. З. Фрейд считал это весьма важным, так как эксперименты с гипнозом убедили его, что полученные в гипнотическом состоянии сведения о прошлом пациента могут быть ненадежными и отчасти внушенными самим психотерапевтом, порой невольно, за счет высокой внушаемости пациента.

Изобретенный З. Фрейдом метод накладывания ладони на лоб с внушением в обычном (не гипнотическом) состоянии необходимости быть полностью искренним давал определенный эффект и позволял наконец отказаться от применения гипноза. Тем не менее эта методика оставалась несовершенной и не всегда давала желаемый эффект, поэтому З. Фрейд продолжил поиск решения проблемы.

Несмотря на то что отношение З. Фрейда к гипнозу, первоначально восторженное, с годами стало весьма скептическим и что психоанализ родился именно из отрицания З. Фрейдом эффективности гипноза и поиска достойной альтернативы, важно помнить и то, что именно благодаря гипнозу Ж.-М. Шарко и изучению З. Фрейдом пациентов с истерией в гипнотическом состоянии зародились многие идеи и концепции психоанализа. Чтобы трезво оценить отношение З. Фрейда к гипнозу, его вклад в научную гипнотерапию, а также роль гипноза в зарождении психоанализа, достаточно обратить внимание на многолетнее тесное сотрудничество З. Фрейда с самым влиятельным в то время немецкоязычным журналом, посвященным гипнозу и гипнотерапии – «Журнал о гиптотизме» («Zeitschrift fur Hypnotismus»). З. Фрейд не только регулярно публиковался в нем как автор, но и работал в редакционной коллегии в первые три года существования журнала. В частности, именно в» Журнале о гиптотизме» были опубликованы шесть тезисов одной из работ З. Фрейда, а также его обзор по истерии.

В 1891 году З. Фрейд перебрался в дом по адресу Берггассе, 19. Там он прожил до 1938 года, пока не был вынужден бежать от нацистских преследований. Через 80 лет, в 1971 году, в этом доме официально открылся музей З. Фрейда в Вене (неофициально наследники З. Фрейда поддерживали работу музея и ранее).

Дом-музей З. Фрейда в Вене

В 1896 году, 23 октября, умер Якоб Фрейд. Смерть отца З. Фрейд переживал очень тяжело и мучительно. На фоне его отчаяния и одиночества, охвативших его после утраты, у З. Фрейда стал развиваться невроз. Поэтому именно в тогда, в 1896–1897 годы, он решил применить недавно изобретенный им метод психоанализа к анализу себя и своих противоречивых и сложных отношений с отцом.

Первые два основные психоаналитические произведения были опубликованы на рубеже XIX и XX веков. «Интерпретация сновидений» появилась в 1899 году, а «Психопатология повседневной жизни» – в 1901 году. К тому времени З. Фрейд был еще мало известен, и публикации вначале не получили широкого одобрения, признания и поддержки. Более того, Фрейд столкнулся с некоторым непониманием своих новаторских идей даже со стороны друга, наставника и коллеги Й. Брейера и со стороны В. Флисса, дружба с которым пришла на смену дружбе с Й. Брейером. Это привело к еще большему отдалению З. Фрейда от его старых друзей – и от Й. Брейера, и от В. Флисса. Не понятый обоими, З. Фрейд решил еще упорнее следовать своим, особенным, отличным от них обоих путем.

Тем не менее именно после публикации «Интерпретации сновидений», а затем «Психопатологии повседневной жизни» идеи З. Фрейда впервые получили достаточно широкую аудиторию – гораздо более широкую, чем раньше, а его имя стало известно гораздо большему количеству людей. Заинтересовавшиеся новым методом лечения неврозов и истерии врачи стали посещать лекции З. Фрейда. Наиболее предприимчивые фактически начали использовать психоанализ в лечении пациентов задолго до того, как это стало мейнстримом, уже на раннем этапе, когда психоанализ даже еще не был сформулирован З. Фрейдом в завершенном и целостном виде.

Профессорская должность и «Психологическое общество по средам»

В 1902 году З. Фрейд стал профессором кафедры неврологии Венского университета. Эту должность он занимал до начала нацистских гонений на евреев, развернувшихся после аншлюса Австрии гитлеровской Германией, то есть до 1938 года. В новой должности З. Фрейд начал регулярно читать лекции по недавно сформулированным теориям психоанализа, используя для этого лекционный зал Венского университета. Первоначально лекции собирали сравнительно небольшую аудиторию, а научные работы о психоанализе вызывали сколько-нибудь существенный интерес лишь у небольшой группы венских врачей. Многие признанные венские психиатры в то время считали З. Фрейда и его последователей едва ли не шарлатанами.

Ситуация начала меняться только после того, как в 1904 году идеи и теории З. Фрейда публично поддержал Ойген Блёйлер, ставший, таким образом, первым крупным, уважаемым и авторитетным психиатром, заинтересовавшимся фрейдизмом, к тому же первым значимым последователем З. Фрейда.

С 1902 года З. Фрейд ввел практику регулярно, каждую среду, собирать в своем доме заинтересованных в изучении, развитии и распространении психоанализа врачей, а также художников, писателей, журналистов и некоторых излечившихся пациентов. Во время этих собраний З. Фрейд не только читал лекции и разъяснял свои теории или представлял успешно излеченные с помощью психоанализа клинические случаи, но и дискутировал со слушателями, поощряя доброжелательное обсуждение, развитие и уточнение своих идей. Нередко в результате таких дискуссий он подхватывал и развивал высказанные идеи и затем интегрировал их в свою теорию.

Критику, однако, З. Фрейд не любил и с самого начала не очень ее принимал и не приветствовал. Это позднее привело к восприятию фрейдизма как догматической и ненаучной теории и к расколу психоаналитического движения на несколько школ («фрейдистскую», «юнгианскую» и «адлерианскую»).

Начало традиции еженедельных собраний приверженцев психоанализа в доме З. Фрейда было положено одним из пациентов, Вильгельмом Штекелем, который успешно прошел у З. Фрейда курс психоаналитического лечения от невроза и полностью избавился от всех беспокоивших его симптомов. Именно В. Штекель в одном из писем к З. Фрейду впервые предложил лечащему врачу встретиться у него в доме не для лечения (не для продолжения психоанализа, в котором В. Штекель более не нуждался), а для обсуждения методов психоаналитической работы с пациентами.

З. Фрейду понравилась эта идея, и он ответил согласием. На первое собрание он пригласил самого В. Штекеля как инициатора, а также нескольких особенно заинтересованных в изучении и практическом применении психоанализа молодых врачей: Макса Кахане, Рудольфа Рейтера и Альфреда Адлера. Созданный клуб получил название «Психологическое общество по средам». Собрания общества в доме у З. Фрейда проводились вплоть до 1908 года.

За шесть лет существования «Психологическое общество по средам», первоначально представлявшее собой достаточно узкий круг ближайших друзей и соратников З. Фрейда, значительно расширилось и обзавелось множеством сторонников и слушателей. Их состав время от времени менялся. Как и сам З. Фрейд и его новаторские идеи, так и основанное им «Психологическое общество по средам» в этот период неуклонно набирали популярность. Членами «Общества», получившими впоследствии известность в качестве психоаналитиков, были, в частности, Альфред Адлер (член общества с самого его основания – с 1902 года), Пауль Федерн (с 1903 года), Отто Ранк и Исидор Задгер (оба с 1906 года), Макс Эйтингон, Людвиг Бинсвангер и Карл Абрахам (все с 1907 года), Абрахам Брилл, Эрнест Джонс и Шандор Ференци (все с 1908 года).

Примерно с 1906 года З. Фрейда все больше тяготила необходимость собирать у себя постоянно расширявшийся круг слушателей и последователей. Кроме того, приобретя статус и известность, З. Фрейд желал несколько дистанцироваться от учеников. Поэтому у него родилась идея преобразовать домашний неформальный психоаналитический кружок в официальную психоаналитическую ассоциацию, у которой была бы собственная штаб-квартира и отдельное, отличное от дома самого З. Фрейда, место для собраний.

После того, как к психоаналитическому движению присоединились Абрахам Брилл, Эрнест Джонс и Шандор Ференци, 15 апреля 1908 года «Психоаналитическое общество по средам» было, наконец, реорганизовано и получило новое название – «Венское психоаналитическое объединение», а также собственную штаб-квартиру и отдельное место для собраний.

Международная известность и популярность как самого З. Фрейда, так и идей психоанализа постоянно росли. Психоаналитическое движение вышло на международный простор: 27 апреля 1908 года в Зальцбурге в отеле «Бристоль» состоялся Первый съезд сторонников фрейдистской психологии. В этом мероприятии приняли участие около 40 участников из пяти стран.

Грэнвилл Стэнли Холл (1844–1924)

Уже в следующем, 1909 году, З. Фрейд и двое его учеников и последователей, впоследствии тоже известных психоаналитиков – Карл Густав Юнг и Шандор Ференци – получили приглашение в США от авторитетнейшего американского психолога, считающегося отцом-основателем всей американской психологической школы, Грэнвилла Стэнли Холла. Идея Стэнли Холла состояла в том, чтобы З. Фрейд выступил в Университете Кларка (город Вустер, штат Массачусетс) с циклом из пяти лекций. В этом цикле лекций З. Фрейд рассказывал о происхождении и развитии психоаналитической теории, а также кратко излагал содержание шести своих книг по психоанализу. Немецкоязычная версия этого лекционного цикла, прочитанного в США, была опубликована З. Фрейдом годом спустя под названием «Происхождение и развитие психоанализа».

Конференция в Университете Кларка в 1909 году (в первом ряду – Уильям Джеймс, третий справа – Карл Густав Юнг, четвертый справа – Зигмунд Фрейд)

По итогам визита в США и прочитанного им цикла лекций З. Фрейд был удостоен почетной докторской степени Университета Кларка. Как сам визит З. Фрейда в США и его лекции, так и сообщение о присвоении ему почетной докторской степени привлекли большое внимание американской прессы. Кроме того, З. Фрейд и его идеи также привлекли интерес и внимание известного американского психиатра Д. Джексона Путнэма.

В результате роста международного признания и влияния психоанализа в 1910 году была основана всемирная организация, получившая название «Международная психоаналитическая ассоциация» (International Psychoanalytic Association, IPA).

Поскольку популярность и узнаваемость З. Фрейда как в среде профессионалов, так и среди широкой публики постоянно росли, то, несмотря на то что З. Фрейд был австрийцем, а не американцем, именно он, З. Фрейд, был избран президентом Американского психоаналитического общества, основанного в 1911 году. А в 1912 году был основан международный психоаналитический журнал «Имаго».

Однако по мере расширения круга сторонников и последователей психоанализа З. Фрейду постепенно пришлось все чаще сталкиваться с внутренней (исходившей не от внешних наблюдателей, таких как Э. Крепелин, а от собственных учеников и последователей) критикой, а также с разногласиями среди первоначальных сторонников. Мы уже упоминали, что З. Фрейд не терпел никакой критики и не признавал других мнений: для него существовали лишь два мнения – его и неправильное. Соответственно, он считал, что психоанализ может быть только фрейдистским, а все остальное не может и не имеет права называться психоанализом. Из-за идеологических разногласий с З. Фрейдом, в частности, на почве несогласия с его чрезмерным акцентом на сексуальность и на сексуальное происхождение неврозов, в 1911 году Венскую ассоциацию психоанализа покинул Альфред Адлер, а в 1913 году так же поступили Карл Густав Юнг и Ойген Блёйлер. Все упомянутые ученые в результате создали собственные психологические школы. При этом любопытно отметить, что отношения между З. Фрейдом и К.Г. Юнгом или между З. Фрейдом и А. Адлером после раскола необратимо испортились, а О. Блёйлер даже после официального ухода из международного психоаналитического движения и продекларированного несогласия с догматической позицией З. Фрейда продолжал сохранять хотя и более прохладные, но вежливые и доброжелательные отношения с З. Фрейдом и даже пытался выступать посредником в его научных спорах с Э. Крепелиным.

Несмотря на случившийся в международном психоаналитическом движении после 1913 года раскол, количество преданных сторонников и последователей именно фрейдистского направления в психоанализе не только не уменьшилось, но, напротив, продолжило расти и непрерывно росло до 19501960-х годов, до распространения психофармакологии и биологической психиатрии.

Так, именно в 1913 году Эрнест Джонс, один из активных сторонников и последователей З. Фрейда, основал Лондонское психоаналитическое общество. Позднее, в 1919 году, когда влияние психоанализа вышло за пределы Лондона и распространилось на всю Британию, название ассоциации было изменено на Британское психоаналитическое общество. Э. Джонс был его бессменным президентом вплоть до 1944 года.

Зигмунд Фрейд, Ойген Блёйлер и Карл Густав Юнг

В 1904 году известный швейцарский психиатр Ойген Блёйлер, к тому времени уже возглавлявший всемирно знаменитую университетскую психиатрическую клинику Бургхольцли и одновременно – кафедру психиатрии Цюрихского университета, написал З. Фрейду письмо, в котором сообщил, что и сам он, и его коллеги с успехом использовали психоаналитический метод при лечении пациентов, страдающих шизофренией. Далее О. Блёйлер писал, что в целом психоанализ представляется ему многообещающим подходом к лечению психических заболеваний, не только неврозов и истерии.

Получив письмо О. Блёйлера, З. Фрейд был очень взволнован, узнав, что такой авторитетный и уважаемый психиатр столь высоко оценил его труды и счел его метод лечения столь перспективным, причем даже за пределами той его сферы применения, которую первоначально мыслил сам З. Фрейд (неврозы, истерия, легкие депрессии). Несмотря на свое скептическое отношение к возможностям психоаналитического лечения психозов, в частности, шизофрении, З. Фрейд стал активно переписываться и сотрудничать с О. Блёйлером.

Однако уже через несколько лет О. Блёйлер разочаровался в клинической эффективности психоанализа и перестал применять эту методику как в собственной практике, так и в клинике Бургхольцли в целом. Это привело к некоторому охлаждению отношений между З. Фрейдом и О. Блёйлером. Тем не менее даже после этого О. Блёйлер еще некоторое время сохранял умеренно положительное отношение к психоанализу и психоаналитической теории, считая их полезными если не для лечения психических заболеваний, то, во всяком случае, их познания и объяснения. Блёйлер также продолжал до 1913 года руководить Цюрихской психоаналитической ассоциацией и входить в Международную психоаналитическую ассоциацию.

Окончательный разрыв О. Блёйлера с международным психоаналитическим движением состоялся только в 1913 году на почве идейных разногласий с З. Фрейдом из-за чрезмерной оценки последним именно сексуальных причин неврозов и других психических заболеваний, а также из-за спекулятивности, догматичности и ненаучности ряда теорий З. Фрейда и неприятия им критики и иных мнений.

Одним из сотрудников и учеников О. Блёйлера, больше других заинтересовавшихся психоанализом и возможностями его клинического применения, был Карл Густав Юнг. Вместе со своим учителем он вошел в Международную психоаналитическую ассоциацию, а в Цюрихской психоаналитической ассоциации до 1913 года был его первым заместителем и «правой рукой». Энтузиазм К. Г. Юнга по отношению к психоанализу не уменьшился даже после того, как его учитель и наставник, О. Блёйлер, в данном методе разочаровался и перестал его применять в своей клинике. Позднее К. Г. Юнг принял сходную с О. Блёйлером критическую позицию по отношению к догматизму и негибкости З. Фрейда и к его чрезмерной «зацикленности» на сексуальных причинах неврозов и других психических заболеваний и в 1913 году покинул международное психоаналитическое движение одновременно с учителем.

Карл Густав Юнг (1875–1961)

Известно, что личная переписка и сотрудничество между З. Фрейдом и К. Г. Юнгом начались несколько позже, чем между З. Фрейдом и О. Блёйлером, в апреле 1906 года.

Так или иначе, с апреля 1906 года между К.Г. Юнгом и З. Фрейдом завязалась активная переписка, в ходе которой сложилась тесная дружба и плодотворное научное сотрудничество, сопровождавшееся активным обменом идеями. 27 февраля 1907 года К.Г. Юнг решил лично познакомиться с З. Фрейдом и с этой целью посетил его в Вене. При встрече оба оказались буквально очарованы друг другом: К. Г. Юнг оказался впечатлен теориями З. Фрейда, их интеллектуальным изяществом и очевидной глубокой уверенностью их автора в собственной правоте, а З. Фрейд пришел в восторг от остроумия и интеллекта К. Г. Юнга.

Как мы уже упоминали, в 1909 году Стэнли Холл пригласил З. Фрейда и его «любимцев» – К. Г. Юнга и Ш. Ференци – прочитать цикл лекций в Университете Кларка.

В этом цикле лекций З. Фрейд впервые уделил основное внимание не медицинским аспектам психоанализа, а его применению для понимания принципов работы здоровой человеческой психики, а также для понимания социальных и политических процессов. Это была область, которой З. Фрейд к тому времени все сильнее интересовался. Во многом интерес З. Фрейда был порожден его разговорами с К. Г. Юнгом о роли бессознательных символов в человеческой мифологии, религии и легендах, в социальных взаимодействиях людей, в политических и управленческих процессах. Позднее, уже после публичного разрыва Юнга с Фрейдом введенные К. Г. Юнгом представления о «коллективном бессознательном», о «коллективных», общих для некоего социума или его страты, символах, архетипах и представлениях стали основой «юнгианской школы» психологии и юнгианского направления в психоанализе.

Любопытно отметить, что К. Г. Юнг был антисемитом (что не особенно скрывал), а позднее – активным приверженцем нацистской идеологии, в то время как З. Фрейд был не только евреем, но и активным, убежденным и последовательным антифашистом. Однако антисемитизм К.Г. Юнга и еврейское происхождение З. Фрейда не мешали интеллектуальному сотрудничеству и дружбе замечательных ученых, вплоть до их разрыва.

В этом отношении история К. Г. Юнга и З. Фрейда несколько напоминает отношения З. Фрейда с Юлиусом Вагнер-Яуреггом, которые тоже были весьма теплыми и дружественными несмотря на антисемитизм Ю. Вагнер-Яурегга и принципиальную полярность политических взглядов этих двух ученых (Ю. Вагнер-Яурегг так же, как и К. Г. Юнг, даже в еще большей мере, был активным сторонником нацизма).

Зигмунд Фрейд, его пациентки и его ученицы

Очень важную роль в зарождении и развитии психоанализа сыграли пациентки и ученицы З. Фрейда и в целом его отношения с противоположным полом. Как мы уже замечали, даже жена З. Фрейда Марта Бернайс первоначально была его пациенткой. Отношения с ней, загадочность ее души и ее поведения породили у З. Фрейда вопрос, который он сам считал одним из центральных в психоанализе, – «Чего на самом деле хотят женщины?»

Известно также, что позднее З. Фрейд пытался психоанализировать жену и детей, а затем обучил Марту практическому применению психоанализа. И хотя Марта Фрейд, в отличие от дочери, Анны, не проявляла к этому значительного интереса и не внесла в психоанализ научного вклада, известно, что она иногда по просьбе мужа занималась пациентами, если сам З. Фрейд был занят.

Это стало возможным, в частности, потому, что, по мысли З. Фрейда, искусство применения психоанализа вовсе не обязательно требует медицинского образования.

Как известно, ученицей и последовательницей З. Фрейда, его правой рукой в международном психоаналитическом движении, активной проводницей и пропагандистом его идей, внесшей немалый вклад в развитие психоанализа как науки, была его младшая дочь Анна Фрейд.

Сабина Шпильрейн (Сабина Николаевна Шпильрейн) (18851942), немецкий, российский и советский психоаналитик, педагог, психолог, ученица и личный секретарь К.Г. Юнга

Хелен Дойч (1884–1982), искусствовед, психоаналитик, исследователь женской психологии и сексуальности, а также феномена женской гомосексуальности

Мы также писали о том, что первоначально психоанализ зародился на основе изучения и попыток лечения З. Фрейдом пациенток, страдавших истерией. Первой такой пациенткой, чья история стала переломной во всей психиатрической карьере З. Фрейда и дала непосредственный толчок зарождению психоанализа, была уже упомянутая «Анна О.» (Берта Паппенхайм). Важную роль в усовершенствовании теории и практики психоанализа сыграли и другие пациентки З. Фрейда, такие как упомянутые «фрау Эмми» и английская гувернантка Люси Р.

Многие пациентки З. Фрейда впоследствии стали его ученицами и последовательницами, внесшими собственный вклад в теорию и практику психоанализа. Опять-таки, это стало возможно во многом потому, что изучение и применение психоанализа, по мысли З. Фрейда, вовсе не требовало медицинского образования.

Особые отношения с противоположным полом и особая роль этих отношений в развитии научных взглядов были характерны не только для самого З. Фрейда, но и для многих его учеников и последователей. Так, одна из пациенток К. Г. Юнга Сабина Шпильрейн, с которой у К. Г. Юнга впоследствии развился роман, стала затем его ученицей и личной секретаршей, а также вдохновителем и генератором многих идей, воспринятых и подхваченных ученым.

Сабина Шпильрейн в молодости перенесла тяжелый психотический эпизод (по-видимому, эпизод шизоаффективного расстройства). Согласно описанию, которое давали и она сама, и ее тогдашний лечащий врач и личный психоаналитик К. Г. Юнг, «ее состояние было настолько плохим, что она действительно ничего не делала, кроме как чередовать глубокие депрессии и приступы смеха, плача и крика. Она больше не могла смотреть никому в лицо, склонила голову, и когда кто-то прикасался к ней, высовывала язык со всеми признаками отвращения».

Лу Андреас-Саломе, урожденная Луиза Густавовна фон Саломе (1861–1937), русская и немецкая писательница, философ и психоаналитик

Позднее Сабина Шпильрейн внесла важный научный вклад в изучение природы шизофрении с психоаналитической точки зрения. В этом плане ее личная история чем-то напоминает личные истории О. Блёйлера или русского психиатра В.Х. Кандинского, у которых тоже были личные причины особенно интересоваться именно шизофренией (у О. Блёйлера шизофренией была больна обожаемая старшая сестра, а В.Х. Кандинский страдал от этого заболевания сам).

К числу других знаменитых учениц и последовательниц З. Фрейда, внесших важный вклад в развитие психоанализа, можно также отнести Лу Кан, Лу Андреас-Саломе, принцессу Марию Бонапарт, Хелен Дойч.

Стоит особо отметить, что для патриархальной атмосферы конца XIX – начала XX века, когда эмансипация женщин в европейских странах (и особенно в Австро-Венгрии) уже начинала набирать силу, хотя и еще не во всех странах женщинам было доступно высшее образование, а целый ряд профессий, в том числе профессия врача, традиционно считались «сугубо мужскими занятиями», столь широкое представительство женщин в международном психоаналитическом движении было весьма закономерным, хотя на первый взгляд, и казалось необычным.

Принцесса греческая и датская Мария Бонапарт (1882–1962), правнучка Люсьена Бонапарта (брата Наполеона I), французская писательница, переводчица, философ, пионер внедрения психоанализа во Франции и первый психоаналитик без медицинского образования

Таким образом, по-видимому, психоанализ, впервые привлекший широкое общественное внимание к жизненным проблемам и психологическим страданиям женщин, к их подавляемой сексуальности, к их скрытым и потаенным желаниям, отраженным в вопросе З. Фрейда «Чего на самом деле хотят женщины?», сам немало способствовал эмансипации женщин и утверждению идей гендерного равноправия. Вообще говоря, сам вопрос был поставлен весьма вовремя – он отвечал запросам общественной жизни того времени и поэтому привел под знамена психоанализа в первую очередь женщин.

Деятельность и взгляды Зигмунда Фрейда в период Первой мировой войны

Как и многие другие австрийские интеллектуалы, сперва З. Фрейд воспринял развернувшуюся Первую мировую войну с патриотическим энтузиазмом. К моменту начала боевых действий сам З. Фрейд был уже слишком стар, чтобы отправиться на поля сражений, однако трое его совершеннолетних на тот момент сыновей – Мартин, Оливер и Эрнст – были призваны в австрийскую армию. Известно, что во время войны всем им пришлось очень трудно. Так, Мартин Фрейд попал в плен к итальянцам и много времени провел в лагере для военнопленных. Тем не менее, к счастью, все трое сыновей З. Фрейда вернулись с фронтов Первой мировой войны живыми.

Дезертирство с поля боя и военные неврозы были достаточно хорошо известны человечеству с глубокой древности. Но особый размах и массовость они впервые приобрели именно в ходе Первой мировой войны, причем с обеих сторон конфликта.

Существует несколько причин этого. Одна из них – то, что в Первой мировой, в отличие от всех предыдущих войн, известных человечеству, впервые участвовали не профессиональные дворянские и не рекрутские, а массовые призывные армии, часто укомплектованные недостаточно обученными и недостаточно боеготовыми солдатами. Другой важной причиной масштабной эпидемии военных неврозов стало то, что в этой войне впервые использовались военные технологии огромной разрушительной силы, в том числе бесконтактные, когда солдаты вообще не видели уничтожаемых ими солдат армии противника (например, дальнобойная артиллерия, ядовитые газы). Страх перед возможным использованием противником подобных средств оказался очень разрушителен для психики солдат.

Третьей важной причиной того, что военные неврозы и дезертирство с поля боя оказались столь широко распространены именно в Первой мировой войне, было то, что первоначальный патриотический запал с обеих сторон конфликта достаточно быстро угас и солдаты, по существу, перестали понимать, за что именно и ради чего именно, за какие или чьи интересы воюют.

И, наконец, последней, но тоже очень важной причиной широкого распространения военных неврозов в армиях обеих воюющих сторон стало отношение к ценности человеческой жизни – в начале XX века оно было уже иным, чем в XIX веке или раньше. Шок, вызванный применением оружия массового поражения, такого как ядовитые газы, вызвал невротические реакции не только у тех, кто оказался на стороне жертв, но и у тех, кто попытался использовать это оружие и видел ужасные последствия его применения.

Эпидемия военных неврозов, начиная с осени 1914 года поразившая, наряду с другими воюющими армиями, и австрийскую армию, сделала австрийских психиатров и психоаналитиков крайне востребованными специалистами. Острая конкуренция за благосклонность военного начальства подпитывала личные и профессиональные конфликты. Многие австрийские психиатры и психоаналитики были призваны в действующую армию либо в качестве врачей общей практики, либо в качестве именно психиатров и психоаналитиков, перед которыми стояла задача лечения и профилактики все более распространенных «военных неврозов».

Не только военачальники и политики того времени, но и многие психиатры и психоаналитики искренне считали, что, если солдат предъявляет жалобы на постоянную тревогу и нервозность, кошмарные сновидения с психотравмирующим содержанием, интрузивные (навязчиво всплывающие) травматические воспоминания, панические атаки при этих воспоминаниях или при виде оружия и попадая в боевую обстановку, а то и галлюцинации с психотравмирующим содержанием, то он является симулянтом или трусом, ищущим законный повод сбежать с поля боя. Такой взгляд на эту проблему был традиционен для всех более ранних войн человечества, когда воевали специально обученные люди – кадровые военные либо рекруты.

Многие такие солдаты даже были расстреляны перед строем как «дезертиры, трусы, симулянты и паникеры».

Но как раз именно в период Первой мировой войны такое традиционное для всех предыдущих войн человечества восприятие проблемы дезертирства с поля боя и психических проблем у солдат начало меняться, и именно вследствие массовости, широкомасштабности проблемы «военных неврозов». Именно в тот период возникло множество терминов, которыми пытались назвать или объяснить эти состояния, – например, такие термины, как «усталость от войны», «солдатское сердце» (так называли тахикардию и одышку при панических атаках или возникавшие у некоторых солдат психогенные симптомы, напоминающие острую сердечную недостаточность), «боевая стрессовая реакция», «стресс-синдром», «солдатская ностальгия по дому», «травматический невроз войны», «шок от обстрела», «железная спина» (так называли жалобы солдат на сильнейшее психогенное напряжение мышц спины, вызывающее сильные боли в спине).

Именно тогда, столкнувшись с массовостью подобных психических проблем у солдат, многие психиатры и психоаналитики начали понимать (или, во всяком случае, подозревать), что эти симптомы у солдат являются не проявлением трусости или дезертирства, а признаками совершенно реального психического заболевания – того самого, которое мы сегодня называем «посттравматическим стрессовым расстройством».

У специалистов закономерно возник вопрос, почему одни солдаты, попав на поле боя, заболевают, а другие – нет. Психоаналитическая теория, постулирующая, что ранние детские психические травмы, если даже и не служат непосредственной причиной для развития невроза, то, во всяком случае, предрасполагают к его развитию в дальнейшем, предлагала и удобное теоретическое объяснение, и метод лечения данной проблемы через «вскрытие» глубинных детских комплексов и пережитых ранее психических травм.

Сам З. Фрейд, понимая неизбежность и необходимость использования психоаналитиков в действующей армии для борьбы с эпидемией военных неврозов, в то же время считал, что это отвлекает психоаналитическое движение от его главной и основной задачи, которой он считал расширение и углубление понимания устройства человеческой психики и природы психических заболеваний при помощи психоаналитических методов.

Тем не менее эта, во многом вынужденная из-за войны, ситуация принесла психоаналитическому движению большую долгосрочную пользу. Во-первых, она позволила целому ряду видных психоаналитиков завязать или укрепить связи с военачальниками, политиками и правительством, а эффективность психоанализа в лечении «военных неврозов» значительно повысила авторитет и престиж психоанализа и психоаналитиков в глазах широкой общественности и властей. Во-вторых, Первая мировая война предоставила психоаналитикам массу новых объектов, преимущественно мужского пола и преимущественно с «военными неврозами», для изучения и попыток лечения. Это очень способствовало дальнейшему освобождению психоанализа от специфической фиксации на изучении и лечении преимущественно женщин с истерией, расширению сферы применения психоанализа и обобщению его теории.

Наряду с психоанализом солдат с симптомами «военного невроза» пытались также лечить электрическими токами, или электротерапией (фарадизацией или гальванизацией мышц). Однако осенью 1917 года, после публикации сообщений о нескольких смертельных исходах от применения фарадизации у солдат с «военным неврозом», Министерство обороны Австро-Венгерской империи официально запретило применение электротерапии к таким солдатам, признав, что подобная практика является не только опасной, но и неэффективной. С того времени психоанализ, а также применение доступных в то время успокаивающих средств, таких, как бромиды и хлоралгидрат, стали единственными методами лечения «военного невроза», разрешенными в австро-венгерской армии. Это способствовало еще большему укреплению позиций психоанализа.

В период Первой мировой войны психоаналитикам всего мира пришлось отменить все запланированные международные конгрессы и конференции, поскольку одна половина стран, представленных в Международной психоаналитической ассоциации, воевала с другой. Дипломатические отношения между воюющими сторонами были разорваны, а границы перекрыты. Из-за введения военной цензуры и ограничений на переписку между гражданами воюющих сторон была серьезно затруднена и возможность переписки психоаналитиков из разных стран.

Тем не менее, в тот период психоаналитики всего мира, даже занимая патриотические позиции, старались не переносить политические отношения между странами на отношения внутри психоаналитического движения, в том числе на личные отношения с коллегами из стран, принадлежавших к противоположному лагерю. Так, например, Эрнст Джонс, один из самых стойких и преданных сторонников идей З. Фрейда в Великобритании, сумел наладить контрабанду писем из Лондона в Вену, и наоборот.

Однако, несмотря на все усилия, переписка З. Фрейда со своими учениками и последователями в период Первой мировой войны значительно сократилась. Из-за финансовых трудностей и отсутствия материалов для публикации был вынужден закрыться первый основанный Венской психоаналитической ассоциацией журнал по психоанализу «Jahrbuch». Однако «Психоаналитический журнал», а также журнал «Имаго», посвященный немедицинским применениям психоанализа, сумели пережить Первую мировую войну, благодаря тому, что большую часть редакторской работы в этих журналах делал сам З. Фрейд и он же поставлял значительную часть материалов для публикации в них.

Из-за экономического кризиса, поразившего все воюющие стороны в период Первой мировой войны, у З. Фрейда было очень мало новых пациентов, а многие старые больше не могли платить за лечение психоанализом и консультации. Тем не менее в этот период З. Фрейд продолжил заниматься лечением того небольшого количества пациентов, которые у него оставались. С другой стороны, эта ситуация позволила З. Фрейду сосредоточиться на написании научных трудов. В течение двух зимних семестров, зимой 1915–1916 и 1916–1917 годов, З. Фрейд прочитал в Венском университете серию лекций по психоанализу. Позднее он выпустил эти лекции как отдельную книгу, озаглавив ее «Общее введение в психоанализ».

Несмотря на первоначальный патриотический энтузиазм, уже очень скоро, в 1915 году, всего через год после начала боевых действий, З. Фрейд начал выражать усталость, разочарование и отвращение к войне и с негодованием и горечью констатировать бесчеловечность и варварство всех воюющих сторон. Об этом свидетельствует его публикация 1915 года под названием «Современный взгляд на войну и смерть» («Zeitgemäßes über Krieg und Tod»). Такая позиция З. Фрейда по отношению к войне неудивительна – из всего, что мы знаем о нем и его взглядах, неопровержимо следует, что З. Фрейд был принципиальным и убежденным гуманистом. Смерть и разрушения ему были глубоко противны и отвратительны, и хотя он понимал, что они являются неизбежными следствиями всякой войны, он категорически не воспринимал жестокость и варварство.

Несмотря на то что З. Фрейд отнюдь не был ни монархистом, ни империалистом, по воспоминаниям одного из его пациентов, он воспринял окончательное крушение Австро-Венгерской империи и ликвидацию монархии Габсбургов с горечью.

Позднее З. Фрейд, осуждая позицию многих тогдашних военных психиатров, искренне считавших солдат, проявлявших на войне те или иные симптомы посттравматического стрессового расстройства, «трусами», «дезертирами», «предателями» и «паникерами», писал, что именно военные психиатры, а не солдаты, фактически «действовали как заградительные отряды, как пулеметы за спинами солдат» и что именно они, военные психиатры, вернее, их отказ в помощи страдающим солдатам, были «непосредственной причиной всего невроза войны». Он считал, что такое поведение категорически недопустимо для врача и гуманиста.

Эта гневная речь З. Фрейда о праве человека – в том числе солдата на войне – на психиатрическую помощь, а не на осуждение и наказание, еще раз подтвердила приверженность З. Фрейда гуманистическим и левым, социал-демократическим идеям. Она также вдохновила второе, послевоенное поколение психоаналитиков на создание и развитие широкой сети психоаналитических клиник в Европе и за ее пределами (например, в США), в которых психотерапевтическая помощь для ветеранов Первой мировой войны, страдавших от симптомов «невроза войны», была бесплатной.

В сентябре 1918 года, то есть еще до официального окончания Первой мировой войны (что случилось только 11 ноября 1918 года), в Будапеште наконец состоялся Международный психоаналитический конгресс, проведение которого четыре года откладывалось. По рекомендации З. Фрейда, президентом Международной психоаналитической ассоциации был избран его тогдашний «фаворит» Шандор Ференци.

На конгрессе впервые присутствовали официальные представители правительств Австрии, Венгрии и Германии. Их интерес был вызван успешным применением психоанализа в лечении «неврозов войны».

В тот же период З. Фрейд пожертвовал Международной психоаналитической ассоциации крупную сумму, чтобы помочь Ассоциации учредить собственное издательство, которое бы специализировалось на выпуске только и исключительно литературы по психоанализу. Благодаря финансовой помощи З. Фрейда в январе 1919 года был официально основан издательский дом Ассоциации, названный «Международное психоаналитическое издательство» («Internationaler Psychoanalytischer Verlag»). Первым директором издательства, сохранявшим пост до 1924 года, был назначен Отто Ранк.

К сожалению, щедрость З. Фрейда из-за неблагоприятных экономических условий в послевоенной Австрии оказалась гораздо меньшей, чем хотел и планировал он сам. Как писал позднее он сам, галопирующая инфляция превратила то, что Фрейд скромно называл «моим маленьким вкладом в судьбу издательства», в едва заметный камешек.

После столь трудного начала Международное психоаналитическое издательство так и не смогло стать прибыльным или хотя бы самоокупаемым. На протяжении всех 19 лет своего существования оно приносило Ассоциации лишь убытки. Его существование целиком зависело от пожертвований сторонников психоанализа, дотаций, выделяемых Ассоциацией из взносов ее членов, и платы авторов издательству за публикацию их трудов. Интересно, что за все 19 лет существования издательства единственными книгами, продажа которых всегда приносила прибыль, оказались только книги самого З. Фрейда.

Ситуация и активность Зигмунда Фрейда в период между двумя мировыми войнами

По окончании Первой мировой войны (которое официально состоялось лишь в ноябре 1918 года) З. Фрейд и члены его семьи, как и большинство жителей бывшей Австро-Венгерской империи, очень страдали от экономических трудностей, вызванных войной и разрушениями, а также распадом империи и разрывом хозяйственных связей между бывшими частями единого государства. Галопирующая инфляция означала не только то, что для приобретения повседневных товаров были нужны буквально килограммы постоянно дешевеющей австрийской валюты, но и то, что все сбережения З. Фрейда, которые он копил «на черный день», потеряли всякую ценность. Потеряла потенциальную ценность для семьи и та сумма, на которую З. Фрейд когда- то застраховал собственную жизнь и здоровье.

Из-за неблагоприятных финансовых обстоятельств вскоре после окончания войны З. Фрейд был вынужден частично отложить или притормозить научную работу и клинические исследования по дальнейшему развитию психоанализа и посвятить как можно больше времени лечению пациентов. При этом он был вынужден отдавать предпочтение пациентам не из Австрии, которые могли платить в твердой иностранной валюте, а не в постоянно дешевеющей австрийской кроне. Кроме того, в тот период существенно изменились и расширились и собственно научные интересы З. Фрейда. Он стал уделять больше внимания не исследованиям и развитию клинических применений психоанализа, а изучению возможностей психоаналитических моделей к объяснению истории, литературы и антропологии.

В октябре 1919 года, почти через год после войны, З. Фрейд, наконец, получил долгожданное повышение – из ассоциированного профессора он превратился в полного профессора психиатрии и неврологии Венского университета. Это практически ничего не означало ни с материальной точки зрения (не влекло за собой увеличения должностного оклада или дополнительных доходов), ни с точки зрения новых дополнительных привилегий или, наоборот, новых должностных обязанностей

Тем не менее сама по себе позиция полного профессора Венского университета была весьма престижной. В письмах того времени З. Фрейд с радостью и гордостью упоминал, что именно после продвижения по службе те коллеги, которые до этого его игнорировали или даже презирали, считая «шарлатаном и фриком», а психоанализ – ненаучным, стали, наконец, обращать на него внимание и разговаривать с ним и о нем с определенным уважением.

В июле 1919 года З. Фрейд отправился в первый за последние пять лет настоящий отпуск, ведь во время войны, из-за перекрытия границ, он не мог позволить себе путешествия в своих любимых горах.

Осенью 1920 года З. Фрейд в качестве независимого эксперта по судебной психиатрии принимал участие в так называемом процессе Ю. Вагнер-Яурегга (который, напомним, был его другом еще со времен совместной работы в Венской университетской клинике и общего интереса к сифилису и к путям его передачи).

Между тем политические взгляды и взгляды на природу «военных неврозов» З. Фрейда и Ю. Вагнер-Яурегга радикально различались. З. Фрейд, напомним, был убежденным гуманистом и социал-демократом, антифашистом, и отстаивал позицию, что «военные неврозы» являются реальными психическими заболеваниями, а заболевшие солдаты нуждаются не в наказании или осуждении, а в лечении. Ю. Вагнер-Яурегг, напротив, был столь же убежденным и последовательным «государственником», имперцем, австро-немецким националистом и сторонником крайне правых взглядов (позже он стал активным приверженцем нацистской идеологии). Соответственно он был одним из главных сторонников традиционного жестокого обращения со страдавшими «военными неврозами» солдатами и рассматривал их как «трусов», «паникеров», «симулянтов» и «дезертиров».

Суть «процесса Ю. Вагнер-Яурегга» состояла в следующем. Один из бывших пациентов, как раз солдат с посттравматическим «военным неврозом», обвинил Ю. Вагнер-Яурегга в преднамеренном жестоком обращении с пациентами, в преднамеренных пытках и в игнорировании их реальных страданий и жалоб больных.

Кроме политических и идеологических разногласий, а также различий во взглядах на природу «военных неврозов» и, соответственно, на то, как следует относиться к заболевшим солдатам, между З. Фрейдом и Ю. Вагнер-Яуреггом существовали также разногласия по отношению к психоанализу.

Несмотря на то, что оба они когда-то были учениками Т. Мейнерта, впоследствии их научные позиции радикально разошлись. З. Фрейд стал основателем психоанализа и его активным пропагандистом, а Ю. Вагнер-Яурегг, следуя радикально-материалистической позиции Т. Мейнерта, резко отвергал психоанализ, считал его ненаучным, мистическим, называл «психологизаторской чушью» и категорически настаивал на необходимости продолжать поиск нейробиологических причин психических заболеваний и, соответственно, сугубо биологических методов лечения. Собственно, изобретенная позднее Ю. Вагнер-Яуреггом малярийная терапия нейросифилиса как раз и была одним из первых методов зарождавшейся биологической психиатрии.

Тем не менее, несмотря на все политические и идеологические разногласия между З. Фрейдом и Ю. Вагнер-Яуреггом, а также на их разное отношение к психоанализу, эти двое замечательных ученых продолжали дружить всю свою жизнь. И в ходе «процесса Ю. Вагнер-Яурегга» З. Фрейд дал судебно-психиатрическое заключение в основном в поддержку позиции Ю. Вагнер-Яурегга и высказался против его уголовного наказания.

В то же время во время судебных прений он ухватился за удобную возможность публично критиковать позицию Ю. Вагнер-Яурегга по отношению к психоанализу и психоаналитической теории, пропагандировать психоанализ, а также показать необоснованность и неправомерность отрицания «военных неврозов». Процесс привел к еще большей популярности как самого З. Фрейда, так и психоаналитических идей.

Таким образом, в начале и середине 1920-х годов З. Фрейд приобрел славу всемирно известного и уважаемого психолога и психоаналитика. Однако для него самого эти годы стали временем тяжелых потерь и ударов судьбы. В 1920 году умерла от свирепствовавшей тогда эпидемии «испанки» дочь З. Фрейда Софи. Всего через три года после этого, в июне 1923 года умер от туберкулеза сын Софи Хайнц, самый любимый внук З. Фрейда.

Известно, что З. Фрейд возлагал особенно большие надежды именно на Хайнца (подобно тому, как в свое время его мать Амалия возлагала большие надежды на будущую славу семьи на него, называя его «мой золотой Зигги»). Поэтому смерть обожаемого внука стала для З. Фрейда особенно сокрушительным ударом.

В июне 1925 года, еще через два года, умер Й. Брейер, давний друг, старший коллега и когда-то учитель и наставник З. Фрейда. С годами Й. Брейер и З. Фрейд все больше отдалялись друг от друга, во многом из-за различия во взглядах на психоанализ, на медицинский гипноз и на сексуальную природу неврозов (Й. Брейер предпочитал не придавать особого значения именно этой стороне проблемы; кроме того, он, в отличие от З. Фрейда, продолжал практиковать гипноз и вовсе не считал его неэффективным, а психоаналитические теории и практики З. Фрейда принимал выборочно).

Тем не менее, несмотря на нараставшее много лет отчуждение, З. Фрейд уважал и ценил Й. Брейера, и его смерть тоже стала для него тяжелым ударом.

Из-за всех перенесенных за столь краткий срок тяжелых утрат З. Фрейд все сильнее страдал от депрессии и все больше отстранялся от руководства и прямого участия в международном психоаналитическом движении, что только усиливало политические и идеологические проблемы и разногласия, накопившиеся к тому времени внутри движения.

Однако, несмотря на развивавшуюся депрессию, а также несмотря на нарастающую усталость и отчуждение от международного психоаналитического движения, в 1922 году З. Фрейд в последний раз принял участие в Международном психоаналитическом конгрессе, проводившемся в Берлине. К тому времени последователи З. Фрейда создали десятки психоаналитических институтов, клиник и национальных ассоциаций психоаналитиков. Такие учреждения появились, в частности, в России, Германии, Франции, США, Канаде, Швейцарии, Польше и во многих других странах.

Кроме того, несмотря на депрессию, в начале и середине 1920-х годов З. Фрейд продолжал заниматься активной научной деятельностью, расширением и развитием психоаналитической теории. В 1923 году он опубликовал новый фундаментальный научный труд – книгу «Эго и Ид». В ней он впервые предложил одну из основных концепций психоанализа – модель человеческого разума и психики, подразделяющую ее на три части: «Ид» (подсознательное или бессознательное), «Эго» (сознание) и «Супер-Эго» (надсознание или сверхсознание, представляющее собой комплекс высших моральных ценностей и убеждений индивидуума, в соответствии с которыми он оценивает собственные мысли и поступки).

В конце Первой мировой войны и вскоре после ее окончания З. Фрейд неоднократно выступал с заявлениями, в которых предлагал создать клиники, где пациентам – в первую очередь ветеранам войны, страдающим от «военных неврозов», – предоставлялось бы бесплатное психиатрическое и психоаналитическое лечение. Эти заявления были лишь малой частью гуманистических и политически либеральных заявлений, которые сделал З. Фрейд в тот период. Важно, что идеи З. Фрейда были услышаны и активно подхвачены его сторонниками и последователями, и в разных европейских странах и в США действительно стали появляться такие клиники.

Таким образом, идеи З. Фрейда стали прообразом современных институтов бесплатной психологической и психотерапевтической помощи. В наше время такие институты принимают разные формы – от «горячих линий» и «телефонов доверия» до бесплатных групп психотерапевтической поддержки. Сегодня их редко связывают с психоанализом, а роль З. Фрейда в их зарождении незаслуженно забывают.

Основанная в Вене при активном участии и личной помощи З. Фрейда бесплатная психоаналитическая служба, которую он назвал просто «Амбулаторией» (Ambulatorium), с 1922 по 1938 годы безвозмездно обслужила тысячи пациентов обоего пола, всех возрастов (от детей и подростков до глубоких стариков) и всех социальных классов (от высокооплачиваемых профессионалов до безработных, нищих и инвалидов). В противоположность общепринятому тогда у психотерапевтов мнению, что эффективная психотерапия обязательно должна быть платной и что обязанность платить за лечение «дисциплинирует» пациента, а те, кто не может сам оплачивать лечение, психотерапии не подлежат, З. Фрейд, следуя своим левым, социал-демократическим взглядам, популярным в то время среди австрийских городских интеллектуалов, постулировал, что психоанализ может быть эффективным и в том случае, если он для пациента бесплатен.

Между мировыми войнами З. Фрейд продолжал жить и работать в Вене и вынужденно покинул ее лишь 1938 году, после аншлюса Австрии, когда нацисты развернули широкомасштабное преследование евреев (к которым принадлежал и З. Фрейд) и психоанализа и психоаналитиков любой национальности (нацисты считали психоанализ идеологически чуждой «еврейской сектой», к тому же связанной с враждебными нацизму гуманистическими, левыми, социал-демократическими и либеральными идеями).

С 1930 по 1938 год международное психоаналитическое движение значительно окрепло, завоевало авторитет и влияние и во многом преодолело негативные последствия расколов и внутренних политических разногласий, имевших место в 1920-е годы, после отделения «юнгианской» и «адлерианской» школ психоанализа. Сам З. Фрейд к тому времени уже был весьма знаменит. Тем не менее в этот период он все больше отдалялся от активного участия в делах Международной психоаналитической ассоциации и от влияния на ее политику. Зато в тот же период значительно большую, чем раньше, роль в делах Ассоциации стала играть его дочь Анна – во многом потому, что она воспринималась членами Ассоциации как «голос отца» и продолжательница его дела.

Как уже было сказано, З. Фрейд прекратил посещать официальные собрания и конгрессы Международной психоаналитической ассоциации еще в середине 1920-х годов (последний раз он присутствовал на Международном психоаналитическом конгрессе в Берлине в 1923 году). Тем не менее, несмотря на самоустранение, в 1930-е годы З. Фрейд не полностью прекратил участие в делах Ассоциации. В частности, он имел личное мнение по поводу того, кто именно должен быть руководителем Ассоциации. Его голос традиционно был столь важным, что до смерти З. Фрейда президентом Ассоциации избирали именно того, кого рекомендовал «отец психоанализа». Например, в 1932 году З. Фрейд рекомендовал вместо ушедшего в отставку с поста президента Ассоциации Макса Эйтингона одного из своих «любимчиков» – Шандора Ференци. Когда же Ш. Ференци отказался от этого поста, то З. Фрейд предложил другого своего фаворита и одного из наиболее активных сторонников – британца Эрнста Джонса. Ассоциация последовала его рекомендации, и новым президентом был избран именно Э. Джонс.

Интересно отметить, что после смерти З. Фрейда в 1939 году и вплоть до конца 1970-х годов столь же большую, если не определяющую, роль в кадровой политике Международной психоаналитической ассоциации и, в частности, в решении вопроса о назначениях на все ключевые посты, включая пост президента, играло мнение дочери З. Фрейда Анны.

Летом 1930 года З. Фрейд за вклад в мировую науку и литературу получил наивысшую культурную награду Германии – премию Гёте. Это не только принесло ученому большое моральное удовлетворение и послужило свидетельством международного признания его научных заслуг, но и способствовало популяризации и дальнейшему распространению психоанализа и в целом фрейдизма в Германии и в мире.

Однако радость З. Фрейда от награды оказалась омрачена очередной тяжелейшей утратой. В том же 1930 году в возрасте девяноста пяти лет от туберкулеза легких умерла мать З. Фрейда Амалия, которая, как мы помним, сыграла огромную роль в становлении и развитии личности сына. Именно мать с самого раннего детства разглядела в З. Фрейде огромный интеллектуальный потенциал и провозгласила его провозвестником будущей мировой славы семьи. Нежное обожание и глубокую взаимную душевную привязанность мать и сын пронесли через всю жизнь. Поэтому смерть матери стала для З. Фрейда еще более тяжелым личным ударом, чем смерть отца в 1896 году. Напомним, отношения З. Фрейда с отцом были гораздо более отстраненными, прохладными и отчасти даже амбивалентными в сравнении с теплыми и доверительными отношениями с матерью.

Зигмунд Фрейд с матерью незадолго до ее смерти

В 1935 году, всего за три года до смерти З. Фрейд был избран почетным членом Британского королевского медицинского общества. Это стало еще одним знаком международного признания и уважения его научных заслуг.

Деятельность Зигмунда Фрейда в период нацистской оккупации Австрии

Отношение к психоанализу, психоаналитикам и к евреям особенно ухудшились в Австрии после того, как 12 марта 1938 года войска нацистской Германии вторглись в страну, не встретив никакого сопротивления со стороны деморализованной австрийской армии. Накануне, 11 марта 1938 года подал в отставку тогдашний канцлер Австрии Шушниг. На его место был «избран» (фактически назначен берлинскими нацистами) активный сторонник нацизма Зейсс-Инкварт.

После аншлюса обстановка в Вене очень быстро стала невыносимой и угрожающей. Книги и статьи З. Фрейда были объявлены новым правительством «идеологически чуждой» и «еврейской» литературой, запрещены к изданию и распространению, а затем сожжены и уничтожены. Тем не менее З. Фрейд даже после этого продолжал сохранять спокойствие и оптимизм и считал, что его жизнь и жизнь его семьи в Вене вне опасности.

Однако нацисты не остановились на запрете, сожжении и уничтожении книг и статей З. Фрейда. На его семью и на австрийское психоаналитическое движение в обрушились нацистские репрессии. Вскоре гестапо арестовало и допросило по подозрению в «антигосударственной деятельности» его дочь Анну.

К счастью, ни Анна Фрейд, ни другие члены семьи З. Фрейда физически не пострадали. Однако в ходе обыска в доме З. Фрейда, который гестапо провело после задержания Анны, нацисты «изъяли» (проще говоря, украли и присвоили) все имевшиеся деньги и ценности. Тем не менее личный исследовательский архив и огромную библиотеку, к счастью, не тронули. Зато они конфисковали у З. Фрейда и членов его семьи паспорта. В результате они лишились всякой возможности легально покинуть страну еще до того, как нацистами был официально введен запрет на выезд. Имущество психоаналитического издательства, а также имущество, принадлежавшее Австрийской психоаналитической ассоциации, штаб-квартира которой находилась в нескольких домах от квартиры З. Фрейда, были конфискованы нацистами полностью, а их деятельность запрещена.

Все 1930-е годы З. Фрейд категорически отказывался верить, что он и его семья когда-либо будут вынуждены покинуть Вену из-за антисемитских преследований или из-за идеологических гонений. Лишь осознав, что оставаться далее в Вене для него и его семьи становится попросту опасным для жизни и здоровья, З. Фрейд, наконец, согласился бежать. Благодаря активному вмешательству принцессы Марии Бонапарт, бывшей пациентки, а затем ученицы и последовательницы З. Фрейда, а также с помощью посла США во Франции З. Фрейду и его семье удалось получить от нацистских властей официальное разрешение на выезд в Англию через Францию.

Таким образом, 4 июня 1938 года Зигмунд, Марта и Анна Фрейды сели на Восточный экспресс, следовавший из Вены в Париж. В Париже они провели полдня в квартире принцессы Марии Бонапарт, а затем продолжили путь в Лондон. Прибыв в Англию 6 июля 1938 года на корабле, семья З. Фрейда поселилась в Марсфилде. Собаку З. Фрейда Люн англичане поместили в полугодовой карантин, чем ученый, очень привязанный к животному, был крайне недоволен. Однако в остальных отношениях, как писал сам З. Фрейд, англичане встретили его и его семью чрезвычайно радушно и любезно.

Через 48 лет, в 1986 году, лондонский дом, где в эмиграции жили З. Фрейд и его семья, был преобразован в музей.

Однако спасти всю семью Фрейдов принцесса Мария Бонапарт все же не сумела. Четыре пожилых сестры З. Фрейда – Роза, Дольфи, Паула и Мари – остались в Вене. Мария Бонапарт неоднократно пыталась добиться от нацистских властей разрешения на вывоз их за границу, в безопасное место, но всякий раз получала отказ. В конечном итоге, все четыре сестры погибли в немецких концлагерях, развернутых нацистами в рамках «окончательного решения еврейского вопроса».

Табачная зависимость, ее связь с онкологией и ее влияние на здоровье З. Фрейда

Хорошо известно, что З. Фрейд еще в студенческой юности пристрастился к курению табака, в основном сигар. От кокаиновой зависимости он сумел избавиться, но страсть к табакокурению его никогда не покидала. Важно отметить, что З. Фрейд был не просто курильщиком, а злостным курильщиком табака: в день он выкуривал до 20 длинных и толстых сигар.

Интересно, что сам З. Фрейд, прекрасно понимая болезненный, патологический характер своего пристрастия, давал этой своей пагубной привычке любопытные психоаналитические объяснения, со временем менявшиеся. Так, согласно одному из ранних объяснений, сигара – это фаллический символ, а курение сигар отражает подсознательную страсть всякого мужчины к обладанию как можно более толстым и длинным членом и служит своеобразным подсознательным «удлинителем члена». Согласно другому, более позднему, объяснению, которое он дал уже после разработки теории об анальной, оральной и генитальной фазах развития ребенка и его сексуальности, курение табака является своеобразным проявлением «застревания в оральной фазе развития» либо проявлением регресса, то есть подсознательного желания «вернуться в детство».

Характеризуя силу табачной зависимости и чрезвычайную трудность избавления от нее, З. Фрейд в свойственных ему эротических терминах писал, что «курение является наивысшим наслаждением, заменителем и прототипом всех человеческих пристрастий, и привычка к нему столь же сильна и столь же неистребима, сколь и пристрастие к мастурбации».

Сегодня мы знаем, что табачный дым является одним из сильнейших канцерогенов для человека и животных и одним из важных факторов риска развития многих видов рака у человека, в том числе рака губы и полости рта. В 1920-е и 1930-е годы это еще не было строго доказано наукой, однако подозрения о связи интенсивного курения с развитием рака губы, полости рта и легких высказывали тогда многие специалисты.

В 1923 году у З. Фрейда впервые обнаружили рак верхней челюсти. Современных методов лечения, таких как химиотерапия и лучевая терапия, тогда еще не существовало. Единственными доступными тогда методами лечения злокачественных опухолей были оперативные вмешательства (которые считали показанными независимо от стадии болезни, даже при рецидивах и наличии метастазов, в надежде продлить жизнь больного и замедлить прогрессирование болезни) и примитивная форма лучевой терапии – рентгенотерапия.

На протяжении 16 лет, с 1923 по 1939 годы, З. Фрейда неоднократно подвергали болезненному лучевому и хирургическому лечению. В общей сложности он перенес 33 (!) оперативных вмешательства, сначала по поводу опухоли, а затем по поводу неблагоприятных последствий ее удаления, косметических и ортодонтических. Его консультировали и пытались ему помочь многие видные специалисты: ЛОР-врачи, челюстно-лицевые хирурги, стоматологи, ортодонты – но без особого успеха.

Зигмунд Фрейд с любимой сигарой

В конечном итоге, вследствие неоднократных хирургических вмешательств, в том числе вынужденных, проведенных из-за вызванного рентгенотерапией некроза мягких тканей, у З. Фрейда были удалены большая часть правой половины верхней челюсти и твердого нёба. После изнурительного хирургического лечения З. Фрейду пришлось установить специальный протез, который должен был придерживать верхнюю челюсть и нёбо. Ситуация осложнялась еще и тем, что протез нужно было ежедневно снимать и снова ставить на место. Кроме того, и протез, и последствия множества перенесенных операций и рентгенотерапии вызывали у З. Фрейда большие трудности при приеме пищи и при разговоре.

Несмотря на это, а также несмотря на неоднократные настойчивые рекомендации врачей, З. Фрейд до конца жизни так и не отказался от курения сигар и даже не сократил их количество, по-прежнему выкуривая до 20 длинных и толстых сигар в день.

Последние годы жизни и смерть

Остаток жизни З. Фрейд провел в Лондоне. Прибыв в 1938 году в Лондон, он, его жена Марта и их дочь Анна поселились в своем последнем пристанище – доме в садах Марсфилд. Этот дом Анна Фрейд затем тщательно сохраняла в неприкосновенности – таким, каким он был при жизни ее отца, – сорок лет до своей смерти в 1982 году.

К сожалению, радость З. Фрейда от обретения нового дома, от безопасности, уюта и свободы от нацистских преследований, от радушного приема, оказанного англичанами, была омрачена его сильнейшей тоской по родной Вене, а также неприятной новостью об очередном рецидиве рака полости рта, обнаруженном у него в начале сентября 1938 года.

С момента первой операции З. Фрейда, проведенной еще в 1923 году, у него неоднократно появлялись (и всякий раз их своевременно удаляли) локальные рецидивы или новые предраковые опухоли. В 1936 году у него возникла новая, гораздо более серьезная и массивная, опухоль, которую, тем не менее, смогли удалить. В сентябре 1938 года рак вернулся. На этот раз удаление опухоли потребовало очень серьезной и травматичной хирургической операции, которая сильно ухудшила психологическое и соматическое состояние З. Фрейда.

Несмотря на очередную операцию по удалению опухоли, проведенную всего пять месяцев назад, в феврале 1939 года опухолевый рост в полости рта у З. Фрейда возобновился. На этот раз врачи посчитали возникшую опухоль недоступной для удаления, то есть неоперабельной. З. Фрейду пришлось смириться с тем, что его рак окончательно признан неизлечимым, и жить с этой опухолью до самой смерти. В следующие восемь месяцев после диагностирования неоперабельного рецидива рака З. Фрейд все более слабел физически и психологически, а опухоль неудержимо увеличивалась в размерах.

Последнее пристанище Зигмунда Фрейда в Лондоне; с 1986 года – Дом-музей З. Фрейда

Из-за сильнейших, невыносимых болей, вызванных растущей опухолью, З. Фрейд в конце жизни стал вынужденно зависим от морфина. К сентябрю 1939 года раковая опухоль полностью проросла в его правую щеку, а боль стала совершенное нестерпимой. Наконец, 21 сентября 1939 года З. Фрейд, страдавший от острой боли, попросил своего лечащего врача Шура «дать ему дозу морфина, достаточно большую, чтобы облегчить его страдания».

Некоторые авторы считают, что эта просьба З. Фрейда была замаскированной формой просьбы «помочь ему умереть», прекратив невыносимые страдания самым радикальным из возможных способов. Другие биографы З. Фрейда указывают, что для предположений о подобных мотивах этой просьбы нет никаких оснований.

Так или иначе, но, услышав просьбу З. Фрейда, доктор Шур с неохотного согласия дочери Анны 21 сентября 1939 года ввел З. Фрейду тройную, по сравнению с обычной, дозу морфина. Вскоре после этого З. Фрейд впал в кому и продолжал находиться в этом состоянии еще около двух суток, до момента кончины. Смерть З. Фрейда наступила в три часа утра 23 сентября 1939 года.

Через три дня после смерти З. Фрейда, согласно его последней воле, тело было кремировано (традиционный для евреев обряд погребения в белом саване З. Фрейд отвергал, как и вообще многое в иудаизме, в противовес глубокой религиозности своего отца). На похоронах присутствовало огромное количество не только последователей, учеников и коллег-психоаналитиков, но и «простых» почитателей научного и писательского таланта З. Фрейда из числа широкой публики, журналистов и политиков.

Некоторые авторы рассматривают смерть З. Фрейда как один из первых документированных примеров эвтаназии неизлечимого больного из гуманистических соображений, то есть «убийства неизлечимого больного из милосердия и сострадания», проведенного по его просьбе. Эти авторы выдвигают гипотезу, что введение тройной дозы морфина доктором Шуром преследовало именно эту цель – цель «убийства из милосердия» – и производилось с полным пониманием последствий. Они также считают, что смерть З. Фрейда через два дня после инъекции стала ее прямым следствием.

Однако обзор всего того, что на сегодняшний день известно о фармакодинамике и фармакокинетике опиоидов, о течении острых отравлений опиоидами, о причинах и сроках наступления смерти при передозировке опиоидов, а также обзор воспоминаний врачей и биографов З. Фрейда позволяет отвергнуть эту точку зрения. Несмотря на то, что примерно за 48 часов до наступления смерти З. Фрейду по его просьбе действительно была введена тройная доза морфина, время его смерти, с фармакологической точки зрения, не соответствует типичному времени наступления смерти от угнетения дыхания при летальной передозировке опиоидов (которое составляет от единиц минут до нескольких часов в зависимости от дозы опиоида и способа его введения).

С другой стороны, организм З. Фрейда был весьма ослаблен раком и ко времени введения тройной дозы морфина уже находился в состоянии раковой кахексии. Из современного опыта ведения таких больных хорошо известно, что очень часто даже небольшое увеличение дозы опиоида, вынужденно произведенное из-за роста толерантности к обезболивающему действию, приводит к развитию у кахектичного ракового больного глубокой седации и даже комы. Но само по себе это вовсе не означает, что именно введение опиоида является причиной смерти, а не совпадающим по времени событием: ее причиной является раковая кахексия как таковая. Таким образом, хотя З. Фрейд впал в кому, из которой не вышел до смерти, именно после инъекции тройной дозы морфина, он, скорее всего, умер не от передозировки морфина, а естественной смертью – от раковой кахексии.

Хобби Зигмунда Фрейда

Помимо того, что З. Фрейд был отцом психоанализа, он был и широко и разносторонне образованным человеком. Фрейд интересовался историей человечества, литературой, антропологией, философией и пытался применить методы психоанализа к пониманию исторических, социальных, культурных и политических процессов. Кроме того, он был полиглотом, знал восемь языков. Еще в годы учебы в гимназии З. Фрейд отлично изучил латынь и древнегреческий, иврит, а также немецкий (на котором велось преподавание в Австро-Венгерской империи) и английский. Позже, не удовлетворившись этим, З. Фрейд изучил французский и итальянский языки.

Любопытно отметить, что, будучи материалистом, учеником Т. Мейнерта и атеистом или агностиком, отвергавшим религиозный взгляд на мир, в том числе иудаизм (в противоположность глубокой набожности отца), З. Фрейд разделял некоторые суеверия. В частности, он верил в магическую силу некоторых чисел, а именно чисел «23», «28» и «51», и полагал, что умрет в 51 год. Позднее, благополучно пережив этот «магический возраст», З. Фрейд стал «одержим» числом «62», которому тоже приписывал магическую силу.

Ваза, в которой захоронен прах Зигмунда Фрейда и его жены Марты

Хорошо известно, что З. Фрейд был весьма сильной и авторитарной, даже подавляющей личностью и не терпел никакой критики. Осознавая это, он неоднократно описывал себя как человека, движимого тираническими импульсами. Его авторитарный стиль руководства международным психоаналитическим движением и аналогичный стиль его отношений в собственной семье хорошо описаны и задокументированы.

Научные заслуги и работы Зигмунда Фрейд

Общее влияние фрейдизма

Работы З. Фрейда оказали огромное влияние на формирование всей научной мысли в XX и XXI веках, причем не только психиатрии и психологии, но и философии, культурологии, истории, социологии и политологии. Они продолжают оказывать это влияние и сегодня. Психоаналитический метод пытались (и по сей день пытаются) применять к объяснению не только человеческой психики и поведения или природы психических заболеваний, но и исторических, культурных, политических и социальных процессов.

Созданная З. Фрейдом знаменитая психоаналитическая система стала первой в истории человечества попыткой заложить основы систематической научной психотерапии. Фрейдистский психоанализ послужил предтечей всех остальных систем психотерапии. Современные психотерапевтические подходы зародились либо непосредственно в развитие и усовершенствование психоанализа (психодинамическая терапия), либо в отрицание психоанализа и в стремление поиска более эффективных, более удобных в применении, дающих более быстрый результат и легче формализуемых методов психотерапии (например, когнитивно-поведенческая терапия).

Работы З. Фрейда по интерпретации снов, психологии эго (сознания) и психологии бессознательного, а также по изучению лингвистики и, в частности, скрытого символического смысла, заложенного в том или ином выборе слов человеком, в якобы случайных ошибках в речи, описках, опечатках и оговорках, в юморе и шутках, по сей день сохраняют научное значение в рамках современных психодинамических теорий.

Ранее традиционно было принято считать, что психоаналитические теории З. Фрейда являются сугубо умозрительными и спекулятивными, тем более что и сам З. Фрейд, и многие его последователи, действительно, не только не пытались проверить свои теории экспериментально, но и категорически возражали против таких попыток и отвергали их. Тем не менее в новейшее время было проведено несколько психологических экспериментов, исследующих ряд теоретических положений психоанализа. В результате было показано, что некоторые идеи З. Фрейда, несмотря на их изначально умозрительный и спекулятивный характер, тем не менее верны и подтверждаются методами современной экспериментальной психологии.

Некоторые идеи З. Фрейда, в свое время отвергавшиеся его современниками как «чрезмерно радикальные», интерпретируются современными исследователями как «опередившие свое время на 50 лет и более».

Снижение популярности идей З. Фрейда и вообще психоанализа в последние десятилетия обусловлено целым рядом факторов. С одной стороны, этому способствовало появление альтернативных психотерапевтических систем, таких как когнитивно-поведенческая или экзистенциально-гуманистическая терапии, а также интенсивное развитие биологической психиатрии и психофармакологии, которые предлагают как свои, альтернативные психоаналитическим объяснения природы психических заболеваний, так и альтернативные психоанализу методы лечения.

С другой стороны, важным фактором в уменьшении популярности фрейдизма было резкое усиление влияния радикального феминистского движения, начавшееся в 1950-е годы. Работы З. Фрейда гневно осуждали такие радикальные феминистские авторы, как Бетти Фридан, поскольку работы З. Фрейда якобы утверждают мужской взгляд на мир и пропагандируют мужское доминирование и женскую неполноценность.

Однако внимательное изучение трудов З. Фрейда позволяет прийти к выводу о том, что подобные обвинения совершенно безосновательны. Напротив, именно З. Фрейд впервые привлек внимание широкой общественности к проблеме страданий женщин, к женской сексуальности и проблеме ее подавления, порождающей у женщин психологические комплексы, неврозы и истерию, к проблеме угнетения и дискриминации женщин.

Чтобы понять, насколько необоснованны обвинения З. Фрейда в сексизме и мужском шовинизме, стоит вспомнить также, что целый ряд его учениц, в частности, принцесса Мария Бонапарт, Лу Андреас-Саломе, Хелен Дойч, известны не только как психоаналитики, но и как видные деятели умеренного феминистского движения и что в своей защите прав женщин и, в частности, их права на сексуальное раскрепощение, права любить и быть любимыми, эти женщины опирались в том числе и на психоаналитические теории своего учителя.

Бетти Фридан (Бетти Наоми Гольдштейн, 1921–2006), американская радикальная феминистка, основательница Национальной ассоциации женщин за равноправие США, активный критик фрейдизма

В честь признания научного вклада З. Фрейда его именем ныне назван целый ряд престижных наград, таких как венская Международная награда по психотерапии имени Зигмунда Фрейда, а также австрийская Премия Зигмунда Фрейда. Эти премии присуждаются за вклад в психологию, литературу и науку.

Основные научные труды Зигмунда Фрейда

Ранние (студенческие) работы по неврологии

Еще в студенческие годы З. Фрейд, работая в лаборатории Э. Брюкке в Венском университете, внес значительный вклад в изучение как фундаментальной (теоретической) неврологии, так и клинической неврологии. В частности, следует отметить, что в этот период З. Фрейд провел целый ряд новаторских для своего времени и очень детальных нейроанатомических исследований, в ходе которых установил и подробно описал нервные связи верхних оливарных ядер (верхний оливарный тракт), а также местонахождение ядра VIII (преддверно-улиткового) нерва в стволе мозга и путь, по которому этот нерв проходит до конечной точки.

З. Фрейд сделал большой вклад в изучение клиники, этиологии и патогенеза острых полиневритов, афазии (его даже можно считать основателем целого подраздела неврологии – афазиологии) и детского церебрального паралича. Более того, З. Фрейд, как уже было отмечено, стал автором самого термина «детский церебральный паралич».

Кроме того, З. Фрейд, на десятилетия опередив время, первым выдвинул предположение, что ядро тройничного (V) нерва может быть вовлечено в патогенез мигрени и что мигрень и невралгия тройничного нерва могут быть разными проявлениями одной и той же церебральной патологии.

Исследования З. Фрейда, посвященные изучению гистологического строения нейронов и ганглиев спинного мозга миноги, а также строения нейронов и нервных волокон речного рака, показавшие значительное сходство этих структур с гомологичными структурами человека, послужили еще одним важным подтверждением теории эволюции Ч. Дарвина, а самого З. Фрейда позволяют считать одним из соавторов теории нейронов.

Работая в лаборатории Э. Брюкке, З. Фрейд также впервые продемонстрировал, что протоплазма нейронов имеет фибриллярную структуру, что структура цитоплазматических фибрилл изменяется при возбуждении нервной клетки. Кроме того, он впервые описал и зафиксировал феномен вращения клеточного ядра в нейронах.

Именно З. Фрейд впервые описал нервные синапсы и предположил, что они служат нервным клеткам для обмена информацией и передачи сигналов, предложив для них название «контактный барьер» («Contactschranke»). Спустя два года Чарльз С. Шеррингтон (1857–1952), не зная о работе З. Фрейда, повторно описал эти же структуры, предложил назвать их «синапсами» и тоже постулировал, что они служат нервным клеткам контактными площадками для обмена информацией и передачи сигналов между ними.

Интересно отметить, что физическая визуализация межнейронных синапсов и получение строгих научных доказательств справедливости нейронной теории, в том числе доказательств, что синапсы между нервными клетками действительно служат местом информационного обмена между ними, стала возможна только полвека спустя после предположения З. Фрейда, когда ученым стал доступен электронный микроскоп.

Проводя исследования в области неврологии, З. Фрейд регулярно обращался к книгам и статьям по анатомии и физиологии мозга, а также по нейропсихиатрии. В результате он опубликовал два обзора-отзыва, посвященных двум известным в то время книгам по нейроанатомии – учебнику Оберштайнера по анатомии ЦНС [Freud, 1887] и атласу анатомии человеческого мозга авторства Флатау [Freud, 1894].

Афазиология и книга «Об афазии»

В 1891 году З. Фрейд, решив обобщить свои исследования о природе афазии, опубликовал об этом книгу, которую он так и назвал – «Об афазии». Это сочинение стало первым в серии работ будущего великого мыслителя и психиатра – который, однако, тогда еще не считался таковым [Freud, 1891]. Несмотря на то, что сегодня ретроспективно понятна важность вклада, сделанного З. Фрейдом в изучение афазиологии, эта работа была недооценена современниками и почти не признавалась в течение 70 лет.

В книге «Об афазии» молодой (в то время 35-летний) З. Фрейд, еще не обладавший серьезным научным статусом, бросил дерзкий вызов основным теориям того времени о природе, механизмах развития и клинических проявлениях афазии, утверждая, что существовавшее тогда понимание этих вопросов уже устарело.

В частности, нейрофизиологи того времени упорно пытались привязать психологические процессы и явления к тем или иным дискретным областям коры больших полушарий. А поскольку у них не было реальных методов для того, чтобы научно обосновать эту привязку, то приходилось выдвигать различные, умозрительные теории (то, что Э. Крепелин позднее назвал «мозговой мифологией»).

З. Фрейд так же, как и Э. Крепелин, в своей книге «Афазия» решительно отверг попытки привязать афазию (и другие психические явления) к конкретным областям коры, но сделал это по другим мотивам, чем Э. Крепелин. Он указал, что психологические и психические процессы очень динамичны и что современная ему нейронаука не может объяснить динамическую психологию, в частности, не может объяснить динамику развития и обратной редукции афазии.

Кроме того, именно в «Афазии» З. Фрейд впервые изложил свои догадки о психологических корнях многих психических и неврологических расстройств, описывая психогенную (истерическую) афазию. Таким образом, можно сказать, что работа З. Фрейда об афазии была предтечей его более поздних работ по психоанализу и истерии. К тому же З. Фрейд впервые убедительно показал, что классическая немецкая психологическая и психиатрическая школа допускает серьезную ошибку в трактовке афазии, смешивая психологические и физиологические объяснения ее природы. Между тем, по мысли З. Фрейда, для объяснения природы психогенной или истерической афазии необходимы психологические концепции, а для объяснения природы «истинной» неврологической афазии – концепции сугубо физиологические, и эти два принципиально разных объяснения нельзя смешивать так же, как нельзя смешивать обе формы афазии, имеющие разную природу и разный патогенез.

«Исследование по истерии» («Studien über Hysterie», 1895)

Этот том З. Фрейд выпустил в 1895 году в соавторстве с Й. Брейером, о котором мы уже писали выше. «Исследование по истерии» является первой из множества книг З. Фрейда, посвященных психоанализу, заложившей основы его психоаналитической теории. Здесь З. Фрейд впервые ввел сам термин «психоанализ». Структурно книга состоит из пяти отдельных описаний клинических случаев истерии и применения к ним психоаналитического метода лечения. Книгу открывает описание клинического случая и истории лечения знаменитой пациентки «Анны О.» (Берты Паппенгейм), выполненное Й. Брейером. Оставшиеся четыре клинических случая, приведенные в книге, описаны самим З. Фрейдом.

За два года до выхода этого труда, в 1893 году, З. Фрейд и Й. Брейер опубликовали совместную статью об истерии и о предварительных результатах ее лечения методом психоанализа, позднее полностью вошедшей в состав книги. В статье оба автора высказали целый ряд ключевых положений, позднее в развернутом виде сформулированных ими в книге и легших в основу психоанализа. Так, в частности, именно в этой статье они впервые утверждали, что «истерия развивается в основном из-за подавленных воспоминаний».

К моменту выхода этой книги З. Фрейд, так же, как и Й. Брейер, активно использовал в лечении истерии медицинский гипноз, наряду с зачатками только-только начавшего формироваться психоанализа. Однако позднее З. Фрейд, в отличие от Й. Брейера, постепенно отказался от применения гипноза в лечении истерии, в пользу все более широкого использования психоаналитического метода, а также стал уделять все большее внимание роли подавленной сексуальности, сексуальных комплексов и сексуальных травм в генезе неврозов и истерии. На этой почве З. Фрейд и Й. Брейер разошлись во взглядах и больше не выпускали совместных трудов.

В первом разделе книги оба автора подробно описывают историю своего открытия того, что «лекарство от истерии» может быть найдено в подсознании самого пациента, в его подавленных или репрессированных воспоминаниях. Далее они постулируют, что причиной развития истерии является некий психотравмирующий инцидент, который может быть найден в подсознании пациента. Однако для того, чтобы «вытащить» этот инцидент из подсознания пациента в его сознание, заставить пациента «вспомнить» этот психотравмирующий момент, перестать его подавлять и тем самым сделать его доступным для психоанализа, как раз и требуется помощь профессионального психоаналитика.

Второй раздел книги представляет собой ряд тематических исследований, на клинических примерах иллюстрирующих положения, сформулированные в первом ее разделе. Так, первый из представленных клинических случаев подробно описывает пациентку «Анну О.» и демонстрирует на ее примере, как связаны истерия со всеми ее симптомами, вроде психогенного кашля или истерических параличей, и истерическая амнезия («забывание», или вытеснение реальной психотравмы, которой для «Анны О.» стала смерть отца от туберкулеза). На этих примерах З. Фрейд и Й. Брейер убедительно продемонстрировали существование феномена подсознательного или бессознательного, которое оказывает большое влияние на повседневную жизнь человека.

Последнее из пяти тематических исследований описывает случай пациентки З. Фрейда, известной под именем «фройляйн Элизабет фон Р.». Она была диагностирована З. Фрейдом как страдающая от «истерии». Согласно современным классификациям, сегодня ее сочли бы страдающей соматоформным (психосоматическим) расстройством. Однако важно понимать, что во времена З. Фрейда различие между конверсионными («истерическими») и соматоформными («психосоматическими») расстройствами не проводилось, да и в наши дни грань эта достаточно условна. Так или иначе, проведенное З. Фрейдом психоаналитическое лечение этой женщины оказалось успешным.

Работа З. Фрейда и Й. Брейера об исследовании природы «истерии» и о ее лечении с помощью гипноза и ранней версии психоаналитического метода не только заложила основы для будущего развития психоанализа как такового, но и показала принципиальную возможность излечения «неврозов» и «истерии» (а не их временного «успокоения» чем-то типа бромидов) с помощью психотерапии. В то время, когда методы лечения психических заболеваний еще не были разработаны, это было весьма важно и очень способствовало преодолению терапевтического нигилизма в психиатрии.

Кроме того, работа З. Фрейда и Й. Брейера также заложила одну из основ всей современной научной психологии и стала очень важным этапом в раскрытии тайн бессознательного и подсознательного. До нее никто не удосужился дать подробный анализ сферы бессознательного и ее роли как в повседневной жизни, так и в генезе таких психических заболеваний, как «неврозы» и «истерия».

«Толкование сновидений» («Die Traumdeutung», 1900)

В 1900 году З. Фрейд опубликовал новую книгу – «Толкование сновидений». Эта работа продолжила тему, начатую им в 1895 году в статье «Сон об инъекции Ирмы», – тему того, как сновидения отражают содержание нашего подсознания, наши бессознательные желания, страхи и интересы, предоставляя тем самым большой фактический материал для психоаналитических интерпретаций. Сегодня эта книга считается одной из главных психоаналитических работ З. Фрейда.

Интересно отметить, что вначале «Толкование сновидений» не вызвало особого интереса. Однако позже книга стала одной из самых читаемых и влиятельных не только среди работ самого З. Фрейда, но и вообще среди книг XX века. В конечном итоге она выдержала семь изданий.

Сам З. Фрейд позднее неоднократно называл именно этот труд самым важным. Несмотря на то, что книга вышла в свет еще 4 ноября 1899 года, на ее титульном листе значился 1900, потому что З. Фрейд придавал магическое значение определенным числам и желал, чтобы его великое открытие ассоциировалось с началом нового столетия.

В этой книге З. Фрейд впервые постулировал, что сновидения играют фундаментальную роль в нашей психической деятельности и являются замаскированным отражением наших мечтаний об исполнении наших бессознательных желаний. Он также утверждал, что, подобно симптомам неврозов, содержание снов отражает противоречия и компромиссы в нашей психике между нашими бессознательными желаниями и сознательными моральными запретами, мешающими их реализации [Freud, 1939].

Согласно З. Фрейду, все наши сновидения, даже кошмарные, отражающие явную тревогу и беспокойство, являются замаскированным отражением наших мечтаний об исполнении потаенных бессознательных желаний. Поэтому, согласно З. Фрейду, для того чтобы помочь пациенту справиться с неврозом, его сновидения должны быть психоаналитически истолкованы, а скрытая или потаенная мечта, лежащая в их основе, найдена, вскрыта и расшифрована. Именно это, по мысли З. Фрейда, должно привести пациента к пониманию истинной сути его желаний и причин его невротического страдания и к освобождению от мешающих и искажающих внутренних запретов и ограничений – а значит, и к излечению.

Анализируя механизмы, с помощью которых наша психика символически представляет в сновидениях наши потаенные желания, З. Фрейд впервые выделил и описал так называемое смещение. Смещение – это механизм, с помощью которого наиболее актуальное, насущное из наших потаенных желаний предстает в виде якобы незначительного, не очень актуального, побочного факта или изображается в наших сновидениях косвенным, иносказательным образом. Кроме того, смещение, по З. Фрейду, может проявляться в виде символической ассоциативной замены одного желания, знака или фигуры на другую – например, символической замены во сне отца (как авторитетной фигуры, отношения с которым для пациента личностно значимы) на короля.

Еще один способ, которым психика во сне представляет наши потаенные желания, согласно З. Фрейду, – это механизм символического представления. Под этим механизмом З. Фрейд понимал визуализацию мыслей и желаний, преобразование их в символические зрительные образы. Соответственно, для того чтобы расшифровать истинное содержание сна, согласно З. Фрейду, нужно осуществить обратное преобразование – перевод символических зрительных представлений обратно в вербальную, лингвистически доступную форму, в форму словесных оборотов, которые могут быть понятны и пациенту, и психоаналитику. Он считал, что такой перевод возможен с использованием изобретенной им техники свободных ассоциаций.

Наконец, согласно З. Фрейду, важнейшей для нашей психики функцией сновидений, помимо того, что они символически представляют нам потаенные желания, является функция своеобразной «внутренней вторичной ревизии» этих желаний – их упорядочения и приоритизации. Именно наличие у сновидений этой функции, по мысли З. Фрейда, обеспечивает возможность разобраться в наших сновидениях, обнаружить за ними потаенные желания, выделить их приоритетность, а также придает нашим сновидениям некую внутреннюю логику, повествовательную связность.

Таким образом, по З. Фрейду, терапевтический процесс интерпретации сновидения меняет направление информационного потока: сновидение переносит некую важную для нас информацию от нашего бессознательного в наше сознание, а наша сознательная трактовка увиденного во сне через расшифровку потаенных желаний и их предсказание позволяет передать эту информацию обратно в подсознание, освободив его от цензуры и запретов сознания, сообщить подсознанию, что его, наконец, услышали и поняли. То есть наши сновидения представляют собой своего рода галлюцинации или мечты об исполнении наших потаенных желаний. Эту точку зрения на природу сновидений З. Фрейд обосновывал как эмпирически (анализом содержания сновидений, как своих собственных, так и своих пациентов), так и логически.

Согласно точке зрения З. Фрейда, вся умственная деятельность человека, в том числе происходящая во сне и отражающаяся в содержании наших сновидений, мотивируется нашими внутренними, эндогенными стимулами, которые он называл «внутренний мотиватор» («Triebe») [Freud, 1905].

Теория «драйвов» З. Фрейда постулировала, что «драйвы» являются нашими внутренними нейробиологическими (то есть имеющими пока не установленную соматическую, материальную природу) «движителями», или мотиваторами, обеспечивающими нам мотивацию к познанию внешнего мира и к взаимодействию с ним, а также мотивацию конкретных желаний, фантазий и аффективных состояний, их конкретного содержания, приоритетности и срочности.

З. Фрейд писал, что сон биологически необходим человеку, и утверждал, что сновидения служат сохранению и поддержанию сна, переработке внутреннего психического опыта и, таким образом, полноценному отдыху психики. Он полагал, что, когда ночью во время сна возникает некое сильное желание, например, сексуальное или чувство голода, угрожающее нарушить или прервать наш сон, то галлюцинаторная фантазия или сновидение, в которых это желание тут же удовлетворяется (например, сновидение о сытном обеде или об обладании желанным сексуальным объектом), позволяет продолжить столь необходимый нам сон, избежать его прерывания и пробуждения.

Формулируя эту позицию, З. Фрейд писал: «Вслед за сновидением, которое показывает нам, что во сне наше желание исполнимо, это желание устраняется, и это делает возможным сон» [Freud, 1901].

«Психопатология повседневной жизни» («Zur Psychopathologie des Alltagslebens», 1904)

В 1904 году З. Фрейд опубликовал еще одну книгу, которую озаглавил «Психопатология повседневной жизни». Эту книгу он посвятил исследованию психологической природы таких явлений повседневной жизни, как случайные незначительные ошибки и оговорки в разговорной речи, описки и опечатки на письме, случайное неправильное прочтение или интерпретация каких-то слов и высказываний «с первого взгляда», случайное забывание определенных имен или дат, невыполнение или забывание обещаний и даже слова, которые люди говорят друг другу при встрече и прощании [Freud, 1904].

Позднее всем этим якобы случайным оговоркам, опискам, опечаткам и другим подобным ошибкам З. Фрейд дал собирательное название «промахи».

По его мысли, впервые высказанной в данной работе, все эти якобы случайные ошибки, опечатки, оговорки и т. п. на самом деле вовсе не случайны и тоже некоторым образом отражают содержание нашего подсознания. Следовательно, они имеют – или, по крайней мере, могут иметь – символическое или симптоматическое значение и подлежат (или могут подлежать) психоаналитической интерпретации. В то же время З. Фрейд считал, что эти «случайные» ошибки или промахи вовсе не обязательно должны отражать подавленные или скрытые детские комплексы и желания и могут возникать по более непосредственным, текущим причинам, таким как враждебность, ревность или зависть к конкретному человеку или сексуальное желание, направленное на конкретный объект.

Скажем, «случайное» забывание даты рождения брата и, соответственно, отсутствие поздравления может быть тайным проявлением ревности к брату, зависти или соперничества с ним. Аналогичным образом, по З. Фрейду, подросток, обуреваемый сексуальным желанием, может «случайно», ненамеренно прочесть или интерпретировать некую совершенно безобидную фразу как имеющую сексуальный подтекст или увидеть в слове, отличающемся парой букв, имя возлюбленной.

Таким образом, по З. Фрейду, подобного рода оговорки, ошибки и описки лишь на первый взгляд случайны или бессмысленны; на самом деле они имеют глубокий символический смысл, а механизмы их возникновения вполне содержательны и понятны с психологической точки зрения и отражают содержание нашего подсознания.

«Психопатология повседневной жизни» наряду «Толкованием сновидений» сейчас рассматривается как одна из самых значительных работ З. Фрейда. Эти книги заложили прочную научную основу для дальнейшего развития психоаналитической теории и, в частности, фрейдовской теории бессознательного. Вообще, «Психопатология повседневной жизни» считается одним из величайших классических научных работ XX века, оказавшией огромное влияние на всю научную мысль столетия – не только психиатрическую, но и философскую, и культурологическую (ее идеи применяли к анализу «ошибок» в трудах философов и писателей). Современный перевод ее на английский был опубликован относительно недавно, в 2003 году. По сей день эта книга З. Фрейда широко цитируется, причем не только приверженцами психоаналитического или психодинамического подхода.

«Остроумие и его отношение к бессознательному» («Der Witz und Seine Beziehung zum Unbewussten», 1905)

В 1905 году З. Фрейд расширил сферу охвата своей теории, попытавшись применить психоаналитический метод к изучению природы человеческого остроумия, шуток и юмора. В результате появилась книга «Остроумие и его отношение к бессознательному». Эта работа З. Фрейда считается первой в истории попыткой научного познания природы человеческого юмора, остроумия и шуток с психологической точки зрения и входит в число работ, лежащих в основании психоанализа. В ней З. Фрейд показал, что шутки и юмор являются по своей природе двойственными – одновременно и сознательно придуманными человеком с целью развлечь или развеселить окружающих, и неявно вскрывающими его бессознательные, потаенные мысли, желания и стремления, отражающими его внутренний мир, ценности и стиль мышления [Freud, 1905].

Согласно точке зрения З. Фрейда, невинные каламбуры или шутки столь же существенны для понимания и анализа внутреннего мира индивидуума, его системы ценностей и убеждений, его потаенных бессознательных желаний и столь же открыты для психоаналитических интерпретаций, сколь и более явно тенденциозные, непристойные, грубые или враждебные шутки, допускающие более прямую и очевидную интерпретацию. Например, из того, что некто постоянно допускает расистские шутки, можно логически заключить, что этот некто является расистом. Однако ценный материал для анализа и интерпретации, согласно З. Фрейду, шутки и каламбуры представляют и в случаях гораздо менее очевидных.

Кроме того, З. Фрейд также утверждал, что взрыв смеха окружающих, нередко сопровождающий удачную шутку или каламбур, в чем-то подобен оргазму, сексуальной разрядке, и что при этом происходит оргазмическое высвобождение бессознательных импульсов смеющихся – по своей природе агрессивных и/ или сексуальных, обычно этими людьми подавляемых. Он также считал, что по этой причине «удачной» та или иная компания склонна считать именно те шутки, заложенный в которых внутренний, потаенный сексуальный или агрессивный смысл совпадает с внутренними потаенными желаниями самих членов компании или с разделяемыми ими внутренними установками и ценностями.

«Три очерка о сексуальности» («Drei Abhandlungen zur Sexualtheorie», 1905)

В том же 1905 году, в котором вышла книга З. Фрейда о психоаналитическом исследовании природы человеческого юмора, он опубликовал три очерка о теории сексуальности – сначала как отдельные статьи, а затем в виде книги. Эти три очерка о природе человеческой сексуальности стали не только основополагающими для психоанализа текстами, но и повлияли на всю европейскую научную мысль XX века – причем даже не только психиатрическую и психологическую, но и философкую, историческую, политологическую, культурологическую [Freud, 2014(a), (b)].

Именно после публикации этой работы Фрейда многие ученые, работающие в, казалось бы, совсем других областях, стали пытаться обнаружить скрытые сексуальные мотивы человеческого поведения, лежащие, как им казалось, в основе исторических, культурных, социальных и политических процессов.

В этой серии очерков З. Фрейд впервые представил оригинальную теорию человеческой сексуальности и заявил, что неврозы и истерия имеют во многом сексуальную природу, а их корни лежат в подавленных или неосознаваемых сексуальных желаниях. Обобщая результаты, полученные при изучении истерии и неврозов, и перенося их на нормальную человеческую психику, З. Фрейд постулировал, что либидо является одной из главных движущих сил человеческого поведения, а понимание природы человеческой сексуальности очень важно для понимания существования человека в обществе вообще.

З. Фрейд переиздавал этот труд, с многочисленными изменениями и дополенениями, пять раз. Наряду с работами Рихарда фон Крафт-Эбинга, Хэвлока Эллиса, Альберта Молла, Ивана Блоха, эта пионерская для «пуританского» начала XX века книга З. Фрейда легла в основание всей современной сексологии.

В «Трех очерках о сексуальности» З. Фрейд впервые подробно изложил свой взгляд на роль сексуальных мотивов в развитии как нормальной, так и болезненной человеческой психики, в формировании как нормального, так и патологического поведения индивидуума. Согласно З. Фрейду, либидо у человека присутствует с самого рождения, с младенчества, и во все периоды жизни индивида властно настаивает на своем удовлетворении.

В этой работе З. Фрейд также постулировал, что проявления человеческой сексуальности и сексуального влечения (либидо) могут быть удивительно разнообразны, а также могут быть частично недоразвиты или подавлены, либо развиты неравномерно, дисгармонично. В рамках своей теории З. Фрейд также предложил «теорию сублимации», утверждая, в частности, что стремление человека к спортивным, научным, карьерным, интеллектуальным или иным достижениям служит своеобразным замещением или компенсацией неудовлетворенного или подавленного либидо. Из этого он заключил, что либидо является основным основным двигателем всех основных форм человеческого поведения, а изучение человеческой сексуальности – соответственно, ключом к пониманию и объяснению человеческой психики в целом и всех основных форм человеческого поведения.

Теории З. Фрейда о природе человеческой сексуальности были весьма либеральны и раскованны для начала XX века и по этой причине далеко не сразу были поняты и по достоинству оценены современниками. Признание этих теорий и понимание их научной ценности (при всей спорности высказанных З. Фрейдом идей и, действительно, его чрезмерной фиксации на сексуальной природе неврозов) пришло гораздо позднее.

Интересно отметить, что в клинической практике самого З. Фрейда жалобы на «психогенную импотенцию» (говоря современным языком, психогенную эректильную дисфункцию) были одними из самых распространенных. По мнению З. Фрейда, эта распространенная форма сексуальной дисфункции у мужчин вызывается торможением или угнетением либидо и в целом остановкой или торможением нормального психосексуального развития индивидуума из-за наличия у него некоего неразрешенного внутреннего невротического конфликта, противоречия между подавленными бессознательными либидинозными желаниями и сознательными запретами и ограничениями.

Согласно теории З. Фрейда, сила этого внутреннего конфликта или противоречия, степень возникающей при этом диссоциации между реальными сексуальными практиками индивида и его действительными потаенными желаниями предопределяет тяжесть сексуальной дисфункции, развивающейся в результате этого невротического конфликта.

В данной работе З. Фрейд также выражал пессимизм по поводу того, что сексуальная жизнь современного цивилизованного человека, скованная большим количеством условностей, запретов и ограничений (моральных, религиозных и других), имеет тенденцию характеризоваться той или иной степенью сексуальной дисгармонии и дисфункции даже в случаях, которые принято считать «нормой» (когда у индивидуума нет никаких околосексуальных жалоб), и что это может приводить к большой распространенности неврозов. Исходя из этого, З. Фрейд призывал к освобождению человеческой сексуальности от чрезмерного стеснения, от излишних запретов и ограничений, и, таким образом, стал своего рода «предтечей» сексуальной революции 1960-х годов.

«Тотем и табу» («Totem und Tabu: Einige Übereinstimmungen im Seelenleben der Wilden und der Neurotiker», 1913)

В 1913 году З. Фрейд опубликовал новую книгу, которую назвал в буквальном переводе «Некоторые соответствия между психической жизнью первобытных народов и невротиков»; на русском языке она была издана под названием «Тотем и табу». Эта книга представляет собой попытку применения З. Фрейдом психоаналитического метода к этнографии и этнопсихологии и к пониманию происхождения морали и религии от первобытных времен до наших дней, а также попытку параллелей между психологией примитивных первобытных людей и психологией невротиков и поиск глубинных причин неврозов в страхе нарушения явных или неявных общественных, моральных или религиозных запретов («табу») [Freud, 1913].

Непосредственной причиной для создания книги стала идея З. Фрейда, что изучение психологии первобытных народов может дать психиатрам и психоаналитикам важный ключ к пониманию природы неврозов и в целом психических заболеваний и, наоборот, что применение психоаналитического метода к изучению этнопсихологии может дать в руки этнографов и этнопсихологов новый научный инструмент.

Кроме того, З. Фрейд вдохновлялся тезисами доклада К. Г. Юнга на одной из психоаналитических конференций, где Юнг сообщил, что галлюцинаторные видения и бредовые фантазии многих больных деменцией прекокс (то есть шизофренией) удивительным образом совпадают с мифологическими верованиями многих первобытных народов. Между тем необразованные больные не могли иметь никакого представления об этих первобытных мифах. На этом основании З. Фрейд предположил, что «душевнобольной и невротик сближаются с первобытным человеком, с человеком отдаленного доисторического времени, и если психоанализ исходит из верных предположений, то должна открыться возможность свести то, что у них общего, к типу инфантильной душевной личности».

Основным этнографическим материалом для З. Фрейда послужили описания обычаев и психологии первобытных народов, предоставленные сэром Джеймсом Фрейзером, а также Вильгельмом Вундтом.

Книга представляет собой сборник из четырех отдельных эссе, озаглавленные соответственно «Боязнь инцеста», «Табу и амбивалентность чувств», «Анимизм, магия и всемогущество мысли» и «Возвращение тотемизма в детстве».

В первой части, «Боязнь инцеста», З. Фрейд анализирует причины ряда ритуалов, запретов и ограничений, сопровождающих межполовые отношения у многих народов, а также явление экзогамии (традиции жениться на девушках из другого клана или из другой деревни) и запрета на инцест (кровосмешение между близкими родственниками).

Во второй части, «Табу и амбивалентность чувств», З. Фрейд исследует различные табу и суеверия, известные у разных народов (например, веру в то, что вождю племени маори нельзя зажигать огонь), показывает механизмы возникновения этих табу с психоаналитической точки зрения и проводит аналогию между табу и навязчивыми состояниями у больных неврозами.

Далее З. Фрейд в этой главе постулирует одну из важнейших, ключевых идей психоанализа – идею, что «запретный плод сладок», что отношение человека к предмету запрещения или табу изначально, по природе, амбивалентно и что именно существование этой амбивалентности, противоречия, внутреннего конфликта между сильным желанием «запретного плода» и наличием табу или запретаи является причиной развития неврозов и депрессий.

В третьей части книги, «Анимизм, магия и всемогущество мысли», З. Фрейд анализирует природу феномена магического мышления, демонстрирует эволюцию человеческих верований от первобытных анималистических суеверий до современных религиозных систем, пытается классифицировать различные виды первобытной магии (имитативную, контагиозную и другие) и дает им психоаналитические объяснения.

Кроме того, З. Фрейд также проводит аналогии между детскими играми и фантазиями и первобытными магическими суевериями и практиками, а также между свойственным невротикам с «навязчивыми неврозами» или больным с деменцией прекокс магическим мышлением (по типу «три раза обернуться, чтобы ничего плохого не случилось») и магическими верованиями первобытных народов. Согласно его теории, религиозные системы зародились из переноса либидинозных желаний человека с самого себя на предметы религиозного обожания или на воображаемых богов либо Бога.

В четвертой и последней главе этой книги, «Возвращение тотемизма в детстве», З. Фрейд анализирует причины возникновения тотемических верований у первобытных народов, рассматривает современные ему теории на этот счет, показывает сходство тотемических верований с детскими страхами перед определенными животными (например собаками) и частоту возникновения тотем-подобных идей в детстве – идей, в которых ребенок инстинктивно ищет силы и защиты у обожествляемого и наделяемого определенными мистическими качествами животного.

Кроме того, З. Фрейд также проводит аналогию между фигурой тотемного животного и фигурой отца (приравнивая тотемное животное к своего рода «отцу племени») и, применяя психоаналитический метод к объяснению природы тотемизма, показывает, каким образом его теория об «Эдиповом комплексе» применима к тотемам. Он также убедительно показывает, каким образом вера в общее тотемное животное как единого покровителя племени способствует снижению риска внутриплеменных конфликтов и убийств в случае убийства или гибели «отца», главы племени или вождя, уменьшению конкуренции за его место и достижению неких договоренностей – зачатков морали и закона.

«По ту сторону принципа удовольствия» («Jenseits des Lustprinzips», 1920) и «Эго и Ид» («Das Ich und das Es», 1923)

В 1920 году З. Фрейд опубликовал новую книгу, которую он назвал «По ту сторону принципа удовольствия». Эта работа стала результатом болезненного и травматичного для автора осмысления всего, что происходило с человечеством в период Первой мировой войны, всех ее ужасов и жестокостей и, в том числе, его собственного клинического опыта лечения «травматических военных неврозов» методом психоанализа. Книга «По ту сторону принципа удовольствия» считается поворотным пунктом в теоретическом развитии как самого З. Фрейда так и психоанализа в целом.

Если для раннего З. Фрейда, действительно, частые упреки в чрезмерной «зацикленности» на сексуальной природе неврозов и в том, что он считал всю человеческую психику управляемой «принципом удовольствия», постоянным поиском гедонистического наслаждения и удовлетворения либидо, можно считать в какой-то степени справедливыми, то в этой работе он впервые попытался выйти за пределы ранее постулированного «принципа удовольствия».

Чтобы объяснить все ужасы, жестокости и разрушения, которые принесла с собой война, З. Фрейд впервые постулировал существование в человеческой психике наряду с «эротическим драйвом», эротическим влечением, или Эросом (которому приписывалось не только влечение к размножению, но и влечение к созидательной, конструктивной деятельности, к творчеству, к познанию, к улучшению жизни и для себя, и для окружающих), и «танатического драйва», влечения к смерти, или Танатоса (которому приписывалось не только влечение к смерти как таковой, но и к крови, разрушениям, к агрессии против себя или окружающих, к компульсивному повторению, к мазохизму и садизму).

Именно этим противоречием между Эросом и Танатосом, их двуединством и борьбой 3. Фрейд пытался объяснить и природу «военных неврозов», и природу неврозов вообще. По его словам, «цель всей жизни – смерть, а жизнь – вечная битва между двумя драчливыми силами в уме – Эрос [инстинкт жизни] и Танатос [инстинкт смерти]».

Кроме того, З. Фрейд впервые попытался ввести в свою теорию не только психодинамические (описывающие внутреннюю динамику психических процессов индивидуума), но и экономические компоненты (постулировав, в частности, что психика, так же как и живой организм или клетка, «стремится к экономии энергии», в данном случае – психических сил, к достижению своей цели наименее энергозатратным путем).

З. Фрейд также попытался применить психоаналитический метод к объяснению экономических и миграционных процессов, происходивших на его глазах после Первой мировой войны. Таким образом, З. Фрейда можно считать основателем современной психоэкономики – науки, пытающейся объяснить экономические процессы с точки зрения человеческой психологии.

Интересно отметить, что, несмотря на крайнюю теоретическую важность этой работы, она в свое время была весьма настороженно принята, если не прямо отвергнута, большинством психоаналитиков, включая учеников самого З. Фрейда. Многие не были готовы принять новую теорию З. Фрейда о существовании Танатоса, об имманентном человеческой психике влечении к смерти, крови, разрушениям, к садизму и мазохизму. Из более поздних последователей неофрейдистского учения лишь Мелани Кляйн и Жак Лакан приняли эту теорию З. Фрейда, и то в сильно переосмысленном виде.

Кроме того, в этой работе З. Фрейд также впервые изменил свою топическую концепцию трехуровневой организации человеческой психики, в рамках которой она подразделялась на «бессознательное», «предсознательное» и «сознание», и предложил новую концепцию, согласно которой человеческая психика подразделяется на другие три уровня: «бессознательное», или Ид, «сознание», или Эго, и «надсознание», или Супер-Эго.

В развитие этой концепции в 1923 году З. Фрейд опубликовал книгу, посвященную детальному рассмотрению именно новой базовой модели человеческой психики, которая так и называлась «Эго и Ид».

В этой работе З. Фрейд также впервые постулировал, что, по его мнению, неврозы являются следствием наличия внутреннего конфликта между сознанием и бессознательным (между Эго и Ид), в то время как психозы – это следствия аналогичного конфликта или нарушения контакта между сознанием (Эго) и внешним миром. В его формулировке это звучало так: «Невроз – это результат конфликта между Эго и Ид, человек воюет с самим собой. Психоз – это аналогичное нарушение между Эго и внешним миром».

«Массовая психология и анализ человеческого Я» («Massenpsychologie und Ich-analysis», 1921)

В 1921 году З. Фрейд, отчасти опять-таки на основе изучения и осмысления им опыта Первой мировой войны и феномена массового патриотического энтузиазма, отчасти вдохновляясь идеями К. Г. Юнга (с которым он к этому времени поссорился, но работы которого, тем не менее, внимательно изучал) о существовании некоего «коллективного бессознательного» (с чем З. Фрейд, был не согласен, полагая «бессознательное» сугубо индивидуальным феноменом), попытался применить психоаналитический метод к пониманию явлений массовой психологии и массовых человеческих движений – религиозных, политических и других. В результате этого анализа родилась работа «Массовая психология и анализ человеческого Я», увидевшая свет в 1921 году [Freud, 1921; 2005].

В качестве модельных примеров для своего анализа природы массовых человеческих движений З. Фрейд выбрал армию и католическую церковь. Интересно, что он никогда – ни в этой работе, ни позже – не пытался рассматривать с психоаналитической точки зрения другие, менее авторитарно устроенные человеческие организации или массовые движения или другие способы коллективного взаимодействия людей, отличные от отношений власти и подчинения.

Так или иначе, З. Фрейд описал ряд психологических механизмов, позволяющих лидеру эффективно удерживать контроль над массовым движением, а его участникам – ощущать свое подчинение лидеру как «добровольное». Он также подразделил массовые движения на два типа. Согласно З. Фрейду, любая человеческая масса представляет собой единое «временное существо, состоящее из гетерогенных элементов, которые собрались на мгновение». Однако существуют недолговечные виды массовых объединений, которые характеризуются быстро проходящим интересом (например, таковы увлечения той или иной модой или недолговечным политическим движением). По его словам, «массы первого рода создаются, как короткие, но высокие волны длинных волнений на море».

С другой стороны, по З. Фрейду, существуют долговременные или постоянные (перманентные) и высокоорганизованные виды человеческих масс, такие как католическая церковь или военные. Такие объединения он назвал «массами второго рода».

В этой работе З. Фрейд показал, что в обоих видах человеческих масс происходят одни и те же (или, во всяком случае, весьма сходные) психические процессы. Рассмотренные З. Фрейдом в качестве модельных массовые движения характеризуются, согласно его теории, чрезвычайно сильными и интенсивными, но примитивными по своей природе регрессивными, инфантилизирующими эмоциональными связями, которые лишают участников движения индивидуальности, самоконтроля и независимости.

Такие массовые движения, полагал З. Фрейд, представляют собой регресс до примитивной первобытной орды или клана с «отцом» или вождем, которым является лидер движения. При этом участники движения регрессируют до инфантильных детей, перекладывая тем самым всю ответственность за свое поведение и свою жизнь на «отца», вождя, военачальника или духовного лидера.

«Недовольство культурой» («Das Unbehagen in der Kultur», 1930)

В 1930 году З. Фрейд опубликовал еще один труд, который озаглавил «Недовольство культурой». В этой работе он, с одной стороны, снова обращается к своему болезненному и травматическому опыту Первой мировой войны и к идеям, высказанным в более ранней работе «По ту сторону принципа удовольствия» (1920), а с другой – развивает идеи, изложенные им в непосредственно перед тем вышедшей книге «Будущее одной иллюзии» (1927) [Freud, 1930].

В этой работе З. Фрейд расширяет сферу критики, высказываемой с психоаналитических позиций, с критики религии (сделанной в книге «Будущее одной иллюзии») на критику всей человеческой культуры и в целом человеческой цивилизации, ее фундаментальных оснований. Автор рисует образ слабого, мятущегося человека и его слабого человеческого Эго (сознания), атакуемого одновременно с обеих сторон – и подавленными бессознательными или подсознательными желаниями, исходящими от его Ид («бессознательного»), и категорическими моральными императивами, запретами или «высшими ценностями», навязываемыми ему его Супер-Эго («надсознанием» или «сверхсознанием»).

Далее З. Фрейд постулирует, что сама по себе человеческая культура и цивилизация по своей природе непременно порождают в каждом отдельном индивидууме внутренний конфликт, являющийся отражением фундаментальных противоречий и напряженностей между цивилизацией, ее рамками, нормами и правилами и индивидуумом, его истинными желаниями и потребностями. Таким образом, по мысли З. Фрейда, человеческая культура и цивилизация служат для людей перманентным источником неврозов.

Соответственно, верно и обратное: согласно этой теории, неврозы имманентны всему цивилизованному человечеству, и от них оно не сможет избавиться никогда. Во всяком случае, оно не сможет этого сделать, не разрушив цивилизацию и не вернувшись к первобытному существованию без всяких рамок и ограничений (к чему Фрейд отнюдь не призывал).

С другой стороны, обращаясь к высказанным в книге «По ту сторону принципа удовольствия» идеям о существовании у человека «инстинктивного влечения к смерти и разрушению» (Танатоса), З. Фрейд постулирует, что вне цивилизации человек не сможет выжить и что цивилизация и задаваемые ею рамки необходимы как раз для обуздания агрессивных инстинктов человечества, для его выживания. По его мысли, даже если разрушить цивилизацию до основания, то выжившие после некоторого периода первобытного существования снова создадут цивилизацию со всеми свойственными ей ограничениями, а значит, и со всеми неизбежно порождаемыми ею противоречиями и неврозами.

В книге «Недовольство культурой» З. Фрейд также впервые говорит о невозможности построения идеально справедливого общества, где все были бы всем довольны и всегда счастливы, и о том, что любая цивилизация, как бы хорошо она ни была спроектирована, может обеспечить решение лишь части проблем лишь для части своих членов, и о том, что не ограниченное временем и количеством счастье недостижимо, ни для общества в целом, ни даже для любого отдельно взятого индивидуума. Говорит он и о том, что каждый человеческий индивидуум, сознательно или бессознательно, постоянно ощущает имманентную вину за испытываемые им тщательно подавляемые, бессознательные агрессивные и разрушительные желания или за свое неполное соответствие идеалам, внушаемым ему его Супер-Эго. Это, по мысли З. Фрейда, тоже мешает человеку быть счастливым и довольным всем.

Чтобы понять, почему эта книга З. Фрейда окрашена в столь пессимистические тона, важно отметить, что она создавалась на фоне упорной борьбы с очередным рецидивом рака верхней челюсти, а также на фоне растущего ощущения угрозы для цивилизации от поднимавшейся в 1930-е годы волны европейского фашизма и антисемитизма.

Сегодня эту работу З. Фрейда относят к числу наиболее важных, самых широко читаемых и цитируемых во всем его творческом наследии. Несмотря на выраженный пессимизм, она оказала огромное влияние на всю последующую европейскую психологическую и философскую мысль.

«Моисей и монотеизм» («Der Mann Moses und die monotheistische Religion», 1939)

Последнюю свою крупную книгу «Моисей и монотеизм» З. Фрейд опубликовал незадолго до смерти в 1939 году. Изначально книга планировалась им как исторический роман, вернее, как серия или цикл очерков по истории еврейского народа и монотеистических религий. Однако в итоге она переросла в попытку научного исследования природы монотеистических религий, а также в попытку применения психоаналитического метода для объяснения внутренней логики исторических событий (ныне этим занимается целая наука на стыке истории, психологии и психиатрии – так называемая психоистория).

Для того чтобы понять, почему З. Фрейд в конце жизни, страдая от неизлечимой болезни и вызванных ею сильнейших болей, вдруг, несмотря на твердую атеистическую позицию, обратился к исследованию фигуры пророка Моисея, следует вспомнить несколько фактов его биографии.

Прежде всего заметим, что фигура пророка Моисея была психологически важна для З. Фрейда и ранее. До публикации этой книги личность Моисея и ее образ в знаменитой статуе Микеланджело «Моисей» уже становились предметом очерка, опубликованного З. Фрейдом еще в 1914 году.

Кроме того, отношение З. Фрейда к религии и обычаям еврейского народа, несмотря на весь декларируемый атеизм, было амбивалентным. При всем своем критическом отношении к религии З. Фрейд относился к иудаизму и еврейской традиции с большим уважением и гордился своим происхождением из рода видных хасидских раввинов, поскольку именно принадлежность к раввинам ассоциировалась с мудростью, образованностью, ученостью.

Важно и то, что, как мы помним, отношения З. Фрейда с отцом тоже были сложными и неоднозначными, в том числе и из-за отношения к религии. Фанатичной религиозности Якоба его старший сын противопоставил собственное столь же твердое отрицание религии. Однако, сам того не желая, описывая противоречивые отношения еврейского народа с первым вождем, пророком Моисеем, З. Фрейд в этой книге в аллегорической форме невольно описал собственные противоречивые и сложные отношения с отцом. Таким образом, книга больше говорит нам об авторе и о его отношениях с отцом, чем о пророке Моисее и его отношениях с еврейским народом.

З. Фрейд выдвинул собственную теорию происхождения пророка Моисея и истоков зарождения иудаизма (и вообще монотеистических религий). Он утверждал, что реальный Моисей на самом деле был не евреем, а высокопоставленным египетским жрецом периода правления фараона Эхнатона, при котором египетская религия стала фактически монотеистическим культом бога Солнца – Атона [Freud, 1939].

Согласно теории З. Фрейда, после краха Египта как империи жрец Моисей стремясь сохранить свое привилегированное жреческое положение и созданную им монотеистическую религию – культ Атона, возглавил жившее на окраине бывшей Египетской империи бедное и малочисленное семитское племя, впоследствии известное как евреи, и привил им культ Атона. Пользуясь безвластием, охватившим распадающийся Египет, Моисей беспрепятственно вывел племя через Синай в страну, ставшую впоследствии Иудеей и Израилем.

Однако этот жрец был слишком строг, и евреи не желали подчиняться установленным им жестким религиозным правилам, в том числе не желали производить введенное Моисеем обрезание крайней плоти. В результате восстания племени против вождя Моисей был убит. На трон взошел другой, более гибкий и либеральный вождь, которого, по совпадению, токже звали Моисей. Евреи вернулись к своей первоначальной, до «атонизма», религии – поклонению богу вулканов, которого они называли Яхве. Между тем узкий круг приближенных изначального Моисея продолжал придерживаться принципов «атонизма» и связанных с ним строгих моральных правил, а также практиковать обрезание.

Впоследствии, по теории З. Фрейда, евреи, испытывая сильнейшее чувство вины за убийство первого вождя, выведшего их из египетского рабства, вождя, под чьим руководством они завоевали Иудею и Израиль, вернулись к соблюдению принципов «атонизма», точнее, интегрировали ряд моральных, этических и религиозных принципов в первоначальную религию Яхве. При этом имя бога Атона преобразовалось в «Адонаи» («Господь наш»), а о том, что Моисеев на самом деле было двое и одного из них евреи сами убили, они предпочли не вспоминать, вытеснить это из исторической памяти народа, чтобы не испытывать слишком сильных вины и стыда.

Политическое наследие Зигмунда Фрейда

Идеи З. Фрейда оказали огромное влияние не только на историю психиатрии и психологии, но и на всю европейскую общественную, философскую и политическую мысль. Особенно значительным было влияние идей Фрейда на внутриполитический дискурс и общественную жизнь в его родной Австрии.

Гуманистические, либеральные и социал-демократические идеи, высказывавшиеся З. Фрейдом, в том числе убеждение в праве каждого человека на медицинскую и психиатрическую помощь, в некоторых случаях (например, для малоимущих или для ветеранов и инвалидов войны) даже бесплатную, оказали большое влияние на формулировки соответствующих положений послевоенной австрийской конституции. По свидетельству профессора Венского университета и генерального секретаря Всемирной психиатрической ассоциации Петера Бернера, автор конституции Ганс Кельзен, друг и ученик З. Фрейда, использовал при создании основного закона страны целый ряд ключевых идей фрейдовского «Тотема и табу».

То отвращение, которое З. Фрейд, осмысливая ужасы Первой мировой и ее роль в последующем зарождении нацизма, испытывал к войне, насилию и разрушениям, наряду с некоторыми другими историческими обстоятельствами немало способствовало тому, что послевоенная Австрия выбрала и конституционно закрепила военно-политический нейтралитет и неучастие в каких бы то ни было милитаристских блоках. По сей день Австрия остается одним из самых миролюбивых и пацифистски настроенных европейских государств.

Заключение

Зигмунд Фрейд и его теории оказали огромное влияние на формирование всей современной психиатрии. В частности, именно с именем З. Фрейда связана первая в истории современной научной психиатрии попытка предложить стройную теорию этиологии и патогенеза психических заболеваний, основанную не на нейробиологических гипотезах (которые в то время в силу ограниченности тогдашних знаний и грубости доступных методов исследования неизбежно были умозрительными и спекулятивными, или, как говорил Эмиль Крепелин, «мозговой мифологией»), а на психологических, вернее, психоаналитических и психодинамических гипотезах.

И хотя сами по себе психоаналитические гипотезы З. Фрейда и его последователей об этиологии и патогенезе психических заболеваний были ничуть не менее умозрительными и спекулятивными, чем идеи радикальных материалистов, к вечной заслуге З. Фрейда перед мировой психиатрией относится то, что именно он впервые привлек внимание к роли в этиологии и патогенезе психических заболеваний психологических и социальных факторов, ранних детских психических травм, особенностей воспитания и развития, а также к роли так называемых психодинамических факторов (внутренних конфликтов, подавленных бессознательных желаний и импульсов).

Наряду с мыслью Э. Крепелина о целесообразности изучения мозга как «черного ящика», клиническими и экспериментально-психологическими методами, идеи Фрейда очень способствовали преодолению «зацикленности на мозге» и на посмертном изучении его анатомии и гистологии – фиксированности, характерной для мировой психиатрии второй половины XIX – начала XX века. З. Фрейд вместе с О. Блёйлером заложили предпосылки для разворота психиатрии к тщательному изучению личного и семейного анамнеза пациентов, истории их жизни, воспитания и развития, к проявлению внимания к их субъективным переживаниям и попыткам их психологического понимания, показали важность формирования прочного терапевтического альянса для успеха лечения.

Позднее синтез психоаналитических теорий З. Фрейда и его учеников с нейробиологическими теориями – попытки которого предпринимались такими видными учеными, как О. Блёйлер, Адольф Мейер, Анри Эй, – способствовал зарождению современной биопсихосоциальной модели понимания природы психических заболеваний. В рамках этой модели психодинамический подход, выросший непосредственно из идей З. Фрейда, сохраняет актуальность в качестве возможно объясняющего один (но только один!) из аспектов комплексной этиологии и патогенеза психических заболеваний.

Кроме того, к заслугам З. Фрейда перед мировой психиатрией относятся предложение им нового, психоаналитического (ныне психодинамического и в целом психотерапевтического) метода лечения психических заболеваний и демонстрация его эффективности при неврозах, истерии, а также при сравнительно легких (амбулаторного уровня) депрессиях. В условиях, когда эффективных методов лечения психических заболеваний еще почти не существовало, а доступные возможности фармакологического лечения ограничивались такими неспецифическими средствами, как бромиды, барбитураты, хлоралгидрат, скополамин и опий, это имело огромное значение для преодоления терапевтического нигилизма и пессимизма в психиатрии.

Не менее важно, что, по сути, вся современная психотерапия, все ее направления и школы «выросли из фрейдовской шинели». Некоторые современные направления в психотерапии появились непосредственно из психоанализа. Такова, например, современная психодинамическая психотерапия, освободившаяся от фрейдистского догматизма. Другие направления, например, когнитивно-поведенческая или экзистенциально-гуманистическая и клиент-ориентированная психотерапия, родились либо из идейного несогласия с философией психоанализа (как это было при зарождении экзистенциально-гуманистического и клиент-ориентированного направлений), либо из неудовлетворенности практической эффективностью психоанализа и его вынужденной большой продолжительностью, трудностью стандартизации, формализации и алгоритмизации (как это имело место при зарождении когнитивно-поведенческой психотерапии).

Так или иначе, у истоков всех школ современной систематической психотерапии, притом психотерапии, базирующейся на стройной системе научных взглядов (которая ныне у каждой школы своя, необязательно принимающая собственно фрейдистские взгляды), а не на эмпирическом наблюдении Гиппократа, что «ободрение и увеселение» помогает депрессивным больным, стоял именно З. Фрейд.

Еще одной важной заслугой З. Фрейда перед мировой психиатрией является то, что он привнес в нее медицинский гипноз, ранее внедренный Ж.-М. Шарко в неврологию, показал его терапевтическую полезность и очистил от налета мистицизма и «месмерианства».

Более того, даже наивные и с сегодняшних позиций отчасти кажущиеся дикими эксперименты З. Фрейда с применением кокаина для лечения депрессий некоторым образом предвосхитили современные попытки применения, с одной стороны, медицинских психостимуляторов, таких как модафинил, метилфенидат, лиздексамфетамин, а с другой – местных анестетиков, таких как инфузии лидокаина, применение лидокаинового геля на кожу головы или прием внутрь мексилетина, для преодоления терапевтической резистентности депрессий.

Литература

1. Джонс Э. Жизнь и творения Зигмунда Фрейда / Пер. с англ. В. Старовойтова. – М.: Гуманитарий АГИ, 1996. – 448 с.

2. Зигмунд Фрейд // 100 человек, которые изменили ход истории: журнал. – М.: Де Агостини, 2008. – № 13.

3. Касафонт Хосеп Рамон. Зигмунд Фрейд / пер. с исп. А. Берковой. – М.: АСТ, 2006. – 253 с.

4. Лейбин В.М. Словарь-справочник по психоанализу. – М.: АСТ, 2010. – 956 с.

5. Ярошевский М.Г. Зигмунд Фрейд – выдающийся исследователь психической жизни человека // Фрейд, Зигмунд. Психология бессознательного. – СПб.: Питер, 2002. – 400 с.

6. Adeyemo W.L. Sigmund Freud: smoking habit, oral cancer and euthanasia. Niger J Med., 2004; 13(2): 189-95.

7. Allerberger F. Neurological stamp. Sigmund Freud (1856–1939) // Journal of neurology, neurosurgery, and psychiatry. – 1997. – Vol. 62. – № 4. – P. 384.

8. Augusta G. "Long and difficult years followed". The situation of Freud's family after their arrival in Vienna in 1859 // Luzifer-Amor: Zeitschrift zur Geschichte der Psychoanalyse. – 2015. – Vol. 28. – № 56. – S. 108–129.

9. Bachner-Melman R., Lichtenberg P. Freud's relevance to hypnosis: A reevaluation // American Journal of Clinical Hypnosis. – 2001. – Vol. 44. – № 1. – P. 37–50.

10. Barzegari H, Motamed H, Ziapour B, Hajimohammadi M, Kadkhodazadeh M. Intranasal Lidocaine for Primary Headache Management in Emergency Department; a Clinical Trial. Emerg (Tehran), 2017; 5(1): e79.

11. Boag S. On Dreams and Motivation: Comparison of Freud's and Hobson's Views // Frontiers in psychology. – 2017. – Vol. 7. – P. 2001.

12. Byck R. Freud e a Cocaína, Rio de Janeiro, Espaço e Tempo, 1989; 3-372.

13. Cotti P. The history of the libido's development: Evidence from Freud's case studies // Psychoanalysis and history. – 2004. – Vol. 6. – № 2. – P. 237–251.

14. Danto E.A. The ambulatorium: Freud's free clinic in Vienna // International journal of Psychoanalysis. – 1998. – Vol. 79. – P. 287–300.

15. Danto E.A. Trauma and the state with Sigmund Freud as witness // International journal of law and psychiatry. – 2016. – Vol. 48. – P. 50–56.

16. dos Reis Jr A. Sigmund Freud (1856–1939) and Karl Köller (18571944) and the discovery of local anesthesia // Brazilian Journal of Anesthesiology. – 2009. – Vol. 59. – № 2. – P. 244–257.

17. Ellenberger H.F. The Discovery of the Unconscious. The History and Evolution of Dynamic Psychiatry. New York, 1970. P. 1112–1113.

18. Freud S. (1901). On Dreams. S. E. 5 London: Hogarth.

19. Freud S. (1905). Three Essays on the Theory of Sexuality. S. E. 7 London: Hogarth.

20. Freud S. (1959). 'Civilized' sexual morality and modern nervous illness. In J. Strachey (Ed., Trans.), The standard edition of the complete psychological works of Sigmund Freud (Vol. 9, pp. 177204). London: Hogarth Press.

21. Freud S. (2014a). Three essays on the theory of sexuality. In J. Strachey (Ed., Trans.), The standard edition of the complete psychological works of Sigmund Freud (Vol. 7, pp. 123–246).

22. Freud S. (2014b). A child is being beaten: A contribution to the study of the origin of sexual perversion. In J. Strachey (Ed., Trans.), The standard edition of the complete psychological works of Sigmund Freud (Vol. 7, pp.175–204).

23. Freud S. Die Traumdeutung. Franz Deuticke: Leipzig und Wien, 1939.

24. Freud S. Kritische Besprechungen und literarische Anzeigen – Atlas des menschlichen Gehirns und des Faserverlaufes. Von Ed Flatau. Int Klin Rundschau 1894; 8: 1131–1132.

25. Freud S. Literarische Anzeigen – Anleitung beim Studium des Baues der nervösen Centralorgane im gesunden und kranken Zustande. Von Dr H Obersteiner. Wiener Med Wochenschr 1887; 37: 1642–1644.

26. Freud S. Massenpsychologie und Ich-Analyse. Die Zukunft einer Illusion. 7. unveränderte Aufl. – 2005.

27. Freud S. The Standard Edition of the Complete Psychological Works, vol I (1886–1899): Pre-Psycho-Analytic Publications and Unpublished Drafts (transl. by J Strachey and A Freud). London, Hogarth Press / Institute of Psycho-Analysis, 1966.

28. Freud S. Zur Auffassung der Aphasien – Eine kritische Studie. Leipzig-Wien, Franz Deuticke, 1891.

29. Freud S. Zur Psychopathologie des Alltagslebens. Über Vergessen, Versprechen, Vergreifen, Aberglaube und Irrtum (voor het eerst gepubliceerd 1901 in Berliner Monatsschrift für Psychiatrie und Neurologie), 1904.

30. Frixione E. Sigmund Freud's contribution to the history of the neuronal cytoskeleton // Journal of the History of the Neurosciences. – 2003. – Vol. 12. – № 1. – P. 12–24.

Fulöp-Miller R. O Triunfo Sobre a Dor – História da Anestesia,

31. Rio de Janeiro, José Olympio, 1951; 340–347.

32. Galef D., Galef H. Freud's wife. J Am Acad Psychoanal Dyn Psychiatry. 2004 Fall; 32(3): 499–519.

33. Gay P. Freud: A life for our time. – WW Norton & Company, 1998.

34. Gay P. Sigmund Freud: A brief life // Leonardo da Vinci and a Memory of Childhood. – 1989.

35. Gilman D. C., Peck H.T., Colby F.M. (1905). "Claus, Karl Friedrich Wilhelm". New International Encyclopedia (1st ed.). New York: Dodd, Mead.

36. Hartmann U. Sigmund Freud and his impact on our understanding of male sexual dysfunction // The journal of sexual medicine. – 2009. – Vol. 6. – № 8. – P. 2332–2339.

37. Healy D. The Creation of Psychopharmacology. Harvard: Harvard University Press, 2004. 480 p.

38. Holt R.R. On Freud's authoritarianism // The Psychoanalytic Review. – 2015. – Vol. 102. – № 3. – P. 315–346.

39. Jones E. The life and Work of Sigmund Freud, 1964.

40. Karadaş Ö., Inan L. E., Ulaş Ü., Odabaşi Z. Efficacy of local lidocaine application on anxiety and depression and its curative effect on patients with chronic tension-type headache. Eur Neurol, 2013; 70(1–2): 95-101.

41. Langs R. Freud's Irma dream and the origins of psychoanalysis // Psychoanalytic review. – 1984. – Vol. 71. – № 4. – P. 591.

42. Lugaro E. An Emperor's Madness Or National Aberration? G. Routledge, 1916.

43. Macleod A.D. Was Sigmund Freud's death hastened? // Internal medicine journal. – 2017. – Vol. 47. – № 8. – P. 966–969.

44. Malhi G.S., Byrow Y., Bassett D., Boyce P., Hopwood M., Lyndon W, Mulder R., Porter R., Singh A., Murray G. Stimulants for depression: On the up and up? Aust N Z J Psychiatry. 2016; 50(3): 203–207.

45. Maze J.R. (1983). The Meaning of Behaviour. London: Allen & Unwin.

46. Mitchell S.A., Black M.J. Freud and Beyond: A History of Modern Psychoanalytic Thought. New York: Basic Books, 2016. 336 p.

47. Morgan C., King R., Wiesz J., Schopler J., ed. Introduction to Psychology. Tata Mc-Graw Hill: New Delhi, 1986. P. 576–90.

48. Papalia D. Human Development. Mc-Graw Hill: New York, 2003.

49. Pearce J.M.S. Fragments of Neurological History. London, Imperial College Press, 2003.

50. Rivers W.H.R. Psychiatry and the War // Science. – 1919. – Vol. 49. – № 1268. – P. 367–369.

51. Rizzuto A.M. Freud's speech apparatus and spontaneous speech // The International journal of psycho-analysis. – 1993. – Vol. 74. – № 1. – P. 113.

52. Romm S. The oral cancer of Sigmund Freud // Clinics in plastic surgery. – 1983. – Vol. 10. – № 4. – P. 709–714.

53. Schaffer A., Levitt A.J., Joffe R.T. Mexiletine in treatment-resistant bipolar disorder. J Affect Disord. 2000; 57(1–3): 249–253.

54. Schlesier R. Hermeneutik auf dem Königsweg zum Unbewussten. Freuds Traumdeutung (1900). – na, 2000.

55. Schore A.N. A century after Freud's project: Is a rapprochement between psychoanalysis and neurobiology at hand? // Journal of the American Psychoanalytic Association. – 1997. – Vol. 45. – № 3. – P. 807–840.

56. Schröter M., Tögel C. The Leipzig episode in Freud's life (1859): a new narrative on the basis of recently discovered documents // The Psychoanalytic Quarterly. – 2007. – Vol. 76. – № 1. – P. 193–215.

57. Shapiro T. Interpretation and naming // Journal of the American Psychoanalytic Association. – 1970. – Vol. 18. – № 2. – P. 399–421.

58. Shepherd G. M., Erulkar S.D. Centenary of the synapse: from Sherrington to the molecular biology of the synapse and beyond // Trends in neurosciences. – 1997. – Vol. 20. – № 9. – P. 385–392.

59. Shepherd G.M. Foundations of the Neuron Doctrine. New York, Oxford University Press, 1991.

60. Sheth D.N. et al. Curious clicks-Sigmund Freud // Journal of postgraduate medicine. – 2005. – Vol. 51. – № 3. – P. 240.

61. Shorter E. A History of Psychiatry: From the Era of the Asylum to the Age of Prozac. New York: John Wiley & Sons, 1998. 452 p.

62. Solms M. Freud, Luria and the clinical method // Psychoanalysis and History. – 2000. – Vol. 2. – № 1. – P. 76–109.

63. Stanton M. Sigmund Freud, Psychoanalysis and Shell Shock. In: Freeman H, editor. A Century of Psychiatry (Volume-I). Harcourt: New Delhi, 2002. P. 47–9.

64. Tan S. Y., Takeyesu A. Sigmund Freud (1856–1939): father of psychoanalysis. Singapore Med J., 2011 May; 52(5): 322—3.

65. Tanner T.A. Sigmund Freud and the „Zeitschrift für Hypnotismus" // Luzifer-Amor: Zeitschrift zur Geschichte der Psychoanalyse. – 2005. – Vol. 18. – № 36. – S. 65—118.

66. Triarhou L.C. A review of Edward Flatau's 1894 Atlas of the Human Brain by the neurologist Sigmund Freud // European neurology. – 2011. – Vol. 65. – № 1. – P. 10–15.

67. Triarhou L.C. Exploring the mind with a microscope: Freud's beginnings in neurobiology // Hellenic J Psychol. – 2009. – vol. 6. – P. 1–13.

68. Triarhou L.C., Del Cerro M. The histologist Sigmund Freud and the biology of intracellular motility // Biology of the Cell. – 1987. – Vol. 61. – № 3. – P. 111–114.

69. Triarhou L.C., del Cerro M. Freud's contribution to neuroanatomy. Arch Neurol, 1985; 42: 282–287.

70. Van der Loos H. The history of the neuron; in Hydén H (ed): The Neuron. Amsterdam, Elsevier, 1967, pp. 1-47.

71. Van Haute P., Westerink H. Sexuality and its object in Freud's 1905 edition of Three Essays on the Theory of Sexuality // The International Journal of Psychoanalysis. – 2016. – Vol. 97. – № 3. – P. 563–589.

72. Wallesch C.W., Bartels C. Freud's impact on aphasiology-aphasiology's impact on Freud // Journal of the History of the Neurosciences. – 1996. – Vol. 5. – № 2. – P. 117–125.

73. Webster R. Freud. – Hachette UK, 2011.

74. Young A.R. Freud's friend Fliess // The Journal of Laryngology & Otology. – 2002. – Vol. 116. – № 12. – P. 992–995.

Карл Ясперс

Карл Ясперс

Karl Jaspers

(1883–1969)

История жизни

Детство и юность

Карл Теодор Ясперс родился 23 февраля 1883 года в городе Ольденбург (земля Нижняя Саксония, Германия), расположенном на побережье Балтийского моря.

Его родителями были Карл Вильгельм Ясперс (1850–1940) и Генриетта Танцен (1862–1941). Карл Вильгельм Ясперс происходил из достаточно простой семьи. В его семье в нескольких поколениях были лишь купцы и зажиточные свободные крестьяне, но до него не было образованных людей. Отец К. Ясперса стал первым в роду, сумевшим получить высшее образование – юридическое. Генриетта Танцен происходила из небогатой крестьянской семьи [Jaspers, 1977].

Несмотря на «плебейское», по тогдашним меркам, происхождение, отец К. Ясперса благодаря своим способностям добился в конечном итоге довольно высокого общественного положения. Уже в достаточно пожилом возрасте К.В. Ясперс руководил государственным банком Нижней Саксонии, много лет подряд переизбирался бургомистром Ольденбурга. Он пользовался уважением не только у горожан и коллег-юристов, но и у банкиров и мэров других городов.

К. Ясперс был старшим из троих детей. Детей в семье воспитывали в традиционном «бюргерском» духе. Краеугольными камнями воспитания были протестантская трудовая этика, традиционные семейные ценности, а также привнесенное эпохой Просвещения уважение к разуму, знаниям, образованию, стремление к их получению. Как вспоминал позднее сам К. Ясперс, «дух, окружавший нас как детей, характеризовался требованием разума, правдивости и открытости, трудолюбия и надежности, верности и уважения к традициям». Важно, что отец К. Ясперса не только обладал всеми теми положительными качествами, которые требовал от детей, но и был для них примером для подражания.

Уважение и любовь к отцу и благодарность за привитые в детстве ценности К. Ясперс пронес через всю жизнь. Позднее, в 1913 году, К. Ясперс посвятил главный труд всей своей жизни – свою знаменитую книгу «Общая психопатология» – именно отцу.

Большую роль в становлении личности К. Ясперса сыграла также его мать Генриетта. Несмотря на то, что она, простая крестьянка, не получила образования, по воспоминаниям самого К. Ясперса, его мать была очень умной женщиной, обладала огромной житейской мудростью и была для него неисчерпаемым источником жизненного опыта и сил. Кроме того, мать, как писал К. Ясперс, «согревала и освещала всю дальнейшую жизнь своих детей своим бесконечным теплом, любовью и светом».

В семь лет К. Ясперс поступил в гимназию Альте в Ольденбурге. Как писал в автобиографии он сам и как вспоминали современники, знавшие его в те годы, Карл не был особенно прилежным и хорошо успевающим учеником. Зато он с ранних лет получил репутацию «бунтаря», ученика, обладающего сильным стремлением к свободе и независимости. С первых же школьных лет К. Ясперс испытывал сильнейшую неприязнь к любой дисциплине и регламентации. Из-за этого он постоянно конфликтовал со школьными учителями и даже с директором гимназии.

Слово самому К. Ясперсу. В автобиографии он описывает один из эпизодов своего неповиновения школьным правилам так: «Я взбунтовался, отказавшись слепо исполнять те распоряжения, которые казались мне неразумными… Конфликт достиг апогея, когда я отказался вступить в один из трех ученических союзов, созданных с одобрения директора в подражание союзам студенческим. Я обосновал свое решение тем, что союзы формировались по социальному происхождению учеников и в зависимости от профессий их родителей, а не по принципу личной дружбы. Соученики мои вначале заявили, что поддерживают меня, но на деле осудили мой поступок.» [Jaspers, 1977].

Как видим, К. Ясперс с детства отличался не только свободолюбием, стремлением к независимости и к ниспровержению или непризнанию навязанных извне рамок, правил и авторитетов, но и критическим мышлением. Это резко отличало его от одноклассников, более склонных к конформизму даже в случаях, когда они на словах поддерживали его протест.

В раннем детстве К. Ясперс не отличался здоровьем: он страдал хронической бронхоэктатической болезнью. Из-за болезни, которая часто осложнялась рецидивирующими бронхитами и пневмониями, у него постепенно развились хроническая сердечная недостаточность, хроническая легочная недостаточность и одышка. Поэтому, в отличие от своих сверстников, он не мог заниматься спортом и был физически слабым ребенком. Осознание болезни и связанных с ней ограничений, необходимости «беречь себя», с детства строго соблюдать режим дня, следить за нагрузками, питанием, избегать переохлаждения и т. п. очень сильно повлияло на формирование характера К. Ясперса.

Еще в ранней юности, в старших классах, К. Ясперс прочитал в трудах известного немецкого врача, патологоанатома и физиолога Рудольфа Вирхова, что болезнь, которой он страдал с детства, чаще всего приводит к смерти примерно в 20–30 лет – либо от инфекционных осложнений, либо от прогрессирования сопутствующей хронической сердечно-легочной недостаточности. С этого момента К. Ясперс жил с постоянным осознанием, что отмеренный ему земной срок очень ограничен, поэтому, считал он, необходимо «поспешить», чтобы как можно больше успеть сделать в науке за короткий срок. Именно этим ощущением, неотступно сопровождавшим К. Ясперса с ранней юности, объясняется то, что он так рано принялся за свои основополагающие труды.

Тем не менее, несмотря на печальный прогноз, вычитанный К. Ясперсом в книге Р. Вирхова, несмотря на постоянную усталость и одышку, на частые инфекционные осложнения, на невозможность заниматься физкультурой и спортом, на невозможность работать практикующим врачом, К. Ясперс дожил до глубокой старости – до 86 лет. До последних дней он сохранял ясность ума и трезвость памяти. Благодаря же пониманию ограниченности своего земного срока, постоянно его «подгонявшему», он действительно много сделал во всех областях науки, которыми занимался.

Как вспоминал позднее сам ученый, увлечение философией пришло к нему еще в школе, как, впрочем, и увлечение медициной (последнее – на почве раннего осознания собственной болезни). Однако в юности годы он еще не подозревал, что его главным увлечением в жизни и его профессией станет именно философия и что он получит известность именно как философ [Jaspers, 1951].

Учеба в Гейдельбергском университете

Несмотря на ранний интерес к философии и к медицине, окончив в 1901 году гимназию, 18-летний К. Ясперс, под влиянием отца и вдохновляясь примером его успешной юридической и политической карьеры, поступил на юридический факультет Гейельбергского университета. При этом он мечтал после окончания университета стать адвокатом, а потом, возможно, сделать политическую карьеру, как отец, или стать судьей.

Любопытно, что другой знаменитый психиатр и философ, З. Фрейд, тоже собирался стать адвокатом и тоже сначала мечтал о будущей политической карьере, рассматривая адвокатскую карьеру как трамплин к ней, и лишь позднее перешел на медицинский факультет.

Однако, как и З. Фрейд, К. Ясперс, проучившись на юридическом факультете лишь немногим дольше (три семестра, а не два, как З. Фрейд), быстро разочаровался в юриспруденции, потерял к ней интерес. Она стала казаться ему скучной, а карьера юриста – бесперспективной. Юриспруденция больше не вызывала у него вдохновения, и он решил перейти на медицинский факультет. При этом К. Ясперс рассчитывал получить лучшие знания о людях и об их природе. Сохранились данные, что уже в то время, то есть еще задумываясь о переходе на медицинский факультет и на первых его курсах, К. Ясперс хотел стать не «вообще врачом», а именно и только психиатром или психологом.

В то же время, по другим данным, К. Ясперс уже тогда (в момент перехода на медицинский факультет) втайне надеялся и на возможность сделать научную карьеру как философ.

Известно, что еще в период недолгой учебы на юридическом факультете К. Ясперс посещал лекции и семинары Куно Фишера, посвященные изучению философии Артура Шопенгауэра. Кроме того, во время летних каникул 19-летний К. Ясперс поехал в Италию, чтобы своими глазами увидеть знаменитые итальянские фрески и картины, которые изучал под руководством преподавателя истории искусств Генри Тоде. В третьем и последнем своем семестре в качестве студента-юриста К. Ясперс, как это было принято тогда среди немецких студентов, сменил университет, чтобы лучше познакомиться с разными научными школами в юриспруденции, и отправился в Мюнхен. Там он продолжил интересоваться философией и, в частности, посещал лекции Теодора Липпса.

Карл Ясперс в молодости

Начиная с 1902 года К. Ясперс, переведшийся на медицинский факультет Гейдельбергского университета, опять-таки, следуя традиции того времени, сменил несколько университетов, чтобы лучше изучить разные научные школы и течения в современной ему медицине. В общей сложности он учился медицине в трех университетах Германии – Берлинском, Геттингенском и родном Гейдельбергском.

В период учебы на медицинском факультете Гейдельбергского университета К. Ясперс близко познакомился и подружился с братьями Майерами – Эрнстом и Густавом. Эрнст (1887–1930) в то время тоже учился на медицинском факультете (позднее он станет известным врачом, ботаником и профессором ботаники), а Густав (1871–1948) уже был журналистом (впоследствии Густав Майер станет известным немецким журналистом и историком левого толка и одним из видных деятелей немецкого рабочего и социал-демократического движения). Оба брата живо интересовались философией, которая была важной сферой интеллектуальных интересов и для молодого К. Ясперса. Именно на почве общего интереса к философии, а также из-за сходства политических взглядов (как К. Ясперс, так и братья Майеры придерживался гуманистических, леволиберальных, даже социал-демократических взглядов) произошло их сближение и завязалась тесная дружба.

У братьев Майеров имелась и сестра Гертруда (1879–1974). Карла Ясперса, учившегося на последних курсах медицинского факультета, познакомил с ней именно Эрнст. Подобно братьям, Гертруда Майер глубоко интересовалась философией, причем изучала ее уже на профессиональном уровне.

Между К. Ясперсом и Г. Майер сразу же возникло сильнейшее взаимное притяжение. Это была любовь с первого взгляда. Как вспоминал позднее сам К. Ясперс, «с первого же часа между нами возникла непостижимая, совершенно немыслимая гармония» [Jaspers, 1977].

Через три года после знакомства, в 1910 году, 27-летний К. Ясперс женился на Г. Майер. Интерес К. Ясперса к философии еще более углубился под интеллектуальным влиянием жены. Именно жена подсказывала К. Ясперсу, труды каких мыслителей особенно заслуживают внимания и изучения. Как позднее писал сам К. Ясперс, совместное изучение философии и совместное «философствование на уровне экзистенции» с взаимным обогащением идеями составляло одну из самых больших духовных радостей в его семейной жизни.

Кроме того, в период учебы в Гейдельбере К. Ясперс познакомился и стал тесно общаться с Максом Вебером и с группой его друзей и идейных последователей. В эту группу в то время входили Эрнст Блох, Эмиль Ласк, Георг Зиммель и Георг Лукач. Именно под влиянием тесного общения с М. Вебером окончательно сложились политические взгляды молодого К. Ясперса – вера в либерализм и индивидуализм (то есть в ценность индивидуальной свободы, в том числе свободы политической, экономической, творческой, интеллектуальной, свободы гражданской инициативы, свободы слова и печати), в целесообразность существования национальных государств (в противоположность империям; при этом нация понималась К. Ясперсом не так, как национал-социалистами – не в этническом, а в общегражданском смысле, то есть нация – это все, кто разделяет ценности данного общества независимо от этнического происхождения), вера в демократию, но в то же время и в ответственность элит за воспитание и просвещение масс, единственное способное создать условия для процветания демократии.

Макс Вебер

На будущее идейное развитие К. Ясперса как философа оказали большое влияние происходившие на его глазах дискуссии М. Вебера и Г. Лукача, в ходе которых оба подвергали активной критике неокантианскую методологию в философии.

В 1908 году, 25 лет, К. Ясперс окончил медицинский факультет Гейдельбергского университета. Через год он защитил диссертацию на степень доктора медицины, озаглавленную им «Ностальгия и преступление».

Любопытно отметить, что первоначально К. Ясперс выбрал для будущей докторской диссертации совсем другую тему – «Изменение артериального давления при психических заболеваниях». Однако позднее, уже в процессе работы над диссертацией, К. Ясперс резко изменил тему, назвав работу «Ностальгия и преступление» [Jaspers, 1909].

Работа в Гейдельбергской университетской клинике

После получения диплома с 1 июля 1909 года и вплоть до 1915 года (то есть еще два года после перехода в 1913 году на должность приват-доцента и преподавателя психологии на философском факультете Гейдельбергского университета) К. Ясперс работал сначала врачом-психиатром, а затем научным сотрудником (ассистентом) в отделении психиатрии и неврологии Гейдельбергской университетской клиники.

К моменту прихода К. Ясперса в эту клинику ее отделение психиатрии и неврологии возглавлял знаменитый немецкий невролог, нейроанатом и нейрогистолог Франц Ниссль, известный среди прочего изобретением нового метода окраски нейронов, получившего его имя.

Предшественниками Ф. Ниссля на посту заведующего отделением психиатрии и неврологии в Гейдельберге были не менее знаменитые ученые. Прямым его предшественником был Эмиль Крепелин, а до него – Карл Бонхеффер. Таким образом, Гейдельбергская психиатрическая школа к моменту прихода К. Ясперса уже имела заслуженную репутацию одной из сильнейших научных школ не только в Германии, но и в мире.

О своем первом научном руководителе, Ф. Ниссле, К. Ясперс позднее писал: «Руководителем клиники [в то время] был Франц Ниссль. Он снискал славу выдающегося исследователя гистологии головного мозга; в содружестве с Альцгеймером он открыл в коре головного мозга у паралитиков специфические, с точки зрения гистологии, особенности. Он исходил из принципа, господствовавшего со времени Гризингера: психические болезни – это болезни головного мозга. Совершая на основе этого принципа значительные открытия, он в то же время подтачивал его общезначимость» [Jaspers, 1977].

В свою очередь, сам Ф. Ниссль также весьма положительно отзывался о К. Ясперсе, о его знаниях и способностях, проявившихся буквально с первых дней работы в отделении. Ф. Ниссль называл К. Ясперса «исключительно талантливым молодым врачом, увлеченным наукой».

Сначала, как это было заведено в то время в Германии для молодых врачей, желавших пройти ординатуру или стажировку и набраться клинического опыта под руководством наставников, К. Ясперса взяли на работу в качестве волонтера, без оплаты. Однако, оценив способности и рвение к работе и учебе молодого врача, уже через две недели Ф. Ниссль предоставил ему штатную, оплачиваемую должность ординатора клиники.

Тем не менее, несмотря на явное поощрение Ф. Ниссля и его очевидное благорасположение к нему, еще через четыре недели (то есть всего через шесть недель с начала работы в клинике) К. Ясперс попросил освободить его от большей части клинической работы в связи с состоянием здоровья (хронической бронхоэктатической болезнью). Ф. Ниссль дал свое согласие на это и позволил молодому К. Ясперсу проводить большую часть рабочего времени в библиотеке, а не в клинике или в лаборатории.

Однако, получив от Ф. Ниссля разрешение меньше времени уделять непосредственно клинической или лабораторной работе и больше – научной деятельности, К. Ясперс вовсе не отстранился от них полностью. И после разрешения он продолжал по мере сил и возможностей участвовать в обходах больных, в общих собраниях сотрудников, в клинических разборах и научных дискуссиях. Кроме того, по его воспоминаниям, в период своей работы в Гейдельбергской клинике он «постоянно находился в вдохновляющей атмосфере интеллектуального общения выдающихся психиатров» [Jaspers, 1977]. Это сильно способствовало становлению К. Ясперса как ученого-психиатра и формированию у него глубокого понимания общей психопатологии.

В то же время, признавая ограниченность своего практического клинического опыта в области психиатрии, К. Ясперс позднее писал: «Это были единственные годы в моей жизни, которые прошли в сообществе исследователей, ежедневно решавших практические задачи» [Jaspers, 1977].

Действительно, из-за болезни и связанных с ней ограничений К. Ясперс был скорее теоретиком психиатрии, чем практикующим врачом-психиатром. Так, Карл Вильманс, сменивший Ф. Ниссля на посту заведующего отделением психиатрии и неврологии Гейдельбергской клиники, 19 сентября 1915 года, давая характеристику увольняющемуся в связи с переходом на философский факультет К. Ясперсу, писал о нем так: «Из-за своей болезни он почти никогда не мог взять на себя какую-либо практическую работу в палате, он скорее занимался теоретическими вопросами». Тем не менее К. Вильманс, как и Ф. Ниссль, весьма высоко оценивал интеллектуальный потенциал К. Ясперса, его рвение к науке, к постижению нового, и ценил его научный вклад, о чем тоже написал в характеристике.

К. Ясперса легко понять: с детства он не только постоянно жил в осознании серьезности своей болезни и необходимости соблюдать связанные с этим ограничения, но и все время ощущал конечность своего жизненного пути и необходимость как можно больше успеть сделать до того, как «придет срок». Поэтому, действительно, он тщательно избегал любых рисков, в том числе и связанных с практической работой в клинике. Кроме того, понимая, что в случае полной инвалидизации забота о нем ляжет на жену, К. Ясперс постоянно тревожился о ее здоровье, очень берег Гертруду и заботился о ней.

Получив от Ф. Ниссля разрешение «перейти на индивидуальный график работы и обучения» и больше времени уделять науке, К. Ясперс отнюдь не воспринял это разрешение как право на полный отход от индивидуальной клинической работы. Вместо этого он решил продолжить клиническую работу, но работать иначе, по-своему, в собственном темпе, и отбирать для работы наиболее интересных ему пациентов.

Как мы помним, К. Ясперс еще со школьных лет отличался стремлением к независимому, критическому мышлению, склонностью не принимать на веру мнения любых авторитетов. Это его свойство ярко проявилось и в Гейдельбергской клинике с первых же дней работы. Еще будучи начинающим врачом, К. Ясперс остро ощущал недовольство положением дел в современной ему психиатрии и публично выражал его. С одной стороны, подобно Э. Крепелину, К. Ясперс с самого начала работы в клинике был весьма недоволен акцентом тогдашней психиатрии на поиск органических, неврологических причин психических заболеваний, ее чрезмерной фиксированностью на посмертном анатомогистологическом исследовании мозга пациентов, ее «мозговой мифологией».

С другой стороны, К. Ясперс, подобно З. Фрейду и О. Блёйлеру, был также весьма недоволен «механистичностью», шаблонностью тогдашней психиатрии, ее фиксированностью на «наклеивании максимально точных диагностических ярлыков» и на составлении максимально точных классификаций психических заболеваний, неспособностью «увидеть за деревьями лес», отметить и оценить индивидуальные различия пациентов. Подобно З. Фрейду и О. Блёйлеру, К. Ясперс был недоволен тем, что современная ему психиатрия слишком мало внимания уделяет анализу переживаний пациентов, их субъективного опыта, тщательному сбору и подробному анализу их личных историй – притом не только историй болезни, но и всей жизни и развития. Позднее, уже развив экзистенциальную философию, К. Ясперс призвал к внимательному изучению того, что он назвал «экзистенциальным опытом» пациентов, то есть их личного опыта существования, бытия в социуме и в природе, их личного опыта взаимодействия с социумом и с природой.

Франц Ниссль

Недовольство К. Ясперса с самого начала вызывала также ограниченность возможностей тогдашней психиатрии хоть как-то лечить и помогать пациентам, ее фиксированность на поиске исключительно биологических (лекарственных или физических) методов лечения, а также то, что даже имевшиеся возможности терапии использовались недостаточно из-за доминировавшего тогда терапевтического нигилизма и пессимизма (то есть любые попытки лечения априори расценивались как заведомо безнадежные, обреченные на неудачу – и для многих тогдашних психиатров это становилось поводомвообще ничего не делать).

Несмотря на рано сформировавшееся и позднее неоднократно высказывавшееся критическое отношение к психоанализу и фрейдизму, К. Ясперс еще в молодости сумел по достоинству оценить провозглашенный З. Фрейдом концептуальный отход от поиска чисто биологических (лекарственных или физических) методов лечения психических заболеваний, понять важность психотерапии в лечении психически больных. В итоге, созданная К. Ясперсом экзистенциально-гуманистическая философия послужила идеологической основой для создания современной экзистенциально-гуманистической психотерапии подобно тому, как фреидистскии психоанализ послужил идеинои основой, предтечей для целого ряда современных психоаналитических и психодинамических психотерапий.

С самого начала работы в Гейдельбергской клинике в качестве стажера, ординатора, а затем врача-психиатра и научного сотрудника К. Ясперс активно использовал для изучения и анализа психопатологии описательно-феноменологический подход, впервые предложенный Эдмундом Гуссерлем. Как мы помним, описательно-феноменологический метод также активно воспринял и пропагандировал Э. Крепелин. Метод этот заключался в тщательном непосредственном наблюдении и детальном описании всех наблюдаемых психопатологических феноменов, всех явлений психической жизни, без попыток априорного выдвижения каких бы то ни было умозрительных гипотез о причинно-следственных связях между этими феноменами.

Согласно Э. Гуссерлю (это представление разделяли и Э. Крепелин, и К. Ясперс), любые попытки выдвижения подобных гипотез не только заведомо спекулятивны и потому ненаучны, но и «затуманивают зрение» клинициста, «включают фильтры» в его восприятии, мешают объективности и отвлекают от его главной задачи – внимательного наблюдения и детального описания психопатологических феноменов. А без набора достаточной базы подобных наблюдений невозможно затем строить хоть сколько-нибудь обоснованные гипотезы о природе наблюдаемых психопатологических феноменов и об их связи. Таким образом, Э. Гуссерль, образно говоря, «наконец-то поставил психиатрию с головы на ноги», постулировав: «Сначала – наблюдение и описание, только затем – теории и гипотезы».

Увлекшись изучением и подробным описанием клинической симптоматики и феноменологии психических заболеваний, К. Ясперс логически пришел к изучению общей и частной психопатологии и к необходимости создания подробной обобщенной классификации психопатологических синдромов (то есть того, что мы сегодня и зовем «общей психопатологией»). Он читал множество трудов по психиатрии, описательной феноменологии психических заболеваний, по общей и частной психопатологии как современных ему авторов, так и их предшественников.

Имея возможность выбирать наиболее интересных пациентов для детального изучения психопатологических феноменов, К. Ясперс сумел выделить и объединить в целостные психопатологические синдромы ряд симптомокомплексов, которые до него представлялись психиатрам просто «наборами не связанных между собой симптомов» – например, синдромы, которые мы сегодня знаем под названиями «делириозный синдром», «кататонический синдром», «аментивный синдром» и др. Это заложило базу учебника «Общая психопатология» и стало основой всей современной общей психопатологии. По результатам своих исследований К. Ясперс опубликовал целый ряд статей о выделенных им психопатологических синдромах с подробным анализом историй болезни пациентов.

Свои знания об общей и частной психопатологии К. Ясперс черпал не только из изучения литературы и из собственного (небогатого) клинического опыта, но и из бесед с такими знаменитыми коллегами по гейдельбергской кафедре психиатрии, как Карл Вильманс, Ганс-Вальтер Грюле, Вильгельм Майер-Гросс.

Впоследствии, признавая ту роль, которую коллеги сыграли в его становлении как ученого-психиатра и в развитии его понимания общей и частной психопатологии, К. Ясперс писал: «Без этой клиники и без этих врачей моя "Общая психопатология" никогда не смогла бы появиться на свет».

Описывая возникшую у него с первых дней работы в психиатрическом отделении Гейдельбергской клиники неудовлетворенность тем, что тогдашяя психиатрия фиксировалась на поиске сугубо биологических, телесных (более того, только нейробиологических, то есть имеющих корни в патологии только мозга, без учета влияний остального тела, не говоря уже об учете психологических и социальных факторов) причин психических заболеваний, а также ее «бездушностью», невниманием к внутренним переживаниям пациентов, К. Ясперс писал: «Как мне представлялось, суть дела с психическими заболеваниями состояла в следующем. Предмет психиатрии – весь человек, а не только его тело; даже, можно сказать, менее всего его тело, скорее его душа, его личность, он сам. Я был знаком не только с соматической догмой: "Психические болезни есть болезни головного мозга" (Гризингер), но и с тезисом: "Психические болезни есть болезни личности" (Шюле)» [Jaspers, 1977].

Далее К. Ясперс, объясняя, чем его подход к психиатрии и, в частности, к анализу психопатологии отличается и от узкого нейробиологического подхода, и от узкого «психологизаторства», свойственного фрейдизму, и почему его подход является «синтетическим», то есть попыткой гармонично соединить и примирить нейробиологические и психологические объяснения природы психических заболеваний в рамках единой теории, писал: «Принцип моей "Психопатологии", следовательно, был таков: развивать познание и упорядочивать его результаты, используя в качестве путеводных нитей методы, с помощью которых эти результаты были получены; познавать познание и прояснять таким образом вещи» [Jaspers, 1977].

Именно в результате работы в отделении психиатрии и неврологии Гейдельбергской университетской клиники в 1913 году К. Ясперс написал свою первую крупную научную работу – книгу «Общая психопатология», ставшую в итоге его главным, и самым знаменитым, научным трудом в данной области (практически все последующие работы были посвящены другим областям науки – психологии, философии, этике, политологии и политической философии). Этот труд он представил к защите в качестве диссертации на соискание степени доктора психологии и успешно ее защитил.

В том же 1913 году, получив степень доктора психологии, К. Ясперс подал заявку на участие в конкурсе на замещение вакантной должности приват-доцента кафедры психологии философского факультета Гейдельбергского университета. Он с юных лет мечтал о научной карьере именно на философском факультете и, когда представилась такая возможность, решил ею воспользоваться. Конкурс он выиграл: ученый совет философского факультета счел К. Ясперса, никогда не проходившего какой-либо формальной академической подготовки ни в области психологии, ни в области философии, наболее предпочтительным кандидатом на вакантную должность приват-доцента по психологии.

В автобиографии К. Ясперс описывает этот период следующим образом: «Когда осенью 1913 года я стал доцентом кафедры психологии, мне поручили читать лекции по психологии. Летом 1914 года я начал с темы "Психология характеров и одаренности". Затем последовали лекции об эмпирической психологии: психологии ощущений, психологии памяти, исследования процесса утомления» [Jaspers, 1977].

Таким образом, К. Ясперс был практикующим врачом-психиатром с 1908 по 1915 год. Область его научных интересов после перехода на философский факультет Гейдельбергского университета постепенно сместилась от психиатрии и психопатологии сначала к психологии, а затем к философии, этике и политологии. Тем не менее и после перехода на философский факультет К. Ясперс не утратил интерес к психиатрии и психопатологии. На протяжении всей жизни он принимал активное участие в научных дискуссиях, ведшихся в психиатрии, был очень хорошо информирован о текущих событиях и до самой смерти регулярно читал научные журналы, учебники и руководства по своей первой специальности, для того чтобы постоянно поддерживать уровень знаний по практическим и теоретическим вопросам психиатрии.

Работа в Гейдельбергском университете

Итак, в 1913 году К. Ясперс получил должность приват-доцента на кафедре психологии философского факультета Гейдельбергского университета и начал читать лекции по психологии. В 1914 году он стал доцентом этой кафедры, а с 1916 года – ее полным профессором и заведующим кафедрой психологии («первым профессором»). Вместе с тем область научных интересов К. Ясперса все более смещалась от психиатрии и психопатологии к психологии. В 1915 году он оставил клиническую практику и должность научного сотрудника в отделении психиатрии Гейдельбергской университетской клиники, получив при увольнении весьма положительную характеристику от тогдашнего заведующего отделением Карла Вильманса.

В 1919 году К. Ясперс опубликовал первую крупную работу по психологии, ставшую результатом его многолетних научных изысканий в этой области – книгу «Психология мировоззрений». Эта публикация принесла ему гораздо большую известность и славу, чем предыдущая посвященная не психологии, а психиатрии «Общая психопатология», значение которой было понято и по достоинству оценено современниками далеко не сразу.

Тем не менее К. Ясперс был недоволен как продвижением по службе (ибо мечтал с юности о научной карьере именно в области философии, а не в психиатрии или в психологии), так и имевшимся положением дел в психологии, которая в то время пребывала не в лучшем состоянии с точки зрения научности, чем психиатрия. К тому же тогдашнюю психологию раздирала на части острая, непримиримая борьба разных научных школ – материалистических и идеалистических, даже религиозно-мистических.

Спустя два года после публикации «Психологии мировоззрений», в 1921 году К. Ясперсу, наконец, представилась возможность, о которой он мечтал с юности, – возможность заняться именно философией. Он подал заявку на конкурс на замещение вакантной должности ординарного профессора кафедры общей философии философского факультета Гейдельбергского университета и выиграл его, несмотря на то что не имел формальной академической степени в области философии и никогда ее официально (в рамках университетской программы) не изучал. С того времени К. Ясперс так больше никогда и не вернулся к психиатрии, но продолжал поддерживать к ней живой интерес, следить за новостями в ней и участвовать в научных дискуссиях [Jaspers, 1973].

В том же 1921 году К. Ясперс получил несколько аналогичных престижных приглашений на должность профессора философии – от Университета Грайфсвальд и от Университета Киля. Оба эти предложения он отклонил, не желая расставаться с родным Гейдельбергским университетом, ставшим его «научной колыбелью» во всех смыслах – и в медицине, и в психологии, и в философии. Забегая вперед, отметим, что научный авторитет К. Ясперса в области философии быстро вырос настолько, что уже в 1922 году он был назначен деканом философского факультета Гейдельбергского университета и заведующим кафедрой общей философии. К. Ясперс пробыл на этом посту две полных каденции, став, таким образом, единственным во всей истории Гейдельбергского университета деканом философского факультета, не имевшим формального философского образования.

В 1921 году К. Ясперс написал некролог, посвященный памяти и творческому наследию Макса Вебера, которого считал одним из своих учителей и благодаря которому во многом сформировал свои философские и политические взгляды. В 1923 году К. Ясперс опубликовал заметку «Идеи университета», в которой высказал мысль о важности такой реформы университетского образования, которая бы в первую очередь воспитывала в студентах дух сомнения, критическое мышление, учила бы не принимать на веру теории и мнения «общепризнанных авторитетов». Позднее из идей, которые К. Ясперс изложил в этой заметке, выросла целая книга – «Идея университета», увидевшая свет только в 1946 году, уже после падения нацистского режима.

Тогда же, в начале 1920-х годов, К. Ясперс познакомился и подружился с еще одним крупным немецким философом, оказавшим большое влияние на его формирование как ученого. Это был Мартин Хайдеггер. Наряду с К. Ясперсом М. Хайдеггер ныне считается одним из крупнейших философов XX века. Оба они стали основоположниками нового направления в немецкой и мировой философии – философии экзистенциализма. Именно М. Хайдеггеру принадлежит авторство учения о Бытии как основополагающей и неопределимой, но вездесущей и причастной ко всему, что происходило, происходит или будет происходить, стихии мироздания.

Мартин Хайдеггер

Знакомство К. Ясперса и М. Хайдеггера состоялось в 1920 году на праздновании дня рождения философа и психиатра Эдмунда Гуссерля во Фрайбурге. Известно, что феноменологический подход к изучению природы всех наблюдаемых в мире явлений, в том числе явлений психической жизни, предложенный Э. Гуссерлем, оказал большое влияние на становление К. Ясперса и как психиатра, и как философа. Между тем М. Хайдеггер считал себя учеником Э. Гуссерля в другой области – в области философии.

Философские идеи Э. Гуссерля (предусматривавшие применение феноменологического подхода не только в психиатрии, но и в самой философии, и в естественных науках) были близки и К. Ясперсу. Именно на почве общего интереса к феноменологической философии Э. Гуссерля и завязались тесная дружба и плодотворное научное сотрудничество К. Ясперса и М. Хайдеггера.

В 1931 году К. Ясперс, осмысливая растущую в Европе угрозу нацизма и происходящее на его глазах крушение традиционной «бюргерской» цивилизации, размывание и разрушение ее ценностей, опубликовал труд, который назвал «Духовная ситуация времени». В следующем, 1932 году К. Ясперс опубликовал свой основополагающий философский труд – трехтомник, который назвал просто «Философия». В этой книге он подробно рассматривает, анализирует и критикует труды своих знаменитых предшественников, начиная от Платона и Аристотеля и заканчивая современными ему авторами, показывает эволюцию философских идей в ходе истории, а заодно и эволюцию собственных философских взглядов, и, наконец, формулирует свою философию экзистенциального гуманизма. Обе эти работы, в особенности «Философия», сделали К. Ясперса одним из ведущих философов своего времени не только в Германии, но и во всем мире.

К. Ясперс и М. Хайдеггер пронесли взаимную симпатию, возникшую в начале 1920-х годов, через всю жизнь. Их имена теперь ассоциируются друг с другом, так как оба они считаются основоположниками экзистенциалистского направления в философии. Несмотря на это, К. Ясперс и М. Хайдеггер далеко не во всем соглашались друг с другом и часто критиковали философские взгляды и подходы друг друга. Однако эти разногласия и критика, порой весьма острая, никак не мешали дружбе.

Расходились К. Ясперс и М. Хайдеггер не только в философских, но и в политических взглядах, в частности, в отношении к нацизму. В 1933 году, когда нацисты пришли в Германии к власти, М. Хайдеггер активно поддержал воцарившийся нацистский режим. Не только М. Хайдеггер опубликовал множество статей в поддержку нацистской идеологии или конкретных шагов, предпринимавшихся нацистским правительством, но и нацисты охотно взяли на вооружение философию М. Хайдеггера (а также Ф. Ницше) и пытались с ее помощью подвести идейный базис под свои теории и политическую практику.

Между тем К. Ясперс, как мы помним, еще со студенческих лет придерживался, во многом под влиянием своего учителя М. Вебера и близких друзей братьев Майеров, совершенно противоположных взглядов – левых (в западном, социал-демократическом понимании слова), либеральных, демократических и гуманистических. Поэтому он с самого начала не принял и как мог критиковал нацизм. Занятая М. Хайдеггером позиция К. Ясперса очень расстраивала. Из-за столь резкого расхождения политических взглядов К. Ясперса и М. Хайдеггера в их дружбе, общении и переписке в тот период возникла своеобразная пауза.

Тем не менее, забегая вперед, заметим, что после окончания Второй мировой войны и падения нацистского режима переписка и заочное общение К. Ясперса и М. Хайдеггера возобновились. Более того, после войны К. Ясперс, несмотря на свою принципиальную позицию относительно максимально строгих критериев при проведении денацификации университетской науки и образования, необходимости отстранения от преподавания всех, кто хоть как-то запятнал себя сотрудничеством с нацистами или просто конформизмом, сделал все, чтобы под денацификацию и запрет преподавания не подпал его бывший друг М. Хайдеггер, которого он, несмотря на все разногласия, по-прежнему очень ценил и уважал.

Однако случившееся, безусловно, не могло не повлиять на личные отношения между философами. Проявлением их взаимного охлаждения стало то, что с 1933 года они больше никогда не встречались лично, в том числе и после падения нацизма и возобновления переписки. На закате Веймарской республики К. Ясперс опубликовал книгу «Духовная ситуация времени» (1931). В этой работе он не только с тревогой обращал внимание на происходящее на его глазах крушение традиционной буржуазной морали, «бюргерской цивилизации», на размывание ее ценностей, на растущую в немецком обществе нетерпимость и агрессивность, но и критиковал парламентскую демократию за слабость, беззубость, неспособность противостоять цивилизационным угрозам. Эта работа К. Ясперса была воспринята современниками противоречиво. Некоторые увидели в критике К. Ясперсом парламентской демократии и, в частности, того, как она была устроена в Веймарской республике, некое подспудное поощрение авторитарных тенденций или даже некую «внутреннюю готовность принять нацизм», «зародыш нацизма».

В действительности К. Ясперс был не просто далек, а максимально далек от этого. Критикуя современную ему парламентскую демократию, он, в отличие от нацистов, желал вовсе не ее разрушения или замены на авторитаризм либо тоталитаризм, а, напротив, ее улучшения, модернизации, исправления ее недостатков, повышения ее эффективности и устойчивости. В послевоенные годы К. Ясперс не только неоднократно разъяснял и уточнял смысл этой работы и заложенной в ней критики парламентской демократии, но и извинился за то, что она хоть кем-то могла быть воспринята как поощрение авторитаризма или как призыв к демонтажу парламентской демократии [Jaspers, 1977].

Охлаждение отношений К. Ясперса с М. Хайдеггером и временное прекращение переписки и общения между ними еще больше укрепило К. Ясперса во мнении о необходимости последовательного и стойкого противостояния национал-социализму и его идеологии. Однако, понимая опасность, исходившую от нацистов для его жизни и здоровья и жизни и здоровья его близких, К. Ясперс в 1930-е годы, в противоположность М. Хайдеггеру, политические публикации которого, по понятным причинам, нацистами поощрялись, предпочитал писать об этом «в стол». Поэтому все опубликованные в этот период (в 1930-е годы) его работы создают впечатление сознательного тщательного избегания политических тем, своеобразной «внутренней цензуры». Его опубликованные работы этого периода в основном посвящены разработке внутренних аспектов его философской системы и ее взаимоотношений с религией.

Научная деятельность во времена нацизма

Уже в 1933 году, с самого момента прихода нацистов к власти, К. Ясперса сместили с должности декана философского факультета Гейдельбергского университета и заведующего кафедрой общей философии. Ему также было запрещено принимать участие в управлении университетом в любой форме (например, участвовать в заседаниях ученого совета факультета и в выработке новым руководством любых управленческих, кадровых и других решений). Тем не менее, с 1933 по 1937 год К. Ясперс все еще оставался профессором философии и мог преподавать, но вынужден был тщательно избегать политических тем и цензурировать свои высказывания.

В 1937 году, после принятия «Закона о нацификации и патриотизации образования» и «Закона о государственных служащих» репрессии против К. Ясперса усилились. На основании этих законов К. Ясперсу была запрещена любая преподавательская деятельность, он был уволен из университета как «политически неблагонадежный элемент», к тому же «нечистый» – запятнанный тем, что его жена была еврейкой и многие его друзья, такие как братья Майеры или один из его учителей Э. Гуссерль, тоже были евреями. Стоит особо отметить лицемерие, которое проявляли нацисты при реализации этих законов: увольняемых с преподавательских должностей или с должностей госслужащих «политически неблагонадежных» или «нечистых» формально «отправляли на досрочную пенсию». Так поступили и с К. Ясперсом. Однако уже через несколько месяцев, на основании другого закона, «О сокращении непатриотических государственных расходов», уволенные из-за «политической неблагонадежности» или из-за компрометирующих связей с евреями люди были лишены государственных пенсий и пособий.

В 1938 году репрессии против К. Ясперса продолжились: ему было отказано в публикациях в Германии. Все его ранее опубликованные труды подлежали изъятию из библиотек и университетов и уничтожению. Более того, в 1940 году репрессии против К. Ясперса приобрели даже не политический, а мелочный бытовой характер: ему отказали в приобретении участка для будущего захоронения на гейдельбергском кладбище.

Нацистские репрессии против К. Ясперса имели две причины: во-первых, будучи убежденным гуманистом, демократом и левым либералом, К. Ясперс категорически выступал против национал-социализма и вообще против любых форм авторитаризма или тоталитаризма. Во-вторых, как говорилось, жена К. Ясперса и многие его друзья были евреями.

Ненависть нацистов и к самому К. Ясперсу, и к его философии и идеологии была столь велика, что почти весь период нацизма, вплоть до окончания Второй мировой войны и падения режима, над К. Ясперсом и его женой постоянно висела угроза ареста или физической ликвидации.

Как вспоминал сам К. Ясперс, в годы правления нацистов большинство немцев было опьянено силой и властью Третьего рейха, его экономической и военной мощью, расширением территорий, а также провозглашенным нацистской идеологией и тщательно культивируемым чувством своего национального превосходства, господства над другими нациями. То небольшое интеллектуальное меньшинство, к которому принадлежал К. Ясперс, осознававшее всю дикость и нелепость этой идеологии и предвидевшее ужасные последствия, которые ее практическое воплощение будет иметь для Германии и для всего мира, чувствовало себя в глухой изоляции. Подавляющее большинство немцев не желало ни слышать, ни понимать их. Характеризуя эту обстановку, К. Ясперс с горечью писал: «Германия сошла с ума». А описывая собственные ощущения от пребывания в подобном «идейном вакууме», среди зомбированных нацистской идеологией современников, он назвал это «будничным ужасом существования» [Jaspers, 1957].

Однако К. Ясперс был не только этническим немцем и гражданином Германии, но и германским патриотом, притом патриотом до мозга костей. Идеалом для него был традиционный «бюргерский» уклад с присущей ему протестантской трудовой этикой, культом честности в отношениях между людьми, культом трудолюбия, разумности, умеренности. В том, что именно Германия была одной из немногих европейских стран, которая в XV веке охотно и радушно приняла евреев, бежавших из Испании от преследований инквизиции, К. Ясперс видел проявление традиционно присущего немецким бюргерам добросердечия, гостеприимства и терпимости к «инаковости», к чуждому языку и религии. Он также очень хорошо знал, какой значительный вклад в немецкую науку, культуру, экономику сделали принятые Германией евреи.

Поэтому К. Ясперс особенно остро и болезненно воспринимал попытки нацистов спекулировать на патриотизме и на понятии «немецкого», а также антисемитские выпады. Он считал именно себя настоящим германским патриотом, тогда как нацистов – разрушителями Германии и ее традиционной «бюргерской» цивилизации.

Рефлексируя над понятием «немецкий дух», размышляя над тем, что такое «быть немцем» и кто же в действительности является немцем, К. Ясперс пришел к убеждению, что «настоящие немцы» – это не те, кто громко бьет себя в грудь и кричит о своем «арийском происхождении», не те, кто кичится превосходством над другими народами или верностью нацистской идеологии, а как раз он и его жена, и такие, как они, – люди, всей душой воспринявшие традиционные немецкие бюргерские ценности и стремящиеся их защитить и сохранить перед лицом нашествия нацистских варваров.

Кроме того, он понял, что, вопреки насаждаемым нацистами представлениям о важности «арийского происхождения», «чистоты расы» и «расовой гигиены», в действительности понятие «немец» не зависит от этнического происхождения – оно гражданское, политическое, а не этническое. И когда в разговоре с К. Ясперсом в 1933 году жена упрекнула его в том, что Германия и немецкий народ незаслуженно предали и оттолкнули евреев, честно работавших на благо страны, он, по его воспоминаниям, испытал сильную душевную боль и чувство вины перед ней и перед другими евреями за поведение соотечественников.

Предоставим слово самому К. Ясперсу: «Что же такое немецкое? Кто же немец? Когда моя жена – немецкая еврейка – была предана Германией, той самой Германией, которую она, вероятно, любила больше, чем я сам, однажды упрекнула меня за это. Я ей ответил в 1933 году: "Подумай, ведь Германия – это Я!"» [Jaspers, 1957].

Поняв то, что «быть немцем» не этническое, а гражданское и политическое понятие, К. Ясперс в своих гуманистических рефлексиях пришел к еще более важному выводу – к мысли, что важно в первую очередь быть Человеком (и оставаться им в любых обстоятельствах, даже самых античеловеческих), а только затем идентифицировать себя с каким-либо народом или другой человеческой общностью (этнической, религиозной, политической, не важно).

Размышляя о международном положении того периода, К. Ясперс пришел к убеждению, что декларируемый всеми странами принцип «невмешательства во внутренние дела других государств» является в действительности лишь удобным формально-юридическим прикрытием для всеобщего циничного равнодушия и молчаливого попустительства творящемуся в другой стране злу, произволу и несправедливости. Он также выразил мысль, что права человека важнее государственных границ и что «невмешательство во внутренние дела чужого государства» не должно означать наличия у любой диктатуры права творить со своими гражданами «все, что захочет» – любой произвол и беззаконие.

Идея К. Ясперса о примате прав человека над «государственным суверенитетом» оказалась весьма важной при конструировании послевоенного устройства мира. Этот принцип ныне закреплен в таких важных, основополагающих документах международного права, как Всеобщая Декларация прав человека ООН и Европейская хартия прав человека. Международное сообщество выражало приверженность этому принципу, в частности, в неоднократных резолюциях Совета безопасности ООН. Нет никаких сомнений, что, если бы эта идея К. Ясперса была адекватно понята в 1933 году и повлекла за собой соответствующую реакцию международного сообщества, то многих ужасных последствий, которые принес миру германский нацизм, удалось бы избежать.

Такие мысли возникли у К. Ясперса на фоне таких событий, как заключенный в 1933 году конкордат (соглашение о взаимном признании и сотрудничестве) между римским папой и нацистским правительством Германии или берлинсккой Олимпиады 1936 года. Эти события не только создали прецедент международного признания легитимности нацистского режима в Германии, но и убедили К. Ясперса в цинизме и равнодушии международного сообщества к тому, что происходит внутри Германии.

Несмотря на постепенно усиливающиеся репрессии со стороны нацистского режима, на запрет преподавать и публиковаться и постоянную угрозу жизни и свободе, все годы нацистского режима, даже после увольнения из университета К. Ясперс оставался в Гейдельберге. В этот период он много времени посвятил изучению Библии и научным работам в области философии.

Как позднее вспоминал сам философ, выстоять в условиях нацизма, не поддаться всеобщему идеологическому безумию, одолевшему сограждан, ему помогала именно сосредоточенность на научной работе. До наложения запрета на публикации в Германии К. Ясперс успел опубликовать целый ряд таких важных философских работ, как «Разум и экзистенция» (1935), «Ницше» (1936), «Декарт и его философия» (1937), «Экзистенциальная философия» (1938).

Однако и после наложения нацистами запрета на публикацию его трудов К. Ясперс продолжил работать, писать «в стол». Ему пришлось заниматься этим долгие восемь лет, до падения нацистского режима. В этот период К. Ясперс, в частности, работал над своим фундаментальным трудом – книгой «Философская логика».

В 1941 году издатель Ф. Шпрингер предложил К. Ясперсу переработать его знаменитый учебник «Общая психопатология» и выпустить новое, уже четвертое, его издание. Работа над обновленным переизданием «Общей психопатологии» была закончена в 1942 году. Однако из-за нацистского запрета на публикацию любых трудов К. Ясперса, не только философских, книга смогла увидеть свет только в 1946 году, после падения нацистского режима – несмотря на то, что это труд по психиатрии, а не по философии и в нем не могло быть ничего «идеологически вредного» для нацизма.

В этом доме в Геидельберге Карл Ясперс прожил с 1923 по 1948 год (фото из личного архива П.В. Морозова)

В том же 1942 году нацистское правительство разрешило К. Ясперсу выезд на эмиграцию в Швейцарию, но только одному, без жены. Согласно условиям эмиграции, которые нацисты предъявили К. Ясперсу, его жена должна была остаться в Германии. Философ отказался принять эти условия и решил остаться в Германии с любимой женой, несмотря на все трудности и опасности. Оба они – и Карл, и Гертруда – решили, что в случае ареста совершат самоубийство.

В 1945 году надежный источник в гестапо сообщил К. Ясперсу и его жене, что их арест и депортация в концлагерь – «дело уже решенное» и что даже назначена дата этого события, 14 апреля. Однако гнусным планам нацистов не суждено было сбыться: в начале апреля 1945 года, еще до намеченной нацистами даты, в Гейдельберг, наконец, вошли войска союзников-американцев.

В конце Второй мировой войны и сразу после нее К. Ясперс стал первым среди тех лучших представителей немецкой интеллигенции, которые подняли вопрос о коллективной вине и коллективной ответственности немецкого народа за все преступления нацистского режима – если не за активное сотрудничество или поддержку нацизма, то за безразличие к творившемуся беззаконию и произволу, за гражданскую пассивность, равнодушие и конформизм или за недостаточно активный протест, за то, что не сумели донести свою позицию и быть услышанными и понятыми соотечественниками. По его мысли, в случившемся виновны все, хотя и в разной степени.

К. Ясперс выразил эту мысль следующим образом: «Когда наших собратьев-евреев перевозили [в лагеря уничтожения], мы не выходили на улицу, мы не кричали… Мы также были бы уничтожены, но каким-то неудовлетворительным образом, потому что это было бы бесполезно, это не произвело бы никакого впечатления или не имело никакого смысла. Тот факт, что мы все еще живы, – это наша вина!»

Далее К. Ясперс, формулируя тезис о коллективной вине и коллективной ответственности немецкого народа за случившееся и о необходимости общенационального покаяния, писал: «Мы жили в государстве, которое совершило эти преступления. Конечно, мы не виновны в моральном или уголовном смысле. Но потому, что мы жили в этом государстве, и как его граждане, мы не можем отделиться от него. Это означает: в новом государстве мы несем ответственность за то, что было сделано предыдущим преступным государством. Мы должны нести последствия. Это означает политическую ответственность…» [Jaspers, 1969].

Послевоенные годы

В 1945 году, после разгрома нацистской Германии войсками антигитлеровской коалиции и ликвидации нацистского режима, выяснилось, что К. Ясперс принадлежит к числу немногих немецких интеллектуалов, кто не только не запятнал себя сотрудничеством с нацистами, но кого нельзя было упрекнуть даже в обывательском конформизме, в «непротивлении злу», в пассивной гражданской позиции. Резко антифашистская позиция К. Ясперса привела к тому, что после 1945 года его стали считать одним из виднейших деятелей германского интеллектуального Сопротивления нацизму. Это интеллектуальное Сопротивление нацизму признавалось не менее важным для общей победы, чем сопротивление с оружием в руках.

В связи с этим роль К. Ясперса в общественной и политической жизни послевоенной Германии чрезвычайно возросла. После 1945 года он вернулся к преподаванию философии в родном Гейдельбергском университете и был восстановлен в должности профессора, но отказался занимать какие бы то ни было административные посты (декана философского факультета или заведующего кафедрой общей философии), с которых его сместили нацисты. Моральный авторитет К. Ясперса был столь велик, что послевоенное правительство ФРГ даже предлагало ему пост министра культуры и министра образования либо пост главы комиссии по денацификации культуры и образования. Все эти предложения К. Ясперс отверг, желая сосредоточиться на преподавании и изучении философии, а также на изучении и философском осмыслении трагического и жестокого опыта нацизма и на том, как этот опыт изменил и еще должен изменить немецкую нацию и, шире, всю Европу и все человечество.

В этот период К. Ясперс, в противоположность предшествующему многолетнему вынужденному молчанию, активно выступал именно как политический философ и политолог.

Главные темы философской публицистики К. Ясперса в послевоенные годы – как спасти человечество от угрозы тоталитаризма и авторитаризма, от разъедающей его ненависти и нетерпимости (религиозной, национальной, идеологической и другой), которая является питательной почвой для утверждения авторитарных и тоталитарных режимов, как современному человеку сохранить индивидуальную свободу и независимость, как спасти и усовершенствовать современную буржуазную («бюргерскую») цивилизацию и, в том числе, одно из ее важнейших завоеваний – либеральную демократию.

Послевоенные философские и публицистические труды К. Ясперса сделали его одним из крупнейших моральных авторитетов новой, свободной от нацизма Германии. Наряду с творчеством таких немецких интеллектуалов, как Генрих Белль, тоже занимавших радикальные антифашистские позиции, публицистика К. Ясперса в немалой степени способствовала постепенному восстановлению в мире доверия к немецкому народу и немецкой интеллигенции.

В идейном ряду тяжких послевоенных раздумий К. Ясперса о случившемся, о том, как и почему смог утвердиться нацизм, что следует предпринять, чтобы никогда впредь не допустить повторения подобного, как укрепить основы цивилизации, ее гуманистические идеалы, как сохранить индивидуальные свободы и политическую демократию, лежат такие работы, как «Вопрос о немецкой вине» (1946), «Ницше и христианство» (1946), «О европейском духе» (1946), «Об истине» (1947), «Наше будущее и Гёте» (1947), «Истоки истории и ее цель» (1948), «Философская вера» (1948), «Разум и антиразум в нашу эпоху» (1950), «Об условиях и возможностях нового гуманизма» (1962).

В то же время после 1945 года К. Ясперс сам оказался в ситуации сложнейшего этического выбора. С одной стороны, его принципиальная идеологическая позиция, которую он неоднократно излагал, состояла в том, что от преподавания в университетах новой свободной Германии должны быть отстранены не только все те, кто каким-либо образом запятнал себя сотрудничеством с нацистским режимом или его поддержкой, но и те, кто занял пассивную, конформистскую позицию, позицию «непротивления злу». Его позиция включала в себя также необходимость запрета любых публикаций, в которых пропагандируется человеконенавистническая идеология.

С другой стороны, как мы помним, давние дружеские отношения связывали К. Ясперса с М. Хайдеггером. И хотя их переписка и общение временно прекратились в период нацистского режима из-за того, что М. Хайдеггер, в противоположность К. Ясперсу, активно поддерживал нацизм, уважение между ними не исчезло. Эту этическую дилемму К. Ясперс после определенных колебаний разрешил в пользу своего бывшего друга. Не скрывая от комиссии по денацификации образования никаких фактов, свидетельствовавших о поведении М. Хайдеггера в годы нацизма, не пытаясь его обелить или выгородить, К. Ясперс, тем не менее, сделал все от него зависящее, чтобы наказание М. Хайдеггера не было особенно тяжелым.

В результате усилий К. Ясперса по защите бывшего друга от чрезмерно сурового наказания на творчество М. Хайдеггера в послевоенной Германии не был наложен запрет – уже в 1945 году ему разрешили публиковаться. А уже в 1949 году, после отбытия временного запрета на преподавательскую деятельность, наложенного на в рамках денацификации, М. Хайдеггеру разрешили вернуться к преподаванию в университете.

Позднее, осмысливая собственную реакцию на этот внутренний этический конфликт и размышляя над тем, было ли правильным его решение вопреки принципиальной позиции о необходимости глубокой денацификации немецкого образования поддержать после окончания Второй мировой войны М. Хайдеггера и добиться, чтобы ему разрешили публиковать свои работы и преподавать, К. Ясперс писал: «Со временем я понял, что индивидуальная свобода, в том числе свобода интеллектуального творчества и свобода высказывания, должна стоять выше любых идеологических принципов и ограничений, сколь бы благородными мотивами они ни диктовались» [Jaspers, 1957].

Таким образом, и здесь К. Ясперс выступил с традиционных демократических, либеральных и гуманистических позиций, против «перегибов», против того, что под флагом «денацификации» и «запрета человеконенавистнических идеологий» новые власти ФРГ порой ограничивали свободу слова и свободу интеллектуального самовыражения. Защиту М. Хайдеггера от чрезмерно сурового наказания нельзя воспринимать как «конфликт интересов» или как проявление личной симпатии К. Ясперса к М. Хайдеггеру, но лишь как еще одно проявление его духа свободолюбия, его свободолюбивой философии.

Свободолюбивый дух философии К. Ясперса не мог не вызывать неприятия не только у нацистов, но и у сторонников любых других тоталитарных режимов, в том числе коммунистического режима. Поэтому совершенно неудивительно, что книгу К. Ясперса «Идея университета», изданную в ФРГ в 1946 году и развивающую на почве изучения и осмысления опыта нацизма идеи о важности развития в студентах критического мышления, свободомыслия, умения не принимать на веру мнения «общепризнанных авторитетов», высказанные еще в 1923 году в статье с таким же названием, в ГДР и других странах «социалистического блока» запретили к публикации и распространению. Положительный отзыв о философских идеях К. Ясперса для научных сотрудников из стран «социалистического блока» мог иметь негативные последствия в их дальнейшей карьере и даже привести к остракизму со стороны «правильно идеологически ориентированных» коллег.

Однако вскоре К. Ясперса стали сильно тревожить тенденции, все ярче проявлявшиеся в политической жизни послевоенной Германии. С одной стороны, его беспокоило усиление авторитарных тенденций, складывавшийся «режим личной власти» Конрада Аденауэра (похожее наблюдалось и в послевоенной Франции в эпоху президентства генерала де Голля). Несмотря на то, что эти режимы были далеко не диктаторскими, К. Ясперс, будучи сторонником парламентской демократии, «системы коллективного разума и коллективного действия», категорически не принимал подобный подход к управлению государством.

С другой стороны, К. Ясперса не удовлетворяла недостаточно радикальная и непоследовательная денацификация. В частности, людям, запятнавшим себя сотрудничеством с нацистским режимом или конформистской позицией по отношению к нему, суды и комиссии по денацификации под различными предлогами, такими как «нехватка кадров» (иногда объективная, иногда нет), разрешали продолжать государственную службу, преподавание, политическую или судейскую деятельность и т. п., либо же налагали чрезмерно мягкие, по мнению К. Ясперса, наказания и ограничения.

С точки зрения К. Ясперса, это превращало денацификацию из реального процесса обновления, очищения и покаяния немецкого народа в какой-то нелепый фарс, в профанацию настоящей, подлинной денацификации.

С третьей же стороны, негодование К. Ясперса вызывало и обратное явление – «перегибы» в денацификации, когда под флагом «запрета на пропаганду человеконенавистнических и тоталитарных идеологий» послевоенные власти Германии фактически пытались ограничить свободу слова и свободу интеллектуального творчества, как в случае с М. Хайдеггером.

Из-за резкого несогласия со всем, что происходило в послевоенной Германии на его глазах, К. Ясперс в 1948 году эмигрировал в Швейцарию. Там он получил должность профессора философии в Университете Базеля.

Как писал позднее сам философ, ему было психологически очень сложно принять решение о переезде из Гейдельберга куда бы то ни было еще и, тем более, об эмиграции из Германии в Швейцарию. Во-первых, он очень любил Германию и ее традиционную «бюргерскую культуру» и считал себя «немцем до мозга костей». Во-вторых, Гейдельберг в течение 40 лет был его родным и единственным духовно близким городом. Там остались его старые друзья, которые помогали ему и его семье и защищали его семью от преследований в годы нацистского режима. В этом городе он вырос и сложился как ученый. Здесь была его «альма-матер» – родной и любимый Гейдельбергский университет. На гейдельбергском городском кладбище Монте были погребены многие замечательные и известные люди, которых К. Ясперс лично знал и которых пережил.

Тем не менее К. Ясперс все же был вынужден в 1948 году переехать в Швейцарию. Он писал, что сделал это именно потому, что стал ощущать себя «идейно чуждым» в новой послевоенной Германии, несмотря на свою принципиальную антифашистскую позицию. Он ощущал себя непонятым, не услышанным, не имеющим влияния на реальную ситуацию, преобразования в Германии, на их темп и характер. Его опасения по поводу «режима личной власти» К. Аденауэра и возможного усиления авторитарных тенденций в Германии, а также по поводу «перегибов» или, напротив, профанацийв ходе денацификации, действительно, многими были не поняты или не разделялись. Рефлексируя по этому поводу и тоскуя о разрушении «старой», довоенной Германии и ее традиционных бюргерских ценностей, К. Ясперс с горечью писал: «…что-то изменилось, настоящий Гейдельберг был просто воспоминанием… В конце концов, наше сознание было преобразовано, нынешний Гейдельберг уже не наш».

Однако и после эмиграции в Швейцарию К. Ясперс остался одним из ведущих моральных авторитетов и духовных лидеров новой, послевоенной Германии. Более того, только после его эмиграции в Швейцарию многие из его предостережений по поводу развития политической ситуации в новой демократической Германии были, наконец, услышаны и поняты. Из Швейцарии К. Ясперс продолжал вести активный диалог соотечественниками не только через публикацию своих книг и статей, но и выступая по радио.

В годы эмиграции в Швейцарии главной мыслью, занимавшей пытливый ум К. Ясперса, продолжала оставаться та же мысль, которая больше всего беспокоила его в первые послевоенные годы в Германии: как избежать не только «повторения подобного», то есть реванша нацизма, но и вообще воцарения любой формы авторитаризма или тоталитаризма, как сохранить и укрепить «бюргерскую», буржуазную цивилизацию и свойственную ей парламентскую демократию, как снизить градус ксенофобии и нетерпимости в обществе.

Главное противоядие К. Ясперс видел в обращении к европейским гуманистическим традициям, берущим свое начало еще в гуманистической философии Древней Греции, в философии Платона и Аристотеля и развитым впоследствии многими великими европейскими мыслителями-гуманистами – в том числе, именно немецких философами, такими как Г.Э. Лессинг, И.В. Гёте, И. Кант.

Другое важное – и, по мысли философа, более надежное – противоядие от рецидивов тоталитаризма, авторитаризма, ксенофобии и нетерпимости заключается в обретении человечеством того, что К. Ясперс назвал «философской верой». Он постулировал, что на фоне растущей секуляризации общественной жизни, снижения роли религии и церкви и диктуемых ими традиционных морально-этических ценностей человечество нуждается и в новых идейных основах для своего морального существования и в новых духовных лидерах. По его мнению, духовными лидерами нового времени должны стать именно философы, тогда как раньше духовными лидерами были священники или религиозные лидеры.

Соответственно, идейной основой для новой гуманистической морали и этики, способной, по мысли К. Ясперса, не только предотвратить рецидивы авторитаризма и тоталитаризма, ксенофобии и нетерпимости, но и объединить все человечество независимо от исповедуемых религий, а также объединить и примирить верующих и неверующих, может и должна стать новая экзистенциально-гуманистическая философия. Именно процесс обретения этой новой гуманистической морали и этики на базе экзистенциально-гуманистической философии, а не на базе религии или политики, К. Ясперс и назвал «обретением философской веры».

Эти свои мысли К. Ясперс последовательно излагал и развивал в таких работах, как «Наше будущее и Гёте» (1947), «Разум и антиразум в нашу эпоху» (1950), «Об условиях и возможностях нового гуманизма» (1962). Кроме того, в этих работах К. Ясперс также показывает, что традиционная «бюргерская» культура довоенной Германии была изначально терпимой и гуманистической (эту традицию он называл «бюргерским гуманизмом», или «обывательским гуманизмом») и что она была основана на протестантской морали и протестантской трудовой этике.

В свете снижения роли и влияния религии, усиления секуляризма К. Ясперс предостерег от размывания и уничтожения традиционной «бюргерской морали» и, в том числе, традиционного «бюргерского гуманизма» и призвал к тому, чтобы сохранить и преумножить эти ценности и трансформировать их в новый, секулярный (вернее, не зависящий от религии или этнического происхождения) гуманизм, идейной основой для которого должна послужить уже не религия, а созданная им экзистенциально-гуманистическая философия.

Последние годы жизни

В 1961 году, в 78 лет, в связи с ухудшением здоровья К. Ясперс принял решение оставить профессорскую должность в Базельском университете и отказаться от дальнейшего преподавания. Тем не менее он и в столь преклонном возрасте не оставил научную и публицистическую деятельность и продолжал писать и публиковать статьи. До самой своей смерти К. Ясперс сохранял трезвый ум.

Поскольку, при всем своем критическом отношении к к послевоенной Германии и, в частности, к ее политическому устройству, К. Ясперс был германским патриотом, он долго отказывался от предложений швейцарского правительства принять гражданство Швейцарии. Лишь за год до смерти, в 1968 году, в знак благодарности приютившей его Швейцарии он наконец согласился принять швейцарское гражданство. Умер К. Ясперс в Базеле 26 января 1969 года, 86 лет.

Карл Ясперс дома с женой. Швейцария. Базель. 1968 год

Масштабы политического, философского и культурного наследия К. Ясперса были в должной мере оценены современниками только после его смерти. В честь этого замечательного ученого-философа, врача-психиатра, политического мыслителя, яркого публициста и просто Человека и Гуманиста ныне назван, например, Центр перспективных транскультуральных исследований при его родном Гейдельбергском университете. Выбор имени для названия этого Центра не случаен, так как именно активно пропагандировавшиеся К. Ясперсом идеи о необходимости взаимной терпимости и снижения уровня ксенофобии в обществе послужили идейной основой для современной философии и политики мультикультурализма, культурного многообразия. Кроме того, именем К. Ясперса назвали астероид «48435 Ясперс».

Могила Карла Ясперса и его жены

В Базеле, где К. Ясперс прожил со своей женой 21 год, ныне создан Фонд Карла Ясперса. Этот фонд занимается изучением творческого наследия К. Ясперса и присуждает достойным ученым в области медицины, психологии или философии престижную Премию им. Карла Ясперса. Ныне действующим президентом фонда является профессор философии, доктор Райнер Вилль из Гейдельбергского университета.

Основные научные труды и идеи Карла Ясперса

Труды по медицине

Медицинские труды К. Ясперса посвящены преимущественно проблемам общей психопатологии, в частности, проведению различия между психопатологическим процессом (психическим заболеванием) и патологическим развитием личности, изучению интеллекта и деменции, анализу обманов восприятия, а также описательно-феноменологическому направлению исследований в психиатрии.

Описательно-феноменологический подход

Подобно Э. Крепелину (и даже более последовательно, чем он) К. Ясперс с самого начала работы в клинической и теоретической психиатрии уделял огромное внимание объективизации методов исследования в психиатрии, систематическому применению в ней научной методологии, и в особенности систематическому применению в психиатрии описательно-феноменологического метода, восходящего к феноменологической философии Э. Гуссерля.

Особенно заметен акцент К. Ясперса на применении в психиатрии описательно-феноменологического метода и в целом на том, чтобы поставить психиатрию на прочную идейно-философскую и научно-методологическую основу, стал после 1912 года в свете растущего интереса ученого к философии вообще и к философии психиатрии в частности.

Вслед за Э. Гуссерлем К. Ясперс утверждал, что любая рационалистически выстроенная индивидуальная картина мира, сколь бы рациональной и объективной она ни казалась внешнему слушателю, на самом деле весьма субъективна и метафорична и является не чем иным, как иносказательной, метафорической интерпретацией скрытых душевных стремлений творчески мыслящего индивидуума. То есть, по мысли К. Ясперса, индивидуальная картина мира в большей мере отражает субъективный внутренний мир индивидуума, а также его субъективное восприятие (интерпретацию) объективной реальности окружающего мира и самого себя, чем саму объективную реальность.

Еще в самом первом издании «Общей психопатологии», вышедшем в 1913 году, К. Ясперс явно указывал, что описательно-феноменологический метод как способ получения объективных знаний о психопатологических феноменах, об их природе и взаимосвязи, он позаимствовал у философа и психиатра из Фрайбурга Э. Гуссерля [Jaspers, 1913].

Вместе с тем понимание того, что же такое клиническая феноменология в психиатрии и что такое описательно-феноменологический метод в ней, у Э. Гуссерля и у К. Ясперса с самого начала несколько различалось. Так, Э. Гуссерль в ранней работе 1901 года, где он, собственно, и ввел термин «феноменология», определил клиническую феноменологию довольно нечетко – всего лишь как «описательную психологию явлений, присутствующих в сознании», то есть как их психологическое описание в достаточно свободных терминах.

В то же время К. Ясперс с самого начала определял клиническую феноменологию в психиатрии более четко и строго, а именно как интуитивное, эмпатическое (то есть основанное одновременно и на интуиции – как врачебной, так и общечеловеческой – и на эмпатическом сопереживании, со-чувствовании чувств и переживаний больного) и в то же время статическое, статически определенное (то есть возникающее у врача один раз и позволяющее однократно дать наблюдаемому феномену название, с тем чтобы в дальнейшем именно этим названием и пользоваться) понимание «отдельных фактов и явлений психической жизни, присутствующих в сознании» больного.

Чтобы отразить тот факт, что врач в процессе интуитивного эмпатического сопереживания и со-чувствования внутренним переживаниям и чувствам больного может сам почувствовать сходные феномены («ожидать» их в себе, «скопировать» их у больного или спроецировать их на себя) или, по крайней мере, интуитивно почувствовать, каково это для больного, К. Ясперс предложил термин «интуитивное предвосхищение» психопатологических феноменов («Vergegenwärtigung»). Он считал такое интуитивное эмпатическое сопереживание и со-чувствование (вплоть до сознательной индукции («ожидание») врачом у себя психопатологических феноменов, наблюдаемых у больных) очень важным для понимания природы психопатологии.

При этом, согласно К. Ясперсу, целью применения в психиатрии описательно-феноменологического метода, определенного им описанным выше образом (как интуитивно-эмпатическое и одновременно статическое, однократно возникающее понимание врачом природы психопатологического феномена, наблюдаемого у больного) является наглядное воспроизведение тех психопатологических явлений, симптомов и феноменов, которые на самом деле испытывают пациенты, определение и пересмотр их взаимосвязей, максимально точное их разграничение и дифференциация, а также придание им однократно определенных, ясных и четких, статичных названий, не допускающих двоякого понимания или разногласий при толковании – то есть создание в психиатрии единообразной, четко фиксированной терминологии для именования психопатологических феноменов, симптомов и синдромов.

Еще одной, но отнесенной в будущее и поэтому поначалу менее важной задачей применения в психиатрии описательно-феноменологического метода К. Ясперс видел попытку приблизиться с помощью этого метода к пониманию самой природы психопатологических феноменов, испытываемых больными. При этом он считал необходимым сделать это с двух сторон: как со стороны интуитивного эмпатического понимания, сопереживания и со-чувствования больному, так и со стороны интеллектуального понимания, выстраивания неких эмпирических функционально-логических моделей, пытающихся рационально, научно объяснить природу психопатологии.

Для лучшего понимания того, что же такое клиническая феноменология в психиатрии вообще и что такое описательно-феноменологический подход в том смысле, в каком его видел и понимал К. Ясперс, важно выделить три основополагающих методологических принципа, которыми руководствовался К. Ясперс.

В современной психиатрической литературе термины «феноменология», «клиническая феноменология», «описательно-феноменологический подход», к сожалению, нередко трактуются слишком вольно. Под ними сегодня часто понимают вообще любой каталог или любое описание психопатологических симптомов и признаков, наблюдаемых у психически больных. Такая вольность в обращении с терминами невольно затуманивает их истинный, первоначальный смысл и запутывает читателя.

Между тем и в современной общей психопатологии, и в учебнике «Общей психопатологии» К. Ясперса, который лег в основу нынешнего понимания общей психопатологии как науки, эти термины имеют совершенно другое – и гораздо более четко определенное – значение. Клиническая феноменология, в понимании К. Ясперса – это, прежде всего, метод «довести до концептуально ясного осознания» и детально охарактеризовать «психические процессы, таковыми, каковы они есть на самом деле», анализируя самоописания пациентами наблюдаемых у них психопатологических феноменов с помощью метода феноменологического анализа.

Таким образом, первый методологический принцип К. Ясперса, положенный им в основу его клинической феноменологии и в целом его понимания общей психопатологии – это не просто пассивное описание врачом наблюдаемых у больных сложных психопатологических феноменов, но активное использование им феноменологического анализа для вычленения из них «элементарных» психопатологических феноменов – своего рода «кирпичиков» психопатологии.

Предоставим слово самому К. Ясперсу: «Это представление психических переживаний и психических состояний, это делимитация и определение их, так что мы можем быть уверены, что один и тот же термин означает одно и то же, является выраженной функцией феноменологии» [Jaspers, 1913].

При этом результатом систематического применения феноменологического анализа в психиатрии, согласно К. Ясперсу, будет подробная концептуальная карта «элементарных» психопатологических феноменов, или «кирпичиков», психопатологии, из которых, в свою очередь, формируются более сложные психопатологические феномены и, в конечном итоге, целостные психопатологические синдромы, а из тех – общая клиническая картина психического заболевания.

Далее К. Ясперс указывает, что для того чтобы феноменологический анализ был объективным и давал верные результаты (позволял правильно вычленить «элементарные кирпичики» психопатологии из наблюдаемых сложных феноменов психической жизни больного), он не должен априорно исходить из каких бы то ни было предположений о природе и этиопатогенезе (причинах и механизмах развития) наблюдаемых у больного психопатологических феноменов и об их возможной взаимосвязи – будь они, с нашей точки зрения, заключены в физиологии его мозга, или в «бессознательных механизмах» психики в смысле З. Фрейда, или в чем-либо еще.

В противном случае, по мысли К. Ясперса, нам угрожает опасность, что феноменологический анализ невольно «скопирует» наши априорные представления о природе и этиопатогенезе наблюдаемых у больного психопатологических феноменов в создаваемую нами «концептуальную карту элементарных кирпичиков психопатологии». В результате карта элементарных психопатологических феноменов окажется неверной, искаженной, отражающей наши субъективные и умозрительные гипотезы, а не объективно наблюдаемую психопатологию у больного. Это, в свою очередь, помешает в дальнейшем установить и прояснить действительную природу психопатологических феноменов и их настоящие, а не априорно постулированные нами, взаимосвязи.

С точки зрения К. Ясперса, сначала следует выделить и описать элементарные психопатологические феномены, «кирпичики» психопатологии, не выдвигая никаких гипотез об их природе, причинах и взаимосвязях, а только затем пытаться приступать к прояснению их взаимосвязей, природы, причин и механизмов развития. При этом феноменологический анализ для К. Ясперса служит средством создания иерархического дерева концепций, понятий (терминов) и категорий, с помощью которых субъективный опыт больного может быть единообразно зафиксирован (записан), единообразно понят и передан (сообщен) другому человеку (врачу), а этим врачом точно так же передан коллегам – и точно так же единообразно понят всеми.

Второй основополагающий методологический принцип, положенный К. Ясперсом в фундамент его клинической феноменологии и в целом понимания общей психопатологии, заключается во введенном им представлении, что взаимосвязи и отношения между выделенными ранее, на этапе феноменологического анализа, элементарными психопатологическими феноменами, можно изучать одним из двух способов – либо интуитивно-эмпатическим, психологическим пониманием, основывающимся на эмпатическом со-переживании и со-чувствовании больному, его мыслям и ощущениям, либо естественнонаучным, причинно-логическим пониманием, основывающимся на построении тех или иных объясняющих функционально-логических моделей психопатологии.

При этом К. Ясперс постулировал, что оба эти метода постижения природы и этиопатогенеза психопатологических феноменов и их взаимосвязей, хотя и принципиально различны, но в равной степени необходимы для достижения глубокого понимания природы и этиопатогенеза психических расстройств и являются взаимодополняющими, а не взаимоисключающими. Согласно К. Ясперсу, ни один из этих методов не может быть ни исключен (отвергнут, например, как «ненаучный»), ни сведен к другому.

Результатом попыток такого исключения или сведения к другому является, согласно К. Ясперсу, впадение либо в примитивный биологический или даже чисто нейробиологический редукционизм (говоря словами К. Ясперса, «мозговую мифологию» в стиле Т. Мейнерта и К. Вернике), либо в примитивный психологический редукционизм (в терминах К. Ясперса – «психологизаторство и мистицизм» в стиле последователей И. Гейнрота), либо в психоаналитический или психодинамический редукционизм (в терминах К. Ясперса – «мифологию психоанализа» в стиле З. Фрейда и его учеников и последователей).

Действительно, сегодня эти два подхода к пониманию природы и этиопатогенеза психических расстройств и элементарных психопатологических феноменов – психологический и, шире, психосоциальный и биологический (в частности, нейробиологический) рассматриваются как взаимодополняющие, а не взаимоисключающие. Оба подхода ныне часто используются совместно как для дальнейшего научного исследования природы и этиопатогенеза психических расстройств, так и для объяснения и понимания природы каждого отдельного клинического случая. Синтез биологического и психосоциального подходов стал основой таких современных моделей природы и этиопатогенеза психических заболеваний, как биопсихосоциальная модель, модель «генетика – эпигенетика – внешняя среда», модель «стресс – диатез».

В то же время К. Ясперс подчеркивал необходимость проведения четкого методологического и философски-эпистемологического различия между этими двумя методами познания природы психопатологических феноменов и взаимосвязей между ними, недопустимость их смешивания. Согласно К. Ясперсу, существует принципиальное различие между нашим интуитивным, психологическим пониманием природы психопатологических феноменов, основанным на эмпатии, и причинно-логическим, естественнонаучным их пониманием.

Второй, естественнонаучный метод понимания природы психопатологии, по К. Ясперсу, стремится объяснить природу наблюдаемых психопатологических феноменов и их причинно-следственные взаимосвязи на основании построения функционально-логических моделей, которые связывают патологическое содержимое сознания больного (патологическое ментальное содержимое) с объективно происходящими в мозгу или в теле, за пределами сознания (вне-сознательными), биологическими (в том числе нейробиологическими) событиями или процессами – например, такими, как образование амилоидных бляшек, воспаление нейроглии и гибель нейронов при болезни Альцгеймера.

Важнейшее методологическое и философски-эпистемологическое различие между этими двумя методами познания природы психопатологии, согласно К. Ясперсу, состоит в том, что первый (интуитивно-психологический, эмпатический) метод оперирует исключительно понятиями, относящимися к феноменологической сфере сознания, к психологии. Второй же метод (естественнонаучный) оперирует терминами и категориями естествознания, в частности, терминами и категориями биологии человека и ее подразделов, таких как анатомия и физиология тела и мозга человека. Этот метод, как и полагается естественным наукам, использует измеряемые величины, пытается определить причинно-следственные связи между наблюдаемыми биологическими явлениями и явлениями психической жизни и построить на этой основе функционально-логические модели психопатологии. Кроме того, естественнонаучный метод познания психопатологии также использует статистическое прогнозирование течения и исхода психических заболеваний.

Далее К. Ясперс пишет, что в предложенном им синтетическом, интегральном понимании природы психопатологии изначально заложено имманентное противоречие. С одной стороны, клиническая феноменология, согласно его же определению, статична: изучив, поняв и выделив некий элементарный психопатологический феномен, мы даем ему четкое определение и однозначное название и больше к этому вопросу не возвращаемся. С другой стороны, наше понимание причин и механизмов развития психопатологии, а также понимание сложных и динамически меняющихся в ходе развития заболевания взаимоотношений элементарных психопатологических феноменов, по необходимости обязано быть динамичным и гибким. И К. Ясперс показывает, что на самом деле противоречия нет и что это кажущееся противоречие на самом деле является диалектическим единством статического и динамического понимания, «единством и борьбой противоположностей» в понимании диалектики Гегеля.

Такое же диалектическое гегельянское двуединство «души» и «тела», вернее, даже триединство «души», «духа» и «тела», то есть материального, предметного (Бытие-в-мире, в позднейшей терминологии), душевного (экзистенциально-психологического, или, в позднейшей терминологии, Бытия-в-себе) и духовного (трансцендентального, или, в позднейшей терминологии, Бытия-перед-лицом-трансцендентности) начал в человеке К. Ясперс постулирует и в понимании того, что такое человеческая психика вообще. Тем самым он последовательно преодолевает искусственно введенное Р. Декартом дуалистическое разделение и даже дихотомическое противопоставление «души», «духа» и «тела». Как мы уже писали, преодоление этого искусственного картезианского разделения К. Ясперс видел одной из своих главных задач при создании «Общей психопатологии».

Третий важнейший методологический принцип, положенный К. Ясперсом в основание его клинической феноменологии и понимания психопатологии в целом, заключается в том, что при классификации всех наблюдаемых у больного сложных психопатологических феноменов и при их дальнейшем феноменологическом анализе, попытках их расчленения на элементарные психопатологические феномены мы обязаны учитывать как их возможные связи и отношения друг с другом (реляционный контекст), так и общий контекст, в котором эти феномены возникают и наблюдаются (культурный, исторический, психологический, социальный контексты), а также метод, с помощью которого мы получаем знания об этих феноменах от больного (например, через словесное описание переживаний, через его рисунки, через наблюдение за его поведением и т. д.), и метод, с помощью которого мы пытаемся классифицировать и анализировать эти явления.

Яркое представление о том, как К. Ясперс мыслил применение этого третьего принципа по отношению к используемому методу получения наших знаний о феноменологии психических расстройств и к методу их классификации, дает следующая цитата: «Мы получаем наши знания о фактах только с помощью определенного метода. Между фактом и методом не может быть нарисована четкая линия. Один существует и определяется через другой. Поэтому классификация по используемому методу также является [одновременно] и фактической классификацией» [Jaspers, 1913].

Очень важный аспект применения описательно-феноменологического метода в психиатрии состоит в том, что этот метод постулирует важность и необходимость проведения четкого различия между внешней формой проявления психопатологических феноменов, симптомов и синдромов и их внутренним содержанием. Именно внешняя форма проявления психопатологических феноменов, симптомов и синдромов, согласно К. Ясперсу, только и может дать твердую научную основу для их классификации, для вычленения из сложных психопатологических феноменов элементарных «кирпичиков», для прояснения их взаимосвязей и для последующего объединения взаимосвязанных элементарных психопатологических феноменов в новую единую клиническую сущность – психопатологический синдром (например, депрессивный, параноидный, делириозный или маниакальный). В то же время, по К. Ясперсу, «психолог, который ищет смысл, найдет содержание существенным».

Проиллюстрируем важность различия между формой и содержанием психопатологии на примере нескольких классифицирующих понятий, впервые введенных именно К. Ясперсом.

1. «Психический процесс», или, в позднейшей терминологии, «болезненный психопатологический процесс», «процессуальное заболевание» (например, шизофрения и другие психозы; возможность нашего психологического понимания содержания психопатологических феноменов у больного довольно ограничена, так как мы сами обычно не имеем субъективного опыта переживания психоза; наше интуитивное психологическое понимание содержания в основном ограничивается пониманием роли социальных механизмов и стресса, например, пониманием того, почему в фабулу бреда больного встроился лично знакомый ему священник, а не гипотетический инопланетянин; в то же время наше понимание формы имеет большее значение: именно прогредиентная форма и склонность к образованию стойкого дефекта позволяют нам определить, категоризировать это заболевание как процессуальное).

2. «Психогенная реакция» (здесь, наоборот, содержание наблюдаемых у больного аномальных психопатологических феноменов четко отражает психотравмирующую ситуацию, поэтому доступно не только профессиональному психологическому пониманию, но, в принципе, даже «обывательскому», общечеловеческому пониманию).

3. «Патологическое развитие личности» («невротическое развитие личности» или «психопатическое развитие личности»), где, по мысли К. Ясперса как врожденная конституциональная, биологическая предрасположенность или иные лежащие вне сознания больного (внесознательные) причины, так и интуитивно понятные внешние психологические, социальные и педагогические причины, такие как огрехи воспитания, совместно формируют патологическую траекторию развития личности и, как следствие, патологическую индивидуальную биографию.

«Общая психопатология» («Allgemeine Psychopathologie», 1913)

Для того, чтобы помочь читателю понять, как, когда и почему у К. Ясперса при столь ограниченном реальном клиническом опыте вообще могла зародиться такая смелая идея – написать фундаментальный, всеобъемлющийо труд по психиатрии, каким стал его знаменитый учебник «Общая психопатология», – понадобится сделать небольшой экскурс в историю психиатрии второй половины XIX века и начала XX века.

Как известно, вторая половина XIX – начало XX века были временем интенсивного расцвета так называемой первой волны биологической психиатрии. В начале этого периода В. Гризингер впервые сформулировал важнейший для всего дальнейшего развития биологической психиатрии постулат – знаменитый тезис, что все психические явления и процессы, как нормальные, так и патологические, имеют материальный субстрат в виде процессов, происходящих в головном мозгу, и что, следовательно, «все психические заболевания есть, по существу, органические заболевания головного мозга». По мысли В. Гризингера, вся психиатрия может быть, таким образом, сведена всего лишь к подразделу неврологии или к подразделу нейроанатомии и нейрофизиологии.

Тезис В. Гризингера был сразу же охотно взят на вооружение многими материалистически настроенными психиатрами и неврологами. Но на фоне предшествующего многовекового засилья церкви и доминирования религиозно-мистических взглядов на природу психических заболеваний во второй половине XIX века и в начале XX века маятник «качнулся в другую сторону». Наиболее популярным течением в психиатрии в этот период стал именно радикальный материализм. Отчасти он вдохновлялся также успехами в познании природы, которых достигли все естественные науки (физика, химия, биология) в XIX веке и начале XX века, и прогрессом, который был достигнут тогда в понимании этиологии и патогенеза целого ряда ранее казавшихся загадочными соматических заболеваний. Психиатрия надеялась достичь такого же уровня понимания материальных причин и механизмов развития психических заболеваний, какой был достигнут в общесоматической медицине.

Несколько позднее один из сторонников радикально-материалистического взгляда, выдающийся психиатр, невролог, нейроанатом и нейрогистолог Б. фон Гудден (один из первых учителей и наставников Э. Крепелина) изобрел микротом. Еще чуть позже другой радикальный материалист, Ф. Ниссль (первый наставник К. Ясперса, также работавший вместе с Э. Крепелиным) изобрел новый метод окраски мозговой ткани для посмертного гистологического исследования.

Такое усовершенствование доступных ученым методов посмертного анатомо-гистологического исследования головного мозга позволило впервые открыть или гораздо более подробно исследовать и описать мелкие анатомические структуры мозга вплоть до отдельных подкорковых ядер, отдельных участков и слоев коры.

Кроме того, эти усовершенствования позволили ученым сделать первые шаги в обнаружении анатомических и гистологических изменений в мозгу при некоторых психических и неврологических заболеваниях, таких как «прогрессивный паралич» (нейросифилис), эпилепсия, различные деменции. Это, в свою очередь, позволило выдвинуть не умозрительные и спекулятивные, а более или менее научно обоснованные гипотезы о материальных причинах и механизмах развития этих заболеваний, об их этиологии и патогенезе. Так, в частности, именно в тот период, в 1906 году, Алоис Альцгеймер впервые описал специфические амилоидные бляшки и фибриллы в мозгу при особой форме старческой деменции, ныне носящей его имя (болезнь Альцгеймера).

Ф. Ниссль показал, что гистологические изменения в головном мозгу, обнаруживаемые при «прогрессивном параличе», существенно отличаются от тех гистологических изменений, которые были описаны в 1906 году А. Альцгеймером, и доказал, что «прогрессивный паралич» является не еще одной разновидностью «общих деменций», как полагали до него, а специфической формой нейросифилиса. То есть Ф. Ниссль впервые доказал, что «прогрессивный паралич» имеет конкретную этиологическую причину – инфекционное поражение ЦНС бледной спирохетой, возбудителем сифилиса.

Такие успехи «первой волны биологической психиатрии» в познании материальных причин и механизмов развития некоторых психических и неврологических заболеваний породили у многих психиатров и неврологов того времени некоторую эйфорию и надежды на то, что при продолжении дальнейших, еще более детальных, еще более тщательных анатомических и гистологических исследований головного мозга умерших психически больных удастся таким же образом постепенно разгадать природу, этиологию и патогенез и всех остальных психических заболеваний.

В результате доминирования такого оптимистического радикально-материалистического взгляда в психиатрии второй половины XIX века – начала XX века сформировалась своеобразная фиксация на головном мозге» и на его детальном посмертном анатомо-гистологическом исследовании. Хуже всего, что эта «фиксация на головном мозге» происходила в ущерб остальному: как в ущерб изучению связи психических заболеваний с теми процессами, которые происходят вне мозга, в остальном теле или организме (например, с изменениями в клеточном и биохимическом составе крови, желчи, мочи, ликвора, в бактериальном балансе кишечника или в иммунной и нейроэндокринной системах), так и в ущерб изучению и детальному описанию клинической симптоматики и феноменологии, особенностей течения и исхода психических заболеваний и в ущерб изучению возможных других, «нематериальных», причин и механизмов развития психических заболеваний – психологических, психодинамических и социальных.

Однако десятилетия все более энергичных и настойчивых попыток понять природу остальных психических заболеваний с помощью все более детальных анатомо-гистологических исследований мозга умерших психически больных, начиная с середины XIX века и вплоть до момента, когда К. Ясперс начал свою практическую деятельность в психиатрическом отделении Гейдельбергской клиники, то есть до 1908 года, так и не привели к существенному прогрессу.

В результате многие ученые и практикующие врачи-психиатры разочаровались в перспективах научной психиатрии, ощутили себя в некоем концептуальном тупике, поняли, что «топчутся на месте». Кроме того, не имея возможности установить материальные, нейробиологические причины и механизмы развития всех психических заболеваний, тогдашняя психиатрия повисла в своеобразном «научном вакууме» и оказалась лишена единой концептуальной базы, прочного научного фундамента – такого же прочного, каким для общесоматической медицины уже тогда смогли стать патофизиология, патогистология и патологическая анатомия. Это мешало выработке единой психатрической терминологии, нахождению общего языка, взаимопониманию между специалистами и научными школами.

Карл Ясперс в своей библиотеке в Базеле

На фоне растущего осознания, что установить реальные нейробиологические причины и механизмы развития психических заболеваний доступными тогда методами посмертного анатомо-гистологического исследования головного мозга невозможно, многие видные материалистически настроенные ученые-психиатры, такие как Т. Мейнерт, К. Вернике, не желая отказываться от своих радикально-материалистических взглядов и от постулата В. Гризингера, что «все психические заболевания являются, по существу, органическими заболеваниями головного мозга», стали вынужденно прибегать к выдвижению умозрительных нейробиологических гипотез о природе, причинах и механизмах развития психических заболеваний. Они также стали вынужденно использовать псевдоневрологические, псевдоанатомические термины, такие как «система моральных волокон» или «местные энервативные чувства».

Как мы помним, Э. Крепелин еще в знаменитой Дерптской лекции 1886 года подверг острой критике фиксацию современной ему психиатрии на посмертном анатомо-гистологическом изучении головного мозга психически больных, констатировал, что за десятилетия, прошедшие со времен В. Гризингера, психиатрия так и не достигла значительного прогресса в понимании природы, причин и механизмов развития большинства психических заболеваний и объявил этот подход научно бесплодным и бесперспективным.

Взамен этого Э. Крепелин провозгласил необходимость разворота современной ему психиатрии к использованию забытых современниками, сосредоточившихся на изучении головного мозга, эмпирического клинического, психопатологического и описательно-феноменологического методов, то есть метода тщательного клинического наблюдения, а затем как можно более подробного и детального описания всей наблюдаемой клинической симптоматики психических заболеваний, всех наблюдаемых при этом психопатологических феноменов, всех явлений психической жизни, без выдвижения каких бы то ни было умозрительных гипотез об их причинах или взаимосвязях.

Тогда же, еще в 1886 году, Э. Крепелин постулировал важность и эмпирическую целесообразность применения в психиатрии методов экспериментальной и факультетской психологии для познания природы, причин и механизмов развития психических заболеваний. Разъяснил он в лекции в Дерптском университете и важность применения в психиатрии лонгитудинального метода, то есть важность изучения не только текущей клинической симптоматики того или иного психического заболевания, но и особенностей его течения и исхода для правильного определения диагноза заболевания.

Все эти основополагающие принципы, как известно, позднее легли в основу его знаменитой нозологической системы. Это была первая в истории психиатрии попытка создания всеобъемлющей нозологической классификации психических заболеваний, построенной не на умозрительных теориях, а на строгой эмпирической научной базе. Она была создана именно на базе систематического применения Э. Крепелиным методов экспериментальной и факультетской психологии, клинико-психопатологического, описательно-феноменологического и лонгитудинального методов для поэтапного уточнения классификации.

Между тем, напомним, К. Ясперс начал практическую деятельность в Гейдельбергской клинике в 1908 году. В это время нозологическая система Э. Крепелина была не только уже создана, но и начала постепенно распространяться как в Германии, так и на международном уровне. Наряду с признанием важности и ценности собственно «крепелиновской нозологической системы» это означало и наметившийся к тому времени в немецкой и мировой психиатрии постепенный отход от чрезмерной фиксации на мозге в сторону большего внимания к изучению клинической психопатологии и описательной феноменологии психических заболеваний – как и предлагал Э. Крепелин.

Подобно Э. Крепелину, К. Ясперс был психиатром-материалистом, верил в существование материальных причин для всех психических заболеваний и материального субстрата для всех явлений психической жизни и разделял общий естественнонаучный оптимизм тогдашней психиатрии. В том числе он вместе с Э. Крепелином надеялся на то, что когда-нибудь истинные нейробиологические причины и механизмы развития всех психических заболеваний будут установлены и это позволит, в конце концов, создать новую, более научную, не эмпирическую клинико-психопатологическую, а нейробиологически обоснованную классификацию психических заболеваний.

Вместе с тем, как и Э. Крепелин, К. Ясперс был весьма недоволен медленным прогрессом, фактически застоем в развитии «первой волны биологической психиатрии». Недоволен он был, в частности, тем, насколько мало современная ему психиатрия приблизилась к пониманию природы, причин и механизмов развития психических заболеваний. Кроме того, подобно Э. Крепелину, К. Ясперс был также не удовлетворен слишком медленным и недостаточно радикальным, на его взгляд, отходом психиатрии от фиксации на посмертном изучении мозга, от склонности выдвигать слишком далеко идущие и не основанные на реальных нейроанатомических находках спекулятивные и умозрительные нейробиологические теории, от использования псевдоневрологического, псевдоанатомического языка, от нейробиологического редукционизма.

Предоставим слово самому К. Ясперсу: «Эти анатомические конструкции, однако, поневоле, из-за нашей ограниченной способности познать мозг и его работу, стали довольно фантастическими (например, теории Мейнерта, Вернике) и по праву были названы Эмилем Крепелиным "мозговыми мифологиями", с чем я полностью согласен» [Jaspers, 1977].

В «Философской автобиографии» К. Ясперс пишет, что еще с первых дней работы ординатором в психиатрическом отделении Гейдельбергской клиники у него появилось критическое отношение к доминировавшим в психиатрии умозрительным нейробиологическим теориям и зародилось стремление «всегда выступать против разговора, не основанного на реальном знании, особенно против "мозговых теорий", игравших такую важную роль в психиатрическом языке в то время».

Однако в отличие от Э. Крепелина К. Ясперс в те годы считал, что психиатрия еще слишком мало знает о природе психических заболеваний, об их клинической симптоматике и феноменологии, чтобы можно было пытаться построить хоть сколько-нибудь научно обоснованную нозологическую классификацию психических заболеваний. Поэтому К. Ясперс, будучи еще очень молодым врачом, полагал, что нозологическая классификация Э. Крепелина, хотя и является эмпирически полезной за неимением лучшего, тем не менее является несколько «преждевременной». Он считал, что ее научный базис на самом деле ненамного более прочен, чем научный базис критикуемой ими обоими умозрительной «мозговой мифологии».

Далее К. Ясперс обоснованно предположил, что прежде чем подходить к изучению частной психопатологии и пытаться создать хоть сколько-нибудь рациональную и научно обоснованную нозологическую классификацию психических заболеваний, следует изучить (вернее, фактически создать с нуля) общую психопатологию. Это значило попытаться вычленить из общей картины разных психических заболеваний, представлявшейся многим до К. Ясперса «мешаниной или набором отдельных симптомов», отдельные психопатологические синдромы.

Эти психопатологические синдромы (например, галлюцинаторный, параноидный, депрессивный, маниакальный или кататонический), по мысли К. Ясперса, сами по себе нозологически неспецифичны и могут наблюдаться при разных психических заболеваниях. Тем не менее они представляют собой одно целое, единую клиническую сущность, а не просто «набор симптомов». Затем именно на основе синдромального психопатологического подхода К. Ясперс полагал целесообразным создать новую нозологическую классификацию психических заболеваний, которую он полагал более надежной и более научно обоснованной, чем «крепелиновская нозологическая система».

Именно мысль о некоей своего рода «преждевременности» нозологической классификации психических заболеваний Э. Крепелина и о важности сначала вычленения из общей картины психических заболеваний отдельных психопатологических синдромов, о необходимости изучения или, вернее, создания с нуля общей психопатологии перед подходом к частной психопатологии и к созданию новой, более научной, основанной на синдромальном психопатологическом подходе, нозологической систематики в психиатрии, стала важным толчком к написанию фундаментального труда К. Ясперса – учебника «Общая психопатология».

Другим важным толчком к созданию К. Ясперсом «Общей психопатологии» стало то, что так же, как он, К. Ясперс отвергал примитивный биологический (или даже нейробиологический) редукционизм и вульгарный радикальный материализм в психиатрии, называя его, вслед за Э. Крепелиным, «мозговой мифологией», он отвергал и примитивный психологический или психоаналитический редукционизм, стремившийся свести все многообразие причин и механизмов развития психических заболеваний исключительно к психологическим или психодинамическим причинам и механизмам. Психоаналитический редукционизм К. Ясперс презрительно называл «мифологией психоанализа», а психологический редукционизм последователей И. Гейнрота – «вульгарным психологизаторством» и «мистикой в психиатрии».

Между тем психоаналитическая теория З. Фрейда в то время, в начале XX века, как раз начинала завоевывать известность. Школа последователей мистика и идеалиста И. Гейнрота, так называемая психологическая школа в немецкой и мировой психиатрии, хотя и значительно потеряла в популярности на фоне распространения во второй половине XIX – начале XX века радикально-материалистических взглядов, тем не менее тоже существовала.

К. Ясперс, подобно Э. Крепелину, с самого начала практической деятельности был резко не согласен с обеими научными школами – и не в меньшей степени, чем с вульгарными радикально-материалистическими теориями последователей Т. Мейнерта или К. Вернике с их «мозговыми мифологиями».

Подобно Э. Крепелину и (особенно) О. Блёйлеру, К. Ясперс считал, что причины и механизмы развития психических заболеваний на самом деле гораздо сложнее, чем только биологические или только психологические, психодинамические и социальные. Поэтому он, как и оба его великих предшественника, активно возражал против попыток сведения всего сложного комплекса причин и механизмов развития психических заболеваний лишь к нейробиологическим (как предлагали «радикальные материалисты» вроде Т. Мейнерта и К. Вернике), или только к духовным и психологическим (как предлагали последователи И. Гейнрота), или только к психодинамическим (как предлагали З. Фрейд и его ученики).

Так же, как Э. Крепелин и О. Блёйлер, К. Ясперс полагал, что в этиологии и патогенезе психических заболеваний на самом деле играет роль целый оркестр или комплекс причин – как биологических (причем включая не только «внутримозговые», нейробиологические, но и соматические, эндокринные, иммунные и прочие), так и психологические, и психодинамические, и социальные. Таким образом, К. Ясперса наряду с Э. Крепелиным и О. Блёйлером можно считать идейным предтечей или даже одним из ранних сторонников сегодняшнего интегративного биопсихосоциального понимания природы, причин и механизмов развития психических заболеваний.

Однако К. Ясперс всегда был не только психиатром, но и философом. Он активно изучал философию еще со старших классов школы и с юных лет пытался систематически применять философский метод к познанию мира. Как всякий истинный философ, он всегда стремился «зрить в корень», постичь глубинные причины сущего и всего происходящего в мире, а также найти идейно-философские истоки всякой естественнонаучной, в том числе и психиатрической, теории.

Поэтому причины резкого идейного несогласия К. Ясперса как с «нейробиологическим редукционизмом», с «мозговой мифологией» Т. Мейнерта и К. Вернике, так и с «психологическим редукционизмом», с «вульгарным психологизаторством» последователей И. Гейнрота, и с «психоаналитическим редукционизмом», с «мифологией психоанализа» З. Фрейда и его учеников, на самом деле имеют гораздо более глубокие причины, чем у Э. Крепелина или у О. Блёйлера. Эти причины не в различиях взглядов К. Ясперса со сторонниками всех психиатрических школ на природу психических заболеваний и даже вообще не в психиатрии, а глубже – в различиях философски-эпистемологических подходов к изучению самой психиатрии.

К. Ясперс, как философ, первым понял – и понял совершенно правильно, – что поразивший современную ему психиатрию болезненный идеологический раскол и приведшая к этому расколу «болезнь необоснованного редукционизма» (у сторонников одной научной школы это был редукционизм нейробиологический, у сторонников двух других – редукционизм психологический или психоаналитический, но у всех трех школ он был в равной степени необоснован и ненаучен и одинаково вел к чрезмерному и грубому упрощению и в итоге к непониманию сложнейшей проблемы этиологии и патогенеза психических заболеваний) имеет свои идейно-философские корни в дуалистической философии Рене Декарта.

Именно Р. Декарт впервые ввел в философию и медицину свое знаменитое представление о жесткой дихотомии между «душой» или «умом» (res cogitans) и «телом» (res extensa), впоследствии названное в его честь «картезианской дихотомией». Как мы знаем из истории медицины, в свое время введенная Р. Декартом жесткая дихотомия сыграла очень положительную роль в развитии медицинской науки.

Именно жесткая картезианская дихотомия позволила соматической медицине освободиться от догматического влияния христианской религии, от мистического представления о соматических заболеваниях как о «наказании Божием за грехи» и приступить к изучению действительных, материальных причин соматических заболеваний – гораздо раньше, чем это стало возможным в психиатрии.

Однако К. Ясперс, признавая, как историк медицины, ту положительную роль, которую сыграла картезианская дуалистическая философия (и, в частности, картезианская дихотомия «души» и «тела») в становлении и научном развитии соматической медицины, обоснованно считал, что в XX веке настало, наконец, время преодолеть это искусственное, и на самом деле не обоснованное научно, разделение. Он считал, что настала пора создать новую, всеобъемлющую, «синтетическую» теорию природы, причин и механизмов развития психических заболеваний.

Таким образом, по мысли К. Ясперса, это должна быть теория, которая бы преодолевала картезианский искусственный дуализм души и тела, гармонично объединяла в себе «телесное», «душевное» и «духовное» начала, сочетала бы понимание и учет роли в этиологии и патогенезе психических заболеваний как биологических (как «внутримозговых», так и соматических, эндокринных, иммунных и др.), так и психологических, психодинамических и социальных факторов.

Сам К. Ясперс позднее писал: «На протяжении десятилетий работа над этой книгой оставалась одним из важнейших дел моей жизни» [Jaspers, 1977]. «Общую психопатологию» он видел именно как амбициозную попытку создания всеобъемлющей «синтетической» теории природы, этиологии и патогенеза психических заболеваний (или хотя бы приближения к ее созданию), как попытку преодоления картезианского дуализма в психиатрии, как попытку гармоничного соединения или синтеза в рамках единой теории биологических, психологических и частично даже психоаналитических подходов и объяснений (в той мере, в какой К. Ясперс готов был их принять, а принимал он эти объяснения выборочно – с одними соглашался как, вероятно, с близкими к истине и заслуживающими внимания, другие отвергал, как ненаучные и спекулятивные). Именно поэтому К. Ясперс часто называл свою теорию «синтетической». Он надеялся также, что его теория, будучи изначально «синтетической», идеологически и этиологически нейтральной, поможет современной ему психиатрии преодолеть болезненный идеологический раскол, примирить враждующие научные школы, дать им общую идейную платформу или, по крайней мере, общепринятую терминологию, общий язык.

В некотором смысле К. Ясперс видел «Общую психопатологию» и как обращение к идейным первоистокам медицины – к философии Сократа, Платона и Аристотеля и к медицине Гиппократа и Галена, постулировавшим в противоположность более позднему дуализму Р. Декарта неразрывное единство «души» и «тела», – но обращение на новом витке истории, с новым багажом знаний и на новой научной базе. Известное крылатое выражение древнеримского поэта Юния Ювенала «в здоровом теле – здоровый дух» отражает именно традиционный аристотелевский взгляд на единство души и тела.

Кроме того, при создании этого учебника К. Ясперс преследовал и еще две столь же амбициозные цели.

Во-первых, создавая этот труд, он желал наконец дать психиатрии столь же прочную концептуальную научную основу (или, по его выражению, «Grundlagen Wissenschaft» – фундаментальную науку), какой в то время для общесоматической медицины уже служили патофизиология, патогистология и патологическая анатомия. Между тем современное К. Ясперсу состояние нейронаук не позволяло использовать в качестве подобного концептуального базиса для психиатрии ни нейроанатомию, нейрогистологию и нейрофизиологию (или психофизиологию), ни психологию, ни, тем более, психоаналитическую теорию, изначально сильно страдавшую спекулятивностью, ненаучностью и догматизмом.

Во-вторых, К. Ясперс преследовал также цель создать внутри психиатрии, в ее рамках, нечто концептуально подобное пропедевтике внутренних болезней в общесоматической медицине или пропедевтике детских болезней в педиатрии. По его мысли, «общая психопатология» должна стать своего рода «пропедевтикой психиатрии». То есть, согласно замыслу К. Ясперса, «общая психопатология» должна была стать неким фундаментальным разделом в психиатрии, изучение которого обязательно предваряет изучение собственно психиатрии (частной психопатологии и нозологии) так же, как изучение пропедевтики внутренних болезней обязательно предваряет изучение собственно терапии («внутренних болезней» и их лечения), а изучение пропедевтики детских болезней обязательно предваряет изучение собственно педиатрии («детских болезней» и их лечения).

Согласно замыслу К. Ясперса, в рамках новой науки – «общей психопатологии» – следует сначала выделить, описать и изучить фундаментальные психопатологические синдромы, симптомы и признаки психических заболеваний, которые были бы, таким образом, функционально аналогичны, но не во всем подобны (не гомологичны) выделению в общесоматической медицине фундаментальных синдромов, симптомов и признаков «телесных», соматических заболеваний. Затем, уже на основе этого выделения, следует разработать новую, синдромально обоснованную нозологическую классификацию психических заболеваний. Эта новая классификация, таким образом, по мысли К. Ясперса, тоже будет функционально аналогична, но не во всем подобна (не гомологична) уже применявшимся в то время в различных областях общесоматической медицины синдромальным нозологическим классификациям соматических, эндокринных, ревматических и других заболеваний.

Кроме того, на основе впервые проведенного К. Ясперсом выделения фундаментальных психопатологических синдромов, по его мысли, следует разработать и новые синдромальные критерии диагностики психических заболеваний. Эти синдромальные диагностические критерии в психиатрии должны, согласно К. Ясперсу, базироваться на выделении целостных психопатологических синдромов, а не на простом, бессистемном перечислении набора признаков, необходимых для постановки того или иного психиатрического диагноза симптомов. Опять-таки, предложенный К. Ясперсом синдромальный психопатологический подход к диагностике психических заболеваний функционально аналогичен, но не во всем подобен (не гомологичен) уже применявшемуся в то время в общесоматической медицине синдромальному подходу к диагностике «телесных», соматических заболеваний.

Однако доступные в то время в научной литературе эмпирические описания «ненормального», или «отклоняющегося», поведения, клинической симптоматики и феноменологии психических заболеваний оказались слишком произвольными, не стандартизованными, использующими различную терминологию, слишком размытыми, недостаточно конкретными, слишком поверхностными и ненадежными и часто содержали наряду с описанием собственно наблюдаемых тем или иным автором психопатологических феноменов, субъективные домыслы автора об их природе, причинах и взаимосвязях, существенно искажающие или затуманивающие описываемую картину.

Эта проблема не давала К. Ясперсу возможности достичь поставленной им амбициозной цели – создать «общую психопатологию» как своего рода «пропедевтику психиатрии», выделить основные психопатологические синдромы, симптомы и признаки, основываясь лишь на этих расплывчатых, произвольных и ненадежных литературных описаниях. Именно осознание проблемы вынудило К. Ясперса глубоко погрузиться в самостоятельное детальное изучение и анализ психопатологии, клинической симптоматики и феноменологии психических заболеваний, отбирая для этого наиболее интересных пациентов, несмотря на всю ограниченность его физических сил для клинической работы.

Будучи изначально не только врачом-психиатром, но и ученым-философом, К. Ясперс очень хорошо понимал, что создаваемая им новая психиатрическая наука – «общая психопатология» – нуждается в прочном концептуальном базисе, в идейно-философской парадигме, которая должна лечь в ее основу. И если для Э. Крепелина концептуальный базис его нозологической системы составляли, с одной стороны, философская феноменология Э. Гуссерля, а с другой – экспериментальная и факультетская психология В. Вундта, а для теорий О. Блёйлера таким же базисом служила «ассоциативная психология» И. Гербарта, то К. Ясперс в своих поисках подходящей для его целей научной и философской парадигмы остановился на двух ключевых теориях.

С одной стороны, К. Ясперс так же, как и Э. Крепелин при создании его знаменитой нозологической системы, положил в основу своей «Общей психопатологии» философскую феноменологию Э. Гуссерля. С другой стороны, не меньше, чем на описательно-феноменологическом подходе, К. Ясперс основывал новую теорию – «Общую психопатологию» – и на так называемой теоретической психологии Вильгельма Дильтея.

К. Ясперс не только принял описательно-феноменологический подход Э. Гуссерля в качестве общефилософского базиса, но и адаптировал его для применения именно в психиатрии, как метод, позволяющий пациентам систематически артикулировать и описывать субъективные психические состояния и испытываемые ими внутренние переживания, мысли, чувства, эмоции, ощущения на едином, взаимно понятном врачу и пациенту, «феноменологическом языке». Это позволяло избежать или, по крайней мере, уменьшить вероятность субъективизма врача при записи и трактовке описываемых пациентом субъективных психопатологических феноменов, внутренних переживаний, мыслей, чувств и ощущений, вероятность взаимного непонимания между врачом и пациентом из-за различий, неточностей и расплывчатости используемого ими языка и терминологии.

В своем принятии описательно-феноменологического подхода Э. Гуссерля как надежного метода исследования и описания сознательных субъективных переживаний пациентов, способного послужить как цели правильной трактовки и оценки всех наблюдаемых у них психопатологических симптомов и феноменов путем тщательного эмпатического анализа, так и цели их максимально полного и подробного описания, притом описания точного и однозначного, одинаково понимаемого всеми клиницистами и лишенного субъективизма, расплывчатости и неконкретности, свойственных ранним литературным описаниям, К. Ясперс основывался не на умозрительных построениях о целесообразности подобного подхода, а на результатах собственных клинических исследований с применением этого метода.

В свою очередь, из «теоретической психологии» В. Дильтея К. Ясперс позаимствовал и развил представление о важности проведения четкого различия между «генетическим» (эмпатическим, эмоциональным, то есть возникающим на почве эмпатии врача к пациенту, общечеловеческим, не требующим специальных знаний) пониманием сущности субъективных переживаний пациента, их внутренней эмпирической логики и их внутренней связности и пониманием логическим, научным, основанным на объективных моделях, пытающихся объяснить природу психопатологических феноменов, их взаимосвязь и внутреннюю логику на базе той или иной научной теории.

У В. Дильтея К. Ясперс позаимствовал и развил также представление об опасности смешения одного взгляда с другим. Сюда входит и представление об опасности ситуаций, когда эмпатия или эмоциональное сопереживание клинициста к пациенту мешают сохранению научной объективности и беспристрастности, а значит, мешают точному и правильному описанию объективно наблюдаемых у пациента психопатологических симптомов и феноменов, их правильной и адекватной трактовке.

Опасна, с точки зрения К. Ясперса, и противоположная ситуация (опять-таки позаимствованная им у В. Дильтея), когда априорно имеющаяся у клинициста «объясняющая теоретическая модель» психопатологических феноменов мешает научной объективности, мешает проявлять эмпатию к пациенту, глубоко понимать суть его проблем и переживаний, мешает слышать и слушать, что в действительности говорит или хочет сказать пациент, и невольно заставляет «подгонять» описываемые пациентом психопатологические симптомы и феномены под уже имеющуюся теоретическую модель или под уже ранее поставленный пациенту диагноз и давать этим симптомам и феноменам субъективные, искаженные и поэтому заведомо неправильные трактовки.

В своей работе над «Общей психопатологией» и, в частности, в проведенном ради создания этой работы детальном клинико-психопатологическом и феноменологическом анализе психопатологических симптомов, наблюдавшихся у десятков тщательно отобранных им наиболее интересных пациентов, К. Ясперс систематически стремился избежать обеих этих четко увиденных вслед за В. Дильтеем, «опасностей субъективизма» – как субъективизма эмоционально-психологического, эмпатийного, так и субъективизма, связанного с априорным научным догматизмом или с чрезмерной отстраненностью от пациента, отсутствием эмпатии, человеческого понимания и сопереживания.

Ранние работы К. Ясперса в области психиатрии и общей психопатологии были посвящены применению описательно-феноменологического метода к психопатологическому исследованию бреда ревности и «любовной тоски», а также «меланхолии» (меланхолической депрессии). Несмотря на то, что сам К. Ясперс позже называл эти работы «незрелыми» и «несовершенными», они сразу же завоевали большой успех, привлекли внимание многих немецких академических психиатров, удостоившись положительных оценок [Jaspers, 1963].

Окрыленный первым научным успехом в психиатрии, уже в 1911 году 28-летний К. Ясперс обратился к своему наставнику К. Вильмансу, который к тому времени сменил Ф. Ниссля на посту заведующего психиатрическим отделением Гейдельбергской университетской клиники и заведующего кафедрой психиатрии и неврологии Гейдельбергского университета, и к издателю Юлиусу Шпрингеру с просьбой помочь издать его новую книгу – учебник «Общая психопатология».

В 1913 году первое издание фундаментального учебника К. Ясперса «Общая психопатология» наконец увидело свет в издательстве Шпрингера. Эта книга быстро стала самым влиятельным и значимым трудом по общей психопатологии в то время и остается таковой по сей день.

Концептуальная структура учебника «Общая психопатология», которую К. Ясперс представил еще в первом издании 1913 года, оставалась в целом неизменной во всех последующих изданиях. К ней лишь со временем добавлялись новые данные из эмпирических клинических наблюдений других специалистов (сам К. Ясперс, как известно, после 1915 года отошел от клинической работы), а также те данные, которые предоставляло К. Ясперсу постепенное развитие нейронаук (в частности, нейропсихологии и нейробиологии) и философской антропологии.

В конечном итоге у К. Ясперса получилось именно то, что он задумывал. Его «Общая психопатология» стала своеобразным ориентиром, путеводной нитью в хаотическом до него мире психиатрии. Она заложила основы всей современной научной психопатологии – как общей, так и частной. Она также стала своего рода «пропедевтикой психиатрии», или «введением в психиатрию», обязательным фундаментальным разделом, предоставляющим единую концептуальную базу для последующего изучения частной психопатологии и нозологической классификации психических заболеваний.

Важно, что «Общая психопатология» К. Ясперса впервые дала психиатрии, представлявшейся до него многим – и ученым, и практикующим врачам-психиатрам, – «бушующим морем» или «бессвязной мешаниной симптомов, синдромов и признаков», систематическое, последовательное, логически упорядоченное, четкое и однозначное феноменологическое описание психопатологических симптомов, синдромов и признаков, а также тех типов психических расстройств, при которых эти симптомы, синдромы и признаки могут встречаться.

Кроме того, «Общая психопатология» К. Ясперса впервые выделила и объединила казавшиеся ранее не связанными «наборы симптомов», или симптомокомплексы, в целостные клинические психопатологические синдромы, сами по себе нозологически неспецифичные – такие как делириозный синдром, аментивный синдром, галлюцинаторный или кататонический синдром. Она также впервые предоставила психиатрам возможность использовать для названия и описания синдромов, симптомов и признаков единую общепринятую терминологию, единый язык, причем позаимствованный из психологии.

Сосредоточившись на изучении, вернее, создании с нуля, «общей психопатологии», К. Ясперс видел ее как методологический подход, который должен позволить затем, в будущем подойти к изучению частной психопатологии и к созданию новой синдромально обоснованной нозологической классификации психических расстройств, которая должна была, по его мысли, заменить крепелиновскую нозологическую систему или, по крайней мере, улучшить ее, предоставив ей прочный научный фундамент. И хотя К. Ясперс так и не создал в итоге новой системы из-за того, что перешел от психиатрии сначала к психологии, а затем к философии, за него это сделали другие ученые.

Влияние идей, заложенных «Общей психопатологией» К. Ясперса, на современную психиатрию следует хотя бы из того, что все современные диагностические классификации – и МКБ, и DSM – используют именно синдромальный психопатологический подход, впервые предложенный К. Ясперсом, а не изначальный крепелиновский нозологический подход, хотя и наследуют многие идеи крепелиновской нозологии. Именно поэтому мы называем современные диагностические системы «неокрепелинианскими», а не крепелинианскими – они заимствуют и идеи синдромального психопатологического подхода К. Ясперса, и понимание «спектра шизофрений» по О. Блёйлеру.

Начав в 1911 году работу над учебником «Общая психопатология», К. Ясперс исходил из иерархической классификации симптомов, синдромов и признаков психических расстройств. При этом он, как и О. Блёйлер, всегда понимал и подчеркивал условность любых психиатрических классификаций, их эфемерность.

Поэтому, в отличие от Э. Крепелина и опять-таки подобно О. Блёйлеру, К. Ясперс не считал нужным фиксироваться на создании максимально точных, полных и подробных нозологических классификаций психических расстройств, или на наклеивании на больных максимально точных диагностических ярлыков. С его точки зрения, это означало «ставить телегу впереди лошади». Вместо этого он полагал наиболее полезным сосредоточиться на изучении и максимально точном, полном и подробном феноменологическом описании всех наблюдаемых психопатологических симптомов и признаков, а затем на объединении и вычленении целостных психопатологических синдромов – и лишь затем приступать к созданию новой, синдромально обоснованной, нозологической классификации психических болезней.

Как писал по этому поводу сам ученый, признавая одновременно как сиюминутную эмпирическую, практическую пользу нозологической системы Крепелина, так и то, что она, не имея прочного синдромального психопатологического базиса, является по существу не более чем удобной абстракцией, повисает в своеобразном научном вакууме, «нозологические классификации – это лишь фикции, служащие своей цели тогда, когда они наиболее подходят к текущему моменту».

Всего через два года после начала работы над учебником К. Ясперсу удалось создать полную, систематическую, всеобъемлющую, внутренне непротиворечивую «синтетическую» теорию общей психопатологии, ставшую творческим синтезом и компиляцией различных подходов – как биологических (притом не только нейробиологических, но рассматривающих все тело человека, а не только мозг), так и психологических и даже выборочно психоаналитических, психодинамических. К. Ясперс также дал собственную тщательно выверенную и сбалансированную оценку научной обоснованности различных теорий и методологий, современных ему или выдвигавшихся его предшественниками, которые он сумел найти в психиатрической литературе, и собственную оценку описаний наблюдений других авторов. Он также подверг критике в равной мере и «нейробиологический редукционизм» («мозговую мифологию»), и «психологический редукционизм» («примитивное психологизаторство и мистицизм»), и «психоаналитический редукционизм» («мифологию психоанализа»).

Циклопические масштабы этой работы К. Ясперса и смелость его интеллектуального замаха на «общепризнанные авторитеты» сразу нескольких враждовавших научных школ особенно изумляют, если вспомнить, что в 1913 году, на момент публикации первого издания «Общей психопатологии» К. Ясперсу было всего 30 лет.

С момента первого издания «Общей психопатологии» [Jaspers, 1913] эта замечательная книга выдержала девять изданий, в том числе восемь – при жизни самого К. Ясперса. Восьмое – и последнее прижизненное – издание вышло уже в 1965 году, за три года до смерти автора. Девятое и последнее издание «Общей психопатологии» было осуществлено через четыре года после смерти К. Ясперса, в 1973 году. В каждое новое издание К. Ясперс вносил значительный объем свежего научного материала. В результате восьмое и девятое издания «Общей психопатологии» К. Ясперса получились гораздо более объемными, чем первое.

Кроме того, в более поздних изданиях «Общей психопатологии» К. Ясперс сделал интересные комментарии по поводу первоначального довольно прохладного приема его работы широкой психиатрической публикой и по поводу нередко неправильного понимания сути работы, часто встречавшегогся у читателей первых изданий книги.

Подобно Э. Крепелину, О. Блёйлеру и вообще всякому настоящему ученому (и во многом в противоположность З. Фрейду), К. Ясперс отнюдь не был догматиком и считал свой труд открытым для критики, уточнений и пересмотра. Так, в частности, четвертое издание «Общей психопатологии», вышедшее в 1946 году, представляет собой фундаментальный пересмотр всего того, что он писал в более ранних изданиях этой книги [Jaspers, 1948].

В эпоху нацизма, после своего вынужденного увольнения из Гейдельбергского университета и запрета на преподавание, замаскированного под «досрочный выход на пенсию» (в 1937 году), а затем и после запрета на публикацию любых работ К. Ясперс продолжал писать «в стол». В частности, занимался он и улучшением «Общей психопатологии». В 1941 году издатель предложил ему подготовить и опубликовать четвертое издание книги. Работа над новым изданием была закончена К. Ясперсом уже в 1942 году [Jaspers, 1957]. Однако из-за наложенного нацистами запрета книга смогла увидеть свет только в 1946 году, уже после падения нацистского режима, хотя и не содержала ничего «идеологически вредного» для нацизма, так как была посвящена психиатрии.

Это издание «Общей психопатологии» состояло уже из 748 страниц (ср. с 338 страницами первого издания). Начиная с четвертого, все издания «Общей психопатологии» К. Ясперса получили новую концептуальную философскую базу. Этой новой базой стали уже не феноменологическая философия Э. Гуссерля и «теоретическая психология» В. Дильтея (хотя К. Ясперс по-прежнему применял и считал очень полезным в психиатрии описательно-феноменологический подход), а разработанная им самим экзистенциально-гуманистическая философия. Поэтому «Общая психопатология» К. Ясперса, начиная с четвертого издания, пронизана его философским мышлением.

Курт Шнайдер, один из учеников и сотрудников К. Ясперса в Гейдельберге, ставший вместе с ним сооснователем современной Гейдельбергской школы в психиатрии, продолжал вести с учителем активную переписку даже в трудные годы Второй мировой войны. Одним из первых получив возможность прочитать черновик четвертого издания книги, К. Шнайдер написал 24 июня 1942 года, что, на его взгляд, эта работа «переполнена философией».

Изменив, концептуальный философский базис с феноменологии Э. Гуссерля на собственный экзистенциальный гуманизм и попутно отказавшись от применения теорий В. Дильтея, К. Ясперс также изменил методологический подход к изучению и пониманию собственно психопатологии. Начиная с четвертого издания «Общей психопатологии», «генетическое», эмпатическое понимание природы психопатологических феноменов и интуитивный герменевтический анализ значимых связей между ними уже не квалифицируются им как научные или как научно полезные [Jaspers, 1946].

С этого момента К. Ясперс рассматривает такое эмпатическое понимание как не более чем «гуманистически полезное упражнение», а не как метод, способный дать клиницисту новые научные данные. Он относит результаты подобных «гуманистических упражнений» к сфере художественной литературы и философии, а не к сфере психиатрической науки. По-прежнему считая эмпатию между клиницистом и пациентом весьма полезной – и для их взаимопонимания, для нахождения общего языка, и для формирования прочного терапевтического альянса и успеха лечения, К. Ясперс, тем не менее, отмечает, что результаты «эмпатического понимания» и интуитивного анализа переживаний пациента через свой внутренний опыт сопереживания не относятся к сфере непосредственной заботы или непосредственных потребностей клинициста. С его точки зрения, такие наблюдения представляют больше философский, психологический и художественный, чем клинический интерес [Jaspers, 1986].

Кроме того, в четвертом и последующих изданиях «Общей психопатологии» К. Ясперс также отошел еще дальше от представлений, что все психические заболевания имеют материальные, соматические, биологические причины или что все они могут быть причинно объяснены воздействием лишь биологических факторов. Как мы помним, К. Ясперс изначально критиковал в равной мере и ««мозговую мифологию», и «мифологию психоанализа».

Тем не менее, будучи материалистом и разделяя общий естественнонаучный оптимизм психиатрии второй половины XIX и начала XX века, К. Ясперс в первых изданиях учебника отдавал явное предпочтение биологическим теориям этиологии и патогенеза психических заболеваний, хотя и стремился сделать свою теорию «синтетической». Начиная с четвертого издания, К. Ясперс сместил акценты и, не отказываясь от материалистической позиции вообще, стал подчеркивать важную роль в развитии психических заболеваний наряду с биологическими факторами и факторов психологических, психодинамических и социальных. Таким образом, с этой точки зрения К. Ясперс, начиная с четвертого издания «Общей психопатологии», противоречил собственной болшее ранней позиции по вопросу об этиологии и патогенезе психических заболеваний.

Отчасти такое смещение акцентов было вызвано изменением концептуального философского базиса теории. Между тем экзистенциальный гуманизм К. Ясперса ставил на первый план именно «экзистенцию» Человека, его Бытие в обществе и в мире, его взаимоотношения с обществом и природой, его внутренний мир, его ощущения и переживания. Отсюда логически вытекало и смещение внимания с роли в развитии психопатологии лишь биологических факторов на роль факторов психологических, психодинамических и социальных.

Другой важной причиной такого смещения стало то, что в послевоенные годы постепенно стали появляться альтернативы фрейдистскому психоанализу, более устраивавшие К. Ясперса с точки зрения научности, например, другие направления психодинамической теории, отколовшиеся от фрейдизма. Стали зарождаться бихевиоризм и когнитивная психология. Это сделало психологические объяснения природы психических заболеваний более приемлемыми для К. Ясперса с научной точки зрения. Хотя сам он был сторонником экзистенциально-гуманистических, а не психодинамических или когнитивно-поведенческих объяснений природы психических заболеваний, но, как и прежде, стремился к интегративному, синтетическому подходу. Именно это стремление и побудило его придать психологическим и социальным факторам этиологии и патогенеза психических заболеваний больший, чем ранее, вес, и одновременно уменьшить акцент на биологических факторах.

Начиная с первого издания, вышедшего в 1913 году, «Общая психопатология» К. Ясперса была встречена в немецкой психиатрии с огромным интересом. Особое внимание она вызвала у представителей Гейдельбергской школы психиатрии и психопатологии, таких как К. Вильманс, Г. Грюле, К. Шнайдер. Их идейные преемники, в частности, В. фон Байер, Г. Хубер, Х. Хафнер, К.П. Кискер, В. Янцарик, В. Шмитт, В. Бланкенбург и К. Мундт, в той или иной степени придерживаются психопатологических традиций, заложенных К. Ясперсом и развитых позднее К. Шнайдером. Последнее переиздание «Общей психопатологии» К. Ясперса вышло в 1973 году, то есть спустя четыре года после смерти самого К. Ясперса в 1969 году. Оно содержало ряд ранее не опубликованных при жизни К. Ясперса заметок, поправок и комментариев. Поэтому, хотя это издание во многом повторяло текст восьмого и последнего прижизненного издания, вышедшего в 1965 году, за три года до смерти К. Ясперса, оно было обозначено как «девятое».

Несмотря на значительный интерес, который вызвала «Общая психопатология» К. Ясперса в немецкоязычных странах, перевод ее на английский язык сильно затянулся. Только в 1962 году профессор Макс Гамильтон и Ян Хениг завершили перевод седьмого издания «Общей психопатологии» К. Ясперса.

Тем не менее, даже несмотря на столь существенное запаздывание знакомства в англоязычной и мировой психиатрической культуры со взглядами К. Ясперса на общую психопатологию и на природу психопатологии, «Общая психопатология» оказала огромное влияние на всю мировую психиатрическую мысль. Эта книга во многом сформировала современное понимание природы психопатологии. Учебник К. Ясперса по сей день остается и классическим руководством по этому предмету, и весьма передовой, удивительно современно звучащей книгой. До сих пор именно по нему, либо по изложению в пересказе К. Шнайдера, изучают общую психопатологию студенты и ординаторы всего мира.

Огромную роль как в популяризации взглядов К. Ясперса на общую психопатологию и на природу психопатологии в целом, так и в дальнейшем развитии общей психопатологии, в ее становлении в том виде, в каком мы ее знаем сегодня, сыграл один из наиболее выдающихся учеников и последователей К. Ясперса – Курт Шнайдер. Подобно своему учителю, К. Шнайдер изначально был не только психиатром, но и философом. Его докторская диссертация «Патопсихологический вклад в исследование феноменологии любви и сострадания» была написана под руководством знаменитого немецкого философа Макса Шелера.

В 1950 году К. Шнайдер выпустил знаменитое руководство «Клиническая психопатология». Оно представляло собой своего рода концентрат «Общей психопатологии» К. Ясперса, очищенный от «излишнего», на взгляд К. Шнайдера, философствования, изложенный более простым и понятным языком, и, кроме того, содержало ряд собственных идей К. Шнайдера в развитие и уточнение психопатологических концепций К. Ясперса. Подобно «Общей психопатологии» книга К. Шнайдера легла в фундамент всего современного понимания общей психопатологии и психопатологии вообще и стала классическим руководством по данному предмету.

Кроме немецкоязычных стран, где «Общая психопатология» К. Ясперса с самого начала стала весьма популярна как в академической среде, так и у практикующих психиатров, начиная со второй половины XX века она стала вызывать живой интерес и в других странах. Именно в этот исторический период появились ее переводы на ряд языков. Так, например, перевод «Общей психопатологии» на французский появился еще в 1928 году, на испанский – в 1950–1951 годах, на японский – в 1953–1956 годах, на итальянский – в 1963 году, на португальский – в 1973 году, на сербскохорватский – в 1978 году. В 1997 году было выпущено переиздание перевода последней, девятой редакции «Общей психопатологии» К. Ясперса на русский язык (хотя среди отечественных психиатров в «самиздате» она циркулировала со второй половины 60-х).

С другой стороны, в 2013 году, в год 100-летия К. Ясперса, одновременный поиск в PubMed по ключевым словам «Jaspers» и «psychopathology» выдавал всего около 25 статей. Это указывает на то, что, несмотря на объективно огромное влияние идей, заложенных в учебнике «Общая психопатология», на современное понимание природы психопатологии, на выделение предметов общей и частной психопатологии и даже на наши нозологические классификации психических заболеваний МКБ и DSM, основанные именно на синдромальном психопатологическом подходе, многие современные авторы, к сожалению, недооценивают вклад К. Ясперса в современную психиатрию. Они рассматривают – и совершенно необоснованно – работу К. Ясперса «Общая психопатология» как представляющую только исторический интерес.

Одной из причин такого взгляда является то, что нынешние успехи в понимании природы психических заболеваний, их этиологии и патогенеза, достигнутые на стыке биологической психиатрии и нейронаук, в частности, успехи молекулярной психиатрии, психиатрической генетики, нейрохимии и нейровизуализации, кажется, затмили важность системного философски-эпистемологического подхода к постижению природы психических заболеваний, важность учета роли не только биологических, но и психологических, психодинамических и социальных факторов в их этиологии и патогенезе, который пропагандировал К. Ясперс. Поэтому принятие и отражение идей и взглядов К. Ясперса современной психиатрией кажется все более далеким и туманным событием, а сами идеи кажутся многим современным авторам «слишком размытыми», «слишком философскими», «оторванными от клинической реальности» и даже «устаревшими, неактуальными», «представляющими лишь исторический интерес». Но это не так – на самом деле идеи и взгляды К. Ясперса актуальны и сегодня.

Таким образом, на фоне успехов биологической психиатрии и нейронаук сегодняшней психиатрии снова угрожает опасность свалиться в критиковавшийся К. Ясперсом «примитивный биологический редукционизм».

«Общая психопатология» К. Ясперса структурно состоит из двух томов и шести частей. Первая часть представляет собой раздел о феноменологии психических заболеваний. В этом разделе К. Ясперс детально и тщательно описывает различные психопатологические состояния, их симптомы и признаки, выделяя «элементарные психопатологические феномены» и объединяет их затем в целостные психопатологические синдромы, такие как делириозный, депрессивный, маниакальный или кататонический.

Во второй части учебника К. Ясперс обсуждает и анализирует все наблюдаемые у пациентов психопатологические феномены с использованием метода эмпатического понимания, то есть понимания через эмоциональное сопереживание («Verstehen»). В третьей и четвертой частях книги К. Ясперс пытается сделать то же самое с использованием метода причинного логического объяснения («Erklären»), опираясь на современные ему теоретические модели психопатологии – как биологические, так и психологические. В пятой части он подробно рассматривает социальные, культурные и исторические факторы, влияющие как на саму психиатрию и принятые в ней подходы к пониманию природы психических заболеваний и к их лечению, так и на проявления психических заболеваний у пациентов.

В шестой части учебника, озаглавленной «Человеческое существо как единое целое», К. Ясперс детально обсуждает тесную историческую связь между психиатрией и философией и причины такой связи – более тесной, чем связь между соматической медициной и философией. Здесь он также вводит и объясняет ряд собственных философских идей. Затем К. Ясперс пытается интерпретировать психиатрию и психические заболевания, их природу и симптоматику сквозь призму своей экзистенциально-гуманистической философии. Последняя часть придает последовательность и глубокий философско-теоретический смысл всей концепции общей психопатологии К. Ясперса. К. Ясперс показывает также, что его обращение к философии с целью более глубокого понимания природы психопатологии вовсе не случайно, не «прихоть ума», а обусловлено существованием объективных пределов того, что мы можем в каждый момент времени познать непосредственно через науку, не прибегая к «философствованию» в понимании К. Ясперса, то есть к философским абстракциям и философским рассуждениям.

В самом деле, чем больше мы знаем о нейробиологии или о психологии психических заболеваний, тем шире круг нашего незнания, круг возникающих при этом новых вопросов. Кроме того, чем больше мы знаем о нейробиологии или о психологии, тем больше в нашей картине знания возникает новых разрозненных, иногда даже противоречащих друг другу «кирпичиков» элементарного знания. Как убедительно показывает К. Ясперс в последней главе своей книги, без систематического применения философского метода из этих разрозненных кирпичиков знания мы не можем построить единое, непротиворечивое, логически стройное здание общей и частной психопатологии, «увидеть за деревьями лес», постичь человека, здорового или больного, как единое целое, во всех его ипостасях – биологической, психологической, социальной, культурной, исторической.

В «Общей психопатологии» К. Ясперс уделил основное внимание демонстрации актуальности применения описательно-феноменологического и герменевтического методов к познанию природы психопатологии, ее причин и механизмов ее развития. Кроме того, он также предложил синдромальный психопатологический подход к созданию новой нозологической классификации психических заболеваний, которая должна, по его мысли, заменить «крепелиновскую нозологическую систему», или, по крайней мере, улучшить, уточнить и развить ее, поставить на прочную концептуальную основу общей психопатологии. При этом он обоснованно указывал, что нельзя подходить к созданию и изучению частной психопатологии и нозологической классификации психических заболеваний до тех пор, пока не разработана общая психопатология, то есть синдромология и клиническая феноменология психических заболеваний. С его точки зрения, обратное означало бы «ставить телегу впереди лошади».

Несмотря на то, что первое издание «Общей психопатологии» К. Ясперса основывалось на современных ему клинической мысли и практиках, то есть на клинической мысли и практиках конца XIX и начала XX века, а последующие обновления книги затрагивают период максимум до середины XX века, данное К. Ясперсом определение научных методов в психиатрии – клинико-психопатологического, описательно-феноменологического, герменевтического и других – по сей день остается непревзойденным по своей точности, полноте и изяществу. Это работа, которая и сегодня заслуживает тщательного изучения не только историками психиатрии, но и студентами, и ординаторами, и практикующими клиницистами, и учеными-психиатрами.

Ниже опишем ряд концепций «Общей психопатологии» К. Ясперса, оказавших наибольшее влияние на современную психиатрию.

Во-первых, в своей работе К. Ясперс осветил основные вопросы, касающиеся как онтологии, так и эпистемологии «психического объекта» (пациента), наблюдаемых у него элементарных психопатологических феноменов, психопатологических синдромов, симптомов и признаков. Эти вопросы и тогда находились, и до сих пор продолжают находиться на переднем крае проблем психиатрии именно как клинической науки.

Во-вторых, «Общая психопатология» и ее последующее развитие, предпринятое К. Шнайдером в книге «Клиническая психопатология», оказали большое влияние на формирование современного понимания природы бреда и вообще психозов, в частности, шизофрении.

Введенные К. Ясперсом три дифференциально-диагностических критерия, позволяющие отличить бредовые идеи от просто ошибочных и неправильных убеждений и заблуждений, а также от сверхценных или навязчивых идей, а именно «субъективная уверенность больного в собственной правоте, в правильности своих идей», «их стойкость, некорригируемость, непроницаемость для любых других переживаний больного, в том числе для столкновения с фактами объективной реальности или с контраргументами со стороны других людей», «их объективная неправдоподобность, невозможность или фантастичность» до сих пор используются для дифференциальной диагностики бреда.

В то же время, как указывал сам К. Ясперс, по отношению к внутренней логике болезненного психопатологического процесса эти дифференциально-диагностические критерии являются сугубо внешними. Они имеют ценность только в сопоставлении с «нормой», с «нормальными» ошибочными или неверными убеждениями. То есть они имеют ценность не диагностическую, а именно дифференциально-диагностическую. С помощью этих критериев можно только отдифференцировать первичные, истинные бредовые идеи, указывающие на наличие психоза или шизофренического процесса, от «просто» ошибочных и неверных идей, «нормальных» иллюзий и заблуждений. Но нельзя априорно установить, что является «бредом», а что нет, так как идеи и убеждения, совершенно нормальные для одной субкультуры, этноса или религии в определенный исторический период, могут казаться совершенно дикими, неправдоподобными и фантастическими для носителей другой субкультуры или даже для носителей той же субкультуры в другой исторический период.

Таким образом, наше определение того, что есть бред, а что нет, возможно только в результате клинической беседы, в результате клинического взаимодействия с пациентом. Поэтому оно неизбежно подвержено известному субъективизму со стороны врача. Это происходит именно потому, что у нас пока нет инструментария, позволяющего объективно, нейробиологически, подтвердить или опровергнуть наличие бреда у больного.

При этом К. Ясперс, указывая, что такое понимание природы бреда и в целом природы психоза основывается на субъективных психологических критериях, таких как «фантастичность, неадекватность идей», «степень субъективной уверенности больного в их правильности», «их стойкость и некорригируемость», вместе с тем выражает надежду, что объективные нейробиологические (например нейрофизиологические) критерии, отличающие бредовые убеждения от «нормальных» заблуждений и ошибочных мнений, когда-нибудь будут найдены. Одновременно он показывает и подтверждает объясняющую силу и потенциальную научную ценность будущих нейрофизиологических и вообще нейробиологических объяснений природы бреда и психоза, их важность для исследований и для разработки в будущем объективных нейробиологических методов диагностики бреда и психоза.

С другой стороны, именно эмпирический клинико-психопатологический и феноменологический подход К. Ясперса, впервые позволивший более или менее научно сформулировать, что же есть такое бред и чем он отличается от «нормальных» заблуждений или «нормальных» ошибочных убеждений, способен привести к формулировке нейробиологических гипотез, которые затем могут быть подвергнуты экспериментальной проверке.

В самом деле, не будь этих феноменологических, эмпирических клинико-психопатологических критериев К. Ясперса, например для бреда, при всем их неизбежном субъективизме, то мы бы вообще не знали, кто бредит, а кто просто заблуждается, и не понимали бы, каким образом сформировать группу «бредовых больных» и группу «добросовестно заблуждающегося контроля» для сравнения их нейробиологических отличий с помощью, скажем, такого современного метода, как функциональная МРТ (фМРТ). Не зная, кого с кем и по каким критериям сравнивать и на каком основании проводить отбор в группу больных и в группу контроля, мы могли бы прийти к ошибочным и неверным выводам о нейробиологии психозов.

Очень большое научное значение имеет также выдвинутый именно К. Ясперсом в «Общей психопатологии» постулат, что для диагностики и дифференциальной диагностики психопатологических симптомов (например, симптомов психоза), для их отграничения от психической нормы психиатры должны в первую очередь обращать внимание на форму проявления того или иного симптома, а не на его содержание.

Согласно К. Ясперсу, например, для диагностики зрительных галлюцинаций и для отличения их от зрительных иллюзий большее значение имеет то, что пациент что-то видит, то есть испытывает зрительные явления (форма проявления симптома) в отсутствие объективных внешних зрительных стимулов, чем то, что конкретно он видит (внутреннее содержание симптома). Аналогичным образом, для диагностики депрессивного аффекта и его отграничения от «нормального» плохого настроения большее значение имеет не само по себе подавленное настроение пациента (внутреннее содержание симптома), а то, что оно неадекватно окружающей обстановке и не реагирует на эмоционально положительные стимулы (форма проявления симптома). Легко увидеть, что эти дифференциально-диагностические критерии К. Ясперса, отличающие норму от психопатологии, применяются до сих пор и входят в состав критериев МКБ и DSM.

В-третьих, в своем труде К. Ясперс подчеркивал важность психологического и, шире, психосоциального понимания природы психических расстройств как явлений повествовательных (то есть обладающих собственной внутренней повествовательной логикой и собственной динамикой развития) и одновременно контекстуальных (то есть вписанных в более широкий социальный, культурный, психологический и исторический контекст, в котором существует и с которым активно взаимодействует страдающий индивидуум).

Этот взгляд К. Ясперса на природу психических заболеваний на десятилетия предвосхитил сегодняшний разворот в сторону персонализированной и индивидуализированной медицины, в сторону медицины, ориентированной на человека, на его личностное развитие и учет его индивидуальных особенностей (в том числе связанных с социально-культурными различиями), в сторону большей индивидуализации диагностики и терапии психических заболеваний.

К. Ясперса и его экзистенциально-гуманистическую философию обычно упоминают как идейного предтечу и как философский концептуальный базис для современной экзистенциально-гуманистической психотерапии. Однако влияние идейного наследия К. Ясперса на современную психотерапию гораздо шире. Предложенное «Общей психопатологии» понимание психических заболеваний как явлений повествовательных, обладающих внутренней повествовательной логикой, впоследствии стало концептуальной основой для современной нарративной (повествовательной) психотерапии.

Аналогичным образом, призыв К. Ясперса учитывать при оценке психопатологии тот социальный, культурный и исторический контекст, в котором существует и с которым взаимодействует страдающий индивидуум, впоследствии стал идеологической основой целого ряда современных мультикультуралистских, культурно-аффирмативных психотерапий.

Важно также, что именно К. Ясперс в «Общей психопатологии» впервые обратил внимание на ту активную роль, которую страдающий человек как мыслящее существо, наделенное разумом и сознанием и потому способное к самостоятельной интерпретации своих переживаний, как нормальных, так и болезненных, патологических, к самостоятельной интерпретации своих симптомов и своего страдания в целом, и к тому же существо, живущее не в вакууме, а в мире, который оно разделяет с другими людьми, то есть в конкретном социальном, культурном и историческом контексте, играет в развитии у себя психического расстройства или, наоборот, в его преодолении, в формировании тех или иных психопатологических симптомов и синдромов или, наоборот, в борьбе с ними.

Этот гуманистический подход К. Ясперса, ориентированный на человека и его индивидуальность, помогает современной психиатрии рассматривать пациентов как активных и равноправных участников диагностического и терапевтического процесса, а не как пассивные объекты тех или иных диагностических или лечебных процедур и манипуляций. При этом терапевтический союз и сотрудничество врача и пациента признается важнейшим условием для успеха лечения – гораздо более важным, чем в соматической медицине. С точки зрения К. Ясперса, пациенты являются «уполномоченными агентами» собственного исцеления, причем не в меньшей мере, чем лечащий врач. Поэтому они не только могут, но и должны активно участвовать в терапевтическом процессе, в собственном исцелении.

Кроме того, с точки зрения К. Ясперса, усилия пациентов по самопознанию и самопониманию или их попытки самостоятельно бороться с проявлениями тех или иных психопатологических симптомов – зачастую наивные или основанные на ошибочных, с точки зрения врача, предположениях пациентов об природе этих симптомов и о возможностях самостоятельной борьбы с ними, – не следует априори воспринимать как болезненные, патологические сами по себе, или как обусловленные «ипохондрическим самокопанием», или как вызванные патологической реакцией психики на сам факт болезни либо на отдельные ее симптомы (нозогенной реакцией). По мысли К. Ясперса, эти усилия пациентов потенциально могут быть адаптивными и, при должной направляющей роли врача, даже исцеляющими.

Идеи К. Ясперса оказали решающее влияние на современную психиатрию и психотерапию, на все сегодняшнее понимание природы клинического взаимодействия врача и пациента, их терапевтического союза и сотрудничества как механизма не авторитарного, не жестко директивного, а гибко направляющего, поощряющего и корректирующего собственные усилия пациента по исцелению или оздоровлению психики.

Кратко осветив основные идеи и концепции К. Ясперса, изложенные в его основополагающем учебнике «Общая психопатология», перейдем к описанию основных психопатологических и феноменологических классификаций, впервые введенных в этой книге.

В частности, К. Ясперс на основании проведенного им детального клинико-психопатологического и феноменологического анализа внутренних переживаний психически больных пациентов предложил пересмотр и уточнение целого ряда понятий, применявшихся до него как в клинической психиатрии, так и в академических научных исследованиях. При этом он противопоставил созданную им «общую психопатологию» как фундаментальную научную дисциплину собственно психиатрии как дисциплине прикладной, клинической, которая должна стоять на прочном фундаменте основанной им новой науки – «общей психопатологии», подобно тому, как терапия (наука о внутренних болезнях) стоит на прочном научном фундаменте патофизиологии, патологической анатомии и патогистологии.

В своем фундаментальном труде К. Ясперсу удалось, обобщив огромное число клинических наблюдений, феноменологических описаний и детальных психопатологических исследований – как собственных, так и найденных в научной литературе, – выделить, отграничить и описать с помощью четкой, ясной и недвусмысленной терминологии, заимствованной им из научной психологии, отдельные, элементарные психопатологические феномены, то есть элементарные феномены душевной жизни психически больных людей.

Затем, уже на основе совокупностей этих элементарных психопатологических феноменов, которые не только часто встречаются при тех или иных психических заболеваниях, но и имеют ясную логическую связь друг с другом, К. Ясперс выделил и описал целостные психопатологические синдромы. Сами по себе они нозологически неспецифичны, считал автор «Общей психопатологии», и могут встречаться при разных психических заболеваниях, с определенными ограничениями, обусловленными природой заболевания. Тем не менее эти психопатологические синдромы представляют собой единые клинические сущности. Таковы, например, делириозный синдром, аментивный синдром, маниакальный, депрессивный, галлюцинаторный, параноидный, кататонический и другие синдромы.

Кроме очевидной цели – предоставить, наконец, как клинической, так и академической психиатрии прочный теоретический фундамент, а также ясную научную методологию для дальнейших психопатологических исследований, общепринятую, четкую, недвусмысленную и всем одинаково понятную терминологию, – эта книга К. Ясперса содержит целый ряд разработок, представляющих ценность непосредственно для клинической практики в психиатрии. Эти его разработки не утратили актуальности по сей день.

Так, например, именно К. Ясперс впервые предложил знаменитую триаду дифференциально-диагностических критериев реактивных состояний, позволяющих отличить их от эндогенных психических заболеваний (так называемая «триада Ясперса»). Вот эта триада:

1) реактивное состояние причинно вызывается психической травмой и по времени возникает вскоре после нее, а не развивается автохтонно, спонтанно, независимо от внешних причин, как при эндогенных психических заболеваниях;

2) вызвавшая развитие реактивного состояния психогенно-травмирующая ситуация находит свое отражение в клинической картине заболевания, в содержании его симптомов;

3) реактивное состояние прекращается вскоре после исчезновения вызвавшей его причины, то есть вскоре после разрешения тем или иным образом психогенно-травмирующей ситуации, в отличие от эндогенных психических расстройств, спонтанное течение которых не имеет столь явной временной или причинно-следственной связи.

Эта триада дифференциально-диагностических критериев для отграничения реактивных состояний от эндогенных психических заболеваний («триада Ясперса») не утратила ни научного, ни прикладного клинико-диагностического значения по сей день.

Вместе с тем дальнейшие клинические наблюдения и научные исследования показали некоторую относительность и условность диагностических критериев К. Ясперса. Было установлено отсутствие четкой дихотомической границы между «эндогенным» и «психогенным», или «реактивным», заболеванием. Было также показано участие в этиологии и патогенезе любых психических заболеваний как «эндогенных» (биологических), так и «психогенных» или «реактивных» (психологических и социальных) факторов, хотя и в разной степени, с разным удельным весом для разных психических заболеваний (разных нозологий), для одного и того же психического заболевания у разных больных и даже для разных эпизодов одного и того же психического заболевания у одного и того же больного.

Вышеупомянутые наблюдения заложили основу для таких более поздних «синтетических» научных концепций, как «эндореактивная депрессия» У. Вайтбрехта, или биопсихосоциальная модель психических заболеваний, или модель «стресс – диатез», или модель «генетика – эпигенетика – внешняя среда». Кроме того, эти наблюдения также послужили формальным обоснованием для того, чтобы ни в рамках МКБ-10, ни в рамках DSM-5 не разделять «эндогенные психические заболевания» и «реактивные состояния», например, при классификации депрессивных состояний.

Тем не менее такое грубое дихотомическое подразделение «эндогенных психических заболеваний» и «реактивных состояний» на основании «критериев Ясперса», хотя и не предусмотрено действующими ныне в психиатрии официальными диагностическими классификациями, вовсе не устарело. Оно продолжает сохранять актуальность и осмысленность в реальной повседневной клинической практике врачей-психиатров. Оно по-прежнему важно как при определении прогноза заболевания, так и при определении адекватной стратегии и тактики лечения. В частности, такое подразделение важно при определении удельного веса психотерапии и социореабилитационных мер по сравнению с психофармакотерапией и другими биологическими методами лечения у конкретного больного в конкретном эпизоде заболевания.

Как мы уже неоднократно упоминали, К. Ясперс небезосновательно считал, что нельзя подходить к созданию и изучению частной психопатологии, а следовательно, и к созданию новой, научно обоснованной нозологической классификации психических заболеваний, до тех пор, пока не создана и не разработана детально «общая психопатология», то есть синдромология и клиническая феноменология психических заболеваний, пока не выделены и не охарактеризованы отдельные элементарные психопатологические феномены, а затем – уже на их основе – выделены и охарактеризованы целостные психопатологические синдромы. Обратное, с точки зрения К. Ясперса, означало бы «ставить телегу впереди лошади».

С точки зрения К. Ясперса, эта новая, научно обоснованная нозологическая классификация психических заболеваний, способная заменить или, во всяком случае, улучшить, уточнить и развить «крепелиновскую нозологическую систему», должна быть основана именно на предложенном им синдромальном психопатологическом подходе, то есть на синдромальных диагностических критериях, а не на простом бессистемном перечислении набора необходимых для диагноза того или иного психического заболевания симптомов и признаков.

Кроме того, К. Ясперс считал, что до установления точной этиологии и патогенеза психических заболеваний и до разработки надежных объективных биологических (в частности нейробиологических) лабораторных или инструментальных критериев и методов их прижизненной диагностики и дифференциальной диагностики, подобных тем, которые уже существовали в его время в соматической медицине для целого ряда соматических заболеваний, трудно надеяться, что любая современная нозологическая классификация психических заболеваний будет по-настоящему научно обоснованной, не допускающей произвольного толкования и понимания или субъективизма со стороны врача.

Подобно Э. Крепелину, К. Ясперс надеялся, что постепенное расширение знаний о нейробиологических основах психических заболеваний, об их этиологии и патогенезе, в сочетании с постепенным усовершенствованием методов прижизненного исследования головного мозга человека, когда-нибудь позволит создать новую, этиопатогенетически и нейробиологически обоснованную нозологическую классификацию психических заболеваний, а также выработать объективные лабораторные или инструментальные методы их диагностики и дифференциальной диагностики.

Вместе с тем К. Ясперс, как и Э. Крепелин, прекрасно понимал, что как реальная клиническая практика в психиатрии, так и академическая психиатрическая наука уже сейчас нуждаются хоть в какой-то классификации психических заболеваний, пусть эмпирической, грубой и несовершенной, пусть вынужденно, из-за несовершенства наших знаний, основанной не на объективных нейробиологических критериях, а на внешних признаках заболевания, на субъективной оценке психопатологических феноменов, симптомов и признаков, наблюдаемых у пациента.

Такая эмпирическая нозологическая классификация психических заболеваний требовалась (и до сих пор требуется) как для диагностики и дифференциальной диагностики психических заболеваний, для отграничения нормы от психической патологии, так и для определения стратегии и тактики их лечения, и для определения прогноза заболевания, и для академических научных исследований в психиатрии. В том числе она требуется как раз для тех исследований, которые потенциально способны принести понимание нейробиологических основ психических заболеваний, их этиологии и патогенеза, а значит, и новую, нейробиологически и этиопатогенетически обоснованную классификацию психических заболеваний, которая в будущем заменит нынешнюю, эмпирическую, синдромально-психопатологическую.

Понимая, что современной психиатрии, как академической, так и клинической, объективно необходима хоть какая-то эмпирическая нозологическая классификация психических заболеваний, и одновременно четко осознавая ограниченность наших знаний об их этиологии и патогенезе, а также преждевременность подхода к созданию нозологической классификации психических заболеваний до разработки их общей психопатологии и синдромологии, К. Ясперс предложил следующую классификацию всех психических заболеваний на три категории по их предполагаемой этиологии и патогенезу.

1. Органические дисфункции головного мозга, или «органические психозы» (несмотря на название к этой категории К. Ясперс относил любые психические заболевания, имеющие ясную и уже установленную органическую природу, например, связанные с опухолями мозга, черепно-мозговой травмой, инсультом и т. п., или болезнь Альцгеймера, или «прогрессивный паралич» при нейросифилисе, или эпилепсию, то есть необязательно «психозы» в современном понимании этого слова, заболевания, необязательно сопровождающиеся психотической симптоматикой, но имеющие ясную органическую причину).

2. Функциональные психические расстройства, или «функциональные психозы» (к ним К. Ясперс отнес психические заболевания, для которых подозревалось наличие биологической или соматической причины, но современными ему методами исследования не удавалось обнаружить каких-либо патофизиологических или патологоанатомических отклонений, например, шизофрению, маниакально-депрессивный психоз, «эндогенные депрессии» и т. д., – то есть то, что Э. Крепелин назвал «эндогенными психическими заболеваниями»; опять-таки, несмотря на название, отнесенные К. Ясперсом в эту группу психические заболевания вовсе не обязательно подразумевают наличие психотической симптоматики, как, например, аффективные расстройства).

3. Тревожные, невротические и связанные со стрессом расстройства, аномальные психогенные реакции и «психопатии», то есть расстройства личности (последнюю группу психических заболеваний К. Ясперс считал «вариациями патологического развития личности», не имеющими ясной биологической или соматической основы, а имеющими скорее психологическую, психодинамическую или психогенно-реактивную природу). При этом К. Ясперс, так же как и Э. Крепелин, подчеркивал грубость и упрощенность предложенной им классификации, ее предварительный характер и выражал надежду, что по мере развития знаний о головном мозге и о нейробиологии психических заболеваний, об их этиологии и патогенезе и по мере усовершенствования методов прижизненного исследования мозга эта классификация будет изменяться, уточняться и дополняться, а неопределенная группа «эндогенных психозов» (в терминологии Э. Крепелина), или «функциональных психозов» (в терминологии К. Ясперса), будет уменьшаться по мере уточнения их этиологии и патогенеза, за счет перехода в первую группу – в группу «органических психозов» с уже известной этиологией и патогенезом.

Кроме того, К. Ясперс надеялся, что по мере развития знаний о нейробиологических основах нормального и патологического поведения человека невротические, психогенные и личностные расстройства и даже акцентуации, то есть различия нормальных темпераментов и характеров людей, для которых биологическая, а не психологическая основа в его время не была очевидна, могут со временем перекочевать в первую группу – в группу «органических расстройств психики», то есть в группу психических заболеваний с уже известной нейробиологической этиологией и патогенезом. Он также писал, что эту группу в таком случае уже нельзя будет называть «группой органических психозов», поскольку в ней тогда будут не только расстройства, которые он изначально называл «психозами» – органическими или функциональными.

Легко заметить, что трехуровневая классификация психических расстройств К. Ясперса по их предполагаемой этиологии и патогенезу в основном аналогична такой же трехуровневой классификации у Э. Крепелина, хотя и использует немного другую терминологию.

Кроме того, К. Ясперс, опять-таки развивая и уточняя ряд идей, впервые высказанных Э. Крепелином, ввел в психиатрию и психопатологию представление о существовании «регистров», или «уровней», психопатологической симптоматики, в известной мере отражающих тяжесть лежащего в ее основе болезненного процесса:

1) личностный регистр («психопатии», или расстройства личности);

2) невротический регистр (невротические, тревожные и связанные со стрессом расстройства, психогенные и реактивные состояния);

3) аффективный регистр (депрессивные, маниакальные и смешанные состояния без психоза);

4) психотический регистр (бред, галлюцинации, грубые нарушения мышления и/или поведения, адекватного восприятия и оценки действительности, и в целом дезорганизация психики);

5) регистр нарушений сознания (делирий, аменция, оглушенность, сопор, кома).

Это представление о существовании регистров, или уровней, психопатологической симптоматики и о том, что наличие психопатологической симптоматики из того или иного регистра в известной мере отражает тяжесть лежащего в ее основе болезненного процесса, введенное К. Ясперсом, было позднее развито, уточнено и дополнено К. Шнайдером и другими учеными и сохраняет актуальность и сегодня.

К тому же К. Ясперс, отчасти основываясь на лонгитудинальных исследованиях Э. Крепелина по типичному течению, исходу и прогнозу различных психических заболеваний и на знаменитой «крепелиновской дихотомии» между деменцией прекокс и МДП, предложил весьма важное для всей современной психиатрии и психопатологии – и тоже сохраняющее актуальность – понятие «психического процесса», или, в его более поздней формулировке, «болезненного психопатологического процесса», «процессуального заболевания».

Согласно определению К. Ясперса, «психический процесс», он же «болезненный психопатологический процесс», он же «процессуальное заболевание» – это такая форма течения психического расстройства, которая характеризуется тенденцией к прогредиентности (то есть, к более или менее быстрому или, напротив, медленному и постепенному, но неуклонному прогрессированию) и к образованию психического дефекта, то есть к снижению или выпадению ряда нормальных психических функций.

Важно, что, по К. Ясперсу, наблюдаемые при «процессуальном заболевании» в ходе течения «болезненного психопатологического процесса» психопатологические симптомы и феномены вовсе не вытекают из преморбидных особенностей личности больного и не являются их развитием, то есть заострением или усилением присущих ему до болезни преморбидных личностных черт. Напротив, это качественно новые явления, совершенно меняющие весь доболезненный психический склад больного, его характер и личность.

Типичными примерами таких «процессуальных заболеваний», по К. Ясперсу, или, иначе говоря, «болезненных психопатологических процессов», могут служить шизофрения, ряд эндогенно-органических, особенно атрофических, психозов.

Очень важным как для клинической практики, так и для академических исследований в психиатрии (и очень близким к нашему современному пониманию природы делирия) стало также введенное именно К. Ясперсом отграничение «делириев» от психозов, отнесение делирия к группе синдромов нарушенного сознания, а не к группе психозов, и предложенное им понимание делирия как распада целостности сознания, как проявления очень глубокой дезорганизации всей психической деятельности – по определению, более глубокой, чем психоз. По К. Ясперсу, делирий включает в себя:

1) «распад целостности сознания», вызывающий среди прочего полную или частичную утрату ориентирования во времени и месте, а нередко и в собственной личности;

2) «дробление функциональных комплексов памяти, мышления, восприятия и ассоциаций», которое вызывает нарушение адекватности восприятия и оценки окружающей действительности, бред, галлюцинации, возбуждение, дезорганизацию поведения, нарушения памяти и когнитивных функций;

3) «дезорганизацию и диссоциацию нормального порядка психической деятельности», которые обусловливают «мерцающий», непостоянный характер делириозной симптоматики. Большую клиническую ценность до сих пор представляет также осуществленное К. Ясперсом выделение и подробное описание психопатологического феномена «болезненное телесное ощущение» («Leibgefuhle»). Это описание К. Ясперса легло в основу многих разработок последних десятилетий, касающихся исследования природы сенестопатий, а также ипохондрических, соматизированных и соматоформных расстройств.

Введенные К. Ясперсом понятия «психопатические реакции», «невротические реакции» и «психогенные реакции» позднее вошли во многие клинические концепции, посвященные соответственно изучению природы личностных расстройств («психопатий»), неврозов, психогенных расстройств или реактивных состояний, конверсионных реакций.

Еще большую актуальность сегодня имеют клинические разработки К. Ясперса, посвященные природе фазных аффективных состояний, описываемых не только при классическом МДП, но и при других аффективных расстройствах, и его прямое указание, что эти фазные аффективные состояния следует дифференцировать с «шубами» при шубообразной шизофрении, а также с другими приступообразными и периодическими психозами.

Предложенная К. Ясперсом классификация нормальных и патологических человеческих влечений также сохраняет актуальность и до сих пор служит концептуальной основой для клинических и нейробиологических исследований природы нормальных и патологических влечений у человека.

Согласно К. Ясперсу, все человеческие влечения, как нормальные, так и патологические, направлены на удовлетворение тех или иных потребностей, нормальных или патологических, и могут быть логически подразделены на несколько групп, а именно [Ясперс, 1997]:

1) чувственно-соматические влечения, такие как сексуальное влечение, влечение к утолению жажды, голода и т. п.;

2) жизненные, или витальные, влечения:

а) собственно витальные влечения – влечение к сохранению и продолжению биологической и социальной жизни (к продолжению существования индивидуума, не только биологического, но и социального), желание активного действия или, наоборот, желание отдыха и покоя, стремление к самоутверждению, к защите личного достоинства, к проявлению мужества и смелости или, наоборот, к проявлению страха и избегания опасности и др.;

б) витально-психологические влечения – стремление к проявлению родительской заботы о своем или чужом потомстве, желание путешествовать, влечение к познанию мира и др.;

в) витально-творческие влечения – стремление к изобразительному искусству, к музицированию, к созданию скульптур, к написанию художественных или научных произведений и вообще к работе, к производительному, общественно полезному труду, создающему новый общественно полезный продукт, даже если этот продукт – всего лишь выточенная на станке гайка или подметенный плац;

г) духовные влечения, например, стремление приблизиться к Богу и познать его или стремление проникнуть в философскую суть вещей, явлений и самого Бытия.

Отношение к Эмилю Крепелину и к его нозологической системе

К. Ясперс с большим уважением относился и к самому Э. Крепелину, и к его вкладу в психиатрию. Он разделял многие из научных взглядов и подходов Э. Крепелина и во многом опирался на его труды. В частности, К. Ясперс так же, как Э. Крепелин, и даже еще более последовательно, применял описательно-феноменологический подход Э. Гуссерля и эмпирический клинико-психопатологический подход К. Кальбаума и ставил во главу угла наблюдение, а не выдвижение априорных умозрительных теорий и гипотез.

Так же, как Э. Крепелин, К. Ясперс был материалистом в области психиатрии и верил, что материальные, соматические или биологические причины всех психических заболеваний рано или поздно будут найдены и что когда-нибудь это позволит разработать новую, нейробиологически обоснованную, классификацию психических заболеваний, а также надежные лабораторные или инструментальные методы их прижизненной диагностики и дифференциальной диагностики, подобные тем, которые уже существовали в то время в соматической медицине.

Введенное впервые К. Ясперсом представление о «болезненном психопатологическом процессе», или о «процессуальном заболевании», как о характере течения психического заболевания с тенденцией к прогредиентности и к формированию или нарастанию психического дефекта (снижения или выпадения ряда нормальных психических функций), во многом основывается на разработках Э. Крепелина и, в частности, на введенной Э. Крепелином его знаменитой дихотомии.

Предложенная К. Ясперсом трехуровневая система классификации всех психических заболеваний на три группы по их предполагаемой этиологии и патогенезу – «органические расстройства», «функциональные расстройства» и «все остальное» (неврозы, психопатии, реактивные и психогенные состояния) – во многом подобна трехуровневой категоризации психических заболеваний Э. Крепелина, хотя и использует немного другую терминологию. Берет свое начало в идеях, впервые высказанных Э. Крепелином, и мысль К. Ясперса о существовании регистров, или уровней, психопатологической симптоматики.

Вместе с тем, несмотря на столь значительное сходство научных позиций, между К. Ясперсом и Э. Крепелином имелись и серьезные научные разногласия. В частности, К. Ясперс, понимая нужду современной психиатрии в существовании хоть какой-то нозологической классификации психических заболеваний, признавая практическую полезность созданной Э. Крепелином нозологической системы, отдавая должное ее масштабности и детальной проработанности, обоснованно считал, что до создания общей психопатологии, синдромологии и клинической феноменологии психических заболеваний нельзя подходить к созданию и изучению частной психопатологии и научно обоснованной нозологической классификации психических заболеваний.

Таким образом, с точки зрения К. Ясперса, крепелиновская нозологическая классификация психических заболеваний, хотя и была временно эмпирически полезна, но без опоры на общую психопатологию и синдромологию некоторым образом «повисала в воздухе», не имела прочной концептуальной научной базы и была в определенном смысле «преждевременной». С его точки зрения, новая научно обоснованная нозологическая классификация психических заболеваний, которая в будущем заменит «крепелиновскую нозологическую систему», должна основываться именно на предложенном им, К. Ясперсом, синдромальном психопатологическом принципе, стоять на прочном фундаменте созданной им общей психопатологии и синдромологии. Со временем же обе классификации – и крепелиновская, и будущая новая, синдромально обоснованная – будут заменены еще более новой, нейробиологически обоснованной (на создание которой, как мы помним, надеялся и сам Э. Крепелин).

Как мы сегодня знаем, идея К. Ясперса была услышана и воспринята. Все современные классификации психических заболеваний, и МКБ, и DSM, используют именно синдромальный психопатологический подход и концептуально опираются на общую психопатологию и синдромологию.

Кроме того, К. Ясперс, подобно О. Блёйлеру, не одобрял и считал не очень полезной для развития психиатрии свойственную Э. Крепелину фиксацию лишь на создании максимально точной, полной и подробной нозологической классификации психических заболеваний и на наклеивании на больных максимально точных диагностических ярлыков. Так же, как и О. Блёйлер, К. Ясперс обоснованно указывал, что все психиатрические классификации достаточно условны и носят сугубо предварительный характер в силу ограниченности наших знаний о мозге и о природе психических заболеваний, об их этиологии и патогенезе. Поэтому он считал, что крепелиновская «фиксация лишь на нозологии» лишь немногим лучше «мозговой мифологии», которую критиковали и он сам, и Э. Крепелин.

К тому же К. Ясперс, будучи человеком более современных и более либеральных взглядов, чем Э. Крепелин, категорически не принимал «теорию вырождения», или «теорию дегенерации», и практиковавшиеся Э. Крепелином (и даже отчасти О. Блёйлером) евгенические, «вырожденческие» объяснения природы некоторых психических заболеваний. Не разделял он и антисемитизм Э. Крепелина, и его взгляд на евреев как людей, склонных к «вырождению», или «дегенерации», и к проявлению психических заболеваний, и его взгляд на гомосексуальность как на психическую патологию. Позднее, в годы нацизма и после его краха, К. Ясперс обоснованно связал евгенические теории в психиатрии с бесчеловечными нацистскими практиками в отношении психически больных, «умственно неполноценных», инвалидов, алкоголиков и гомосексуалов и резко осудил психиатрическую евгенику как идеологическую предпосылку этих практик.

Еще одной важной точкой научных разногласий К. Ясперса и Э. Крепелина было его несогласие с жесткостью дихотомии между деменцией прекокс и МДП, с отрицанием Э. Крепелином возможности существования промежуточных, переходных форм, таких как приступообразная, периодическая шизофрения со значительным удельным весом аффективных нарушений и относительно благоприятным течением и прогнозом, или того, что мы ныне называем ШАР. В этом он был близок к О. Блёйлеру. Как мы уже упоминали, именно этим обусловлена актуальность разработок К. Ясперса в области понимания природы аффективной патологии и важности ее дифференциальной диагностики с шизоаффективной патологией или приступообразной, периодической шизофренией.

Отношение к Ойгену Блёйлеру и к его теориям

Взгляды К. Ясперса в одних аспектах были близки к научным представлениям О. Блёйлера, а в других – значительно расходились с ними.

С одной стороны, К. Ясперс сразу положительно воспринял предложенную О. Блёйлером концепцию «группы шизофрений» в противоположность деменции прекокс Э. Крепелина и впоследствии охотно пользовался как блёйлеровским термином «шизофрения», так и введенными уже им самим производными, такими как «шизофреническое Бытие», «шизофреническая экзистенция», «шизофреническое самосознание».

Подобно О. Блёйлеру, К. Ясперс с самого начала не принимал чрезмерную жесткость «крепелиновской дихотомии» и с самого начала признавал существование множества «промежуточных» или «переходных» форм, таких как приступообразная, периодическая шизофрения со значительным удельным весом аффективных нарушений и относительно благоприятным течением и прогнозом, или того, что мы ныне называем ШАР.

Еще одним важным сходством между научными взглядами К. Ясперса и О. Блёйлера было то, что оба придавали большое значение внутреннему миру и внутренним переживаниям больного, их анализу и их психологическому пониманию. К. Ясперс одним из первых сумел по достоинству оценить важность для психиатрии и общий гуманистический потенциал этого «разворота лицом к пациенту», впервые провозглашенного З. Фрейдом и активно поддержанного именно О. Блёйлером, к его внутреннему миру и внутренним переживаниям, к их эмпатийному, психологическому пониманию, и важность провозглашенного обоими отхода от «зацикленности на мозге» и от поиска только и исключительно биологических причин психических заболеваний и биологических методов их лечения.

Однако были между позициями К. Ясперса и О. Блёйлера и значительные различия. Прежде всего, К. Ясперс не принимал и не разделял стремления О. Блёйлера свести всю психиатрию и психопатологию (и в первую очередь шизофренологию) к «ассоциативной психологии», вывести все наблюдаемые при шизофрении психопатологические феномены из одного корня – из первичного «нарушения ассоциаций» при ней.

С точки зрения К. Ясперса, это было «мифологией ассоциаций», умозрительным построением в теории шизофрении О. Блёйлера, немногим более научным, чем столь же умозрительные нейробиологические теории («мозговые мифологии») или психоаналитические теории («мифология психоанализа»).

Карл Ясперс во время дискуссии

Теория К. Ясперса о природе шизофрении была гораздо глубже и философичнее теории шизофрении как продукта «нарушения ассоциаций» О. Блёйлера и основывалась на его экзистенциально-гуманистической философии. Согласно видению К. Ясперса, шизофрения есть не более чем внешнее проявление «творческого самовыражения шизофренического Бытия».

А поскольку само патологическое Бытие К. Ясперс подразделял на три уровня – патологическое Бытие-в-материальном-мире (включая и патологическое Бытие-в-теле, и патологическое Бытие-в-мозгу, и патологические взаимоотношения с внешним миром и с окружающими людьми), патологическую экзистенцию, или патологическое Бытие-в-себе (патологию внутреннего мира больного), и патологическое Бытие-перед-лицом-трансцендентности (патологические взаимоотношения больного с Богом или с Вечностью, с трансцендентным началом), то его теория природы шизофрении логически вмещала и соединяла в себе и биологические, и психологические, и социальные, и психодинамические, и даже религиозно-мистические объяснения причин, механизмов и факторов, способных играть роль в этиологии и патогенезе шизофрении.

Еще одним важным различием между позициями К. Ясперса и О. Блёйлера является то, что К. Ясперс, в отличие от О. Блёйлера и Э. Крепелина, не принимал «теорию вырождения», или «теорию дегенерации», и основанные на ней евгенические теории природы и этиопатогенеза психических заболеваний.

Кроме того, К. Ясперс, в отличие от О. Блёйлера, изначально не был «очарован» психоанализом и фрейдизмом. В отличие от О. Блёйлера, он с самого начала считал психоанализ ненаучным, догматическим и спекулятивным учением, называл «мифологией психоанализа» и резко возражал против психоаналитического или психологического редукционизма в психиатрии. Как мы помним, О. Блёйлер позднее тоже разочаровался в психоанализе, и именно из-за его догматизма, спекулятивности и ненаучности.

В то же время К. Ясперс в своем отношении к психодинамическим и психоаналитическим объяснениям природы и этиопатогенеза психических заболеваний не был столь категоричен, сколь Э. Крепелин в своем неприятии психоанализа.

Отношение к Зигмунду Фрейду и к психоанализу

К. Ясперс относился к З. Фрейду как к личности и как к ученому с огромным уважением. Он сумел понять и правильно оценить значение провозглашенного З. Фрейдом отхода психиатрии от поиска только биологических причин психических заболеваний, важность акцента на поиске, учете и анализе психологических, психодинамических и социальных причин, на анализе внутреннего мира пациента, содержания его внутренних переживаний, особенностей личной истории и биографии, в том числе истории детских психических травм.

Кроме того, К. Ясперс также сумел верно оценить гуманистический потенциал психоанализа и в целом фрейдистской философии, идейную ценность провозглашенного З. Фрейдом «разворота лицом к человеку и пациенту». Признавал он и справедливость критики З. Фрейдом чрезмерной жесткости моральных и поведенческих рамок современной им цивилизации, необходимость большей цивилизационной терпимости к инаковости, инакомыслию и инакоповедению (к чему призывал и сам К. Ясперс), и то, что эти чрезмерно жесткие цивилизационные рамки действительно порождают внутренние конфликты, стрессы и неврозы в каждом отдельном индивидууме. Частично идеи фрейдистской философии оказали влияние и на становление философских взглядов самого К. Ясперса.

Верно оценил К. Ясперс и важность провозглашенного З. Фрейдом отхода от поиска исключительно биологических (лекарственных или физических) методов лечения психических заболеваний в пользу развития психотерапии. Одним из направлений психотерапии как раз и стала разработанная З. Фрейдом психоаналитическая (ныне психодинамическая) психотерапия.

Напомним, что, хотя сам К. Ясперс, в отличие от З. Фрейда, не был практикующим психотерапевтом, его экзистенциально-гуманистическая философия послужила впоследствии идейной основой для зарождения современной экзистенциально-гуманистической психотерапии. Предложенное им понимание природы психических заболеваний как явлений повествовательных, имеющих внутреннюю повествовательную динамику и логику развития, послужило такой же идейной основой для зарождения современной нарративной (повествовательной) психотерапии.

А призыв К. Ясперса учитывать при анализе природы психических заболеваний тот культурный, социальный и исторический контекст, в котором живет и с которым взаимодействует страдающий индивидуум, лег в основу целого ряда современных мультикультуралистских психотерапий.

Вместе с тем К. Ясперс с самого начала не принимал на веру психоаналитические или психодинамические теории и объяснения природы психических заболеваний (вернее, принимал их выборочно, считая часть из них гениальными догадками З. Фрейда, интуитивно верными, хотя и не проверенными наукой и практикой, а другую часть – умозрительными, ненаучными и спекулятивными). Он резко критиковал и самого З. Фрейда, и психоанализ, и психоаналитическое движение в целом именно за догматизм, за спекулятивность, умозрительность и ненаучность их теорий.

В целом, К. Ясперс считал психоаналитическое и психодинамическое направление исследований в психиатрии научно бесперспективным и бесплодным. С философской же точки зрения, К. Ясперс считал психоанализ непродуктивной вульгаризацией и примитивизацией идей А. Шопенгауэра и Ф. Ницше.

По мере усиления догматических тенденций в психоаналитическом движении, особенно после своеобразного «захвата власти» психоаналитически настроенными психиатрами в США после Второй мировой войны, критика К. Ясперсом психоанализа становилась все резче. В этот период, опубликовав свой основной критический труд с говорящим названием «Критика психоанализа», К. Ясперс стал называть психоанализ догматической теорией, вообще не имеющей отношения к науке, и признал его «порождением мифотворческих фантазий». Само психоаналитическое движение К. Ясперс назвал «сектантским» и обвинил, среди прочего, не только в научном догматизме, но и в культе личности З. Фрейда, что, впрочем, действительно имело под собой некоторые основания.

Отношение к современным тенденциям в психиатрии

К. Ясперс – единственный из четверых величайших титанов психиатрии XX века, кто дожил почти до наших дней. В самом деле, он умер в 1969 году, а З. Фрейд и О. Блёйлер умерли в 1939 году, Э. Крепелин же скончался еще раньше, в 1926 году.

Поэтому, в отличие от остальных, К. Ясперс успел застать и зарождение современной психофармакологии (и вообще «вторую волну биологической психиатрии»), и зарождение современных операциональных критериев и подходов к диагностике психических заболеваний, и начало использования в психиатрии диагностических шкал и современных нозологических классификаций психических заболеваний, во многом основанных как раз на введенном им синдромальном психопатологическом и феноменологическом подходе при соблюдении предложенного опять-таки им принципа «этиологической нейтральности» классификации, то есть принципа отказа от выдвижения априорных гипотез об этиологии и патогенезе психических заболеваний при создании их классификации.

С этой точки зрения особый интерес представляет то, как К. Ясперс относился к тенденциям в психиатрии, зародившимся еще при его жизни и продолжающим набирать силу по сей день.

Хотя научные интересы К. Ясперса после 1915 года постепенно сместились в область сначала психологии, а затем философии, всю жизнь ученый сохранял живой интерес к психиатрии, постоянно обновлял свои знания в этой области, регулярно читал свежие журналы, руководства и учебники по психиатрии и, разумеется, систематически обновлял свой главный психиатрический труд – учебник «Общая психопатология». Поэтому, разумеется, К. Ясперс был в курсе всех тенденций, возникших современной психиатрии.

Известно, что К. Ясперс горячо приветствовал прогресс в психиатрии, в том числе появление новых методов лечения психических заболеваний (как мы помним, еще в начале своей клинической деятельности он был крайне недоволен, среди прочего, ограниченностью возможностей тогдашней психиатрии помочь больным), а также появлением новых, более четких операциональных критериев и методов диагностики, позволяющих уменьшить субъективизм при диагностике (за который К. Ясперс тоже жестко критиковал психиатрию еще в 1913 году).

В то же время в работе «Врач в техническую эпоху» он выражал обоснованную тревогу все большей формализацией, бюрократизацией и алгоритмизацией работы врача вообще и врача-психиатра в частности, сниженией роли эмпатического понимания, сопереживания и со-чувствования пациенту, ролью врачебной интуиции в диагностике, а также выражал опасения из-за опасности подмены клинического мышления врача, всей глубины психопатологического и феноменологического анализа внутренних переживаний больного формализованными операциональными критериями и инструментальными методами диагностики.

С точки зрения К. Ясперса, все это вместе взятое несет риск снижения качества терапевтического альянса врача и пациента, риск утраты индивидуального, персонализированного подхода врача к больному, принятия им упрощенного, механистического или формалистического подхода, к его диагностическому пониманию больного и к его лечению – а значит, повышает риск врачебных ошибок, невнимательности, плохой, некачественной, поверхностной диагностики и лечения. К. Ясперс неоднократно утверждал, что врач не должен быть «машиной для штамповки диагнозов и выписки рецептов на лекарства», а должен быть деятельным агентом, помощником и инструктором, «руководящей и направляющей силой» всего процесса выздоровления больного.

Как мы знаем сегодня, опасения К. Ясперса применительно к современной психиатрии, которую порой даже называют «психиатрией "Макдональдса"» (Х-Й. Меллер), к сожалению, оказались во многом верными. Имеются в виду как раз поверхностность и скоротечность диагностики, опора на автоматизированные шкалы, на жестко формализованные операциональные критерии и алгоритмы диагностики и лечения, быстрота принятия шаблонных решений о постановке того или иного диагноза, о выборе того или иного метода лечения, отсутствие эмпатического взаимодействия с больным и глубокого психопатологического анализа его переживаний, поверхностность сбора анамнеза.

Все это, к сожалению, действительно имеет место в современной психиатрии, несмотря на систематически провозглашаемый «поворот к индивидуализированной и персонализированной медицине», «разворот лицом к пациенту и его внутренним переживаниям, его потаенным нуждам и потребностям», к которым призывали и К. Ясперс, и О. Блёйлер, и З. Фрейд.

Переход от психиатрии к психологии: «Психология мировоззрений» (1919)

Как уже было сказано, в 1913 году К. Ясперс стал преподавателем психологии и приват-доцентом на кафедре психологии философского факультета Гейдельбергского университета, а позднее стал профессором и заведующим кафедрой психологии, и область его основных научных интересов стала постепенно смещаться от психиатрии и психопатологии к психологии.

В 1919 году К. Ясперс, обобщив свои исследования в области психологии, опубликовал книгу «Психология мировоззрений». Эта книга сделала его широко известным и сразу же получила значительно большую популярность, чем его фундаментальный труд по психиатрии «Общая психопатология», значение которого было понято и оценено современниками далеко не сразу.

Вместе с тем уже к моменту публикации «Психологии мировоззрений», в его научных интересах и в его видении мира произошел еще один поворот – от психологии к философии. К. Ясперс отказался от попыток понять и объяснить всю человеческую природу и все аспекты человеческого поведения через психологии и пришел к необходимости их объяснения через философию. Поэтому хотя «Психология мировоззрений» задумывалась вовсе не как работа по философии, а как работа именно по психологии, К. Ясперс вынужденно коснулся в ней и философии.

Он очертил рамки психологического понимания человека, показал, что психология не может быть всеобъемлющей, все объясняющей теорией человеческой природы и человеческого поведения и что для такого объяснения необходимо привлечение методов философии. В этой работе он также впервые заговорил о необходимости создания и разработки философии нового типа – философии экзистенции, или экзистенциально-гуманистической философии.

В этой работе К. Ясперс также впервые наметил и предвосхитил все или почти все основные темы, которые он позднее более подробно освещал и раскрывал. В частности, очертив границы психологического познания природы человека и человеческого поведения, К. Ясперс попытался аналогичным образом определить границы философского знания. Затем на этом основании он попытался прояснить взаимосвязь философии с наукой вообще и с психологией и психиатрией в частности.

Согласно видению К. Ясперса, наука является знанием фактов, которые получены с помощью принципов научной методологии, то есть методологии научного познания. В свою очередь, сами эти принципы не могут быть определены без прочной философско-методологической базы, подведенной под науку и научную методологию. Таким образом, наука покоится на фундаменте философии. Кроме того, согласно К. Ясперсу, эти принципы и вообще научный метод познания мира являются универсальными для всех наук, как естественных, так и гуманитарных, как фундаментальных, так и прикладных.

В этом К. Ясперс сходится со знаменитым немецким философом, социологом, политологом и историком М. Вебером, который также утверждал, что общие принципы научной методологии в равной степени применимы как к естественным, так и к социальным и гуманитарным наукам, как к науке фундаментальной, так и к науке прикладной.

Кроме того, К. Ясперс в «Психологии мировоззрений» попытался показать и пояснить отличие философии от науки. Согласно его взгляду, философия является не наукой в прямом смысле слова, а методологическим фундаментом науки, и одновременно – субъективной интерпретацией человеком собственного Бытия в мире и Бытия мира как такового, причем интерпретацией, исходящей из некоего «пророческого видения». Кроме того, он также считал, что задачей философии является постижение и определение универсальных норм, ценностей и принципов жизни.

Позднее, по мере углубления понимания философии и развития собственной философской системы взглядов К. Ясперс стал постепенно отказываться от своей первоначальной полумистической веры в роль «пророческого видения» в философии.

Свободолюбивый дух будущей еще не сформулированной, только намеченной, экзистенциально-гуманистической философии ярко проявился еще в книге «Психология мировоззрений». Как писал в этой книге сам К. Ясперс, самое главное – это самостоятельный жизненный выбор личности, обладающей свободной волей, свободой выбора любого мировоззрения, любой системы взглядов – морально-этических, политических, религиозных, философских и любых других. Он же, как автор книги, дает лишь некоторые пояснения, способствующие постижению читателем самого себя и открывающие возможности для такого постижения, не более того.

В этой книге К. Ясперс также апеллировал к неотъемлемой ответственности каждого за личный мировоззренческий выбор, и писал, что пытается помочь читателю сделать этот выбор осознанно, имея всю информацию, но при этом не навязывает какую-либо систему взглядов – в том числе и собственную, и не пытается «научить его жить».

Ретроспективно анализируя эволюцию философских взглядов К. Ясперса, очевидно, что «Психология мировоззрений», изданная в 1919 году, является самым ранним его произведением, где изложены наброски будущей философской системы, которая впоследствии стала называться экзистенциально-гуманистической философией, или философией экзистенции, философией существования.

Краеугольным камнем этой философской системы является интерес к человеку, его внутреннему миру, его Бытию в мире и в себе, его взаимоотношениям с самим собой, с природой и с обществом, с окружающими, а также забота мыслящего человека о себе самом, своей мировоззренческой цельности, своей моральной чистоплотности и требование предельной честности и откровенности перед собой и с окружающими, а также разума и разумности (в кантовском смысле).

Предоставим слово самому К. Ясперсу: «Среди этих курсов лекций один для меня стал важнейшим. Я опубликовал его под названием "Психология мировоззрений" в 1919 году, после окончания [Первой мировой] войны. Эта книга предопределила мой путь в философии, хотя сам я этого еще не осознавал. В ней переплелось несколько мотивов, о них я написал в предисловии к четвертому изданию».

Далее К. Ясперс пишет: «В моей "Психологии мировоззрений" есть одно ключевое противопоставление. Там прямо говорится: автор не намерен излагать никакой философии. Ведь философия, в высшем смысле этого слова, есть проповедование, утверждение чего-то. Психология, наоборот, пытается понять все возможные варианты мировоззрений, окидывая их беспристрастным взглядом. "Тот, кто желает получить прямой ответ, как ему следует жить, будет искать его в этой книге понапрасну"» [Jaspers, 1977].

Работы по философии

Как писал позднее сам К. Ясперс, за время академической научной карьеры он «подвергся метаморфозу от психиатра, через психолога, к философу» [Jaspers, 1967].

Интересно, что с формально-юридической точки зрения К. Ясперс не был и не мог считаться профессионалом ни в одной из этих областей. Несмотря на то, что в 1921 году он стал ординарным профессором кафедры общей философии, а уже в 1922 году получил назначение на должность декана философского факультета Гейдельбергского университета и заведующего кафедрой общей философии, он никогда формально, в рамках официальных университетских курсов, не изучал философию и не имел академической степени по ней. Все то, что К. Ясперс изучил и создал в области философии, стало плодом упорного самообразования.

Аналогично, будучи с 1913 года приват-доцентом по психологии, затем доцентом, а в 1916 году получив назначение заведующим кафедрой психологии (или, как тогда говорили, «первым профессором») философского факультета Гейдельбергского университета и читая курс лекций по психологии, К. Ясперс никогда формально не изучал психологию и не имел академической степени по ней. Опять-таки, весь его вклад в становление современной научной психологии и в зарождение экзистенциально-гуманистической психотерапии (созданной как раз на основе его философии экзистенциального гуманизма) – вклад, ценность которого никем не оспаривается по сей день, – базируется исключительно на самообразовании.

Единственная область, в которой К. Ясперс имел формальную академическую квалификацию и научную степень, – это психиатрия. Опять-таки, забавно, что К. Ясперс, автор одного из наиболее фундаментальных в истории современной психиатрии трудов – учебника по общей психопатологии, – на самом деле имел всего несколько месяцев клинической подготовки в области психиатрии и сам признавал ограниченность своего практического опыта [Jaspers, 1967]. Поэтому у исследователей его творческого наследия в области психиатрии до сих пор вызывают удивление и интеллектуальный восторг глубина проникновения в тайны общей психопатологии, широта охвата темы, систематичность, основательность и последовательность изложения материала.

Не меньший интеллектуальный трепет исследователей до сих пор вызывает исключительность, циклопичность масштабов произведения К. Ясперса, влияние, которое оно оказало и продолжает оказывать на всю современную психиатрическую мысль, а также интеллектуальная смелость, которая требовалась молодому автору без значительного клинического опыта для того, чтобы вообще замахнуться на такой фундаментальный труд.

Аналогично, К. Ясперс по праву считается одним из величайших мыслителей и философов XX столетия. В истории современной науки вообще было крайне мало подобных самородков, несмотря на отсутствие формального академического образования внесших огромный вклад буквально во всех областях, за которые они брались в своих интеллектуальных исканиях – и в психиатрии, и в психологии, и в философии.

Интеллектуальным идеалом К. Ясперса был «бюргерский» (или, в марксистской терминологии, «мелкобуржуазный») гуманизм. При этом идею примата и торжества человеческого разума и просвещения, идею о необходимости «разумности» для всякой этической, философской или политической системы, а также идею о важности интеллектуальной честности и открытости к восприятию нового для К. Ясперса олицетворял И. Кант, а идею о необходимости культурной широты и развития терпимости к другим мнениям, к другим культурам и субкультурам, к свободомыслию и инакомыслию, к культурной и политической «инаковости», идею о недопустимости интеллектуального догматизма и культурного «окукливания», замыкания в себе и о полезности взаимопроникновения и взаимообогащения разных культур и субкультур – И.В. Гёте.

Таким образом, К. Ясперса можно считать идейным предтечей современной философии и идеологии мультикультурализма и толерантности. С установкой, которая резко отличала философскую позицию К. Ясперса от философской позиции другого основоположника экзистенциализма, его друга М. Хайдеггера, связаны и преклонение К. Ясперса перед гражданским, политическим и интеллектуальным свободолюбием античной Греции, и его идеализация древнегреческой (в первую очередь афинской) демократии, и симпатии к «философии свободы» Б. Спинозы, и резкие выпады и против клерикализма, и против фрейдистского (психоаналитического) или, напротив, биологического, да и любого другого догматизма и редукционизма как формы интеллектуальной несвободы, и его принципиальная антифашистская, антиавторитарная, антитоталитаристская, либерально-демократическая позиция.

Важнейшим интеллектуальным переживанием К. Ясперса в период становления как философа стало нарастающее ощущение глубочайшего кризиса, поразившего на его глазах всю западную цивилизацию, западную политическую демократию, а также разъедающего столь милую и близкую его сердцу немецкую «бюргерскую», мелкобуржуазную культурную традицию. Это ощущение тревоги и опасности, угрожающей западной цивилизации и культуре, роднит философскую и политическую мысль К. Ясперса со схожими мыслями и ощущениями, которые в этот же период высказывал З. Фрейд. У обоих это ощущение сформировалось не случайно, а на фоне того, что в период после Первой мировой войны по всей Европе, особенно в Италии, Германии и Австрии, начинали поднимать голову ультраправые, фашистские партии и движения, усиливался интеллектуальный, политический и физический террор против свободомыслия и инакомыслия.

Несмотря на глубочайшую антипатию, которую К. Ясперс испытывал к человеконенавистнической философии Ф. Ницше, ставшей интеллектуальной предтечей, а впоследствии удобной идеологической основой, для немецкого национал-социализма, и даже несмотря на то что К. Ясперс неоднократно публично называл ницшеанство «экстремизмом и неистовством», он как философ испытал значительное влияние ницшеанства.

Кроме того, несмотря на неприятие К. Ясперсом «мрачного фанатизма» С. Кьеркегора, его теорий о «предопределенности» траекторий как человеческой цивилизации в целом, так и индивидуальных человеческих судеб, на интеллектуальное становление К. Ясперса как философа оказали сильнейшее влияние идеи экзистенциализма, впервые сформулированные именно С. Кьеркегором и затем творчески развитые им и М. Хайдеггером. Поэтому вместе с С. Кьеркегором и М. Хайдеггером К. Ясперс ныне считается одним из основоположников экзистенциализма.

Несмотря на резкое различие политических взглядов К. Ясперса и М. Хайдеггера (первый был убежденным антифашистом, либералом, демократом и гуманистом, тогда как второй – столь же последовательным и убежденным «человеконенавистником», нигилистом в смысле философского нигилизма Ф. Ницше, а впоследствии активным сторонником национал-социалистической идеологии), между ними существовали не только дружба, глубокая личная привязанность и взаимное уважение, но и плодотворный обмен философскими идеями. На творчество К. Ясперса оказали влияние идеи М. Хайдеггера, и наоборот.

Для лучшего понимания истоков и идейных основ философии К. Ясперса важно отметить также следующее. Несмотря на резкую критику фрейдизма, К. Ясперс не только с уважением относился лично к З. Фрейду, но и внимательно читал и изучал все его труды, в особенности философские и психологические, и вдохновлялся рядом идей, впервые высказанных именно З. Фрейдом. Поэтому влияние философских идей З. Фрейда на творчество К. Ясперса в области философии достаточно легко прослеживается.

Так, именно К. Ясперс, несмотря на все свое критическое отношение к фрейдизму и психоаналитической теории, одним из первых сумел разглядеть гуманистический потенциал фрейдизма и психоанализа в целом, понять и оценить важность провозглашенного З. Фрейдом особого внимания и уважения к личности, к истории ее индивидуального развития (в том числе внимания к истории пережитых детских психологических травм, но не только), к анализу внутреннего мира и внутренних переживаний больного. Будучи убежденным гуманистом, К. Ясперс горячо приветствовал этот гуманистический акцент, внесенный в психиатрию З. Фрейдом и развитый позднее О. Блёйлером, порицая «сухость», «черствость», «бездушность» и «оторванность от повседневных нужд и переживаний больных» современной ему биологической психиатрии.

Кроме того, К. Ясперс одним из первых среди крупных философов и психиатров современности сумел правильно оценить важность идей З. Фрейда (позднее опять-таки развитых О. Блёйлером) об условности границ между «нормой» и «психической патологией», об условности диагностических ярлыков и нозологических классификаций в психиатрии, о невозможности вместить всю индивидуальную историю пациента, со всеми особенностями, в тот или иной диагноз, об имманентной склонности человека к неврозам и о порождении неврозов самой природой человеческой цивилизации и культуры, ее рамками и ограничениями, об имманентном конфликте между индивидуумом и цивилизацией.

Из этих идей проистекала мысль З. Фрейда о желательности смягчения чрезмерно жестких и сковывающих свободу индивидуума моральных рамок и ограничений (в частности, сексуальных, но не только) ради уменьшения количества невротиков в обществе, и его же мысль о нежелательности и вредности стигматизации психически больных, так как грань между «нормой» и «психической патологией» достаточно условна, растяжима и может меняться вместе с изменением моральных норм общества, с изменением его представлений о том, какое поведение допустимо, а какое нет. Свободолюбивому духу философии К. Ясперса такой взгляд очень импонировал, и К. Ясперс сам неоднократно это отмечал.

Еще одной важной точкой соприкосновения между философами, способствовавшей положительному восприятию К. Ясперсом идей З. Фрейда и их интеграции в новую философскую систему, стало сходство их политических взглядов, то, что оба они резко критически относились к религии и клерикализму и придерживались антифашистских, либеральных и социал-демократических убеждений.

Однако обратное, к сожалению, неверно. Как мы помним, З. Фрейд не любил, не терпел и не принимал критики. Для него априори не существовало никаких «других мнений» – существовали только его мнение и мнение, заведомо неправильное. Кроме того, З. Фрейд, в отличие от К. Ясперса, был весьма склонен переводить идеологические или научные разногласия в плоскость личных отношений. Стоит хотя бы сравнить теплые и дружеские отношения между К. Ясперсом и М. Хайдеггером с крайне враждебным, болезненным и ревнивым отношением З. Фрейда к отколовшимся от «основной ветви психоанализа», фрейдистского психоаналитического учения (которое сам З. Фрейд считал не просто «единственно правильным», но, более того, «единственно возможным психоанализом», тогда как все остальное – «не психоанализом», а чем-то другим, не имеющим права так называться), его бывшим ученикам, таким как К. Г. Юнг, А. Адлер.

Поэтому, зная о критическом отношении К. Ясперса к психоаналитическим теориям, З. Фрейд не считал нужным вообще как-либо и где-либо ссылаться или опираться на труды К. Ясперса, даже если в другой области (то есть не в психоанализе) их точки зрения были близки или совпадали.

Категорическое неприятие К. Ясперсом любого догматизма, любого интеллектуального самоограничения проявилось не только в его резкой критике религии и клерикализма, фрейдистского психоанализа, биологического редукционизма именно как догматических теорий, но и в том, что свой труд мыслителя он называл не «философией», а «философствованием». Этим названием он желал особо подчеркнуть открытость своей философской системы и для критики, и для дальнейшего развития, дополнения и усовершенствования, ее недогматический характер

Кроме того, подобным названием К. Ясперс также желал сделать особый акцент на принципиальной незавершенности и открытости как своей философской системы, так и умственного процесса как такового и особо выделить, что для всякого честного ученого в любой области знания, в том числе и для философа, расширение его «горизонта познания» неизбежно приводит также к расширению сферы еще не познанного им, окружающего его личный «горизонт познания», и обязательно порождает больше вопросов, чем ответов.

Как мы уже упоминали, после назначения в 1915 году профессором кафедры психологии философского факультета Гейдельбергского университета К. Ясперс отошел от активных исследований в области психиатрии, в том числе общей психопатологии. В этот период его научные интересы сместились сначала в область психологии, а затем – в область философии. Среди прочего К. Ясперс посвятил ряд работ проблемам патографии, в частности, он подверг детальному психопатологическому анализу эволюцию творчества и жизненный путь целого ряда выдающихся личностей. Так, в 1920 году он опубликовал статью, посвященную психопатологическому анализу творческой эволюции и биографии А.Ю. Стриндберга и В. Ван Гога в сопоставлении с Э. Сведенборгом и Ф. Гельдерлином. А в 1936 году он подверг такому же подробному психопатологическому анализу творчество Ф. Ницше.

Ниже мы попытаемся максимально кратко изложить основные философские взгляды и идеи К. Ясперса. Прежде всего, ключевым для всей его философии является понятие Бытия, или экзистенции – Бытия человека в мире и в себе и Бытия мира как такового. При этом понятие Бытия человека и Бытия мира является изначально «зашифрованным» и, с точки зрения К. Ясперса, Бытие подлежит обязательному философскому истолкованию, для того чтобы его, Бытие, расшифровать и постичь.

Разъясняя, как связаны между собой психиатрия (в том числе созданная им в рамках психиатрии фундаментальная наука – «общая психопатология») и философия и в чем он видит научные задачи психиатрии, а в чем – философии, К. Ясперс писал, что, с его точки зрения, цель философии состоит в том, чтобы полностью понять природу Человека, человеческой Личности и человеческого Разума. В то же время он признавал, что философия, на данный момент, делает это неудовлетворительным образом, имеет неполноту и пробелы в своем понимании и своих объяснениях природы Человека, его Личности, его Разума и Сознания.

В то же время, согласно К. Ясперсу, психиатрия и психопатология как всеобъясняющая теория природы Человека и человеческого Бытия, его Разума и его Личности или как руководящий принцип для организации всех наших знаний о природе человека, его личности и его разума, или как образец для всех остальных наук о человеке тоже не годится. Причем не годится именно потому, что по определению затрагивает только отдельные – «патологические» – аспекты Бытия человека, но не охватывает и не объясняет человеческую природу, его разум и его личность, все остальные аспекты Бытия во всей их целостности. Поэтому психиатрия и, в частности, психопатология – дисциплина строго научная, но не философская.

За рамками рассмотрения в психиатрии и психопатологии остаются такие вопросы, как индивидуальность, индивидуальная судьба, ее предопределенность или, напротив, «свобода воли», экзистенция, трансцендентность или Бог. Эти вопросы, как принципиально неразрешимые наукой, К. Ясперс относил к сфере ведения философии.

Постулируя тесную историческую связь психиатрии (и, в частности, психопатологии) с философией, важность наличия у психиатрии четкой научной методологии, прочной философской концептуальной базы и важность философского понимания природы психопатологии в целом и всех психопатологических феноменов по отдельности для более глубокого понимания их этиопатогенеза, К. Ясперс одновременно также подчеркивал необходимость четкого разделения психопатологии и философии, недопустимость смешивания философского взгляда с психопатологическим.

К. Ясперс видит задачу своей философии и задачу философии вообще в том, чтобы «вскрыть», сделать явным то обстоятельство, что в основе всех ипостасей сознательной деятельности человека лежит неосознаваемое творчество «экзистенции», то есть творчество человеческого Бытия особого плана, человеческой самости, находящейся вне пределов материального, предметного мира (или, в его терминологии, «внеположенной» предметному миру).

Карл Ясперс

Само же Бытие человека К. Ясперс подразделяет на три элемента:

1) предметное, материальное Бытие, или Бытие-в-мире;

2) экзистенция, то есть вне-материальная, вне-предметная или беспредметная, необъективируемая человеческая самость, или Бытие-в-себе;

3) трансценденция, как всеобъемлющее, как непостижимый ограниченным человеческим разумом предел всякого Бытия и всякого мышления.

Далее К. Ясперс, размышляя о природе и сущности человеческого мышления и о доступных человеку различных способах мышления, выводит идею, что, подобно тому, как существуют три элемента человеческого Бытия, возможны и три способа человеческого мышления, три способа постижения мира, каждый из которых приводит к познанию нового и, в конечном счете, к познанию истины своим, особенным путем.

Согласно его классификации типов человеческого мышления, мышление человека перед лицом Бытия-в-мире есть ориентация-в мире, то есть способ познания окружающего материального, предметного мира. Мышление человека перед лицом экзистенции, или Бытия-в-себе, К. Ясперс называет высветлением экзистенции и постулирует, что оно является для человека способом познания самого себя, постижения собственной природы, своей личности, самости, а также механизмов функционирования своего разума и мышления.

Аналогично, мышление человека перед лицом трансценденции К. Ясперс называет метафизикой, или метафизическим мышлением и относит к нему все учения о сверхъестественном, о сверхчувственных основах и принципах бытия, выражающих свой невыразимый и непознаваемый ограниченным человеческим разумом предмет через посредство шифров, то есть символов и метафор, доступных нашему ограниченному языку и пониманию, но не способных по-настоящему адекватно отобразить эти сверхъестественные, трансцендентные, априорно непознаваемые и непостижимые сущности. Так, например, для религиозного человека именно такое метафизическое мышление, или мышление перед лицом трансценденции, является средством постижения Бога и Божественного замысла и средством приближения к Богу.

Развивая далее свою концепцию Бытия человека применительно к психиатрии, К. Ясперс пришел к мысли, что истинный смысл Бытия в полном объеме раскрывается человеку только в моменты наиболее сильных потрясений или кардинальных изменений в его жизни, таких как тяжелые душевные или телесные страдания, психическая или соматическая болезнь, осознание конечности жизни и неизбежности смерти или размышления о ней и т. д. [Jaspers, 1931; 1932].

Согласно К. Ясперсу, только в такие моменты человек начинает осознавать роль случая, а также то, что его жизнь в действительности не принадлежит ему (его сознанию, ему как осознаваемой Личности, ему как биологическому существу предметного, материального мира в смысле Бытия-в-мире). Именно в такие моменты человек начинает осознавать, что его жизнь является несобственной в том смысле, что она зависит от духовной экзистенции (то есть от его неосознаваемой и нематериальной, беспредметной самости, от Бытия-в-себе). Кроме того, в такие моменты человек осознает и то, что его жизнь во многом зависит от случая, от поворотов судьбы. Между тем то, что мы обычно называем «случай», или «судьба», по мысли К. Ясперса, на самом деле вовсе не случайно, а зависит от трансцендентности. Такие ситуации К. Ясперс называл пограничными ситуациями случая.

К. Ясперс пишет, что, с его точки зрения, «даже сама смерть как объективный фактор Бытия еще не есть пограничная ситуация случая». Для создания «пограничной ситуации случая» важен не сам факт неизбежности биологической смерти индивидуума, а факт осознания им этой неизбежности, ощущения хрупкости, конечности своего биологического существования. Именно в такие поворотные моменты человеческой жизни происходит «взлом шифра», и ранее зашифрованные истинные смыслы и символы Бытия являются человеку во всей их полноте, становятся доступными его пониманию.

Согласно К. Ясперсу, именно в моменты переживания человеком «пограничных ситуаций случая» для него актуализируется мир его внутреннего, интимного духовного начала, мир Бытия-в-себе, мир экзистенции (в его терминологии – «озарение экзистенции»). В такие моменты у человека происходит актуализация попыток самопознания и самопостижения (попыток познания и постижения самого себя и своего внутреннего мира, своей человеческой самости, своей экзистенции, Бытия-в-себе). Соответственно, именно и только в такие моменты к человеку приходит осознание истинного смысла и целей жизни, истинного предназначения или призвания.

Кроме того, по К. Ясперсу, именно в такие поворотные моменты человеческой жизни, то есть в моменты переживания человеком «пограничных ситуаций случая», актуализируется осознание и переживание человеком всего трансцендентного, всеобъемлющего и вечного и трансцендентности и вечности как таковой. Только в такие моменты, согласно К. Ясперсу, возможно истинное и искреннее переживание и отчасти даже познание человеком Бога (или вообще трансцендентного начала) и его сущности. И только через такое искреннее осознание и переживание человеком Бога (или вообще трансцендентного начала) возможно истинное приближение к Нему.

Развивая далее один из важных разделов своей экзистенциально-гуманистической философии (и вообще важный раздел всякой философии) – философскую антропологию, – К. Ясперс ввел представление о существовании разных форм и проявлений человеческого Бытия. Отсюда он вывел представление о существовании «нормального» и «патологического» Бытия человека и о различии между ними.

В рамках своего подхода К. Ясперс концептуализировал всякую психическую патологию не как «болезнь» в традиционном понимании, а всего лишь как внешнее, доступное нашему наблюдению проявление «творческого самовыражения» патологического Бытия больного. Таким образом, с точки зрения К. Ясперса, невроз является внешним проявлением творческого самовыражения «невротического Бытия», психопатия – внешним проявлением творческого самовыражения «психопатического Бытия», а шизофрения – внешним проявлением творческого самовыражения «шизофренического Бытия».

С точки зрения К. Ясперса, все наблюдаемые нами в предметном, материальном мире симптомы и признаки психической патологии, такие, например, как бред, галлюцинации, агрессивность или аутоагрессия, являются отражением нарушения Бытия больного в мире (в том числе его Бытия-в-теле и Бытия-в-мозгу), отражением нарушения его взаимоотношений и с внешним материальным, предметным миром, и с собственным телом и мозгом, то есть отражением материальных, соматических или биологических (в том числе нейробиологических) причин психического заболевания.

Такие же симптомы, как религиозно-мистический бред, бред греховности и виновности, нигилистический бред Котара с отрицанием существования себя, внешнего мира и Бога или, наоборот, бред божественного происхождения, К. Ясперс предложил рассматривать как отражение нарушений взаимоотношений больного с трансцендентным началом или с Богом, как отражение нарушений на уровне его Бытия перед лицом трансцендентности.

При этом К. Ясперс и с самого начала, только сформулировав эту концепцию, и в дальнейшем всегда стремился подчеркнуть философскую универсальность, всеобъемлющий и всеобъясняющий характер предложенного им понимания природы психической патологии как проявления «творческого самовыражения патологического Бытия больного», равную приемлемость этого подхода для сторонников разных направлений в психиатрии и разных философских школ – как материалистической, так и идеалистической.

В самом деле, если в качестве этиологической первопричины всех психических заболеваний поставить на первое место нарушение Бытия больного в предметном мире и, прежде всего, нарушение его Бытия-в-теле и Бытия-в-мозгу, а все остальные нарушения, возникающие и в области отношений больного с самим собой, и в области его отношений с трансцендентным началом, с Богом считать вторичными и выводить из этих материальных причин, то мы логически приходим к радикально-материалистической трактовке этиопатогенеза психических заболеваний в духе Т. Мейнерта и К. Вернике.

Если же, наоборот, в качестве этиологической первопричины всех психических заболеваний поставить на первое место нарушение взаимоотношений больного с трансцендентным началом, с Богом, нарушение его Бытия перед лицом трансцендентности, а нарушения на остальных двух уровнях Бытия больного – его Бытия в материальном мире (включая его Бытие-в-теле и Бытие-в-мозгу) и его Бытия-в-себе (экзистенции) – считать вторичными и выводить из трансцендентных, метафизических причин, то мы логически приходим к религиозно-мистической трактовке природы и этиопатогенеза психических заболеваний в духе И. Гейнрота и его последователей, считавших психические заболевания проявлением «греховности человека перед Богом» и «наказания Божьего за грехи».

Сам же К. Ясперс, будучи создателем философии экзистенциального гуманизма, был в равной степени не согласен с обеими философскими школами, с обоими направлениями в психиатрии – как с радикально-материалистическими трактовками Т. Мейнерта и К. Вернике, так и с религиозно-мистическими и идеалистическими трактовками последователей И. Гейнрота. С его точки зрения, этиологической основой, первопричиной всех психических нарушений у человека является нарушение именно на втором уровне его Бытия – на уровне экзистенции, нарушение его Бытия-в-себе, его взаимоотношений с самим собой, его внутреннего мира.

Именно отсюда, из нарушений на втором уровне Бытия, из «патологической экзистенции», «патологического Бытия-в-себе» по мысли К. Ясперса, проистекают и наблюдаемые нарушения Бытия больного в материальном мире, нарушения его мышления и поведения, его взаимоотношений с предметами окружающего мира и с другими людьми, и нарушения его Бытия-в-теле (такие, допустим, как отказ от еды или психосоматические боли), и нарушения его Бытия-в-мозгу (такие, например, как патологические мысли или патологические ощущения, обманы восприятия), и нарушения Бытия больного перед лицом трансцендентности, нарушения его взаимоотношений с Богом, такие, например, как религиозно-мистический бред или нигилистический бред Котара.

Особое внимание к внутреннему миру и внутренним переживаниям больного, к его экзистенции, к его Бытию-в-себе, выдвижение этого аспекта психических заболеваний на первый план в их этиологии и патогенезе, сближает понимание природы психических заболеваний К. Ясперса с пониманием О. Блёйлера и З. Фрейда, которые, как мы помним, тоже делали акцент именно на внутреннем мире больного, на его внутренних переживаниях, на их понимании и анализе. Однако понимание К. Ясперса глубже, прочнее основано на его экзистенциально-гуманистическом философском подходе.

Вместе с тем, как мы помним, К. Ясперс отнюдь не был догматиком и вовсе не стремился вывести все свои теории (как философские, так и психиатрические) из единого постулата. Кроме того, несмотря на то что он считается ныне одним из родоначальников экзистенциально-гуманистической философии, сам он не воспринимал себя и свою философскую систему столь узко.

Наоборот, как мы уже неоднократно упоминали, К. Ясперс с самого начала стремился создать единую, стройную, логически непротиворечивую «синтетическую» теорию этиологии и патогенеза психических заболеваний, которая бы гармонично соединяла и примиряла в себе и материалистические, биологические (в том числе нейробиологические) их объяснения, и объяснения экзистенциальные, то есть психологические, психодинамические и социальные, и объяснения трансцендентальные, то есть духовные или религиозно-мистические (возможность и правомерность которых К. Ясперс тоже не отрицал, поскольку был не только ученым, исповедующим материалистический, естественнонаучный подход в психиатрии, но и глубоко верующим человеком, христианином).

Поэтому К. Ясперс, в соответствии со своим экзистенциально-гуманистическим подходом выдвигая на первый план в этиологии и патогенезе психических заболеваний «нарушение Бытия-в-себе», «нарушение экзистенции» и считая нарушения в двух остальных «планах Бытия» – материальном и трансцендентном – вторичными по отношению к «нарушениям экзистенции», в то же время допускал и даже предполагал, что в этом он может быть не прав и что нарушения во всех трех планах Бытия человека могут возникать одновременно и независимо друг от друга или же какое-то из них (например, нарушение в материальном, предметном плане Бытия, в частности, соматическое или нейробиологическое нарушение, или, напротив, нарушение в трансцендентном плане Бытия, грех) может быть первичным в конкретном случае, у конкретного больного и тянуть за собой нарушения в остальных двух планах его Бытия. Легко видеть, как эта идея К. Ясперса перекликается с современной биопсихосоциальной моделью психических заболеваний.

В рамках этой трактовки К. Ясперса всякая психическая патология – будь то невроз, реактивное состояние или психоз – это не «болезнь» в традиционном понимании, а результат крушения или краха привычного состояния Бытия человека, прежде всего результат крушения его привычного внутреннего мира, его Бытия-в-себе, а уже во вторую очередь – результат крушения его привычного Бытия-в-мире, привычных способов взаимодействия с окружающим миром и с другими людьми, а также крушения его привычного Бытия перед лицом трансцендентности, привычного понимания религии или трансцендентного начала, привычного способа взаимодействия с Богом (отсюда, например, «метафизическая интоксикация» или внезапный интерес к религии в продроме или при начале шизофренических психозов). С этой точки зрения, психоз отличается от невроза не качественно, не концептуально, а количественно – глубиной и тяжестью крушения внутреннего мира человека (его Бытия-в-себе) и его привычных способов Бытия-в-мире и Бытия-перед-лицом-трансцендентности.

Большой интерес для психиатрии представляют также философские взгляды К. Ясперса на природу и сущность человеческого сознания. Он подразделил сознание человека на два уровня: бодрствующий (или «бодрственный») уровень и рефлексирующий уровень (уровень рефлексии, или интерпретативный уровень; этот уровень включает в себя не только рефлексию по поводу окружающего материального мира и взаимодействия с ним, но и саморефлексию и рефлексию-перед-лицом-трансцендентности, рефлексию-перед-лицом-Бога).

Согласно двухуровневой концепции сознания К. Ясперса, бодрствующее сознание пассивно отражает события, факты и явления как окружающего материального мира, так и внутреннего мира человека (мира его внутренних переживаний, чувств и эмоций), не давая им никакой собственной оценки и интерпретации. Рефлексирующее же сознание отражает субъективное восприятие и интерпретацию человеком как явлений, фактов и событий окружающего мира (рефлексия-по-поводу-мира и своих отношений с миром), так и явлений и событий его внутреннего мира (саморефлексия, рефлексия-по-поводу-себя) и его отношений с трансцендентным началом или с Богом (рефлексия-по-поводу-Бога или рефлексия-по-поводу-трансцендентности и вечности).

С этой точки зрения, например, синдром деперсонализации-дереализации вовсе не обязательно является проявлением какой-либо психической патологии. Этот синдром может являться и просто отражением работы «рефлексирующего сознания», отражением (возможно, избыточной) рефлексии, или саморефлексии, или метафизической рефлексии (рефлексии-перед-лицом-трансцендентности). Следовательно, синдром деперсонализации-дереализации необязательно является признаком душевного заболевания или нездоровья. Он может являться, наоборот, проявлением перехода на некий высший, бестелесный или внетелесный, уровень сознания, определяемый внутренним духовным миром человека.

Действительно, известно, что в восточных буддистских культурах (например, японской, корейской, китайской), а также в индуистской философии, деперсонализация и дереализация вовсе не считаются признаком или проявлением психической патологии. Напротив, в этих культурах данные явления трактуются как проявление «приближения к Богу» или «познания Нирваны», как переход на более высокий уровень сознания и самосознания человека. Более того, в этих культурах даже практикуется сознательное вызывание деперсонализационных и дереализационных состояний в ходе медитативных практик или религиозного транса. Взгляд на деперсонализацию и дереализацию как на проявление непременно и только психической патологии свойствен исключительно западной индивидуалистической культуре и, очевидно, неправилен – он чрезмерно упрощает это сложное психическое явление.

Взгляд К. Ясперса на психические патологии не как на болезни в традиционном понимании, а как на проявления «творческого самовыражения патологического Бытия больного», и прежде всего как творческое самовыражение его «патологической экзистенции», патологического Бытия-в-себе, патологического содержания его внутреннего мира послужил концептуальной основой для таких современных направлений индивидуальной и групповой психотерапии, как групповой и индивидуальный экзистенциальный психоанализ, экзистенциально-гуманистическая психотерапия и др.

В рамках этих психотерапевтических направлений «отрицание болезни», ее реконцептуализация в качестве «творческого самовыражения патологической экзистенции» понимается не в смысле антипсихиатрии, не как отрицание существования психических патологий вообще и отрицание необходимости их лечения, а как важный психотерапевтический прием или инструмент, помогающий страдающему индивидууму увидеть себя в другом свете – не как «больного» или «инвалида», а как человека, чей внутренний мир отличается от внутреннего мира других, здоровых людей, осознать это и связанные с этим недостатки, ограничения и преимущества, научиться жить со своими отличиями и продуктивно использовать те из них, которые полезны, одновременно учась справляться с теми, которые дезадаптивны, – и, в конечном итоге, преодолеть свою дезадаптацию, десоциализацию и инвалидизацию, свою стигму, «клеймо больного и инвалида».

Аналогичным образом, в рамках нарративной (повествовательной) психотерапии, также берущей свое начало в идеях К. Ясперса, что психические заболевания – это не «болезни» в традиционном понимании, и в его идеях о «повествовательной природе» психических заболеваний, «отрицание болезни» и ее реконцептуализация в качестве своеобразного художественного повествования больного о своей жизни и своей болезни – повествования, которое больной, подобно автору художественного произведения, в силах изменить, улучшив тем самым свою жизнь и научившись справляться по крайней мере с частью симптомов болезни, – тоже понимается не в смысле антипсихиатрии, не в смысле отрицания существования психических заболеваний и отрицания необходимости их лечения, а лишь как психотерапевтический прием, помогающий пациенту по-иному взглянуть на свои жизнь и болезнь и найти способ справляться с болезнью и улучшить жизнь.

Мультикультуралистские, культурно-аффирмативные психотерапии тоже берут свое начало, с одной стороны, в идеях К. Ясперса о психических заболеваниях как о контекстуальных, контекстно-зависимых (в том числе культурно, исторически и социально обусловленных) событиях, а с другой – в его понимании психических заболеваний не как «болезней» в традиционном смысле слова, а как проявлений «творческого самовыражения патологического Бытия больного», прежде всего как проявление творческого самовыражения его «патологической экзистенции», патологического Бытия-в-себе.

В рамках этих направлений психотерапии «отрицание болезни» и сведение всех ее причин к социальной дискриминации и стигматизации (касается ли она женщин, или представителей сексуальных меньшинств, или представителей расовых и этнических меньшинств) тоже не является антипсихиатрическим отрицанием существования психических патологий вообще или необходимости их лечения, а всего лишь психотерапевтическим приемом, помогающим больному увидеть часть причин своего страдания, понять себя, примириться со своим «Бытием женщиной / чернокожим / мусульманином / гомосексуалом», перестать комплексовать из-за этого или заниматься самостигматизацией.

Хотя сам К. Ясперс, в отличие от другого известного философа, Мишеля Фуко, отнюдь не был антипсихиатром и вовсе не отрицал ни реальности существования психических патологий, ни необходимости их лечения, некоторые его идеи (в частности, мысль, что психическая патология – не «болезнь» в ее традиционном понимании, а всего лишь отражение «творческого самовыражения патологической экзистенции») в гиперболизированном, извращенном и упрощенном виде послужили позднее идеологической основой для антипсихиатрических учений. Сам К. Ясперс резко возражал против подобного понимания своих теорий.

Следует также заметить, что, хотя сам К. Ясперс был верующим христианином, а его идеалом общественного устройства была традиционная «бюргерская» культура с присущей ей протестантской моралью и протестантской трудовой этикой, он тщательно избегал смешивания своей философии – и философии вообще – с религией и теологией. Он стремился сделать экзистенциально-гуманистическую философию не только всеобъемлющей, но и равно понятной, и равно приемлемой как для людей разного вероисповедания, так и для атеистов и агностиков.

Поэтому, в частности, К. Ясперс в своих философских трудах тщательно избегал использования понятия «символ», описывая способ мышления человека «перед лицом трансценденции», способ метафизического мышления. Вместо этого он использовал понятие «шифр». Дело в том, что К. Ясперс связывал – и небезосновательно – символ с традиционной религиозной практикой опредмечивания трансценденции в виде, например, икон, или присвоения этой трансценденции имен богов, пусть даже Иисуса, в которого сам верил. Он считал это неправильным, отвергал эту традицию и желал избежать непонимания или неправильного понимания того смысла, который он вкладывал в понятия трансценденции, трансцендентного мышления или метафизического мышления, избежать смешения своей философии с любой религией или с теологией.

Теологии как богоискательству, априорно основанному на религиозных догматах и на священных текстах того или иного вероучения и поэтому неизбежно догматическому и склонному к опредмечиванию трансценденции, к названию ее именем того или иного Бога, К. Ясперс противопоставил введенное им самим понятие философской веры как веры, основанной на знании, а не на религиозных догматах или на мифологии. При этом К. Ясперс утверждал, что вера мыслящего человека всегда отличается тем, что она существует только в союзе со знанием. Она хочет знать то, что познаваемо, и понять самое себя.

Корпус философских текстов К. Ясперса, начиная с самой ранней работы 1919 года, наметившей контуры его будущей экзистенциально-гуманистической философии – «Психологии мировоззрений» [Jaspers, 1919], вышедшей в 1932 году трехтомной фундаментальной «Философии» [Jaspers, 1932] и заканчивая последующими философскими трудами, представляет собой исключительное по масштабу, по охвату различных тем и по глубине проработки культурное, историческое, гуманистическое и идейно-философское наследие.

Экзистенциально-гуманистическая философия сразу же привлекла к себе внимание недогматичностью, открытостью, свойственной К. Ясперсу легкостью изложения, отсутствием стремления вывести содержание своей философии из неких априорных догматов или из какого-то единого общего принципа.

В более поздних работах К. Ясперс писал, что основной темой его философии является Человек, Человечество и их История – как индивидуальная история каждого отдельного человека, так и история человечества в целом, всей человеческой культуры и цивилизации. Он также постулировал, что именно История является единым, универсальным и изначальным измерением всякого человеческого Бытия, и, соответственно, что только ход Истории со временем даст оценку тем или иным нашим деяниям, поступкам, результатам нашего труда или творчества.

Кроме того, К. Ясперс развил идею о важности человеческого общения, или коммуникации, то есть взаимодействия Человека с социумом, с другими людьми. С его точки зрения, «экзистенция», или Бытие человека-в-себе, осознание человеком себя как отдельной личности, своей самости, своей индивидуальности и неповторимости, а также осознание человеком наличия у него свободной воли, свободы выбора и, в конечном итоге, познание им самим себя невозможны без общения и взаимодействия с другими людьми и с социумом.

Поскольку К. Ясперс отождествлял экзистенцию и свободу, постулируя, что без постижения человеком самого себя невозможно обретение внутренней свободы, осознание наличия у него свободной воли и свободы выбора, а сама экзистенция не существует вне общения с другими людьми, вне коммуникации, то из этого К. Ясперс вывел, что свобода обретается именно в коммуникации, в межличностном и социальном общении и взаимодействии. Поскольку и межличностное общение, и социальные взаимодействия в целом налагают определенные рамки и ограничения, К. Ясперс вывел другой важный постулат своей философии – тезис, что «наша свобода заканчивается там, где начинается свобода другого или других».

В 1935 году К. Ясперс опубликовал работу «Разум и экзистенция». В ней он, развивая ранее высказанные идеи о важности человеческого, межличностного общения, постулировал, что коммуникация является имманентным атрибутом всякого человеческого Бытия, что без коммуникации невозможно формирование Человека Разумного, то есть человека как существа не просто биологического, но мыслящего, наделенного разумом и сознанием, а также осознанием своей самости, своей индивидуальности, наличия у него свободы выбора и одновременно – личной ответственности за свой выбор. На этом основании К. Ясперс отождествил коммуникацию, или процесс человеческого общения, с собственно разумом.

Кроме того, он также постулировал, что именно в процессе межличностного человеческого общения, в диалогах и спорах рождается истина, и объявил человеческое общение единственным – или, во всяком случае, единственным надежным – критерием философской истины. Следовательно, без общения и диалога между людьми, без коммуникации, постижение какой бы то ни было научной или философской истины невозможно в принципе.

В 1938 году К. Ясперс опубликовал другую важную работу – «Философская вера» [Jaspers, 1938]. В ней он разъяснил введенное им понятие «философской веры» и противопоставил последнюю религиозной или мистической вере и суеверию. Согласно К. Ясперсу, «философская вера» – это продукт знания, сомнения и свободного «философствования» (философского размышления), а не продукт «божественного» или иного мистического откровения и не продукт некритического принятия той или иной системы религиозных догматов или вообще некритического принятия той или иной мировоззренческой системы.

В этой работе К. Ясперс также постулировал, что способность к «философствованию», то есть к философскому размышлению, присуща любому человеку и является важным эволюционным достижением человеческого мышления. С его точки зрения, «философствование» (философское размышление) имеет своей целью достижение истинной, глубокой межличностной коммуникации, то есть реальной возможности быть понятым и услышанным другими, а также реальной возможности высказаться самому в процессе личного общения «в истине» (то есть с максимально возможной откровенностью) и «по поводу истины» (то есть в поисках ее).

Как мы уже писали, значительное влияние на формирование философских взглядов К. Ясперса оказали идеи Ф. Ницше, в частности, его нигилистическая философия. Сам К. Ясперс, не принимая нигилизм Ф. Ницше в целом, критикуя его и относясь к нему отрицательно, в то же время признавал, что нигилизм в определенной степени полезен. Он считал нигилизм важным для обеспечения постоянного поступательного движения человеческой культуры и цивилизации, для предотвращения ее застоя и упадка, для профилактики скатывания в догматизм и зашоренность, для постоянно происходящих культурно-исторических преобразований или трансформаций.

«Философия» («Philosophie», 1931)

Еще в 1924 году 41-летний К. Ясперс задумал фундаментальный труд, который должен был не только отразить его философские взгляды и его взгляд на историю философии, но и показать эволюцию его философских воззрений во времени. Книгу он назвал просто и незатейливо – «Философия». Как сам он писал в автобиографии, в 1924 году он начал работу над этим проектом, но только в 1931 году посчитал книгу, наконец, завершенной, и в декабре 1931 года она увидела свет [Jaspers, 1931; 1977].

Как отмечал К. Ясперс, книга родилась из курсов лекций по философии и по истории философии, которые он читал с 1922 года, и представляет собой их своеобразный конспект. Автор признавался, что изначально у него не было никакого плана или программы, в соответствии с которыми последовательно излагались и освещались бы исторические эпохи и философские учения великих мыслителей и показывалась бы их эволюция во времени. Действительно, он читал лекции в таком порядке: «Современная философия», «От Канта до современности», «Кант и Кьеркегор», «Ницше», «От святого Августина до Фомы Аквинского», «От Фомы Аквинского до Лютера», «Древнегреческая философия», «Платон», «Китайская философия», «Индийская философия» [Jaspers, 1977].

Как видим, ни хронологический, ни логический порядок при изложении лекционного материала, К. Ясперс не соблюдал. Не был он соблюден и в «Философии». Тем не менее в книге отчетливо видна и эволюция философских взглядов самого Ясперса, и расширение им собственного горизонта знаний и понимания по мере изучения им истории философии [Jaspers, 1931]. К. Ясперс позднее признавался, что изучение истории философии, действительно, было важно для него не само по себе, а для улучшения понимания философии и развития системы взглядов.

Поскольку нацисты запрещали или, как минимум, «признавали нецелесообразным» изучение культуры, философии и религии народов, которые считали «низшими расами», важно отметить, что лекции «Китайская философия» и «Индийская философия» К. Ясперс получил возможность читать только после 1945 года и падения нацистского режима. Тем не менее, как позднее писал он сам, транскультуральные аспекты этики и философии и вопрос о существовании универсальных общечеловеческих ценностей занимали его всегда, задолго до этого цикла лекций.

В ходе работы над фундаментальным проектом – книгой «Философия» – К. Ясперс также опубликовал ряд отдельных трудов по истории философии, например, статьи «Ницше» (1936) и «Декарт» (1937).

Позднее К. Ясперс, описывая эволюцию собственных философских взглядов, замечал, что первым из великих философов прошлого, чьи труды вызвали у него интерес и вдохновили его на изучение философии, был Спиноза. Еще в студенческие годы он периодически читал труды Густава Теодора Фехнера, Вильгельма Вундта, Артура Шопенгауэра. Тем не менее, как писал К. Ясперс в автобиографии, в то время изучение трудов этих авторов очень мало повлияло на формирование его философского мышления – у него еще не было базы для их глубокого понимания, да и в то время он был полностью погружен в изучение психиатрии. Посеянные этими авторами семена, однако, упали на благодатную почву и проросли значительно позже.

Среди прочего К. Ясперс писал, что и в студенческие годы, и позднее, уже работая психиатром, еще не понимал труды Иммануила Канта. Понимание сущности кантовской философии и, в частности, кантовского учения об идеях, тоже пришло к нему значительно позже.

Далее К. Ясперс в автобиографии рассказывает что на труды Платона и на важность изучения платоновской системы взглядов для понимания всей последующей эволюции европейской философской мысли ему еще в молодости указала жена, тоже философ. Однако в то время он не проявил к изучению платоновской философии особого интереса и отложил знакомство с его произведениями на потом. В то же время в молодости, уже в бытность свою психиатром, К. Ясперс, насколько позволяли время и силы, начал посещать философские семинары одного из видных представителей неокантианского направления в немецкой философии – Эмиля Ласка. Заинтересовавшись под его влиянием неокантианством как таковым и его идейной основой – трудами И. Канта, К. Ясперс вновь начал их изучать. Именно тогда, под влиянием Э. Ласка он, по его словам, впервые глубоко понял труды Канта и его учение об идеях.

Примерно в тот же период К. Ясперс стал детально изучать труды учеников и последователей Платона, таких как древнегреческие философы Аристотель, Сократ, видный французский философ эпохи Просвещения Рене Декарт. Однако к подробному изучению трудов самого Платона он тогда еще не приступил.

Лишь во время Первой мировой войны К. Ясперс, наконец, основательно занялся философией Платона. Однако, как он признавался, первоначально труды Платона привлекли его внимание даже не сами по себе, а лишь потому, что на них обильно ссылался и давал свои подробные комментарии и толкования Серен Обю Кьеркегор, видный датский религиозный философ, писатель и психолог, основоположник экзистенциалистского направления в философии. Именно труды С. Кьеркегора, в конечном счете, оказали наибольшее идейное влияние на формирование системы философских взглядов самого К. Ясперса.

Мы уже отмечали, что современная философская мысль считает К. Ясперса, наряду с М. Хайдеггером и С. Кьеркегором, одним из основоположников экзистенциализма. Однако сам К. Ясперс вовсе не воспринимал себя и свою философскую систему столь узко. Он считал себя одновременно и неокантианцем, и гуманистом-неоплатоновцем, и экзистенциалистом, а свою философскую систему – творческим синтезом неокантианства, экзистенциализма и философского гуманизма, восходящего к гуманистическим традициям древнегреческой философии, философии Аристотеля и Платона.

Как писал позднее сам К. Ясперс в своей автобиографии: «Кьеркегору я обязан термином "экзистенция", который стал для меня ключевым с 1916 года в моих попытках постичь то, что я пытался постичь в своих беспокойных философских исканиях и до этого, и после этого. Но таким же ключевым потенциалом обладало для меня также и понятие "разум", и требование "разумности" всякой философской теории, которое становилось для меня все более ясным, благодаря моему новому пониманию Канта. В свою очередь, благодаря Платону и Аристотелю, я понял, что в центр моей философской системы следует поместить Человека, его мысли, чувства, его идеи и его страдания».

Труды в области политологии, политической философии, политической публицистики, этики и морали

Как почти все видные философы XX столетия, К. Ясперс занимался отнюдь не только абстрактными философскими вопросами. Он не мог пройти мимо острых политических и нравственных вопросов, волновавших его современников. Будучи убежденным гуманистом и человеком с твердыми антифашистскими, антиавторитарными, антимилитаристскими, либеральными и демократическими взглядами и принципами, он последовательно отстаивал эту свою позицию в целой серии трудов – как научного, так и полемически-публицистического характера, опубликованных им после Второй мировой войны и падения нацистского режима.

К этому направлению в творчестве К. Ясперса относятся, например, такие его статьи, как «Вопрос о немецкой вине» («Die Schuldfrage»), опубликованная в 1946 году. В этой работе К. Ясперс впервые выдвинул ставший впоследствии знаменитым и в некотором смысле общепринятым у немецкой интеллигенции тезис о коллективной вине и коллективной ответственности немецкого народа и, прежде всего, элит, интеллигенции, за военные преступления нацизма. К. Ясперс, в частности, постулировал, что те, кто принимал активное участие в подготовке или совершении военных преступлений нацизма или в их идеологическом обосновании, должны понести юридическую ответственность. Однако и те, кто всего лишь пассивно молчал, заняв позицию непротивления злу из-за страха стать жертвами нацистских репрессий или из-за равнодушия и конформизма, должны осознать и понять свою долю вины и долю ответственности за произошедшее – в данном случае, не уголовно-юридической, а моральной и политической, – и принести покаяние [Jaspers, 1946].

Более того, согласно позиции К. Ясперса, не только конформисты, но вообще все оставшиеся в живых после нацизма представители немецкого народа несут свою долю коллективной вины и коллективной ответственности. Даже те, кто оказывал активное сопротивление нацизму, в некотором смысле тоже морально ответственны за случившееся. Например, за то, что не смогли «пробудить разум сограждан», или оказывали недостаточно активное сопротивление на самых ранних этапах становления нацизма, когда приход к власти нацистов еще можно было предотвратить.

Возглавить процесс очищения и покаяния немецкого народа, по К. Ясперсу, должна и обязана его культурная, интеллектуальная и политическая элита, в частности, университетская профессура. По мысли философа, именно осознание коллективной моральной вины и коллективной ответственности и того факта, что никто, даже те, кто в годы нацизма активно участвовал в Сопротивлении, не может ее избежать, позволит немецкому народу поднять общество из состояния послевоенного краха и потери моральных ориентиров и превратить в современную, высокоразвитую, процветающую и морально ответственную демократию. Кроме того, согласно К. Ясперсу, именно коллективное признание вины и коллективное покаяние служит лучшей и более надежной гарантией от повторения ужасов нацистского режима, чем строительство формальных юридических институтов демократии и заслонов от монополизации власти или введение запретов на человеконенавистнические идеологии.

К важным политико-публицистическим работам К. Ясперса относится и его работа «Атомная бомба и будущее человечества». В этой статье он, выступая с антимилитаристских, пацифистских и гуманистических позиций, подверг критическому анализу воинственные, милитаристские тенденции, усилившиеся в странах Запада после Фултонской речи Уинстона Черчилля. К. Ясперс показал, что в ядерную эпоху решение политических, экономических или дипломатических конфликтов с помощью военной силы более невозможно и опасно для будущего всего человечества. Любое применение военной силы отныне ставит человечество на грань ядерной войны. А в ней не может быть и не будет победителей. Он также высказал в этой работе мысль, что «холодная война» и «железный занавес» непродуктивны и вредны для обеих сторон и содержат в себе опасность перерастания в любой момент в войну «горячую», а затем и в ядерный конфликт [Jaspers, 1958].

Не будучи поклонником марксизма, коммунизма или советского строя (в том числе из-за своей принципиальной антиавторитаристской, либеральной и демократической позиции), К. Ясперс в этой работе также призвал к мирному сосуществованию, к диалогу и поиску взаимопонимания между сторонами «холодной войны». Он выразил надежду на мирную конвергенцию обеих систем, «социалистической» и «капиталистической», на то, что между ними возможно не только мирное сосуществование, но и плодотворное сотрудничество, обмен идеями и постепенное заимствование, взаимное обогащение систем лучшими чертами обеих. Идея К. Ясперса о возможности и целесообразности мирной конвергенции и взаимного обогащения двух систем впоследствии получила большую популярность и признание в среде западной левой, социал-демократической интеллигенции. Она даже послужила позднее идеологической основой для таких удачных проектов государственного строительства, как «шведский социализм» и «финский социализм».

Убежденный демократ и либерал, К. Ясперс, тем не менее, вовсе не идеализировал современную ему западную либеральную буржуазную демократию. Продолжая традицию острой критики пороков и недостатков буржуазной либеральной демократии, начатую им еще в эпоху Веймарской республики, в 1967 году К. Ясперс опубликовал статью «Куда движется ФРГ?». В этой статье он выразил тревогу по поводу усиливавшихся, на его взгляд, авторитарных, антилиберальных и антидемократических тенденций в ФРГ, по поводу возможного ущемления инакомыслия и вообще свободомыслия под флагом «холодной войны», «борьбы с распространением коммунистической заразы и советского влияния» и под флагом денацификации (которая, по его мысли, должна представлять собой в первую очередь морально-нравственный процесс, а не процесс наложения юридических запретов на идеологии и высказывания) [Jaspers, 1967].

Другие труды

После назначения в 1916 году на должность доцента кафедры психологии философского факультета Гейдельбергского университета, К. Ясперс переключился с исследований в области психиатрии (в первую очередь вопросов общей психопатологии) на публикации, посвященные вопросам философии, этики, психологии.

На протяжении своей долгой научной карьеры К. Ясперс успел так или иначе уделить внимание почти всем тем животрепещущим вопросам, которые волновали человечество. В частности, он затрагивал в своих работах такие темы, как:

• социальная и политическая эволюция человека в современную ему эпоху, природа массовых движений, ответственность элит за будущее нации («Человек в современную эпоху», или, в другом переводе, «Духовная ситуация времени», «Die Geistige Situation der Zeit») [Jaspers, 1931];

• проблемы университетского образования и воспитания в студентах критического мышления («Идея университета», «Die Idee der Universität»») [Jaspers, 1946];

• будущее человечества в ядерную эпоху и недопустимость разрешения политических, экономических или дипломатических противоречий с помощью военной силы в новых исторических условиях («Атомная бомба и будущее человечества», «Die Atombombe und die Zukunft des Menschen») [Jaspers, 1957];

• критика психоаналитических теорий за их спекулятивность, догматичность и ненаучность («Критика психоанализа», «Zur Kritik der Psychoanalyse» —) [Jaspers, 1951];

• размышления о будущем врачебной профессии на фоне всевозрастающего значения лабораторных и инструментальных методов диагностики, усиливающейся тенденции к алгоритмизации, бюрократизации и шаблонизации врачебных решений и действий, к преуменьшению роли клинического мышления и врачебной интуиции, к обезличиванию отношений врача и пациента, к сокращению времени на врачебный осмотр, детальную клиническую беседу и наблюдение, на тщательный сбор и анализ анамнеза жизни и развития, анамнеза болезни и лечения пациента («Врач в техническую эпоху», «Der Arzt im Technischen Zeitalter») [Jaspers, 1957].

«Идея университета» («Die Idee der Universität», 1946)

Изучая труды своих предшественников и современников, К. Ясперс пришел к выводу, что современная ему психиатрия ненаучна, догматична и умозрительна, а доминирующие в ней и преподаваемые студентам в университетах психиатрические теории спекулятивны и разрушают научную основу психиатрии [Jaspers, 1919].

При этом, анализируя современную ему ситуацию в научной психиатрии, К. Ясперс в своей статье от 1919 года в равной степени отверг, как догматические, ненаучные и заведомо спекулятивные, и теории «биологического редукционизма», вроде теорий Т. Мейнерта, восходящие к «вульгарно-материалистическим» взглядам В. Гризингера и Б. фон Гуддена, и теории «психологического редукционизма», восходящие своими корнями к идеалистическим и религиозно-мистическим взглядам И. Гейнрота, и предложенный З. Фрейдом психоаналитический подход.

В качестве гиперболы или полемического преувеличения, обрисовывая современное ему печальное положение дел в психиатрической науке, и призывая коллег «включать критическое мышление», не доверять слепо «общепризнанным авторитетам», а подвергать их теории эмпирической проверке, К. Ясперс сказал: «В первую очередь психиатрам надо научиться думать».

Эта статья 1919 года вызвала сильнейший гнев со стороны многих, куда более уважаемых и авторитетных в то время психиатров. Она также породила среди них определенное недоумение, вызванное тем, что, с их точки зрения, «желторотый птенец», к тому же без значительного клинического опыта, подвергает столь уничтожающей критике «общепризнанные авторитеты». Один из его статусных оппонентов был настолько в ярости от прочтения этой статьи К. Ясперса, что даже сказал: «Ясперс заслуживает побоев».

Тем не менее К. Ясперс, столкнувшись со столь резкой оппозицией, не только не отказался от критического отношения к современным ему психиатрическим теориям и от убеждения, что студентам и молодым врачам в первую очередь необходимо прививать навыки критического мышления, а не преподавать имеющиеся теории как некую догму, но и продолжил развивать эти идеи [Jaspers, 1946].

В развитие этих идей К. Ясперс в 1946 году, уже после военного поражения нацистской Германии, ликвидации нацистского режима и на фоне начавшейся денацификации выпустил новую книгу – «Идея университета» («Die Idee der Universität»). В ней он изложил свои идеи относительно того, каким образом должно быть перестроено университетское и вообще академическое высшее образование в Германии и других странах мира, для того чтобы наилучшим образом воспитать в студентах критическое мышление и научный подход к познанию мира, с опорой не на догмы и авторитеты, а на факты и результаты экспериментов и наблюдений.

Поскольку эта работа писалась «в стол» еще в период нацизма, в ней К. Ясперс заодно также проанализировал причины столь массового вируса политического конформизма (явного, открытого или тайного, молчаливого сотрудничества с нацистами либо, как минимум, непротивления злу нацизма), поразившего всю германскую и австрийскую профессуру. Опять-таки, он связал это явление с недостатком критического мышления, с тем, что современное ему университетское образование не воспитывает, а скорее подавляет его у студентов и будущих ученых.

Занимая принципиальную и жесткую антифашистскую позицию, К. Ясперс призвал к полной денацификации профессорско-преподавательского состава в Германии и Австрии, к отстранению от преподавания всех, кто хоть в малейшей степени запятнал себя сотрудничеством с нацистами. К сожалению, его призыв оказалось физически невозможно осуществить. Дело в том, что количество профессоров и преподавателей, которые никоим образом не скомпрометировали себя подобным сотрудничеством, оказалось слишком мало. Произошло это именно вследствие распространения того самого «вируса политического конформизма», который К. Ясперс нещадно критиковал.

Кроме того, К. Ясперс заявил, что признание немецким народом коллективной вины и коллективной ответственности за все преступления нацистского режима и общенациональное покаяние являются необходимым условием для морального и политического возрождения Германии и что интеллектуальная элита Германии – в том числе и в первую очередь как раз университетская профессура – обязана возглавить этот процесс и подать личный пример, первой принеся покаяние и очистившись от коллаборационистов и приспособленцев.

Автономная, самоуправляемая, независимая от правительства и политических веяний университетская и академическая наука смогла восстановиться в Германии в том виде, в каком существовала в донацистский период, очень не скоро. И важную роль в этом освобождении немецкой науки от политики, в возвращении университетской автономии и академического самоуправления сыграли как сам К. Ясперс, так и его принципиальная позиция, которой симпатизировали многие германские интеллектуалы.

В 1963 году эта работа была впервые переведена на английский язык. В 1997 году она была вновь переиздана в виде двухтомника в мягкой обложке [Jaspers, 1963; 1997].

«Духовная ситуация времени» («Die Geistige Situation der Zeit», 1931)

Из ранних работ К. Ясперса, посвященных анализу массовых общественных движений и общества в целом с философской, этической и психологической точек зрения, особого внимания заслуживает вышедшая в 1931 году книга «Духовная ситуация времени».

Эта книга появилась в тот тяжелый исторический период, когда и в Германии, и во всей Европе поднимали голову ультраправые, фашистские, националистические и национал-социалистические движения, усиливались террор и запугивание в отношении левых, либеральных, демократических сил и даже просто в отношении любых свободомыслящих людей при полном непротивлении и попустительстве, даже при тайном и явном покровительстве правящих элит. Поэтому неудивительно, что именно в «Духовной ситуации времени» К. Ясперс поднял ряд острых для того времени этических, социальных и политических вопросов.

К. Ясперс попытался показать, каким образом создается и работает коллективное, общественное мышление, каким образом формируется массовое самосознание, то есть доминирующее мировоззрение широких масс, каким образом эти массы затем вовлекаются в те или иные общественные движения или побуждаются к слаженным коллективным действиям и какую роль в этом играют массовая культура и пропаганда. Он также предложил собственную концепцию «массового человека» как среднего обывателя с недостаточно развитым критическим мышлением, показал, что таких людей в любом обществе преобладающее большинство, и возложил основную ответственность за формирование массового самосознания на политические, культурные и интеллектуальные элиты государства, показав, что именно их самосознание, их система ценностей и приоритетов в конечном итоге определяют массовое сознание и доминирующую в обществе идеологию.

В отличие от другого известного философа, также придерживавшегося левых, либеральных, антифашистских и гуманистических взглядов, Хосе Ортеги-и-Гассета, К. Ясперс в качестве отправной точки для размышлений о природе массового самосознания принимал не факт «природного массового варварства человека», якобы очевидный, с точки зрения «элитариста» Х. Ортеги-и-Гассета и уменьшаемый только образованием и воспитанием элит, в то время как широкие массы людей, по сравнению с элитами, плохо образованы и невоспитанны, а два других, менее очевидных факта – неразвитость у среднего обывателя критического мышления и, соответственно, его подверженность пропаганде и манипуляциям.

Поэтому К. Ясперс, в отличие от Х. Ортеги-и-Гассета, полагал основной задачей современных ему интеллектуалов не вообще «воспитание, просвещение и образование масс» как таковое, а в первую очередь именно развитие у среднего массового человека критического, антиавторитарного мышления, способности к анализу и за счет этого снижение его подверженности пропагандистским манипуляциям, популистским и патерналистским обещаниям.

Заключение

К. Ясперс занимался психиатрией и исследованием психических патологии сравнительно недолгии период жизни. Еще меньше, во многом из-за собственной болезни, К. Ясперс занимался непосредственно клинической работой с пациентами. Поэтому он был в основном теоретиком психиатрии. Тем не менее работы К. Ясперса, в частности, знаменитый учебник «Общая психопатология», очень сильно повлияли на всю европейскую и мировую психиатрическую мысль и во многом заложили основы современного понимания общей психопатологии и феноменологии психических заболеваний.

Кроме того, подобно тому, как изобретенный З. Фрейдом психоанализ послужил идеологической основой и предтечей целого ряда современных психоаналитических и психодинамических психотерапий, так и экзистенциально-гуманистическая философия К. Ясперса послужила идейной основой другого важного направления в психотерапии – современной экзистенциально-гуманистической психотерапии. Идеи К. Ясперса заложили также фундамент таких современных направлений психотерапии, как нарративная психотерапия и различные мультикультуралистские, культурно-аффирмативные психотерапии, такие как феминистская, гей-аффирмативная, расово-чувствительная психотерапия.

Та резкая, порой уничижительная критика, которой К. Ясперс подвергал и биологический, и психологический редукционизм одновременно (по его выражению, и «мозговую мифологию», и «мифологию психоанализа»), в сочетании с тем огромным влиянием, которое оказали К. Ясперс и его идеи на европейскую психиатрическую мысль, в немалой степени способствовали тому, что европейская психиатрия массово не «заболела фрейдизмом», а сохранила к нему критическое отношение, избежав погружения в пучины фрейдистского догматизма, как психиатрия США в определенный исторический период.

С другой стороны, жесткая критика, которой К. Ясперс подвергал биологический редукционизм и «мозговую мифологию», облегчила восприятие европейской и мировой психиатрией нозологических идей Э. Крепелина, которые поначалу сочли «психиатрией без мозга», и способствовала тому, что европейская и мировая психиатрическая мысль в конце концов отвергла вульгарный радикально-материалистический подход, исповедовавшийся Т. Мейнертом, Б. фон Гудденом и другими последователями В. Гризингера, и освободилась от «фиксации на мозге», на посмертном изучении его анатомии и гистологии.

Принятие мировой психиатрией на вооружение идей и концепций К. Ясперса привело также к тому, что после спада популярности психоанализа и фрейдизма мировая психиатрическая мысль не вернулась к вульгарному биологическому редукционизму начала XX века, как ожидали и даже опасались некоторые специалисты. Напротив, предложенная К. Ясперсом «синтетическая» модель природы психических заболеваний послужила идеологической предтечей всех современных интегративных моделей этиологии и патогенеза психических заболеваний, таких как биопсихосоциальная модель, модель «стресс – диатез», модель «генетика – эпигенетика – внешняя среда» и др.

Кроме того, К. Ясперс послужил самым ярким примером давней европейской традиции тесного союза и плодотворного научного сотрудничества психиатрии и философии – более тесного, чем союз и сотрудничество между соматической медициной и философией, – известным в новейшее время. Эта традиция восходит еще к древнегреческой медицине, к временам Платона, Аристотеля и Гиппократа. И хотя философские труды писали и О. Блёйлер, и З. Фрейд, только К. Ясперс получил всемирную известность и славу скорее как философ, чем как психиатр.

Гуманистические идеи К. Ясперса, его радикальная антифашистская позиция, его активное участие в послевоенной денацификации Германии, в осмыслении коллективной вины и в покаянии, которое лучшие представители немецкого народа принесли за соучастие в преступлениях нацистского режима – активное или пассивное, не только позволили восстановить доверие к немецкой науке и немецкой интеллигенции после Второй мировой войны, но и оказали большое влияние на всю послевоенную европейскую философскую и политическую мысль, далеко не только в Германии.

Идеи К. Ясперса способствовали гуманизации психиатрии и улучшению отношения к психически больным в обществе. Даже то, что некоторые идеи К. Ясперса впоследствии были подхвачены антипсихиатрическим движением и использованы для выдвижения обвинений в адрес психиатрии – часто огульных и несправедливых, – совсем не плохо для развития психиатрии. Ведь критика со стороны антипсихиатрического движения, при всей ее несправедливости и чрезмерной агрессивности, объективно служила и служит улучшению положения дел в психиатрии и ее дальнейшей гуманизации.

Литература

1. Блейхер В.М., Крук И.В. Толковый словарь психиатрических терминов: В 2 т. / Под ред. С.Н. Бокова. – Ростов-на-Дону: Феникс, 1996. – Т. 2. – С. 434–435.

2. Гайденко П.П. Человек и история в экзистенциальной философии Карла Ясперса // Ясперс К. Смысл и назначение истории / Пер. с нем. – М.: Политиздат, 1991. – С. 5–26.

3. Кудаярова М.К. Карл Ясперс о массовой культуре // Проблемы современной науки. – 2012. – № 5–2. – С. 19–24.

4. Михайлов Б.В., Табачников С.И., Витенко И. С., Чугунов В.В. Психотерапия: Учебник для врачей-интернов высших медицинских учебных заведений III–IV уровней аккредитации. – Харьков: Око, 2002. – С. 264–329.

5. Петрюк П.Т., Петрюк А.П., Кузнецов В.Н. Профессор Карл Теодор Ясперс: штрихи к жизненному и творческому пути известного немецкого психиатра, психолога и философа-экзистенциалиста (к 130-летию со дня рождения) // Психiчне здоров'я. – 2013. – № 3. – С. 85–93.

6. Сидоренко И.Н. Карл Ясперс. – Минск: Книжный Дом, 2008. – 224 с.

7. Ясперс К. Автобиография / Пер. с нем. Г. Лещинского – М.: Независимая психиатрическая ассоциация, 1995. – 128 с.

8. Ясперс К. Общая психопатология / Пер. с нем. Л.О. Акопяна. – М.: Практика, 1997. – 1056 с.

9. Bertelsen А. Karl Jaspers (1883–1969) and the centenary of 'allgemeine psychopathologie'.Acta Psychiatr Scand. 2013 Jun; 127(6): 438-9.

10. Bormuth M. Lebensführung in der Moderne. Karl Jaspers und die Psychoanalyse. Stuttgart, Bad-Canstatt, Germany: Frommann- Holzboog, 2002: 166.

11. Brown L.S. Feminist Therapy. 2nd Ed. New York: APA Publishing, 2018.

12. Dilthey W. Descriptive Psychology and Historical Understanding. The Hague, The Netherlands: Martinus Nijhoff; 1977.

13. Fusar-Poli P. One century of Allgemeine Psychopathologie (1913 to 2013) by Karl Jaspers. Schizophr Bull. 2013; 39(2): 268-9.

14. Häfner H. Descriptive psychopathology, phenomenology, and the legacy of Karl Jaspers // Dialogues in clinical neuroscience. – 2015. – Vol. 17. – № 1. – P. 19.

15. HäfnerH. Karl Jaspers, 100 Jahre "Allgemeine Psychopathologie." Nervenarzt. 2013; 84: 1281–1290.

16. Heimann H. Der Einfluss von Karl Jaspers auf die Psychopathologie. Monatsschrift Psychiatrie Neurologie. 1950; 120: 1-19.

17. Hengeveld M.W. The psychopathology of Karl Jaspers: then and now. Tijdschr Psychiatr. 2006; 48(11): 835-42.

18. Holzapfel C. La comunidad de lucha Jaspers-Heidegger: Auge Y caída de Una amistad // Revista de filosofía. – 2007. – Vol. 63. – P. 139–156.

19. Husserl E. The Idea of Phenomenology. The Hague, The Netherlands: Martinus Nijhoff; 1964.

20. Jablensky A. Karl Jaspers: psychiatrist, philosopher, humanist. Schizophr Bull, 2013; 39(2): 239-41.

21. Janzarik W. Jaspers, Kurt Schneider und die Heidelberger Psychiatrie. In: Hersch J, Lochman JM, Wiehl R, eds. Karl Jaspers. Philosoph, Arzt, politischer Denker. Munich, Germany: Piper, 1986: 112–126.

22. Jaspers K. Allgemeine Psychopathologie. 1. Heidelberg, Berlin: Springer-Verlag, 1913.

23. Jaspers K. Allgemeine Psychopathologie. 4th ed. Berlin, Heidelberg, Germany: Springer, 1946.

24. Jaspers K. Allgemeine Psychopathologie. 5. Heidelberg, Berlin: Springer-Verlag, 1948.

25. Jaspers K. Allgemeine Psychopathologie. 9th ed. Heidelberg und Berlin, Germany: Springerm 1973: 37.

26. Jaspers K. Allgemeine Psychopathologie. Ein Leitfaden für Studierende, Ante und Psychologen. Berlin, Germany: Julius Springer, 1913: 45, 47.

27. Jaspers K. Allgemeine psychopathologie. Heidelberg: Springer Verlag, 1913, Neunte Auflage, 1973.

28. Jaspers K. Arzt und Patient (1953). In: Jaspers K. Der Arzt im technischen Zeitalter. Munich, Germany: Piper, 1986: 19–38.

29. Jaspers K. Der Arzt im technischen Zeitalter. Klinische Wochenschrift, 1957;3 6: 1037–1043.

30. Jaspers K. Die Atombombe und die Zukunft des Menschen. Munich, Germany: Piper, 1957.

31. Jaspers K. Die geistige Situation der Zeit. Berlin, Germany: de Gruyter, 1931.

32. Jaspers K. Die idee der Universität. Berlin, Germany: Springer, 1946.

33. Jaspers K. Die phänomenologische Forschungsrictung in der Psychopathologie. Z Neur U Psych 1912; 9: 391–408 (Translation: The phenomenological approach in psychopathology. Br J Psychiatry 1968; 114: 1313–1323).

34. Jaspers K. Entre el Destino y la Voluntad. Prólogo de Hans Saner. Madrid, Guadarrama, 1969.

35. Jaspers K. Gesammelte Schriften zur Psychopathologie. Berlin, Germany: Springer, 1963.

36. Jaspers K. Heimweh und Verbrechen (Dissertation, Universität Heidelberg 1908) // Archiv für Kriminalanthropologie und Kriminalistik, Bd. – 1909. – Vol. 35.

37. Jaspers K. Philosophical autobiography. In: Schilpp PA, ed. The philosophy of Karl Jaspers, 2nd augmented edition, La Salle, Illinois: Open Court Publishing Company, 1981.

38. Jaspers K. Philosophie. Vol 3. (I. Philosophische Weltorientierung; II. Existenzerhellung; III. Metaphysik). Berlin, Germany: Springer. 1932.

39. Jaspers K. Philosophische Autobiographie // Karl Jaspers / Hrsg. P.A. Schilpp. – Stuttgart, 1957. – S. 1-80.

40. Jaspers K. Philosophische Autobiographie. Munich, Germany: Piper, 1977.

41. Jaspers K. Psychologie der Weltanschauungen. Berlin, Germany: Springer, 1919.

42. Jaspers K. Rechenschaft Und Ausblick Reden Und Aufsätze, 1951.

43. Jaspers K. Tagebuch 1939–1942. In: Saner H, ed. Schicksal und Wille. Autobiographische Schriften. Munich, Germany: Piper, 1967; 26: 143–163.

44. Jaspers K. Wahrheit und Leben. Ausgewählte Schriften. Zurich, Switzerland: Buchklub ex libris, 1965: 9, 15, 331.

45. Jaspers K. Zur Kritik der Psychoanalyse. Nervenarzt, 1951; 21: 465–468.

46. Kirkbright S. Karl Jaspers: a biography. Navigations in truth. New Haven: Yale University press, 2004.

47. Kolle K. Karl Jaspers. In: Kolle K (ed.) Grosse nervenärtzte. Stuttgart: Georg Thieme Verlag, 1956.

48. Leonhard J.F., Engel W. Karl Jaspers in seiner Heidelberger Zeit. Heidelberger Verlagsanstalt und Druckerei, 1983.

49. Madigan S. Narrative Therapy. 1st Ed. New York: APA Publishing, 2012.

50. McHugh P.R. Foreword to the 1997 edition. Genius in a Time, Place, and Person. In: Jaspers K. General Psychopathology. Baltimore: The John Hopkins University Press, 1997.

51. Nardi A.E., Freire R.C., Machado S. et al. A hundred-year of Karl Jaspers' General Psychopathology (Allgemeine Psychopathologie) – 1913–2013: a pivotal book in the history of psychiatry.Arq Neuropsiquiatr. 2013; 71(7): 490-2.

52. Ojeda C. Karl Jaspers: amor, destino y libertad // Revista chilena de Neuro-psiquiatria. 2000. – Vol. 38. – N3. – P. 150–156.

53. Schmitt W. Karl Jaspers als Psychiater und sein Einfluss auf die Psychiatrie. In: Leonhard J-F, ed. Karl Jaspers in Seiner Heidelberger Zeit (Heidelberger Bibliotheksschriften 8). Heidelberg, Germany: Heidelberger Verlagsanstalt und Druckerei, 1983: 23–38.

54. Schneider K., Krug O.T. Existential-Humanistic Therapy. 2nd Ed. New York: APA Publishing, 2017.

55. Shorter E. A History of Psychiatry: From the Era of the Asylum to the Age of Prozac. New York: John Wiley & Sons, 1998.

56. Sierra M. Depersonalization: A New Look at a Neglected Syndrome. Cambridge University Press. 1st Ed. 2009.

57. Thome J. Centenary of Karl Jaspers's general psychopathology: implications for molecular psychiatry // Journal of molecular psychiatry. – 2014. – Vol. 2. – № 1. – P. 3.

Список сокращений

АПА – Американская Психиатрическая Ассоциация

БА – болезнь Альцгеймера

БАР – биполярное аффективное расстройство

БДЭ – большой депрессивный эпизод

МДП – маниакально-депрессивный психоз

ОКР – обсессивно-компульсивное расстройство

ПТСР – посттравматическое стрессовое расстройство

ЧМТ – черепно-мозговая травма

ШАР – шизоаффективное расстройство

DSM – Diagnostic and Statistical Manual on Mental and Behavioral Disorders

Благодарности

Выражаем благодарность автору предисловия, профессору С.А. Овсянникову, который не только нашел время ознакомиться с черновиком книги, но и дал весьма интересную рецензию на наш труд. Хотели бы выразить искреннюю благодарность нашему литературному редактору, С.Н. Волкову, который уберег нашу книгу от некоторых грамматических и стилистических ошибок. Отдельное спасибо А.И. Нельсону, внесшему большой вклад в работу над текстом книги и давшему ряд ценных критических замечаний. И уже по традиции, авторы хотели бы выразить особую благодарность своим семьям, с которыми они уменьшили контакты за время работы над данным изданием.

Авторы

Уважаемые читатели!

Представляем вам серию книг, необходимых как специалистам, так и всем, кто хочет найти себя в нашем сложном противоречивом мире. Это:

– классические монографии и учебники;

– современные работы по психиатрии и психологии;

– учебные пособия по актуальным психологическим дисциплинам;

– популярная и просветительская литература по психологии.

Предлагаемые издания расширят научные горизонты практикующих специалистов, а также познакомят с возможностями психологической науки всех тех, кому интересна данная тематика. Не замыкайтесь в себе, не оставайтесь со своими внутренними проблемами, которые кажутся порой неразрешимыми!

Эти книги позволят вам открыть для себя методы психоанализа, аналитической психологии, гештальт-анализа и каждому выбрать близкое направление, подскажут выход из сложной жизненной ситуации, помогут справиться с тревогой, депрессией, внутриличностными конфликтами и изменить свою жизнь к лучшему.

Наш издательский проект создан для вас.

С радостью представляем новую книгу проекта!

Треушникова Наталья Валерьевна,

президент Союза охраны психического здоровья

Союз охраны психического здоровья – общественная организация, ставящая своей задачей улучшение психического здоровья россиян, повышение субъективно воспринимаемого качества жизни и рост психологического комфорта для всего населения России.

В рамках своей деятельности Союз поддерживает:

– проекты в области повышения квалификации специалистов, работающих в психиатрии и психологии;

– проекты, способствующие адаптации и повышению качества жизни людей с психологическими и психическими особенностями и направленные на профилактику психических расстройств;

– проекты по изданию и переизданию книг отечественных и зарубежных авторов, близких темам программной деятельности Союза.

Примечания

1

К сожалению, в целом ряде стран в XXI веке были приняты законы, разрешающие эвтаназию: Нидерланды (2000), Бельгия (2002), Люксембург (2009), Швейцария (1942), Португалия (2020) – в Европе, Канада (2016), Колумбия (2014), США (9 штатов, с 1997 по 2019) – в Америке и 2 провинции в Австралии (2019). Сторонники бесчеловечных законов объясняют это соображениями свободы выбора и «гуманности», хотя во многом речь идет о финансовых интересах страховых компаний. Введены понятия «легальное самоубийство» и «суицид с помощью врача», что находится в вопиющем противоречии с клятвой Гиппократа. Среди показаний к эвтаназии встречаются депрессии и деменции.

Content

Петр Морозов, Роман Беккер, Юрий Быков
Титаны психиатрии XX столетия

Предисловие

Эмиль Крепелин

История жизни

Детство и юность

Студенческие годы в Лейпциге

Ординатура в Вюрцбурге под руководством Франца фон Ринекера и Бернхарда фон Гуддена

Защита докторской диссертации в Мюнхене, возвращение в Лейпциг и дружба с Вильгельмом Вундтом

Работа в Любице (Силезия)

Дерптский (Тартуский) период

Гейдельбергский период и основание Гейдельбергской психиатрической школы

Мюнхенский период

Поездка на Яву

Основание Германского института психиатрических исследований (ныне Институт психиатрии имени Макса Планка в Мюнхене)

Последние годы жизни

Научные заслуги Э. Крепелина

Экспериментальный подход – начало научного пути

Инаугурационная лекция Э. Крепелина в Дерпте (1886)

Научные достижения, труды и работы

Общая характеристика научных достижений Э. Крепелина

Вклад в изучение расстройств шизофренического спектра

Вклад в изучение аффективных расстройств

Вклад в изучение нешизофренических параноидных психозов

Вклад в изучение тревожных расстройств

Вклад в изучение расстройств сна

Вклад в изучение эпилепсии и умственной отсталости

Вклад в изучение расстройств личности

Вклад в изучение алкогольной зависимости и борьба за здоровый образ жизни

Вклад в изучение фармакологических методов лечения

Вклад в изучение психонейроиммунологии

Вклад в изучение социальной психиатрии и во внедрение гуманистических принципов в психиатрии

Создание транскультуральной психиатрии

Вклад в изучение судебной психиатрии

Учебник психиатрии

Крепелиновская нозологическая классификация психических заболеваний

Другое

Отношение к психотерапии и психоанализу

Отношение к философии

Создание первых курсов усовершенствования врачей в области психиатрии

Отношение к теории вырождения (расовой евгенике)

Политические взгляды

Эмиль Крепелин как писатель и поэт

Эмиль Крепелин и Нобелевский комитет

Заключение

Литература

Ойген Блёйлер

История жизни

Детство и юность

Школьные годы

Учеба в Цюрихском университете

Первые шаги в психиатрической карьере

Назначение директором клиники Бургхольцли и заведующим кафедрой психиатрии Цюрихского университета

Научные труды и заслуги О. Блёйлера

Общая характеристика научного вклада

Монография «Деменция прекокс или группа шизофрений»

Отношение к гипнозу и к теории бессознательного

Вклад в изучение судебной психиатрии

Отношение к философии и психологии

Отношение к психиатрической евгенике

Отношение к Э. Крепелину и его теориям

Отношение к З. Фрейду, фрейдизму и психоанализу в целом

Отношения с К. Г. Юнгом

Заключение

Литература

Зигмунд Фрейд

История жизни

Детство и юность

Учеба в Венском университете

Первые шаги в науке

Уход из лаборатории Эрнста Брюкке и переход в Венскую университетскую клинику

Знакомство с будущей женой и семейное положение

Зигмунд Фрейд как отец и дед

Зигмунд Фрейд и его отношение к Одессе и к России

Зигмунд Фрейд и Йозеф Брейер

Зигмунд Фрейд и Вильгельм Флисс

Знакомство с кокаином и кокаиновая зависимость

Знакомство с Жан-Мартеном Шарко и увлечение гипнотерапией

Возвращение в Вену и начало практической деятельности

Профессорская должность и «Психологическое общество по средам»

Зигмунд Фрейд, Ойген Блёйлер и Карл Густав Юнг

Зигмунд Фрейд, его пациентки и его ученицы

Деятельность и взгляды Зигмунда Фрейда в период Первой мировой войны

Ситуация и активность Зигмунда Фрейда в период между двумя мировыми войнами

Деятельность Зигмунда Фрейда в период нацистской оккупации Австрии

Табачная зависимость, ее связь с онкологией и ее влияние на здоровье З. Фрейда

Последние годы жизни и смерть

Хобби Зигмунда Фрейда

Научные заслуги и работы Зигмунда Фрейд

Общее влияние фрейдизма

Основные научные труды Зигмунда Фрейда

Политическое наследие Зигмунда Фрейда

Заключение

Литература

Карл Ясперс

История жизни

Детство и юность

Учеба в Гейдельбергском университете

Работа в Гейдельбергской университетской клинике

Работа в Гейдельбергском университете

Научная деятельность во времена нацизма

Послевоенные годы

Последние годы жизни

Основные научные труды и идеи Карла Ясперса

Труды по медицине

Работы по философии

Труды в области политологии, политической философии, политической публицистики, этики и морали

Другие труды

Заключение

Литература

Список сокращений

Благодарности

Уважаемые читатели!

Примечания